Солнце, словно задержавшись на мгновение, чтобы подарить миру ещё несколько глотков тепла и света, золотистым колобком закатилось, наконец, за горизонт. Вечерняя мягкая прохлада невидимой волной заполнила все дворы и переулки городка. Молодые и робкие июльские кузнечики начали настраивать свои крошечные скрипки. В кроне старого ясеня, что рос во дворе, возились и переругивались собравшиеся на ночлег галки.

Афанасий, кряхтя и ругая про себя застарелый ревматизм, прошаркал ногами, обутыми в подшитые тапочки, по кухне и забрался на табурет. Засунув руки глубоко в карманы видавшей виды коричневой вязаной кофты, он замер, сгорбившись, глядя в сгущающиеся синие сумерки за окном.

Афанасий был из почтенных, старозаветных домовых: держал хозяйство, знал множество частушек, побасенок и народных примет. Умел петь колыбельные, просеивать зерно и муку, предсказывать погоду. А главное — весьма почитал хозяина своего, Андрея Андреевича, с которым они прожили под одной крышей много-много лет.

Афоня тяжело вздохнул: этим утром он остался совершенно один. Андрей Андреевич, конечно, и раньше частенько уходил из дома, бывало весьма надолго, но Афоня всегда чувствовал, что он скоро вернётся. Сейчас же домовой ощущал только тоску и страх за хозяина.

Андрей Андреевич Новосёлов был мужчина пожилой, но весьма деятельный. И когда он весь вчерашний день, вопреки обыкновению, пролежал на диване, вставая лишь по крайней надобности, Афоня почувствовал неладное. Сидя за шкафом, домовик напряжённо прислушивался ко всему, что происходило в квартире.

Вечером хозяин звонил дочери, Ксюхе, просил прийти, но она, как водится, отбрехалась:

— Некогда. Вадик обещал заехать. Да и поздно уже, у меня важная встреча с утра… Не грусти, папусик! Может на днях, а?

Афанасий, слыша это, скрежетал зубами от злости и обиды за хозяина.

Ксюху домовой знал с детства, но с некоторых пор — просто ненавидел.

Ксения при этом, разумеется, даже не догадывалась о его существовании.

Ночью Андрею Андреевичу стало совсем худо. Он стонал, просил пить, звал непутёвую Ксюху. Домовой всю ночь таскал ему с кухни чашками воду, стараясь при этом не показываться на глаза хозяину (ибо не положено, только в самых крайних случаях). Впрочем, Новосёлов был так плох, что вряд ли понимал, откуда берутся чашки со свежей водой на тумбочке.

Под утро Афанасий, до той поры прикасавшийся к телефону, только лишь чтобы стереть пыль, набрался смелости и набрал номер «скорой». Всё же хорошо, что он пристрастился в последние годы смотреть из своего угла за шкафом все сериалы подряд: читать Афоня не умел, в цифрах путался, но магическое сочетание «03», которое фигурировало в детективах периодически, знал на зубок. Набрав нужный номер, домовой голосом хозяина попросил приехать по их адресу — Маркса 17, квартира 43, затем открыл замок входной двери и беззвучно скользнул в свою щель за шкафом.

Примерно минут через двадцать в квартиру вошли незнакомые люди в странной одежде: темноволосая женщина и румяный, бойкий парень с чемоданчиком в руках. Женщина бегло осмотрела Андрея Андреевича и что-то сказала румяному. Парень ненадолго вышел и вернулся с каким-то мрачноватым мужиком в засаленной кепке. Вместе они положили хозяина на носилки и вынесли из квартиры. Спустя несколько минут внизу хлопнула дверца, и Афоня увидел, как от дома отъезжает красно-жёлтая машина с фонарём на макушке.

Афанасий вздохнул ещё раз и беззвучно спрыгнул со своего табурета. Галки за окном смолкли, лишь кузнечики продолжали стрекотать так же монотонно, как и последние пару миллионов лет. Постояв ещё немного посреди кухни, глядя в уже совсем тёмное окно и поглаживая длинную седую бороду, домовой поплёлся в комнату и забрался в свой угол за шкафом.

Пока наш верный Афоня отдыхает, постараемся разобраться, что же такое или кто такие есть домовые.

Раскрыв любую книгу о мифических существах, коих немало написано людьми за последние несколько столетий, мы можем узнать, что домовой у славянских народов — домашний дух, мифологический хозяин и покровитель дома. Домовик в доме — залог спокойной и счастливой жизни всей семьи. Он следит за здоровьем людей и животных. В отличие от бесов, домовой не делает зла, хоть и шутит частенько. Он даже оказывает услуги, если любит хозяина или хозяйку.

Но даже если мы прочтём все, что написано когда-либо о домовых, то первое, что придёт на ум — сколь мало мы знаем о наших таинственных соседях. Домовики ведь не из тех, кто готов показываться на глаза каждому встречному и поперечному. И уж тем паче — говорить о себе, раскрывая людям вековые тайны. Если уж кто из старых, уважаемых домовых и согласился бы немного «приподнять завесу тайны», то для начала рассказал бы вот что: домовые — племя древнее и мудрое. Живёт рядом с людьми уже много веков. И за это немалое время они стали изрядно походить на людей, с которыми делили кров.

Есть домовики, что любят очень маленьких детей, обожают селиться в детской, под обоями. Да и внешне, если кому-то, конечно, доведётся увидеть, похожи они на маленьких, озорных детишек. Без ума от варенья и шоколада, любят разные невинные шалости. Да и пахнет от них, как от человеческих малышей, молоком.

Совсем иные домовики предпочитают общество людей пожилых. Степенные, старозаветные, любящие долгие беседы и не любящие суету, домовые эти словно бы превращаются в стариков, даже болеют, бывает, всякими старческими болезнями. Причём делают это не по естественным причинам, а лишь из сочувствия к болезням хозяев, будто деля болезнь пополам, силясь облегчить страдания человеческие.

И уж совсем худо приходится домовику, коль обожаемый хозяин его умирает. Домовик тот либо сразу исчезнет, растворившись в воздухе, успев лишь проронить слезу по усопшему, либо уйдёт в скитание вечное, не войдёт более ни в какой дом и сгинет где-нибудь в глуши. Лишь тем повезёт, чей хозяин не был одинок. Останутся после хозяина добрые дети, что захотят сохранить дух старого дома, — будет жить и домовой…

Афанасий наш был как раз из истинных, верных домовых. Не мыслил себя без хозяина и очень мучился без него. А раннее был столь же верен отцу его и деду.

Впрочем, нам пора возвращаться на улицу Маркса, в дом 17, 43 квартиру и к нашему повествованию.

Дни тянулись, словно резиновые… Афанасий, привыкший, в общем-то, к очень размеренной, бедной на события жизни, не знал, как себя занять. Он подмёл пол на кухне и в комнате, полил цветы, покормил и напоил канареек, живших в небольшой клетушке на шкафу. Домовой даже посидел немного рядом с клеткой, свесив ноги со шкафа, насвистывая птицам что-то на мотив «Калинки-малинки». Канарейки совершенно его не боялись, лишь удивлённо вертели своими маленькими жёлтыми головками.

Афанасий вытащил из недр шкафа остановившиеся года три назад ходики, починил их и повесил на кухне, где они своим тихим, вкрадчивым голосом отсчитывали отныне минуты его новой, одинокой жизни.

Вконец осовев от скуки и дурных предчувствий, домовой взялся за книжные шкафы и полки. Он тщательно, до блеска, протёр стекла. Вытащил все книги, сложил их аккуратными стопками на полу и начал протирать обложки. Надо заметить, что у Андрея Новосёлова было совершенно особое отношение к книгам, близкое к поклонению. Жилище его во многом напоминало библиотеку, а где-то — даже храм книги. Многочисленные полки и шкафы занимали едва ли не половину его небольшой квартиры. Чьи-то мысли, убранные в бумагу и картон, стояли ровными, аккуратными рядами: однотомники, двухтомники, многотомники. Кант соседствовал с Астрид Линдгрен, а Шекспир — с Достоевским. Собирать книги начали ещё родители Андрея Андреевича, а он с огромным вдохновением продолжил. Домовой не мог припомнить дня, чтобы хозяин не брал в руки книгу. Читал он всегда подолгу и с аппетитом, забывая в это время обо всех житейских неурядицах. Более того: когда-то, очень давно, хозяин и сам хотел стать писателем, писать для детей. Домовой знал это совершенно точно, так как Андрей Андреевич имел странную привычку иногда разговаривать сам с собой (Афоне нравилось думать, что так хозяин обращается к нему, делится своими мыслями). Первые рукописи Андрея Новосёлова, «проба молодого пера», как он их называл, аккуратно сложенные в красную картонную папку с тесёмочками, до сих пор хранились на нижней полке одного из шкафов.

Закончив с уборкой, домовой взял несколько книг и присел на диван. Три или четыре книжки он отложил сразу — в них не было картинок, а читать Афоня, как было уже сказано выше, не умел. Наконец он бережно раскрыл тяжеленный альбом с репродукциями картин эпохи Возрождения. Какое такое Возрождение, что за эпоха, Афоня, естественно, не знал, но слыхал как-то, что именно так называл эту красочную книжку Андрей Андреевич.

Забравшись с ногами на диван, который, казалось, ещё хранил тепло хозяина, и укутавшись в голубое байковое одеяло, Афоня аккуратно переворачивал своими короткими, неуклюжими пальцами гладкие, как шёлк, страницы. Со страниц на него смотрели кудрявые стройные юноши и дородные, обнажённые (тут домовой покраснел до кончиков своих покрытых жёсткой серой шерстью ушей) женщины.

Афанасию уже наскучило было это бездумное созерцание прекрасного, и он собирался вернуть книгу на полку, чтобы заняться на кухне куда более полезными вещами — почистить плиту, скажем — как очередная картина чем-то привлекла его внимание. Было в ней нечто странное, неожиданное. Афоня вгляделся повнимательнее: залитая солнцем поляна, девицы-красавицы в венках водят хороводы, в центре, среди зелёной травы — большой камень, а вот на нем… Что за чудной человек… или зверь? Ехидная рожица, небольшие рожки и, что самое странное и потешное, — совершенно козлиные ноги.

Сидит, девок веселит, на дудке играет. Домовой некоторое время разглядывал козлоногого, затем вдруг почувствовал, что веки его тяжелеют.

— Придумают же… Чудо чудное, диво дивное… Тоже мне! Ему бы на капустных грядках на дуде играть, а не за девками ухлёстывать, — пробормотал Афанасий, проваливаясь в глубокий сон.

Проснулся он оттого, что кто-то невидимый в вечернем синем полумраке явственно цокал копытцами по полу. Домовой осторожно высунул свой длинный, шершавый, как напильник, нос из-под одеяла и в ту же секунду с грохотом уронил на пол книгу со странными картинами. Какая-то тень шарахнулась из комнаты в прихожую, затем на кухне посыпались с полок кастрюли и сковородки. Афанасий, путаясь в одеяле, вскочил, бросился с невероятной для его возраста прытью на кухню и зажёг свет. Пол был усыпан смесью из манной крупы и чайной заварки, повсюду валялись кастрюльки, плошки, поварёшке.

И тут Афанасий невольно открыл рот, удивившись настолько, кажется, впервые за последние лет четыреста. Посреди кухни, покачиваясь на своих козлиных ногах, стояло то самое чудо чудное из книги. Похоже оно было на козла и нахального, бесцеремонного мальчишку одновременно: ехидная физиономия со слегка раскосыми глазами, худощавое человеческое туловище, крепкие, мускулистые руки, кривоватые, покрытые рыжей шерстью ноги и короткий пушистый хвост. На голове у козлочеловека, подобно древнему шлему, была надета одна из рухнувших с полки кастрюль. Незнакомец дробно застучал по полу копытцами и громко чихнул. Кастрюля слетела с его головы, открыв пару козлиных рожек. Затем пришелец заговорил на каком-то странном языке. Вначале домовой не понял ни слова, а потом, словно сквозь пелену, начал медленно пробиваться смысл отдельных слов, потом больше, больше… Афанасий, понимавший доселе из чужих наречий лишь язык голубей, воробьёв да невразумительное бормотание соседа-пьяницы, что иногда заходил к хозяину клянчить на бутылку, даже не удивился таким своим способностям. Он на время утратил способность удивляться.

— Приветствую тебя, хозяин этого жилища! Полное имя моё слишком сложно для чужеземца, можешь звать мееееееня, как сам пожелаешь, — проблеял ночной гость. — Род же мой зовётся сатиры[1]. А тебя как зовут?

— Афанасий. Мефодьевич. Род мой зовётся домовые. И я тут совсем не хозяин, — ответил Афоня. Домовой потихоньку начал приходить в себя. — Веник возьми в прихожей, — ворчливо добавил он.

— Что взять, почтенный Анаси Миходич? — удивился Сатир.

— Веник. И совок заодно. И побыстрее, отрок рогатый. Я же пока чаю заварю… Посидим, почаёвничаем, разберёмся, откуда ты такой взялся. И, кстати, звать я тебя буду Сатириком.

Юмористические программы канала «Россия», наряду с криминальными сериалами, были очень любимы Афанасием.

Потом пили чай. Афоня намазывал на чёрный хлеб малиновое варенье и шумно прихлёбывал горячий чай из большой зелёной кружки. Сатиру налили чай в блюдце, поставили блюдце на стол, и он пил из него, временами отрываясь, словно дикая коза на водопое. От варенья козлоногий отказался, а вот кусок сахара взял и громко схрумкал тем манером, которым это делают лошади. Сатирик потянулся было и к герани на подоконнике, но Афанасий, быстро облизнув вымазанную вареньем ложку, треснул его по рогатой курчавой голове. Герань-то, чай, хозяйская…

Когда чайник засвистел на плите аж по третьему разу, Афанасий решил задать гостю главный вопрос: как он попал сюда, в этот мир, на эту кухню?

Сатир некоторое время хлопал глазами, как не выучивший урок школьник, затем начал бормотать, что де играл на флейте, сидя на камне, в окружении танцующих дев.

Потом у него возникло странное чувство, будто он находится сразу в двух местах: дома, на залитой вечерним солнцем поляне, и в какой-то пыльной каморке (тут домовой гневно нахмурил лоб), где на странном ложе возлежал, листая книгу, какой-то незнакомый старик, носатый и бородатый.

Афанасий крепко задумался. Мысли, словно настырные серые мыши, шуршали в его голове: «Домовой — существо сказочное, вернее, люди всегда считали его выдумкой и сами выдумывали о нем сказки. И сатир — создание не из этого мира, про таких, как он, поди, тоже немало сказок сложено. Сказки эти в книжках напечатаны. Но ведь раньше-то домовой никогда не брал в руки книг, так как дел по хозяйству всегда хватало, да и грамоте он был не обучен… А что, если так — коли он, домовой, берет в руки книгу, в коей скрывается другой сказочный персонаж, да крепко подумает о нем, невидимая и могучая сила героя этого ему из сказки и вытащит».

Домовой перевёл дух и вытер пот со лба. Надоедливые мыши — мысли в его голове — снова попрятались по норам. Как происходит это чудесное перемещение из одного мира в другой, от чего, Афоня даже думать не стал, ибо наукам был тоже не обучен.

Домовой сгрёб со стола грязную посуду, включил кран в раковине и начал старательно тереть свою кружку губкой. Отмытые тарелки и чашки он аккуратно убирал в шкаф. Сатир меж тем задремал за столом, словно набегавшийся за день ребёнок, положив голову на сложенные руки.

Надо заметить, что, хотя большинство сатиров и не являются самыми милыми и приятными существами (см. описание выше), случайный гость домового, к счастью для Афанасия, был редким исключением. Старшие сатиры считали его бездарным, странным выродком, совершенно не способным к пьянству и распутству. Его наивные проделки могли вызвать лишь улыбку. Рогатый юнец словно упорно не желал взрослеть.

— Ой, да ты совсем скапустился, дружочек мой! — Афанасий вытер руки кухонным полотенцем, развесил его сушиться и слегка потормошил своего гостя за плечо. — Время позднее, надо бы спать ложиться.

Домовой предложил сатиру на выбор свой уютный уголок за шкафом и хозяйский диван, но тот выбрал подоконник. Причём потребовал обязательно оставить форточку открытой, так как привык спать на свежем воздухе. Забравшись на подоконник, сатир подобрал под себя лохматые ноги и положил подбородок на скрещенные руки. Под мышку он сунул флейту, что случайно прихватил из своего мира. Сатир моментально задремал, не забывая, впрочем, поводить во сне своими всеслышащими ушами.

Афанасий же улёгся, старчески кряхтя, на диван, полночи ворочался с боку на бок и под утро, наконец, протяжно захрапел.

На сей раз домового разбудил звук поворачивающегося в замке ключа. Он рывком стащил с подоконника удивлённо вытаращившегося на него сатира и уволок в свой угол за шкафом, где они оба моментально, совершенно непостижимым образом, впитались в старые, ободранные обои.

В комнату вошла высокая, светловолосая девица лет двадцати пяти. На ней была короткая куртка ядовито-розового цвета, не прикрывавшая и половину дряблого, белого живота, длинные ногти на руках — того же цвета, что и куртка. Серые джинсы каким-то чудом удерживались на полных бёдрах, стремясь сползти вниз.

— Ксюха, дочь хозяина, — шепнул Афанасий сатиру чуть слышно. — Принесла её нелёгкая! Сто лет её не было. И что ей надо-то?

Домовой видел её, но не глазами, а каким-то другим, свойственным сказочным существам, образом. Видел так хорошо, что мог разглядеть пламенеющий прыщ над верхней губой.

Ксюха Новосёлова прошлась по комнате, озираясь по сторонам, задержала на секунду взгляд своих кукольных, бледно-голубых, словно нарисованных глаз на книжных полках, заставленных различными томами. Зачем-то прошла в ванную, проверила, как работает сантехника. Вернулась в комнату, поковыряла ногтем обои на стене. На лице Ксении была некая странная смесь выражения брезгливости и деловитой сосредоточенности. Пройдя на кухню, она присела на табурет, предварительно вытерев его кухонным полотенцем, и задумчиво закурила, поглядывая на огонёк тонкой сигареты.

У Афони, который не видел Новосёлову-младшую, но чувствовал её присутствие, стало как-то неспокойно на душе. Он заворочался в своём углу, под обоями, и случайно заехал локтем в крутой лоб Сатирику. Тот коротко мекнул и взлягнул ногами. Стены квартиры пошли мелкой зыбью, словно морская гладь при лёгком ветерке. От потолка кухни отделился средних размеров кусок штукатурки и шмякнулся прямо в блондинистые дебри Ксюхиной прически. Девица пронзительно взвизгнула, вскочила, опрокинув табурет, и опрометью выскочила из квартиры, держась за голову и проклиная «рассыпающуюся, гнилую конуру».

Как только дверь захлопнулась, Афанасий выбрался из своего угла. За ним, цокая копытцами, вышел сатир.

— Вот стерва, дом она к рукам прибрать хочет! — обращаясь то ли к своему товарищу, то ли к себе самому, пробормотал Афанасий. — Андрей Андреевич совсем плох, значить, эта стерва надеется… А там, либо сама въедет, либо жильцов каких пустит… Не допущу! — вскрикнул домовой, выпрямил обыкновенно сгорбленную спину и сверкнул глазами столь грозно, что даже щебечущие на своём шкафу канарейки притихли, а сатир невольно отступил назад.

— Хозяина, хозяина моего сыскать надо, куды его доктора запрятали? Посоветоваться с ним надо. Да и видеть его хочу… Скучаю, мочи нет! Поможешь старику, Сатирушка? — произнёс Афоня уже совсем другим, по-старчески жалобным голосом.

Сатир ухмыльнулся, поскрёб в затылке и энергично кивнул.

— А пока, может, ещё чаю? — домовой сделал широкий жест рукой в сторону кухни.

— Спасибо, не откажусь, почтенный Анаси! — ответил сатир с улыбочкой и бодро поскакал на кухню. Спустя всего секунду, оттуда донеслись сочный хруст и довольное чавкание. Афанасий всплеснул руками и поспешил вслед за сорванцом.

— Сатирик, кому сказано было, цветы не трогать! — крикнул домовой. На ходу, схватив со стола скомканное кухонное полотенце, он швырнул им в сатира; рогатый нахал, воспользовавшись тем, что Афанасий замешкался в дверях, успел уже сжевать едва не половину хозяйской герани. Застигнутый «на месте преступления», Сатирик, хихикая и дурачась, легко вскочил на подоконник, оттуда птицей перелетел на стол и начал там весело приплясывать, строя домовому рожи. Афанасий махнул рукой, крякнул, аккуратно повесил полотенце на гвоздик и, отвернувшись, чтобы не видеть «сатирические» кривляния, начал смотреть в окно.

— Ох, и намучаюсь я с этим мальчишкой! — думал домовой. — А с другой стороны, — он обернулся и посмотрел на Сатирика уже тепло, по-отечески, — кто ж воспитает этого рогатого шалопая, если не я? Ничего, попривыкнет малость, глядишь — славным помощником мне будет… А пока отдохну немного. Староват я для таких приключений, ой, староват…

Домовой пошёл в комнату и тихонько включил телевизор. Скоро должен был начаться его любимый детективный сериал. Афоня удобно устроился на диване и приготовился смотреть. Сатир вошёл вслед за ним и развалился рядом, на ковре. Афоня ласково потрепал его по голове и окунулся в сериальный мир погонь, драк и стрельбы.

На следующее утро домовой начал тщательно обдумывать план поиска хозяина. Прежде всего, предстояло узнать, в какой именно больнице мается недугом Андрей Андреевич. Как это сделать? Домовой всё утро бродил по квартире, заложив руки за спину, бормотал что-то себе под нос, пока не вспомнил о Марии Фёдоровне, подруге детства его хозяина. Андрей Андреевич ласково называл её Марусей. Маруся частенько звонила хозяину, и он ей. Месяца два назад они вместе ходили на концерт, а совсем недавно, недели две назад, Мария Фёдоровна заходила к Новосёлову в гости.

«Если кто-то знает, в какой больнице хозяин, — размышлял домовой, — так это Мария Фёдоровна. А телефон… Телефон её новый, помнится, когда меняли номера, лет восемь назад, хозяин написал прямо на обоях, в прихожей. И обои с тех пор ведь не переклеивали!».

Домовой бодро заковылял в прихожую, но остановился на половине дороги.

— Тёща моя — Баба-яга, так я ж читать не умею! Ох, горе, горе…

Домовой присел на край дивана и тихо заплакал. Успокоившись, он высморкался в исполинский клетчатый носовой платок и позвал:

— Сатирик, иди сюды скорей!

Сатир одним прыжком выскочил из кухни.

— Сатирушка, ты часом чтению не обучен? — спросил домовой.

— Читаю… По-эллински. Немнннножжжко… — смущённо проблеял Сатир.

— Нам, может, и надо немножко, да по-русски! Так… — Афоню вдруг осенило. — А ну-ка, тащи вон ту книжку, в синем переплёте. Помнится, много лет назад хозяин читал сказки из этой книги дочке, чтоб быстрее засыпала. Я рядом был, да не показывался, но из-за плеча Андрея Андреевича всё хорошо видел. Так там была картинка одна, очень нам подходящая. Говоришь, сам понять не успел, как тут, в комнате, оказался? Ты давай, давай книжку-то…

Афанасий распахнул томик сказок и стал быстро перебирать страницы.

— Вот она, эта картинка!

На рисунке была изображена лесная школа. Крайне ученого вида сова в очках держала в когтистой лапе указку и что-то вдохновенно объясняла ученикам. На школьной доске были выведены мелом буквы алфавита. За партами сидели лесные зверята и внимательно слушали свою учительницу.

— Она-то точно грамоте обучена! — заявил домовой и ткнул пальцем в лесного педагога. — А ну-ка, зажмурься крепко, Сатирик, будто спишь…

Сатир, с восхищением ребёнка рассматривавший яркие картинки, послушно зажмурился.

— У-ху-ху! — зычно крикнул кто-то совсем рядом. Домовой и сатир раскрыли глаза.

Прямо напротив них, на полу, сидела большая, серая с пестринами, сова, крутила во все стороны головой и удивлённо хлопала большими жёлтыми глазами. Любой натуралист, даже юный, с ходу опознал бы в этой грозной птице бородатую неясыть[2]. На лице у совы были огромные роговые очки. Надо сказать, что очки на живой сове смотрелись ещё более странно, чем на нарисованной.

— Что происходит? Где я? По какому праву вы прерываете мой урок? — возмущённо проухала сова.

Афанасий бросил ещё один взгляд на изменившуюся картинку, где лишившиеся наставника мохнатые ученики уже вовсю прыгали и шалили, и захлопнул книгу.

— Домовой я. Афанасий Мефодьевич. А это — сатир. Уж прости ты нас, совушка — буйная головушка…

— Какая я вам совушка, милейший?! — сова грозно щёлкнула клювом и угрожающе распушила перья. — Извольте называть меня госпожа учительница или хотя бы миссис Стрикс.!

Изрядно смущённый и напуганный домовой сразу залепетал что-то уж совсем дореволюционное:

— Не прогневайся, барыня, большая нужда привела меня и отрока сатира… Без вас не сможем прочитать мы надпись важную. Тёмные мы, грамоте не обучены…

— Хорошо, хорошо… — сова сменила гнев на милость. — Как звать-то вас, милейший?

— Афонькою кличут, барыня… — тут домовой опомнился и чётко произнёс: — Меня зовут Афанасий Мефодьевич.

— Ну что вы, что вы так разволновались… Не надо так. Если мы с вами когда-нибудь подружимся, сможете называть меня просто Стрикси, — совершенно смягчилась сова. — Кстати, Сатир, вы так сказали? Это ведь Россия, я так полагаю? То, что я встретила здесь домового, это, конечно, замечательно и удивительно, но не чересчур. А вот сатир… Наяды, дриады, сам Пан ещё в Россию не переселились? Хо-хо-хо… — засмеялась сова, чрезвычайно довольная своей шуткой.

— А знаешь ли ты, дружок, значение слова «сатира»? — обратилась она уже к рогатому мальчишке. — Нет? Вот видишь, как плохо не уметь читать. Я, к слову, читаю, пишу и говорю по-русски, по-немецки, по-английски… Что ж, ведите, где эта ваша таинственная надпись?

И они все трое отправились в прихожую.

Сова без труда прочитала надпись на обоях, и уже скоро они набирали номер Марии Фёдоровны. Домовой умело подражал голосу хозяина, что им в данном случае, разумеется, пригодиться не могло. Его же собственный голос обладал таким странным, непередаваемым тембром, что его с трудом можно было принять за человеческий. Блеющие интонации Сатирика в телефонной трубке звучали бы ещё более странно, так что разговаривать со знакомой Андрея Андреевича пришлось сове. Сатир держал трубку около её уха. Сова указывала домовому цифры на кнопках аппарата, что нужно нажать. (Сама, своими мохнатыми лапами с огромными когтями, эту нехитрую операцию она проделать была не в состоянии). Скоро в трубке зазвучал долгожданный женский голос.

— Здравствуйте. Кто это говорит?

— Приветствую вас, уважаемая Мария Фёдоровна. Это говорит со… Соня, тётя Соня! Я соседка Андрея Андреевича… — поставленным голосом опытного педагога вещала сова. — Конечно, вы меня не знаете… Я не так давно живу в этом доме. Подскажите, в какой больнице лежит Андрей Андреевич? В шестой? А это на какой улице? Да, конечно, я запомнила. Всего вам доброго! Как хорошо, что у нашего Андрея Андреевича есть такая замечательная женщина — друг… — сова нажала лапой на рычажок телефонного аппарата.

— Больница номер шесть, на улице Фрунзе. Это не очень далеко, надо миновать парк и стройку. Так сказала эта милая дама.

Сообщив это, сова аккуратно сняла очки и положила их около телефона, затем бесшумно взлетела, сделала круг по квартире и опустилась на спинку стула, стоящего в комнате у окна. Устроившись поудобнее, она начала чистить перья с самым важным и удовлетворённым видом.

Весь вечер троица провела за составлением стратегического плана. Предстояло: первое — добраться до больницы, что, принимая во внимание странный вид наших героев и их полное незнание города, было весьма трудно; второе — попасть внутрь больницы и разыскать там Андрея Андреевича Новосёлова (ещё труднее).

Домовой, собранный и суровый, подобно знатному военачальнику, решил разбираться с вопросами последовательно.

— Как добраться? Как найти, да побыстрее? — размышлял Афанасий. Сейчас они могут город видеть хотя бы с высоты их пятого этажа. А что, если на землю спустятся? Сове-то хорошо, у неё крылья… — А что, если бы нам всем полететь? И быстро, и видно все. А что, если нам…

Афоня быстро подошёл к книжным полкам и стал рыться среди томов в поисках нужной книги.

— Что-то, что-то такое было… — бормотал Афоня. — Вот!

Домовой широко раскрыл книгу и продемонстрировал рисунок на развороте: Баба-яга, летящая в ступе над синими лесами.

— Вот что нам нужно! — торжествующе заявил домовой.

— Что… Вернее — кто? Эта старая женщина? — неуверенно проблеял сатир.

— Тьфу, скажешь тоже, Сатирик… Женщина… Ступа нам нужна, ступа! — и Афоня ткнул пальцем в допотопный летательный аппарат. — Днём мы на ней полететь, конечно, не сможем, а вот ночью, когда темно, — вполне. Скажем ей, куда нас везти, и вот мы уже и у больницы, где дорогой мой Андрей Андреевич мается…

Домовой положил раскрытую книгу на диван, сам сел рядом и уставился, не мигая, в изображение ступы. Сова и сатир рты пораскрывали от удивления: в центре комнаты, где когда-то и они сами явили себя этому миру, начало образовываться зыбкое, полупрозрачное нечто. Оно всё густело, густело, пока не превратилось в сидящую в ступе Бабу-ягу. По виду — очень раздражённую.

— Ой, женщина… — пролепетал Сатир. — Старая, злая женщина…

— Какая женщина, глупый!!! Баба-яга это, собственной персоной! Закрывай книжку, быстрее!!! — испуганно затарахтела сова, взлетела и стремительно спикировала на распахнутый том сказок, словно на добычу в лесу, выставив перед собой мощные лапы.

С огромным трудом пернатой учительнице удалось захлопнуть книгу.

За короткие мгновения пребывания в комнате Баба-яга успела лишь выругаться на непонятном языке, в конце вполне по-русски добавив «черт рогатый», огреть метлой замешкавшегося сатира и смачно сплюнуть на вытертый палас. Затем Яга растаяла в воздухе, как не бывало.

— Ох, Афанасий Мефодьевич, книг вы, пожалуй, более не касайтесь, а то беды не оберёмся. А Ягу я хорошо знаю: зловредная, скажу я вам, господа, старушенция. Моя троюродная сестра долгое время жила у этой старухи. Та её голодом морила, не давала в лес летать, мышей ловить. Сестра долго мучилась в плену у Яги, да потом раз старуха забыла окошко затворить. Сестра выпорхнула и была такова, — произнесла сова и поправила съехавшие на бок очки, которые даже не успела, вопреки обыкновению, снять перед полётом. Крылатая учительница очень дорожила ими, боялась разбить. Без очков она совершенно не могла читать. Ночная птица всячески старалась казаться спокойной, внутреннее волнение выдавали лишь слегка взъерошенные на спине перья.

Сатир же, напротив, дрожал как осенний лист. Он был страшно напуган. Физиономия вздорной старухи очень напомнила ему гарпию[3], которая страшно напугала его как-то в раннем детстве. В то солнечное утро он вместе с тремя юными дриадами играл в жмурки на лесной поляне. Он как раз водил, когда из чащи выпорхнуло существо с лицом злобной, старой женщины и огромными тёмными крыльями. Перепуганные маленькие нимфы тут же сбежали, а он открыл зажмуренные глаза и увидел её. Гарпия была совсем рядом, она смотрела ему прямо в глаза, и от взгляда её было холодно и тоскливо. Прошипев что-то злобное, полуптица-полуженщина исчезла так же быстро, как и появилась. С тех пор он невольно сторонился женщин. Те же, на лицах которых можно было прочитать хоть толику выражения холодной злости, что он видел тогда на жутком лике гарпии, его очень пугали.

Сова подошла к дрожащему как осиновый лист сатиру. Он стоял, уставившись в пол, молча наблюдал, как плевок Яги, подобно кислоте, медленно разъедает палас. Птица коснулась его плеча своим мягким крылом и шепнула ему что-то на ухо. Сатирик сразу перестал дрожать, выпрямился во весь рост и попытался улыбнуться.

Миссис Стрикс же с видом лектора, который готовится донести до своих студентов что-то крайне важное, но внутренне ещё не до конца сформулировал решение проблемы, прошлась по комнате. Её крылья сейчас чем-то напоминали сложенные за спиной руки. Наконец она заговорила, обращаясь к домовому:

— Афанасий Мефодьевич, вы говорили, кажется, что дружите со здешними птицами и язык их вам понятен? Так?

— Да, жалею я их, миссис Стрикс, трудно им приходится в городе, особенно зимой. Да и красивые они… В смысле — вы, птицы, создания… — ответил домовой и слегка покраснел.

— Спасибо, милый друг! — сова кокетливым движением поправила очки и тут же не могла не съязвить: — Но Вы, Афанасий Мефодьевич, уж простите, при всех своих замечательных душевных качествах удивительно не образованы. Вы, кстати, знаете хоть, почему понимаете мою речь, речь своего рогатого юного друга? Он ведь, по логике вещей, должен говорить на языке местности, где возник, на языке эллинов. Так… Вы же не знаете, кто такие эллины… В общем, так, просто запомните: все мы, сказочные существа, говорим на едином сказочном наречии.

Домовой был заметно смущён своим невежеством и всезнанием совы. Впрочем, его главные годы жизни пришлись на эпоху, когда количество сказочных существ в мире уже столь сократилось, что общение с себе подобными стало скорее исключительным событием. Сколько домовых, леших, водяных он знал, так сказать, лично? Деда Никанора, да ещё пару домовиков. Вот и всё его общение с другими сказочными существами. И до встречи с сатиром и совой он был уверен, что говорит на обычном, человеческом, русском языке, языке, который он слышал с детства.

Дружба с птицами, о которой он рассказал сове, началась много лет, а вернее, много зим назад, когда на балконе и за кухонным окном появилась пара кормушек. Приколотил их хозяин. Утром он сыпал в каждую по горсти семечек и уходил на работу, а птицы оставались на попечении домового. Он не менее десятка раз подсыпал в кормушки новые порции семечек подсолнечника, крошек сухарей, что сушил специально за батареей центрального отопления, иногда угощал их и пшёньками (особыми шариками из пшена, что домовые делают сами по особому древнему рецепту и так любят погрызть, отдыхая в углу или за печкой). В самые морозные дни домовой, пользуясь тем, что хозяин на работе, даже пускал птиц в квартиру погреться. Один воробышек-подранок прожил у него за шкафом более месяца, пока не затянулись совсем ссадины на боку — следы кошачьих когтей. Труднее всего для Афанасия тогда оказалось уговорить воробья не чирикать, слыша канареичьи трельки. Именно УГОВОРИТЬ. Свою способность различать в птичьем гомоне отдельные слоги и целые слова домовой заметил почти сразу. Птицы тоже понимали его. Афоня тогда очень удивился, но вспомнил, что очень, очень давно, задолго до того, как у него появился собственный дом, дед Никанор рассказывал ему о домовых, что понимают язык зверей и птиц, словно лешие. Дед ещё говорил тогда, что сие доказывает их с лешими родство. Большого разума был дед Никанор…

— Кхе, кхе! — покашляла сова и добавила тоном строгой учительницы: — Уважаемый домовой, вы меня ещё слушаете? Так вот, вы могли бы позвать сюда, в этот дом, своих пернатых друзей? Нам понадобится их помощь. Ни вы, ни я, ни Сатирик совершенно не знаем улиц этого города. Волшебной ступы, что могла бы нас доставить прямо к больнице, у нас нет. Зато у вас, Афанасий Мефодьевич, есть быстрокрылые друзья, которые везде летают, всё знают… Действуйте, глубокоуважаемый домовой, действуйте!

Такого шума да гама стены квартиры номер 43 ещё не слыхивали: чириканье, клёкот, воркование, хлопанье крыльев… Производили эти оглушительные звуки десяток воробьёв, пара галок и трое голубей, расположившиеся на холодильнике, подоконнике, раковине и на полу кухни. Птицы так шумели, что казалось, их втрое больше.

А ведь это были только представители от трёх пернатых народов. Что бы было, если бы деликатный Афоня, дабы никого не обидеть, позвал ВСЕХ своих крылатых друзей! Домовой не менее часа стоял перед открытой форточкой, встречал каждого, здоровался, просил располагаться и чувствовать себя как дома. К слову сказать, все форточки, с тех пор как в квартире появился сатир, были распахнуты настежь почти постоянно. Козлоногий Сатирик пах, как совершеннейший и обыкновеннейший козёл. Открытые форточки помогали лишь отчасти. Пернатым гостям мало что грозило: у большинства птиц весьма слабое обоняние, а вот сам Афоня мучился жутко, чихал и тёр без конца свой внушительных размеров нос.

Вернёмся же на шумную кухню. Слово взяла сова, и птицы сразу невольно притихли и чуть нахохлились. Надо заметить, что дневные птицы совершенно не выносят этих ночных охотников. Стоит где при свете дня обнаружиться сове, все птицы, от мала до велика, окружают её, кричат, а те, кто посмелее, кидаются на пернатую хищницу. И хоть наша сова была персонажем детской сказки, к тому же при очках, птицы, слыша и видя её, чувствовали себя неуютно.

— Дорогие мои пернатые родичи! — начала сова настолько мягко и приветливо, насколько могла. — Нам очень, очень нужна ваша помощь! Вот у этого замечательного домового, которого вы все хорошо знаете, беда: его хозяин в больнице и Афоне очень надо его видеть. Но беда в том, что ни он сам, ни я, ни, разумеется, наш юный друг сатир… Да, кстати, познакомьтесь — сатир, он же Сатирик.

Птицы с интересом посмотрели на козлоногого и козлорогого Сатирика, тихо сидящего в углу на табурете. Сатир единственный из их троицы, кто совершенно не понимал птичьего языка и потому чувствовал себя неловко.

— Так вот, — продолжила миссис Стрикс, — никто из нас троих не знает города: мы с Сатириком прибыли издалека, а домовой наш, как и положено, большой домосед. Друзья, кто из вас знает больницу на улице Фрунзе?

— Я знаю, разумеется… — важно проворковал упитанный сизый голубь с белыми отметинами на голове и крыльях. — Там совершенно замечательная помойка. Да и больные — милые люди, очень любят нас, голубей. Когда выходят на прогулку, угощают нас крошками…

— Так, — прервал самозабвенное воркование Афанасий, — ты проводить нас можешь?

— Мы можем, мы можем! — затрещали наперебой воробьи. — Пока этот толстяк соберётся…

— Что за непочтительная мелюзга! — возмутился голубь. — И на улице вечно крошку из под носа стащить норовят… Я сам провожу. Впрочем, — смягчился сизарь, — воробьи тоже могут лететь. За компанию, так сказать.

— Значится, так, — произнёс домовой задумчиво, — сегодня и выдвигаемся, как стемнеет.

— Почему как стемнеет, Анаси Миходич? — подал голос из своего угла сатир.

— А ты в зеркало на себя посмотри. Как думаешь, не удивятся люди, коль на улице тебя, козлоногого, встретят? Да и я сам не шибко обычно выгляжу. Нам с тобой, кстати, ещё приодеться надо… Поздним вечером идём.

— Не могу я слишком поздно! Я в темноте совершенно не вижу, и все наши — тоже, — сообщил голубь. — Да на чердак я свой хочу успеть вернуться, не ночевать же на улице…

— Ничего, ничего, уважаемый голубь, зато я в темноте вижу просто замечательно, — успокоила голубя сова, — так что, да извинит меня наш уважаемый хозяин…

— Я — не хозяин! Я — домовой! — поправил сову домовой.

— Так, хорошо, да извинит меня наш уважаемый домовой, — продолжила ночная птица, — но наши замечательные друзья проводят меня. Днём, пока будет светло.

— Ведь совы днём не летают! — пискнул один из воробьёв. (Легенды о жутких ночных охотниках, полузабытых большинством городских птиц, он слышал с тех пор, как вылупился из яйца).

— Летают, славный малыш, очень даже летают… Просто обычно не хотят. А я вот очень хочу долететь сейчас до больницы в замечательной птичьей компании. Вечером же, зная дорогу, я сама провожу бескрылых. И ещё: пока я говорила, меня перебили два раза! Какие же вы все невоспитанные… Всем — двойка! — сказав это, сова шутливо прищурилась и поправила очки.

Уже через несколько минут пернатая учительница летела в сторону улицы Фрунзе.

По правую сторону от неё разрезал воздух быстрыми крыльями толстяк-голубь, слева летела галка. Чуть ниже, словно брошенная невидимой рукой горсть камушков-окатышей, неслась стайка воробьёв. Своим звонким чириканьем они предупреждали городских птиц:

— Сова эта — наш друг. Не обижайте её!

Когда на город опустились сумерки, маленький отряд уже был готов к походу.

В проёме форточки бесшумно, словно кошка, вернувшаяся с прогулки, возникла сова. На мгновение повернувшись, она кивнула на прощанье пернатым и, скользнув в глубину квартиры, уселась на спинку стоящего в углу стула. Птица почти не выглядела уставшей. Щуря глаза, то ли от электрического света, то ли от удовольствия, она начала тщательно чистить оперение. Основательно почистившись, сова слетела на пол, аккуратно нацепила на клюв очки, разложила на ковре старый номер газеты, что выписывал Андрей Андреевич, и углубилась в чтение.

Афанасий и Сатирик меж тем решали вопрос, что кто наденет, дабы хоть как-то замаскироваться в мире людей.

Домовой надел на себя хозяйский чёрный тренировочный костюм с вытянутыми локтями и коленками (после неудачной стирки он сильно сел и пришёлся домовому как раз впору), синюю бейсболку и кеды. Бороду и растительность на ушах Афанасий лишь несколько подстриг, но сбрить напрочь так и не решился, хотя сова ещё в начале дня очень советовала ему это сделать.

— Прежде всего, — втолковывала миссис Стрикс, — ваши мохнатые уши слишком уж привлекают внимание. К тому же, без этой нелепой шерсти на ушах вы, Афоня, по моему мнению, будете выглядеть благороднее…

Самой же пернатой учительнице, по сути, для того чтобы походить на обычную сову, залетевшую в город из леса (что совсем не редкость), понадобилось только снять очки.

Сложнее всего было с сатиром. Из хозяйского гардероба ему решительно ничего не подходило. После долгих поисков домовому удалось обнаружить в недрах шкафа тельняшку и брюки клёш, пыльное воспоминание о тревожной юности Андрея Новосёлова. Флотский костюмчик Сатирику вполне подошёл, к тому же длинные, волочащиеся по полу брюки очень удачно скрыли копыта. Поверх тельняшки сатир надел вишнёвую ветровку, что забыл как-то, да так и не забрал потом рабочий-узбек, делавший ремонт в квартире год назад. А вот на голову… Чем скрыть рога?

Выручила одна из галок, пернатых друзей домового: она принесла в лапах вязаную полосатую шапку, молодёжную и модную.

— Стащила, небось, с какой-нибудь верёвки? — нахмурил брови Афанасий.

— Не ворчите, не ворчите, на доброе дело же… — приговаривала миссис Стрикс, стараясь половчее приладить шапку поверх торчащих рогов.

— Вот, гляньте-ка сами, что вышло…

Она подвела сатира к большому зеркалу.

— Это, как его, тинейджер! — припомнил услышанное по телевизору словцо домовой и ухмыльнулся в бороду.

И правда — из зеркала на троицу смотрел эдакий разболтанный подросток лет 14–15, с плутоватой физиономией, в тельняшке и брюках клёш отца или старшего брата.

На плечо Сатирик повесил нашедшуюся в том же бездонном гардеробе противогазную сумку, в которую сложили сухари и пшёнки в дорогу, сатирову флейту да совиные очки.

— Ладненько… Снимай пока куртку и порты, козлёнок. Тебе, мыслю, в людской одежде не шибко удобно. Пойдём на дорожку чаю попьём, — сказал домовой и пошёл на кухню ставить «надорожный» чайник.

— Э-э-э… Анаси Миходич, я спросить хотел… — окликнул его сатир из прихожей, одним прыжком выскочив из штанов и стягивая куртку. — Вы говорили, что умеете не показываться на глаза хозяину. То есть умеете невидимым становиться? Если умеете, почему тогда невидимым не станете и не дойдёте так до больницы? Не пришлось бы тогда вам мас-ки-ров-ку делать.

— Могу, Сатирушка, конечно, могу. Да только дома. Дома мы многое можем. Дома мы, считай, волшебники. Дом для нас — все. Дом и хозяин…

В это время в дверь громко и настойчиво позвонили.

Домовой растерянно посмотрел на сатира, а Сатирик — на сову. Вслед за длинным звонком последовал ещё один, и ещё… Потом в дверь постучали, затем стук перешёл в мерный грохот кулаков, а потом и ног.

— Андрюха, открывай, в натуре, я знаю, что ты там! Э! Будь человеком… — послышалось из-за двери.

— Это сосед-алкоголик, — с оттенком обреченности в голосе вымолвил Афанасий, — так просто он не уйдёт…

— Так, — сухо и деловито сказала сова, она же — миссис Стрикс, — вероятнее всего, он пришёл за деньгами? Ему надо опохмелиться, так?

Домовой и сатир уставились на сову со смесью удивления и восхищения.

— А что вы так смотрите, друзья мои? То, что я живу в детской сказке и учу там зверят уму-разуму, совсем не означает, что я совершенно не знаю мира людей, — поспешила объяснить сова. — Нет, злые и некрасивые его стороны мне глубоко неприятны, но я обязана их знать, ибо я — педагог. Чтобы учить хорошему, надо знать, что в мире есть и зло. Говорите, он не уйдёт?

— Да не уйдёт он, зараза, видать услыхал, что в квартире кто-то есть, — чуть не со слезами на глазах сказал домовой. — У него, когда выпить хочет, слух, как у хорошей собаки. Ещё весь подъезд взбудоражит…

— Так, — ещё раз произнесла сова (она очень часто произносила это слово, хоть и учила своих учеников, что надо бороться со «словами-паразитами»), — в доме есть какие-то деньги?

— Хозяйские — не трону! — твёрдо заявил домовой. — Есть у меня, правда, небольшая, заначка за шкафом… — как бы нехотя добавил он.

— Несите. Быстро! — сова была своей решительностью подобна Наполеону. — Сатирик — в комнату. И дверь за собой закрой.

Сатир послушно скрылся в комнате.

— Так (это был триумф «слов-паразитов»), вы, Афанасий, скорее лезьте за шкаф и несите свои деньги. Представитесь дальним родственником, дайте ему немного денег и выпроводите побыстрее, — добавила миссис Стрикс и взлетела на антресоли, где устроилась между старых вещей хозяина.

Афанасий отворил дверь. На пороге стоял Толик, мордастый детина неопределённого возраста, убеждённый тунеядец и запойный пьяница. На Толике был точно такой же чёрный тренировочный костюм с вытянутыми локтями и коленками, как и на домовом.

— Ты кто, мужик?! — поинтересовался сосед и вполне по-хозяйски зашёл в дверь, небрежно отодвинув домовика.

Растерянный Афанасий даже не попытался ему помешать.

— Ты кто Андрюхе-то, в натуре, брат, что ли? Скажи мне, в чем сила, брат… — проявил чувство юмора Толик, а затем, положив руки на плечи Афоне и сосредоточенно глядя ему в глаза, добавил: — Слышь, а у тебя денег занять можно? Не! Я отдам! — сосед снял правую руку с плеча домового и кулаком стукнул себя в грудь. Для убедительности, так сказать.

Афанасий молча кивнул. Его страшно мутило от терпких соседских ароматов: судя по всему, пахло не только вчерашним, но и позавчерашним. Домовой так же молча высыпал соседу в потную ладонь пригоршню мелочи.

— Ты чо, издеваешься, да? Я к тебе чо, побираться пришёл? — вскипел благородным гневом Толик.

Афоня лишь часто заморгал в ответ.

— У тебя, скажешь, рублей сорок не найдётся, да? Ах ты, интеллигент вшивый! — выпалил сосед самое страшное оскорбление и схватил домового за грудки.

Непривычный к драке, в общем-то, жилистый и сильный, Афанасий потерял от неожиданности равновесие и стал валиться назад, увлекая за собой вцепившегося в него соседа. Афоня распахнул своей спиной дверь в комнату, и они повалились прямо на ковёр. Тут домовой вышел, наконец, из себя, и нанёс лёгкий, но упругий удар двумя ладонями в грудь соседа. Такой удар предварял обычно его прохождение сквозь стены. Сосед хрюкнул от неожиданности и боли и незамедлительно отпустил своего противника.

Морщась и переводя дух, Толик встал на одно колено, а затем, шатаясь, медленно поднялся на ноги и посмотрел перед собой мутными, слезящимися глазами. И тут взгляд его внезапно обрёл ясность, а глаза расширились от небывалого ужаса. Перед ним, переминаясь на козлиных, мохнатых ногах стоял некто с рогами на голове. Некто улыбнулся ехидной улыбкой и потряс ушами. Сосед икнул, посерел от ужаса и бросился наутёк, едва вписавшись в дверной проем и сильно ударившись плечом об косяк входной двери.

Толик нёсся по лестнице вниз, сбивчиво матерился и орал:

— Чертиииииииии, чертииииииии!!!..

Между третьим и вторым этажом он чуть не сшиб Юлю, хрупкую, полупрозрачную девочку, студентку музыкального училища. Увидев взлохмаченного, дико вращающего глазами соседа, она невольно вскрикнула и выронила пакет с апельсинами, что держала в руках. А Толик уже грохотал ногами по лестнице дальше. Апельсины, подпрыгивая на ступеньках, тоже катились вниз. Со стороны могло показаться, при определённой доле воображения, будто Толик несётся вниз по некому апельсиновому водопаду, вернее — апельсинопаду.

На площадке второго этажа он наступил на один из злополучных фруктов, споткнулся и дальнейший путь проделывал уже кубарем. Наблюдавшая апельсиновую гонку перепуганная Юля крепко зажмурилась. Где-то наверху хлопнула дверь.

После шумного бегства Толика прошло не менее получаса. Домовой решился, наконец, и осторожно выглянул за дверь. Тишина. Ни криков, ни грохота…

Афоня вернулся в квартиру и сказал, обращаясь к своим притихшим друзьям:

— Ну что, не передумали? Если идём, то прямо сейчас. Этот Толик уже наверняка разболтал кому-то, собутыльников у него пруд пруди. Или, ещё хуже, в милицию позвонил… Так мы идём?

В десять вечера с минутами во двор дома номер 17 вышла достаточно странная компания: чудаковатый, суетливый пенсионер с длинной седой бородой, в тренировочном костюме, в сопровождении одетого сильно на вырост худощавого подростка. Глядя на них издали, можно было предположить, что дедушка-физкультурник решил, наконец, приобщить лодыря-внука к вечерним пробежкам. Они остановились у песочницы, переговариваясь, и одновременно посмотрели наверх. В ту же секунду из открытой форточки на пятом этаже вылетела большая птица. Она сделала бесшумный круг над «дедушкой и внуком» и полетела прочь из двора, туда, где темнели кроны деревьев городского парка.

Подросток поправил на плече сумку, и они вместе с физкультурным пенсионером пошагали в ту сторону, куда улетела птица.

Было пасмурно. Начинал накрапывать меленький дождик-моросявка. Прохладный, какой-то совершенно нелетний, ветерок забирался под одежду. Непривычные к холоду Афоня и Сатирик ёжились и шмыгали носами. Вот и парк… Сатир и домовой прошли через центральный вход и остановились посреди главной дорожки, ведущей в глубину парка.

Каким бы чужим и неуютным ни был этот новый, большой мир, открывающийся их взору, он был прекрасен. Дождик прекратился так же быстро, как и начался, и о том, что он заходил в город, напоминали лишь мокрые дорожки парка, искрившиеся миллионами крошечных огоньков в свете фонарей. Деревья, со всех сторон обступившие дорожку, словно молчаливые великаны, тихо шелестели листвой. Серебристые тополя, трогательные юные берёзки, по-своему милые в своей обыкновенности, клёны ясенелистные, что люди зовут обычно просто ясенями… И сами ясени, безвольно машущие своими тёмными кожистыми листьями, похожими на руки, словно пытаясь отогнать надоедливый ветерок. Афанасий и Сатирик были так очарованы этими огромными деревьями, этим вечерним, вкусным воздухом, пахнущим мокрой травой, этими серыми, похожими на огромных пушистых кроликов, тучками на небе, что поначалу даже не заметили, как болен парк, как ужасно захламлён он. Повсюду валялись на земле и стояли прямо на скамейках, возле полупустых урн, пивные банки и бутылки. Возле лавочек виднелись кучи окурков, окружённые омерзительным многоточием плевков. Замечательный когда-то парк, по сути, был превращён в гигантскую помойку. Засмотревшись на целую компанию бабочек-совок и мотыльков, порхающих в желтоватом свете фонаря, Афанасий споткнулся о брошенный кем-то посреди дороги полиэтиленовый пакет, набитый пивными банками и прочей дрянью, и чуть было не растянулся на асфальте. Сатир в последний момент удержал домового от бесславного падения. Они присели на лавочку. Афоня растирал ушибленную ногу, а Сатирик извлёк из своей сумки горсть столь полюбившихся ему пшёнок и шумно хрумкал ими. В это время за их спиной раздалось сиплое рычание. Друзья одновременно вскочили со скамейки и резко обернулись.

Из-за куста вышел белый, с рыжими пятнами, пёс внушительных размеров. Шкура его была покрыта боевыми шрамами. Устрашающая пасть оскалена, в глазах, как показалось перепуганному домовому, читалось явное желание перекусить поздними прохожими.

— Анаси Миходич, — пролепетал сатир одними губами, — надо бежать…

— Надо, Сатирушка, только я хоть и в спортивном костюме, а совсем не бегун. Беги ты, ты молодой. Спасёшься, поживёшь… — прошептал домовой в ответ.

— Бросить вас? Ни за что! — заявил сатир громко и решительно, топнув ногой.

В тот же миг собака мощным прыжком бросилась на Афоню. Но страшным зубам было не суждено впиться в тело домового — путь хищнику преградил сатир. Худощавый и хлипкий с виду, Сатирик так ловко боднул пса, сбив буквально в полете, что тот нелепо шлёпнулся на асфальт. Грозный пёс замешкался, барахтаясь и пытаясь встать, буквально на пару секунд. Этой форы сатиру оказалось достаточно.

— Бежим!!! — крикнул он пронзительно, с силой толкая домового вперёд, туда, где посередине большого газона, окружённого живой изгородью из боярышника, возвышалась огромная, раскидистая ива. И Афанасий побежал. Побежал настолько быстро, насколько мог. Только куда ему было угнаться за быстроногим сатиром… Домовой начал стремительно отставать с первых же метров «дистанции». Афоня уже ощущал спиной горячее дыхание страшного пса… И тут Сатирик снова пришёл на помощь. Притормозив на секунду и дав домовому себя догнать, сатир мёртвой хваткой вцепился в его спортивную куртку. Афанасий почувствовал, что его ноги почти не касаются земли, а между тем двигаться он стал гораздо быстрее. Вот уже колючие заросли боярышника… Сатир невероятным прыжком, держа одной рукой живую ношу, перемахнул через них. Бейсболка слетела с головы Афони и повисла, раскачиваясь, на одной из колючих ветвей. А стремительный сатир уже карабкался, скорее даже взбегал, по стволу ивы, по-прежнему волоча за собой домового. На их счастье, дерево росло не прямо, а несколько наклонившись. Лишь усевшись, как куры на насесте, на толстой ветви, метрах в четырёх над землёй, друзья смогли перевести дух. Вернее, дух переводил совершенно запыхавшийся домовой. Сатирик же будто и не устал вовсе. Достав из сумки флейту, он начал наигрывать на ней что-то мелодичное и задумчивое, видимо, надеясь музыкой успокоить пса.

Внизу бесновался, захлёбываясь собственным лаем, огромный пёс. Музыка на собаку действовала, кажется, скорее раздражающе. Домовой же, судя по его виду, был почти не рад чудесному спасению.

— Как же несправедливо… — причитал Афанасий, сидя на ветке. — Ведь он может нас до утра тут продержать. А при дневном-то свете как мы ТАКИЕ до больницы доберёмся? Бедный, бедный мой хозяин… Когда его увозили тогда, Сатирик, понимаешь, у него были такие глаза, будто он уже знал, что не вернётся обратно!

Сатирик некоторое время слушал причитания своего друга, на секунду задумался, будто взвешивая что-то, и прыгнул вниз.

— Ты что же делаешь, бестолочь ты эдакая, он же тебя сейчас сожрёт, — просипел Афоня.

От ужаса он почти потерял голос. Домовому захотелось вдруг исчезнуть, раствориться в воздухе, на худой конец спрятаться в своей собственной бороде, только бы не видеть того, что сейчас случится.

Сатир же, напротив, совсем не выглядел напуганным. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и насвистывал что-то с неимоверно беспечным видом. Жуткий зверь меж тем, хрипло рыча, приближался к Сатирику всё ближе и ближе. Когда между ними осталось всего метра четыре, пёс рванул с места, словно автомобиль на уличных гонках. И его мощные челюсти сомкнулись… там, где мгновение назад находилось горло рогатого мальчишки. Великолепный сатир же нёсся уже в свете луны, лёгкий, как антилопа. Обежав дерево и сделав полный круг, «антилопа» оказалась прямо за спиной обескураженного «льва». Пёс стремительно развернулся и снова бросился за сатиром. Козлоногий парень, опять в несколько прыжков оказавшись недосягаемым для собачьих зубов, остановился в нескольких метрах от разъярённого зверя, приплясывая и гримасничая. Ещё атака. На сей раз сатир добежал до ивы, прыгнул свечкой вверх и повис, уцепившись за её гибкие ветви, словно обезьяна, не забывая хихикать и корчить рожи. Собака исступлённо лаяла внизу, захлёбываясь слюной от ярости и бессилия, рыла лапами землю и прыгала, пытаясь достать рогатого насмешника. Вконец обессилев, большой и грузный пёс плюхнулся на землю. Ярость, переполнявшая его, куда-то ушла. Рогатый мальчишка же продолжал качаться на ветвях, хихикая и напевая что-то. Сатирик умудрился превратить смертельную гонку в весёлую игру. Пёс тяжело вздохнул, лёг, вытянув вперёд лапы, и посмотрел на сатира совсем уже равнодушно. Трудно воевать с тем, кто воевать не хочет, а хочет, напротив, резвиться и играть.

Увидев такую перемену в настроении противника, сатир осторожно спустился с дерева.

— Какая милая собачка… — произнёс Сатирик самую вроде бы нелепую в этой ситуации фразу и присел на корточки. — Собааааачка… — повторил он.

Пёс пружинисто поднялся и тихонько зарычал. Медленно, на негнущихся, словно ходули, ногах, со вздыбленной холкой, он подошёл к сидящему на корточках Сатирику. Теперь пасть пса и лицо отчаянного мальчишки были совсем близко. Казалось, сатиру остались последние мгновения жизни. Сидящий на дереве домовой от ужаса впал в некое состояние ступора и не мог произнести уже ни звука. Казалось, он вот-вот шлёпнется с дерева, как перезрелая груша.

Меж тем сатир аккуратно стянул с головы шапку, встал на четвереньки, прижал уши, изобразил на лице некую приветливо-подобострастную гримасу и аккуратно обнюхал морду пса. Собака перестала скалиться и тоже обнюхала сатира, сначала нос, а потом, уж как принято у собак, в районе хвоста. Затем Сатирик начал припадать на передние «лапы», будто приглашая поиграть. Пёс завилял хвостом и тоненько тявкнул. Сатир встал наконец на ноги и потрепал собаку по голове.

— Спускайтесь, Анаси Миходич, он вас не тронет, — прокричал он домовому.

На спуск с дерева Афанасий потратил времени примерно раз в десять больше, чем на принудительный подъём туда. Наконец он снова оказался на твёрдой земле.

— Погладьте его, Анаси. Так нужно, — каким-то непривычным тоном, не позволяющим возражений, сказал сатир.

Домовой аккуратно положил ладонь на тёплую мохнатую голову.

— Ах ты, лайка-пустолайка, по помойкам гончая… — грубовато, и меж тем ласково пробормотал домовой первое, что пришло на ум.

Дальше они пошли уже втроём. Пёс бежал впереди. Он то забегал в чащу кустов, тщательно вынюхивая там что-то, то выбегал на дорожку. Время от времени он оборачивался и смотрел, идут ли эти двое. А ведь всего несколько минут назад он был готов разорвать в клочья домового и сатира. И спасло их не только то, что Сатирик оказался таким отчаянным и находчивым. Их спасло то, что они не были людьми!

Пёс не любил людей, не любил настолько же сильно, насколько обожал когда-то. Женщин и детей он ещё готов был как-то терпеть, а вот мужчин ненавидел люто…

Это случилось таким же летом, как это, два года назад. Пёс жил тогда в дачном посёлке вместе со своими хозяевами, семейной парой с двумя детьми, и отзывался на кличку «Люкс». Он был из числа собак, невольно «не оправдавших доверие». Дело в том, что щенок, которого покупали «за сенбернара», вырос, действительно, в здоровенного пса. Только пёс этот оказался похож на сенбернара настолько же, насколько на кавказскую овчарку, дога и прочих собак крупных пород. Лохматый верзила ещё не понял, что он «бракованный товар». Он был верным товарищем по играм и защитником детям, провожал хозяйку на станцию и магазин… В общем, старался быть настоящим другом человека.

А потом наступила осень, и они уехали. Пёс ждал их несколько дней, лежа на крыльце опустевшего дома. Он верил, что хозяева вернутся. Видимо, что-то просто случилось…

Пёс очень волновался, настолько, что почти не вспоминал про мучительный голод.

Зарядили долгие холодные дожди, задувал пронизывающий ветер. Осень всё больше вступала в свои права. На крыльце стало невыносимо холодно. Пёс поднялся, толкнул носом калитку и побежал, куда глаза глядят. Буквально через минуту, к своему величайшему изумлению, он встретил на улице целую стаю себе подобных. Некоторых собак он знал ещё с лета: тут был эрдельтерьер Джим, дворняга Шарик, тигровый стаффордшир Рэмбо. Они были такие же замёрзшие, голодные… Но они были рады ему!

Так началась вторая жизнь неудавшегося сенбернара Люкса. В тот же день он узнал, что Джима бросили, так как, по мнению хозяев, он был уже слишком стар, чтобы возвращаться в город. Хозяин Рэмбо собирался надолго ехать за границу, а пристраивать куда-то собаку ему было некогда. Шарик же сам сбежал от живодёра-хозяина ещё весной и всё лето кормился на станции и в посёлке. Их всех объединяло одно: они больше не верили людям.

До самых морозов собачья стая жила в дачном посёлке, а потом приехали ОНИ.

Люкс на всю жизнь запомнил этих людей с ружьями, окровавленный снег, предсмертные стоны своих умирающих товарищей. Превозмогая боль, на трёх лапах, он долго бежал по заснеженному лесу. Пуля прошла насквозь, он буквально истекал кровью. Пробежав километра три, пёс ткнулся мордой в снег и заскулил, горюя о своих погибших друзьях.

Как он выжил тогда — непонятно. Но с тех пор пёс стал злобным одиночкой, не примкнувшим больше ни к одной стае. Почти два года он прожил один, в лесу, и лишь этим летом, изнемогая от кусачих слепней, вышел к городу. И в тот же вечер встретил этих странных двуногих. Почему ему захотелось им поверить? Пёс не знал. Но знал точно — они теперь его стая. Начиналась его третья жизнь.

Меж тем сатир и домовой шли и рассуждали, как назовут собаку. Верный себе Афанасий предложил вначале самые традиционные варианты: Полкан, Трезор, Пират.

Сатир отмёл все предложенные варианты разом. Домовой же был настолько благодарен ему за спасение собственной жизни, что не стал спорить.

— Хорошо, давай назовём его Гром, Сатирушка. Как тебе? Помнишь, как грозно он рычал? Словно гром рокочет за тучами, — сказал домовой и вздохнул. Ему отчего-то сразу вспомнилось, насколько уютно было в углу за шкафом в грозу. За окном громыхал гром, хлестал дождь, но хозяин был дома. А значит — всё хорошо…

— Гром, молнии… — сатир остановился и поскрёб пятернёй курчавый затылок. — Анаси Миходич, эврика! Гром, говорите? А давайте назовём его Зевсом! В моем мире дать такое имя собаке никому и в голову не придёт, а тут — можно… — насмешливому сатиру неимоверно понравилась идея «уколоть» таким образом всесильного и надменного бога-громовержца.

— Зевс… — позвал сатир тихонько.

Пёс обернулся и навострил уши. Новое имя ему понравилось.

Они шли по вечернему, таинственно шуршащему листвой парку уже втроём. Под мерно звучащие шаги Афанасий медленно погрузился в свои мысли. Эту привычку к неспешному внутреннему философствованию он приобрёл ещё дома, коротая вечера в своём углу. Вероятно, ею обладали в той или иной степени все домовые.

— Собаки… Удивительные всё же существа. Умные, выносливые, различающие тысячи запахов, как, может, никто в мире. Невозможно преданные. Они вроде бы и не живут отдельной жизнью, существуя рядом с человеком. Они вплетают, словно ленту, свою маленькую жизнь в большую человеческую. Вплетают так крепко, что как бы уже и не принадлежат себе. Но ведь собаки — не рабы людей! Друзья. Лучшие друзья, каких можно представить. Которые будут тебя любить всегда. Просто так. А вот почему люди любят собак?

Почему люди, даже плохие, любят своих детей — понятно. Эта любовь от начала веков, эта любовь дана от природы, забота о продолжении своего рода, она — в крови. Безусловная любовь. Почему люди любят разные дорогие игрушки: машины, одежду? Эта любовь — даже и не любовь, скорее. Это жадность. И жадность тоже очень просто и понятна. Но собаки… Эта любовь, она вроде бы и ни к чему. Собаки не сделают богаче, не продолжат твоё дело после смерти. Они всего лишь дарят дружбу, чистую дружбу. И эта дружба делает людей лучше. Они словно бы становятся самими собой, такими, какими были в детстве, наверное: добрыми и умеющими дружить, просто потому что дружат…

Домовой остановился на секунду: «Додумался же до такого, собаки делают людей людьми!» Теперь у него тоже есть собака. Может, и он станет чуточку человеком?

Сатирик с интересом поглядывал на домового. Рогатый юнец видел, что Афанасий, которого он считал очень мудрым, погрузился в свои мысли. Сатирику было, конечно, интересно, что это за мысли такие, но он стеснялся спросить.

Так, незаметно, они дошли до выхода из парка, рядом с которым возвышалась плакучая берёза. В вечернем полумраке она казалась сгорбленной, опустившей до земли пряди нечёсаных волос, женщиной, горюющей о чем-то невысказанном. На ветвях берёзы сидела сова. Увидев, что их маленький отряд стал больше на одного путешественника, причём зубастого и хвостатого, птица удивлённо ухнула.

Потом она пристально посмотрела на домового и, ни слова не говоря, полетела в глубину парка, откуда они только что пришли. Совы не было несколько минут. Друзья уже начали волноваться, когда увидели возвращающуюся птицу. В лапах, словно пойманную крысу, она несла синюю бейсболку Афанасия. Домовой смущённо поблагодарил миссис Стрикс и нахлобучил «убор» на голову.

Город за пределами парка был совсем иным. Несмотря на недавний дождь и вечернее время, воздух тут совсем не был свежим. Напротив, он пах бензином, гарью, асфальтом и чем-то ещё, очень неприятным. Подумав, Афанасий решил, что так пахнут человеческие злоба и зависть. Дорога шумела, гудела, шуршала бесконечными автомобилями всех форм и цветов. Сатир, разумеется, раньше никогда не видывал автомобилей, в стране мифов ему встречались совсем другие чудовища. Сова, летящая чуть впереди, на высоте метров десяти, тоже была немало удивлена видом этих железных монстров.

Афанасий же видел их и раньше, ведь во дворе было полно машин. Тогда же, наблюдая за машинами и их владельцами, он впервые понял, сколь много значат эти груды железа для людей, сколь они оберегают их, сколь обожают… И сколь агрессивны бывают люди в отношении себе подобных, если те, скажем, заняли своим авто место, которое согласно каким-то непонятным правилам принадлежит владельцу другой машины. Люди тогда начинали кричать, размахивать руками, а бывает, и материться почище, чем Толик недавно на лестнице. Афанасий не любил грязной ругани. И он очень не любил машины.

И то, и другое, по его разумению, в отличие от дружбы с четвероногими, делало людей хуже.

Домовой и сатир шли вдоль дороги, периодически поглядывая в небо, на своего крылатого лоцмана. Зевс бежал рядом, высунув язык. Скоро на горизонте должен был появиться второй ориентир, стройка. Было тяжело дышать. Особенно мучился Сатирик, привыкший не к гари и копоти, а к свежему воздуху родных лесов и долин. Они остановились передохнуть на троллейбусной остановке, около некого сооружения со стеклянными, зарешёченными витринами. В витринах рядами стояли бутылки и банки с разнообразными этикетками. Такие же бутылки и банки наши герои видели недавно валяющимися повсюду в парке. Послышался мягкий шелест крыльев: миссис Стрикс спикировала вниз и опустилась на крышу сооружения. Подойдя к краю крыши, сова посмотрела вниз, подмигнула своим друзьям, но тут же спряталась. Неподалеку послышался шум голосов и смех: к остановке приближалась группа подростков.

— Странно, что эти дети забыли в такой час на улице? Ночь на дворе! — недовольно пробурчал домовой. — Ох, как неподобающе ведут себя отроки нонче…

Компания остановилась метрах в тридцати от ларька. Проигрыватель в «мобильнике» одного из них задорно вопил: «Я бью женщин и детей, потому что я красавчик…»

Подростки переговаривались между собой, периодически поглядывая в сторону Афанасия. Домовой заметил это и немного заволновался:

— Как думаешь, Сатирик, что им от меня нужно? Может, совета спросить? В стародавние времена отроки всегда советовались со стариками…

Сатир в ответ на это только пожал плечами. Сам он всегда советовался со старшими, но в этом странном мире… Кто знает?

От группы подростков отделился один, прыщавый и тощий, едва не вываливающийся из сползающих штанов, и подошёл разболтанной походкой к нашим героям. Взгляд его был мутноватым, от одежды едко пахло сигаретным дымом.

— Дядя, вы это… пива нам не купите? — спросил подросток, обращаясь к Афоне. — Вот, на все, — парень сунул в руку растерявшемуся домовому сторублёвку, — а то эта коза в ларьке паспорта у всех требует.

Сказав это, малолетний любитель пива вернулся к своей компании.

Домовой стоял, нахмуря густые брови, глядя то на бутылки за стеклом витрины, то на подростков, которые курили и неестественно громко гоготали над шутками друг друга, то на сторублёвку, зажатую в кулаке. Он внутренне корил себя за то, что взял деньги у мальчишки. Взял, потому что растерялся и от неожиданности, но ведь взял же! Афанасий ещё минуту постоял так, решая для себя что-то окончательно, потом аккуратно расправил и переложил в другой кулак чужие деньги, достал свою мелочь, что не взял у него не так давно, оскорбившись, Толик. Набралось рублей двадцать — двадцать пять. На эти деньги он купил бутылку газировки, конфеты в ярких обёртках и позвал разболтанного подростка. Тот подошёл.

— Вот что, милок, — произнёс домовой назидательным тоном, — пиво юным отрокам пить не надобно. И курить, к слову, тоже. На-ка, я вам тут купил на всех… Да, и деньги забери обратно. Деньги, чай, не твои, а мамкины…

Подросток не дал ему договорить.

— Да отвали ты со своими конфетами! Деньги давай! — он грубо выхватил у домового сторублёвку и, удаляясь, прошипел: — Козёл…

Подойдя к ожидающим его сверстникам, подросток, видимо, рассказал им о конфетах. Его приятели отреагировали бурно: один визгливо крикнул издали домовому ещё что-то оскорбительное, другой сделал неприличный жест. Разрядившись таким образом, подростки направились в сторону следующей остановки. Там тоже наверняка был ларёк.

Афанасий же остался стоять, ссутулившись и безвольно опустив руки. Вид у него был очень подавленный.

— О-хо-хо, ох беда, беда… — бормотал домовой.

Сатир, держа за истёртый ошейник Зевса, подошёл к своему товарищу. Сатирик легонько боднул домового рогатой головой в плечо, а пёс лизнул ему кисть правой руки.

Сова покинула крышу и опустилась на грязный асфальт у ног Афанасия.

— Спасибо вам… — Афоня смахнул нечаянную слезу. — Спасибо вам, друзья мои сердечные.

И наши герои, ещё более сплочённые, продолжили свой путь. Они снова шли вдоль дороги, а миссис Стрикс летела чуть впереди. Машин стало меньше, воздух заметно очистился от гари, и стало легче дышать. Было уже совсем темно. На небе зажглись городские, тусклые звезды. Вдруг сова громко ухнула, вернувшись, сделала медленный круг над домовым, сатиром и собакой.

— Вижу наш второй ориентир, дойдёте до перекрёстка, повернёте направо, там будет стройка. Давайте быстрее, дорогие мои. Подожду вас там, — сказав это, сова растворилась во тьме.

Дойдя до освещённого одиноким фонарём перекрёстка, троица, согласно совиному указанию, повернула направо. Переулок, где они оказались, был тих и пустынен.

Его пыльный асфальт странно отражал и усиливал звуки: старческое шарканье ног домового, цоканье копыт сатира и собачьих когтей. Асфальт словно запоминал эти звуки, как что-то редкое, ценное для него. Переулок был совершенно безлюдным и сейчас, ночью, казалось, что тут так всегда. В конце переулка был небольшой мостик, перекинутый через некую грязную канавку, которая когда-то, вероятно, была ручьём.

За ручьём переулок заканчивался тупиком, а вернее, дощатым забором. За ним, вероятно, и располагался второй ориентир, стройка. Подойдя поближе к мосту, путники спугнули дремавшую в канавке крякву, которая с истеричным, противным и комичным одновременно, кряканьем унеслась в ночь.

— Надо же, и как не мерзко этой утке жить тут, — произнёс задумчиво домовой, разглядывая плавающие в грязной воде пивные банки и обрывки газеты. — Впрочем… Весь их город — сплошная сточная канава, зловонная и недобрая!

Друзья вступили на мост и гуськом пошли по нему. Ржавое железо под ногами так нещадно грохотало, что казалось — ещё немного, и зажгутся окна в домах переулка и кто-нибудь крикнет: «Ночь на дворе! Не мешайте спать! Шляются тут всякие…»

Но ничего такого не происходило. Путники спокойно миновали шумный мост и вышли на небольшую площадку, от которой убегали в темноту две тропинки. Одна бежала вдоль забора вправо, другая, соответственно, влево. Домовой поднял глаза и увидел на заборе некий тёмный предмет. Сова, как и обещала, ждала их. Только Афоня хотел обратиться к пернатому лоцману их небольшой экспедиции, дабы посоветоваться, куда идти дальше, налево или направо, как сзади кто-то тоненько тявкнул. Домовой, не ожидавший от могучего Зевса такого писку, удивлённо посмотрел на пса. Но сам пёс был удивлён не меньше. Он напряжённо принюхивался к темноте и поводил ушами. Тут из норы под мостом на площадку выбрался лопоухий рыжий щенок. А за ним — ещё и ещё…

Целый собачий выводок, всех возможных мастей: чёрные, чёрные с белыми пятнами, чёрные с рыжими подпалинами и один — совершенно белый. Рыжий первопроходец, видимо, самый бойкий и сообразительный, тявкнул ещё раз, а затем быстро и решительно, насколько это позволяли его толстые, заплетающиеся на каждом шагу лапы, подбежал к Зевсу. Малыш задорно посмотрел на грозного великана снизу вверх, забавно поворачивая при этом голову, то в одну сторону, то в другую, и бесцеремонно ткнул его носом. Щенок, видимо, так здоровался, а заодно приглашал поиграть. Взрослый пёс, судя по его виду, был мало расположен к общению, а уж тем более к играм. Зато ко всему вышеперечисленному был весьма расположен другой юнец, рогатый.

— Ой, какие… — с тихим восторгом в голосе проблеял Сатирик, опускаясь, как раннее перед Зевсом, на все четыре конечности. Правда, тут эффект был совсем иным: на него обрушилась щенячья лавина. Щенки, а их было не менее дюжины, толкались, пихались, норовили лизнуть Сатирика в нос, хватали его своими молочными зубами за одежду. Излишне говорить, что сатир моментально скормил им весь запас сухарей. Минуты примерно за полторы, как показалось домовому. Афоня начал было ворчать насчёт неприкосновенного запаса, но сидящая на заборе сова мягко остановила его:

— Ну, Афанасий Мефодьевич, это же дети… Это общение очень их взаимно обогатит и позволит вырасти более полноценными личностями, — вещала с забора пернатая учительница.

Домовой зачарованно слушал её. Интеллектуальное превосходство совы и склонность к нотациям совсем не раздражали его. Напротив, он восхищался миссис Стрикс всё больше и больше.

— Куда же нам теперь, уважаемая учительница? — спросил Афанасий. — Вам сверху всё видно…

— Теперь нам налево… Обойдём стройку вдоль забора, пройдём ещё немного, и вот она, больница номер шесть, — сказав это, сова мягко оттолкнулась от забора и полетела в указанную ей сторону. Афоня и Сатирик поспешили за ней, следом затрусил Зевс, а за ним «гуськом» — вся пёстрая щенячья компания. Зевс недовольно рыкнул было, но потом решил, что надоедливые детишки скоро сами отстанут и вернутся в свою нору.

Стена забора, вдоль которой следовала процессия во главе с домовым, неожиданно закончилась. Афанасий остановился и жестом попросил остановиться остальных. Луна, смущённо выглянув из-под сизой вуали туч, осветила узкую асфальтированную дорогу и неухоженный, изрядно захламлённый сквер за ней.

— Ну что же, — произнёс домовой, — больница, думаю, за этими деревьями. Мы почти пришли.

Только он произнёс это, как щенки, мгновение назад путавшиеся у всех под ногами, дружно поджав хвостишки, понеслись вдоль забора обратно, в сторону моста и родной норы. Последним убегал рыжий. Он обернулся напоследок, и домовой успел разглядеть, что в блестящих глазёнках собачьего ребёнка застыл ужас.

— Э, Крюк, смотри, бомжара! — произнёс неприятный, квакающий голос где-то совсем рядом.

— В натуре, бомжара. С кобелем, гляди… — ответил другой голос, низкий и грубый.

— И «кекс» какой-то вместе с ним… Смену готовит себе, бомжара…

Афоня и Сатирик одновременно повернулись в ту сторону, откуда были слышны голоса. К ним приближались трое: двое парней в тёмной одежде и девица со странными железками в носу, нижней губе и бровях.

— Ну чо, Крюк, очистим город от падали? — проквакал тот, кто пониже, и сбил с головы Афанасия бейсболку.

— Это я — падаль? Да как ты смеешь, сопля ты можайская… — оскорбился домовой, но ему не дали договорить. Здоровенный плечистый Крюк ударил Афоню кулаком в живот. Когда же несчастный старик согнулся от боли, последовал второй удар — в голову, чуть ниже виска. Домовой охнул и упал на землю.

«Квакающий» крикнул: «Yes!»

Девица залилась визгливым, фальшивым смехом. Крюк занёс над Афоней ногу в тяжёлом ботинке. «Квакающий» меж тем привычным движением вынул из-за пояса длинный, тяжёлый нож и направился к Зевсу.

И тут одновременно случилось несколько событий. Неизвестно откуда взявшаяся сова, словно само порождение ночного неба, с размаху ударила Крюка в затылок. Громила, неожиданно звонко для существа таких габаритов, взвизгнул и схватился за голову. Совиные восемь устрашающих крюков-когтей оставили на его бритом затылке глубокий кровавый след. В ту же секунду сатир с силой боднул Крюка своей рогатой головой в живот. Верзила скрючился и молча обрушился на землю рядом с пытающимся встать Афоней. Девица с металлом на лице противно и пронзительно завизжала. Даже не взглянув на поверженного противника, сатир подпрыгнул и ударом копыта выбил нож у второго нападающего. Тот, схватившись за повреждённую кисть руки, развернулся и попытался немедленно сбежать. Но Зевс одним прыжком настиг «квакающего» и придавил к земле.

Сатирик помог Афоне встать, и путешественники молча обступили девицу, которая, кажется, сорвала голос и теперь только икала. Миссис Стрикс, сделав круг, плавно опустилась на плечо домовому.

— Забирай этих мерзавцев и пошли вон отсюда! — очень внятно и громко произнесла сова поставленным голосом театральной актрисы старой школы.

Сатирик же растянул физиономию в неимоверно-желчной ухмылке и медленно стянул шапку с рогатой головы. Мадмуазель с «металлоломом» на лице вытаращила глаза и заикала в три раза чаще.

— Да, кстати! Чуть не забыла… — добавила миссис Стрикс. — Если тронете когда-нибудь хоть пальцем тех пушистых малышей, что так вас боятся, мы вернёмся!

Не переставая икать, девица энергично закивала и бросилась поднимать с земли своих приятелей. Труднее всего было с Крюком. Сатирик даже был вынужден «помочь», дав верзиле крепкого пинка под зад. После такой помощи дело пошло быстрее и «чистильщики города» быстренько ретировались.

Афоня отряхнул одежду от земли и приставших листьев. Друзья стояли рядом и смотрели на него. Афанасий взглянул на них, потом в сторону, куда удалились хулиганы, и неожиданно для себя самого захохотал. Следом засмеялись и его друзья. Заливался смехом сатир, ухала и хлопала себя крыльями по бокам сова… Даже пёс искривил уголки пасти в неком подобии улыбки и легкомысленно свесил язык на одну сторону. Вдоволь насмеявшись, наши герои перешли через дорогу и зашагали по дорожке сквера.

— Вы снова приходите мне на помощь, друзья мои, вы снова… — волнуясь, а потому сбивчиво, говорил домовой на ходу. — Милая Стрикси, Сатирушка, Зевс… У меня не хватит жизни, чтобы отблагодарить вас…

Внезапно он замолчал: впереди, метрах в тридцати, замаячила тёмная фигура.

— Теща моя Баба-яга, неужто опять?! — проговорил домовой и тяжело вздохнул.

— Неееее может быть, неееееужто им мало показалось? — задумчиво проблеял Сатирик.

Внутренне готовые ко всему, друзья приблизились к незнакомцу. Он был болезненно худ, бледен и вместе с тем в нем с первого взгляда ощущалась какая-то странная, слегка жутковатая сила.

— Достойно восхищения, господа, достойно восхищения… — произнёс незнакомец и улыбнулся одними губами. — Разрешите представиться — Драгош. А ведь вы другие, не из мира этих скучных, обыкновенных людей… — и он обвёл всю компанию странным, немигающим взглядом, — А вы знаете, я рад вам! Я ведь и сам не совсем человек… Надеюсь, у вас найдётся для меня немного времени? Давайте присядем на скамейку.

Домовой и сатир переглянулись. Разумеется, у них совершенно не было времени выслушивать чьи-либо истории. Но незнакомцу отчего-то не хотелось возражать.

Было в нем что-то давящее, зловещее… Когда все «заняли места в зрительном зале», Драгош поведал друзьям свою весьма необычную и жутковатую историю.

Он родился тридцать лет назад в небольшом посёлке под Кишинёвом.

Драгош рос неуверенным в себе, робким и необщительным мальчиком. Учился он неважно, чем порядком огорчал своего доброго, мягкого отца, сельского доктора.

Всё изменилось в жизни Драгоша, когда однажды к ним приехал на выходные брат отца, дядя Мирон. Надо сказать, что, не получив, по сути, никакого серьёзного образования, Мирон Попеску был жаден до знаний, много читал (хоть и весьма бессистемно), а последние три года был очень увлечён составлением генеалогического древа своего рода. Род Попеску происходил из Румынии. Мирон же вполне серьёзно утверждал, что непосредственным, исходным предком их рода был не кто иной, как Влад Дракула. Драгош слушал рассказы дяди, раскрыв рот. Но его отец, Адриан, посмеялся над фантазиями брата и попросил не забивать голову мальчишке. Мирон страшно обиделся и на следующее же утро уехал, оставив племяннику на память тетрадку с рисунками генеалогического древа и своими записями. Очень скоро доктор Адриан заметил в сыне разительные перемены: из тихого, забитого мальчишки он превратился в разнузданного хулигана. Каждый день он приходил из школы с разбитыми в кровь кулаками. Не было учителя, что не жаловался на него.

Скоро уже все в школе боялись его, за глаза называя не иначе как Дракулой. Впрочем, ему так нравилось новое имя, что он совсем не возражал, когда Дракулой называли в лицо…

При этом он не сколотил компании, ему нравилось быть одному. А вернее — быть над всеми. Ещё же ему очень нравилась ночь, время, когда он мог спокойно побродить по улицам посёлка, не видя и не слыша всех этих надоедливых дураков.

В одну из таких ночей он и столкнулся впервые с существом из того, другого мира. Мира, в существовании которого он с некоторых пор совершенно не сомневался. Было уже за полночь. Чернильные тучи на небе безжалостно трепал за лохматые хвосты холодный, злой ветер. Драгош шёл, плотно запахнув полы длинного, чёрного плаща. Старомодный плащ этот он выцыганил у отца. Дорога привела его на окраину посёлка. Драгош остановился. Фруктовые сады и спящие дома остались далеко позади. Лишь несколько ветхих сараев да покосившийся забор высились, едва различимые во тьме. Впереди простиралось непаханое поле, пустое и безжизненное. Вдруг со стороны сараев раздалось негромкое царапание и шуршание, будто кто-то неведомый пытался подняться на крышу по дощатой стене. Мальчик резко обернулся и начал напряжённо всматриваться в темноту. Надо сказать, что, благодаря странной привычке к ночным прогулкам, его глаза настолько привыкли к недостатку света, что ночью он видел не намного хуже, чем днём. От увиденного ноги Драгоша мгновенно стали ватными: на крышу ближнего к нему сарая вскарабкалось и замерло, то ли прислушиваясь к звукам ночи, то ли принюхиваясь к её запахам, странное и страшное существо размером с крупную собаку. Покрытое серым мехом, с мордой, напоминающей свиную и крысиную одновременно, и цепкими обезьяньими лапами, оно стояло на двух ногах, странно сгорбившись. Существо медленно повернуло свою безобразную голову, посмотрело прямо в глаза мальчику и мерзко оскалилось.

И тут Драгош услышал вопль. Пронзительный вопль. Неслась, словно лента, под ногами дорога, мелькали кусты и дома… Мальчик осознал наконец, что это кричит он сам. И то, что уже подбегает к своему дому. Пулей влетев в калитку, он забежал в дом, тут же трясущимися руками задвинул щеколду на двери. Очутившись в своей комнате, Драгош, не раздеваясь, нырнул под одеяло, накрывшись им с головой. В комнату вбежали разбуженные шумом, встревоженные родители. Драгош только трясся и бормотал что-то бессвязное. Изо рта у него шла пена.

На следующее утро отец повёз его в город, к знакомому психиатру. Врач внимательно осмотрел мальчика, сопровождая осмотр профессиональными шутками-прибаутками. Потом велел подождать в коридоре, а сам некоторое время разговаривал в кабинете с его отцом.

После визита к врачу отец с сыном заехали в аптеку, где им по предъявленному рецепту выдали таблетки трёх разных цветов. Когда они вышли из аптеки, Адриан предложил поехать в цирк или кино и протянул руку, чтобы погладить сына по голове. Отшатнувшись от руки так, словно отец хотел его ударить, Драгош заявил, сильно заикаясь, что хочет домой.

Вернувшись в посёлок, мальчик сразу ушёл в свою комнату и опять забрался под одеяло с головой. Когда же на землю снова опустилась ночь, Драгош беззвучно выбрался через окно во двор, перелез через забор и бегом бросился к тому месту, где прошлой ночью видел чудовище. Ужас прошёл. Драгоша необъяснимо влёк, тянул к себе тот новый, таинственный мир, что открылся ему вчера. Мир, в существовании которого он не сомневался. Мир, где, по мнению Драгоша, и обитал его великий предок…

Вот и знакомые сараи. Никого! Мальчик несколько раз обошёл их вокруг. Никого!!! Драгош опустился на землю. Он ненавидел себя за тот глупый испуг. Ненавидел посёлок, где ему предстояло ещё два года учиться в школе. И отчего-то страшно ненавидел сейчас своих родителей.

Окончив школу, он уедет из посёлка в город, начнёт работать на стройке, а спустя ещё несколько лет отправится вместе с бригадой далеко на север. В Россию.

За эти годы ощущение, что он не такой, как все, что он другой, что он выше, только крепло в сознании Драгоша-Дракулы. Да и как не ощутить себя высшим созданием рядом с людьми, которые лишь и думали о том, как заработать лишнюю копейку, чтобы выслать домой, своим сопливым детёнышам? Вечность, космос, холодный разум для таких — пустой звук. Жалкие создания… Лохматое чудище, что открыло для него настежь окно в настоящий мир, он более не встречал. Чудище… Теперь оно казалось ему прекрасным! Зато видел другие существа, не менее странные. И способность видеть их росла в нем с каждым днём. Он привык к этим встречам. Посему и не удивился совсем, встретив наших героев. Но более всего, конечно, он мечтал воссоединиться с теми, кого считал своими. С последователями знаменитого Влада Дракулы.

Закончив рассказ, Драгош сложил руки на груди и замер, выпрямившись, на скамейке, словно изваяние. Он не смотрел на своих случайных знакомых, но было видно: он ждёт, что же ему скажут в ответ.

— Интересная история, любезный! — подал наконец голос домовой. — Но я не совсем понял три вещи. Дозволите спросить?

— Сделайте такое одолжение, — со сладкой улыбкой ответствовал Драгош-Дракула.

— Первое — коли мы вам ближе людей, отчего же не помогли нам, когда эти изверги напали? Второе — отчего же, всё-таки, сударь, вы настолько ненавидите людей? Вас же родила человеческая женщина, воспитал человеческий мужчина… Непонятно и неприятно мне такое отношение к людям… И третье — кроме того, что нарисовал на бумажке ваш дядя, есть ли подтверждение какое, что вы вампир-то? Крови, небось, не пьёте… Наговариваете на себя, милейший! Зачем?

Бородатый оратор перевёл дух. Умеющий весьма витиевато думать, он обычно был не склонен долго и сложно говорить. Но, похоже, речь удалась. Летающая всё это время над ними сова одобряюще ухнула. Сатирик незаметно показал поднятый вверх большой палец. Только Зевс никак не выказал одобрения. С того момента, как незнакомец подошёл к ним, пёс не отрываясь следил за каждым его движением. Драгош-Дракула ему сильно не нравился.

— Ну что же… Отвечу вам, любезный! Первое — не вмешался, так как люблю зрелище. Даже, знаете ли, иногда жалею, что мы живём не в древнем Риме: гладиаторы, кровь… Вмешайся бы я — и боя бы не было, каждый не получил бы редкой возможности проявить себя. Надеюсь, вам не пришло в голову, что я боюсь этих жалких негодяев? — в голосе возможного потомка знаменитого графа зазвучал металл. — Второе — люди примитивные, скучные существа. И вы, как я вижу, ничем не лучше. Посему даже не буду утруждать себя ответом на третий глупый вопрос. Прощайте!

И Драгош-Дракула беззвучно растворился во тьме.

— Я ваммммми горжусь, Анаси Миходич! — проблеял Сатирик.

Драгош меж тем шёл своей лёгкой, кошачьей походкой в сторону стройки. Там, в бытовке, его ждал топчан, крепкий чай и очередная модная книга о вампирах. Драгош уходил и уносил с собой свою тайну, сутью которой и был ответ на третий вопрос домового.

Примерно месяц тому назад Драгош познакомился на улице с девушкой.

Это было время белых ночей. Они пробродили почти до утра. Гуляли по набережной, взявшись за руки, целовались в каком-то дворе. А потом… Драгош не понял, как именно это началось, почему… Он смотрел на шею девушки, и что-то неведомое обжигало изнутри рот, горло, желудок. Драгош бросился на неё. Девушка тоненько взвизгнула, швырнула в него сумочку и побежала. Она бежала по улице и кричала, точно, как он сам в ту далёкую ночь.

Драгош не стал преследовать её. Он поднёс к лицу сумку девушки, тщательно её обнюхал и начал задумчиво вертеть в руках. Драгош понимал, что нужно срочно уходить. А ещё — что этой ночью приоткрыл, наконец, ту дверь, которая так давно манила его. Войдёт ли он туда, закроет ли за собой, оставив по ту сторону свою человечность? Драгош-Дракула этого ещё не знал.

Ночь постепенно отпускала город из своих прохладных объятий. Небо, ещё недавно чёрное, как траурный бархат, приобрело свинцовый оттенок, а на востоке стало белёсым.

Словно мальчишка, взявшись рисовать на огромном листе бумаги чёрным и серым, по неловкости или из озорства капнул на край своей акварельной мазни водой.

Афоня, Сатирик и Зевс, спрятавшись за кустами во дворе больницы, ждали возвращения совы.

Миссис Стрикс меж тем, беззвучно махая крыльями, заглядывала во все окна больницы, пытаясь обнаружить Андрея Новосёлова по данному ей домовым наиподробнейшему описанию. Было ещё совсем рано, больные спали пресловутым «королевским» сном. Только в распахнутом настежь окне туалета некий усатый гражданин в полосатой пижаме пускал клубы сизого дыма. Увидев пернатую хищницу, усатый-полосатый от неожиданности крепко выругался и уронил сигарету на пол.

Осмотрев ещё с десяток окон, усталая сова опустилась на сук могучего дуба, росшего во дворе. Ей очень не хотелось возвращаться к друзьям ни с чем. Она искренне переживала за Афоню и очень хотела ему помочь.

— Нет, нельзя рассиживаться тут, надо искать, светает уже! — решительно сказала птица самой себе, покинула сук, на котором сидела, и подлетела к очередному окну, что было как раз напротив дубовой кроны.

Сова заглянула через стекло внутрь. Её взгляду открылась небольшая комната: белые стены, множество странных приборов, в центре — кровать. На кровати лежал, закрыв глаза, человек. Миссис Стрикс сразу поняла, что это он: высокий лоб, сейчас очень бледный и покрытый испариной, тёмные брови, нос с горбинкой… Птице вдруг стало не по себе: человек выглядел измученным и бесконечно одиноким. Сова, бросив ещё один взгляд на Андрея Андреевича, серой молнией скользнула вниз, во двор, где ждали её друзья.

«Штурмовать» больницу было решено через открытое окно туалета. Это окно, как и окно, в котором сова видела хозяина домового, располагалось на втором этаже.

— Сделаем так, друзья мои, — произнёс домовой, — вы, Стрикси, поможете мне подняться по стене наверх, до открытого окна. Потом я по коридору…

— Афанасий! — перебила сова. — В человеческих больницах, я знаю, есть специальные работники, которые охраняют сон больных. Как вы пройдёте мимо них? Насколько я помню, делаться невидимым вы можете только в своём доме.

— Тогда так: вы поможете мне попасть в больничный туалет, а потом отвлечёте специального работника, — сказал Афанасий, — я тем временем успею добежать до палаты хозяина.

— А я? — спросил сатир.

— Тебе, Сатирик, я отворю окно хозяйской палаты. Как ты прыгать да скакать умеешь, видали уже! Что тебе какой-то второй этаж… Ты же, дружок, — сказал домовой, присел на корточки перед Зевсом и погладил его по спине, — ты жди нас здесь, в кустах. Мы скоро. Надо успеть до того, как совсем рассветёт…

К большому счастью друзей, всё вышло так, как рассчитывал домовой.

Афоня с помощью совы, которая держала его лапами за шиворот и вдвое быстрее обычного махала крыльями, поднялся по громоотводу на второй этаж. Оказавшись, наконец, на подоконнике туалета, он огляделся и спрыгнул на пол. К счастью, в уборной в это время никого не было. Домовой выглянул в коридор. В нескольких метрах от него находилась стойка администратора. Горела настольная лампа. Полная русоволосая девушка в белом халате увлечённо читала книгу. На кричаще-яркой обложке книжицы была изображена девушка, тоже русоволосая, но втрое стройнее, в пылких объятиях смуглого брюнета.

«Цыган, наверное», — подумал домовой.

В это время сова, облетев здание с торца, начала барабанить клювом по раме окна в самом конце коридора. Любительница лёгкого чтения отложила книжку и пошла поглядеть, что там за шум. Домовой, стараясь бежать на цыпочках, бросился к двери, за которой, по всем расчётам, находился его несчастный хозяин. Отворив дверь, он мышью шмыгнул внутрь и закрыл дверь изнутри на задвижку. Только теперь Афоня перевёл дух и осмотрелся.

Белые стены, кровать в центре, приборы… Все, как рассказывала сова. В нос ударил резкий запах: пахло лекарствами и ещё чем-то неприятным, тяжёлым…

«Наверное, так пахнет болезнь», — решил домовой.

Он подошёл к кровати. Хозяин, а это был он, очень исхудал, черты лица заострились.

Но Афоня узнал бы его из тысячи. Ведь это был он, Андрюша, забавный и бесконечно добрый мальчуган, жадно «проглатывающий» каждую новую книжку сказок, что покупала ему мама. Будучи отчаянным фантазёром, мальчик ни на секунду не сомневался, что в их квартире, в углу, под обоями, обитает домовой. Андрей даже видел его два раза, о чем взахлёб рассказывал родителям. Они, конечно, не поверили…

Домовой положил свою ладонь на холодную, как лёд, руку постаревшего мальчика Андрея. Афанасию было грустно и легко одновременно.

Андрей Новосёлов открыл глаза и не поверил им: перед ним стояло, одетое в его старый спортивный костюм, существо из детских фантазий.

— Здравствуй, хозяин! — произнесло существо. — Домовой я, Афанасий, чай узнал?

— Узнал… — одними губами прошептал Андрей Андреевич. — Это ведь и правда ты, удивительно… Если вижу тебя, значит, и правда — умираю. Умирает никому не нужный человек…

— Как — умираешь? Что ж ты говоришь, хозяин? Отбрось чёрные мысли. И кто тебе сказал, что ты никому не нужен? Тебя не будет, и меня — тоже… Будет лишь неблагодарная Ксюха, из которой ты так и не успел сделать человека. А ведь сказки, в которые ты так верил в детстве, всегда кончались хорошо, разве не так? Лучше с друзьями моими верными познакомься, — домовой подошёл к окну и распахнул его.

Спустя несколько минут Новосёлов, словно Вакула верхом на черте, сидел на спине сатира.

— Жми, Сатирик, жми родной! — бодро скомандовал домовой. — Ждите нас с миссис Стрикс внизу, в кустах. Зевс вас встретит.

— Вы ещё и олимпийского бога с собой привели? Ну, вы даёте! — улыбнулся, впервые за долгие дни, Андрей Андреевич. Глаза его по-мальчишески блестели на небритом лице.

— Нооо, залётный!

Сатир, резко оттолкнулся от подоконника и выскочил в окно, унося на спине всадника. Унося в сказку.

В десять утра того же дня Ксюха, сопровождаемая неким Вадиком, грубоватым коротышкой, поминутно цыкающим сквозь зубы, поднималась вверх по лестнице в квартиру отца.

— Слышь, а ты не боишься, что тебе снова штукатурка по башке треснет? — подал голос Вадик.

— Тебе треснет, придурок! Ты чо, не понимаешь? Квартирой заниматься надо: ремонт, потом сдавать. Или сами переедем. Твоя мамаша уже достала!

— Так вроде твой папаша жив ещё?

— Знаешь, плохо так говорить, но мне плевать! Много он обо мне думал? Всю жизнь за копейки работал, книги свои дурацкие только вечно домой таскал. Мать моя, пока жива была, терпела его, жалела… Как она за него вообще выйти могла, не понимаю. Жить с таким придурком… Жесть, вообще!

На площадке четвёртого этажа она остановилась и начала рыться в сумке, ища ключи.

Дверь одной из квартир тихонько приоткрылась, и из неё осторожно выглянул Толик.

— Извините, вы к Андрею Андреевичу?

— Да, он папаша еёный. А в чем дело? — набычился коротышка-бойфренд.

— Нет, нет, ничего… Простите… — торопливо пробормотал Толик и затворил дверь.

Найдя, наконец, ключи, Ксения поднялась на пятый этаж и повернула ключ в замочной скважине. Дверь открылась. Ксюха пошатнулась на высоких каблуках и ухватилась за плечо Вадика. За дверью не было ничего. Была лишь стена, покрытая облупившейся краской, как и во всем подъезде.

В это время в сумке у Ксении затрещал телефон. Это был номер её отца.

— Алле? — бесцветным голосом сказала Ксюха в трубку.

— Дочка, это я. Звоню, чтобы попрощаться с тобой. Я уже… не здесь. Я — очень далеко. Жалею, что мы так и не смогли стать близкими людьми, но мне легче оттого, что ты вряд ли будешь по мне скучать. Прошу лишь — задумайся о себе, стань немного добрее, ведь в детстве ты была совсем другой. Прощай.

И в трубке раздались короткие гудки.

— Шах и мат! — произнёс Андрей Андреевич и встал из-за стола.

Это была уже седьмая партия в шахматы за сегодняшний день. Он выиграл все семь.

То ли домовики столь неважные шахматисты, то ли Афанасию было неловко выигрывать у собственного хозяина… Андрею не хотелось сейчас об этом думать. С тех пор как он оказался здесь, состояние блаженного покоя и примирения с самим собой не покидало его.

Мир, в котором он очутился, странным образом был похож и не похож на тот, его родной, мир. Над ним сверкало лазурью чистое небо, а после дождя вставала разноцветным коромыслом радуга. Трава во дворе пахла травой, а не бензином. А в распахнутое окно врывался птичий хор, а не вопли автомобильных сирен. Вся эта чистота, естественность красок, запахов, звуков могли сравниться только с одним: с неразмытыми, искренними ощущениями детства. А то, что в этом мире имелось странного, небывалого, воспринималось как нечто само собой разумевшееся.

Словно могучий, фантастический великан забрал Андрея вместе с его новыми друзьями из старой, несчастливой жизни и перенёс в некую яркую, сказочную реальность. При этом великан добавил в новую реальность, словно заправский химик-экспериментатор, изрядную дозу чего-то очень доброго и узнаваемого. Из детства.

В открытое окно влетела сова. Покружив по комнате, она опустилась на спинку стула и начала тщательно чистить оперение. Затем, встряхнувшись, птица осведомилась язвительно:

— Ну что, Анаси Миходич, опять проиграть изволили?

С улицы послышались нежные звуки флейты. Андрей Андреевич подошёл к окну и посмотрел вниз. Во дворе, на скамейке, среди цветов, возле небольшого изящного фонтанчика сидел сатир. Под скамейкой, в тени, дремал большой пёс. Пять юных нимф в лёгких разноцветных одеждах кружились, танцуя, среди розовых кустов. Одна, самая маленькая, очень похожая на Ксению, помахала хозяину домового рукой и крикнула:

— Папа, привет! Я ещё немного погуляю и приду!

Сова украдкой подмигнула домовому и шепнула:

— Полагаете, он начинает понимать, где он?

— Мне кажется, да, — так же тихо ответил Афанасий.

Домовой был счастлив. Просто счастлив. Ему удалось спасти хозяина, сохранить дом.

И он был безмерно благодарен своим друзьям. Без них у Афони ничего бы не вышло. Ведь, как говаривал когда-то дед Никанор, если не одно, а несколько волшебных существ пожелают чего-то сильно, это что-то непременно сбудется.

Вот они и пожелали все трое — сова, сатир и домовой — для хозяина сказки. Той сказки, которая могла жить лишь в его мечтах.

«…Полдень. Жгучее жёлтое солнце безразлично взирало с небес на бескрайние пески и каменные пустоши Амидии. Пепельный рыцарь и его верный друг, Олег Правдивый, проскакали без отдыха никак не меньше трёх десятков миль. Безжизненная пустыня будто не знала ни конца, ни начала.

Их кони уже были готовы рухнуть, как подкошенные, от усталости и жажды, когда вдали показалось огромное сухое дерево, похожее на уродливого великана.

— Господин, может, сделаем привал? — взмолился Олег.

Любомир, он же Пепельный рыцарь, поднял правую руку, защищаясь от безжалостного солнца и, прищурившись, посмотрел в сторону высохшего исполина.

— Оно же почти не даёт тени, Олег. И вода на исходе. До Красных скал полдня пути. Потерпи немного, друг мой!

— Я больше не… могу… — прошептал Олег Правдивый, безвольно отпустив поводья и медленно заваливаясь на бок.

Любомир подхватил падающего товарища и сильным движением закинул поперёк спины своего коня. Держа свободной рукой за поводья лошадь Олега, Пепельный рыцарь направил своего взмыленного скакуна прямо к дереву. Привязав лошадей за одну из могучих ветвей, свесившуюся почти до самой земли, выжженной и твёрдой, как камень, он расстелил среди корней плащ и бережно опустил на него своего друга. Рядом, у его правого бока, Любомир положил короткий и широкий меч Правдивого.

— Пить… — жалобно прошептал Олег, чуть приоткрыв глаза.

Любомир немедленно отвязал от пояса флягу, сделанную из сердцевины хлыстовика, растения, встречающегося в Амидии повсеместно, с остатками воды и откупорил её. Затем он осторожно приподнял Олегу голову и поднёс флягу к запёкшимся губам товарища.

— Ничего, ничего… Мы дойдём до Красных Скал завтра. Там, говорят, прямо среди камней бьют ключи. Студёные и прозрачные, как слеза. И вода в них будто бы целебная: лечит хвори, врачует душу… А зелёный пушистый мох, растущий на скалах, усыпан душистыми цветами и ягодами, сладкими, будто дикий мед. Мы отдохнём, наберёмся сил и найдём, наконец, логово наших врагов, этих гнусных чудовищ! И будет бой, великий бой… Один рыцарь стоит сотни нелюдей. Мы перебьём их, перебьём всех до единого! Красные Скалы будут принадлежать людям! Славься, страна Амидия! Славься, её народ, бесстрашные амидийцы…»

Афанасий захлопнул надоевшую книгу. Надоевшую… Надоела ему, на самом деле, не только книга. Надоела вся его сегодняшняя, спокойная, милая жизнь. Надоела замечательная погода за окном. Даже друзья несколько поднадоели…

Оказывается, и рай может быть скучным! Он ведь так мечтал когда-то о спокойной жизни рядом с хозяином и друзьями… А о добром мире, принадлежащем лишь им одним, домовой тогда даже мечтать не мог!

Странно… Афанасий всё чаще вспоминал их опасные и меж тем по-своему замечательные приключения. Вспоминал ночной город, парк, загадочного Драгоша… Даже хулиганов! Вспоминал героизм и самоотверженность своих друзей. А теперь его друзья стали тихими и домашними. И он, домовой, что всю жизнь, по самой природе своей, стремился к тишине и уюту, тяготился ими. Тяготился он уже, кажется, и самим собой. Самым тихим и самым домашним из всей их весьма пёстрой компании.

— Что вздыхаете так печально, милый мой Афанасий? — заботливо спросила сова, неслышно приблизившись к домовому.

— Понимаете, Стрикси… — вздохнул Афанасий.

— Кажется, понимаю, — ответила мудрая птица. — Став героем, познав вкус приключений и почувствовав рядом плечо верного товарища, не так легко от всего этого отказаться, так? Жить в тихом мирке, видеть, как проходят одинаковые дни…

— Вроде того… — снова вздохнул домовой.

— Да… Ведь прошло целых пять лет с тех пор, как мы здесь.

— Целых пять… — Афанасий шмыгнул своим выдающимся носом.

— Но ведь всё это, чудо вы моё бородатое, всю эту спокойную жизнь вы получили как вознаграждение! Я совершенно уверена в этом, — сова нахохлилась и ворчливо добавила: — Эх, мужчины, вечно бы вам стремиться куда-то, рваться, бежать!

— Вы правы, Стрикси, как всегда — правы… Ладно, не будем об этом! Я тут откопал у хозяина на полке занятную книженцию…

— Афанасий! — перебила сова. — Я иногда жалею, что научила вас читать. Раньше вы, по крайней мере, хотя бы разговаривали со мной, Сатириком… Мальчик, между прочим, тоже нуждается в общении!

— Я исправлюсь, совушка, честное домовиное… Вот сейчас возьмём эту книжку, позовём Сатирика и пойдём во двор, на скамейку. Можем с собой чашки с чаем взять и баранки. Буду вам вслух читать. Хорошо?

— Это уже гораздо лучше! — сказала сова и громко позвала: — Сатирик, Ксюша, пойдёмте с нами во двор.

Во дворе было солнечно и уютно, впрочем, — как и всегда. Благоухали цветы. Журчала вода в фонтане. Ксюша и Сатирик бросились наперегонки к скамейке. Сатир легко обогнал девушку, два раза птицей перелетел через скамейку туда и обратно и только тогда уселся, закинув ногу на ногу и состроив при этом ехидную гримасу. Ксюха надулась, села на другой конец лавки, не глядя на рогатого нахала, нервно наматывая на палец прядь длинных, светлых волос. Сова, которой, в отличие от прочих, не было надобности пользоваться лестницей, спланировала прямо из окна и опустилась на траву, рядом с фонтаном. На кривляние сатира и надутость Ксюхи она не обратила никакого внимания, так как давно привыкла к их мелким ссорам и быстрым примирениям. Вчерашние дети, они ведь были уже совсем взрослыми…

Сатир вырос на голову, раздался в плечах и отпустил длинную рыжую бороду. Он перестал запинаться в словах и нелепо «мекать», стал увереннее в себе и твёрже в суждениях. Усилился и окреп также непередаваемый запах козлоногого создания. Впрочем, с его ароматом все в доме уже давно смирились.

Ксюха… Ведь ей уже семнадцать, и в этом числе заключено уже очень многое: юная свежесть чувств и переживания, которым цена — копейка, а быть может — миллион. Вернее, снова семнадцать. Только уже в другом мире, да и сама она — другая. Лишь Сатирик наотрез отказывался видеть, что маленькая девочка превратилась в юную девушку, и обращался с ней так же, как и тогда, когда ей было двенадцать.

— Жаль, что хозяин снова ушёл на пруд. Неужели ловить каких-то карасей — это так интересно? Мне бы хотелось, чтобы и он послушал, — сказал домовой, подойдя к скамейке последним, с книгой под мышкой и внушительных размеров чашкой в руках.

— Чай у всех налит? Ксюша, Сатирик, берите баранки, — хлопотала сова и, ловко орудуя чайником, разливала всем чай.

— Итак, хозяин на рыбалке, Зевс составляет ему компанию, остальные все в сборе, я могу начать. Сказка называется «Приключения отважного Пепельного рыцаря», — произнёс домовой, расположившись на скамейке между Ксюшей и Сатириком, и распахнул книгу…

Андрей Андреевич вернулся домой через час. В квартире стояла непривычная тишина. Кажется, даже ходики смолкли.

Цокая когтями по полу, вошёл Зевс. Он посмотрел в глаза хозяину и жалобно заскулил. Бросив у порога удочку и стеклянную банку с тремя карасиками, взволнованный мужчина выбежал во двор, надеясь там обнаружить свою дочь и друзей. Пёс помчался следом.

Во дворе тоже было тихо и пусто. Журчала вода в фонтанчике. Благоухали розы. На скамейке стояли чашки с остывшим чаем, плетёная ваза с баранками и лежала открытая книга.

Афанасий пришёл в себя и медленно открыл глаза. Над ним беззвучно вращался ослепительно-голубой небесный купол. Домовой словно находился внутри движущейся вокруг своей оси сферы. К горлу подкатила жуткая тошнота, и он снова закрыл глаза.

Не будучи в состоянии видеть, Афоня попытался понять, что говорят ему остальные чувства.

Было непривычно жарко. Лёгкий ветерок не приносил прохлады: он был раскалённым, словно жар из печи. Домовой чувствовал, что лежит на чем-то жёстком и неудобном, будто битый кирпич. Болела голова, было гадко во рту и очень хотелось пить.

«Глупо как, — размышлял Афанасий, — шлёпнулся в обморок, словно девка красная. С чего вдруг? Старость? Да нет… Небось, от переутомления. Права Стрикси, нельзя постольку за книгами просиживать… Но почему так жарко? Наверное, от переутомления у меня ещё и жар приключился…»

Тут сквозь шум ветра начали пробиваться другие звуки: тихие и жалобные, какие-то причитания и всхлипывания. Потом на щёку домового упала капля воды, ещё и ещё. Афанасий глубоко вздохнул и решительно распахнул глаза.

Небесный купол уже не вращался. Над его «бренным телом» склонилась Ксюха. Лицо её было мокрым от слез, а глаза — красные и заплаканные.

— Афанасий Мефодьевич! Афанасий Мефодьевич, вы живы? — девушка улыбнулась сквозь слезы. — Где мы, Афанасий Мефодьевич?

Афанасий осторожно сел и осмотрелся по сторонам.

Это был какой-то совершенно иной мир, не похожий ни на один из тех двух миров, что ему довелось видеть. Насколько хватало глаз, простиралась каменистая пустыня с редкими, выжженными солнцем, кустиками. Солнца в этом мире действительно было много. Слишком много. Солнца не тёплого и ласкового, солнца безжалостного и жгучего. От его нестерпимого белого света жутко болели глаза.

— Где мы? — повторила Ксюша тихонько. Её слезы высохли. Она смотрела на домового, как на свою последнюю надежду, на последнюю нить, связывающую её со всем, что она знала до сих пор.

«Неужели это случилось? Не может быть!» — обрывки мыслей, словно обезумевшие белки во время лесного пожара, мельтешили в голове домового.

«Не может? Или всё же может? Ведь вокруг всё так, как описано в той книге: песок, камни, солнце, даже одинокое сухое дерево вдали… Но где же Стрикси, Сатирик? Остались «по ту сторону»? Хорошо бы с ними ничего не случилось…».

Тут домовому почудилось какое-то движение возле сухого дерева. Всадники! Две крошечные, будто игрушечные, фигурки. Только он осознал это, фигурки начали стремительно увеличиваться. Послышался топот копыт.

— Ксюша! — торопливо заговорил домовой. — Не пугайся и не удивляйся. Похоже, что мы попали в книгу. В ту книгу, которую я…

— Кто вы такие? — произнёс звучный, сильный баритон откуда-то сверху.

Ксения вскочила на ноги и помогла подняться Афанасию. Над ними стояли двое всадников, казавшихся совершенно чёрными в ослепительном солнечном свете.

Домовой прищурился, силясь рассмотреть незнакомцев получше.

Оба были молоды. Скорее даже сказать, зелёные юнцы. При этом оба — в железных доспехах и с ног до головы обвешаны устрашающего вида оружием. Видя, что чужеземцы не представляют никакой опасности, всадники спешились.

Первый, высокий и русоволосый, в плаще из шелка стального цвета, погладил своего серого в яблоках коня и учтиво поклонился Афанасию и его спутнице.

— Моё имя — Любомир, но все зовут меня Пепельный рыцарь. Как оказались вы, чужеземцы, тут, в самом сердце многострадальной Амидии? — заговорил он уже знакомым баритоном.

От звука голоса высокого рыцаря Ксении стало отчего-то ещё жарче, чем от солнца. Она украдкой заглянула в большие, серые, немного грустные глаза Любомира и покраснела до ушей.

Афоня меж тем лихорадочно соображал, как представиться и что рассказывать чужеземцам, а что утаить до той поры, когда станет ясно, среди кого они оказались: друзей или врагов.

«Буду импровизировать, сочинять на ходу», — решил про себя домовой.

Мудрёное слово «импровизация» он вычитал недавно в одной мудрёной книжке о мировой музыке, что подсунула ему, разумеется, сова.

— Я… уже наслышан о тебе, Пепельный рыцарь, — заговорил Афоня. — В нашей стране, ты — известный герой! Страна наша зовётся… — тут Афанасий запнулся на мгновение, но потом, вспомнив название родной улицы, на которой прожил много лет, нашёлся: — Страна наша зовётся Марксия. Меня можете звать… Анаси Мудрый. Я наставник и опекун этой девочки.

— Меня зовут Ксения Андреевна Новосёлова, — Ксюха совершенно не хотела, чтобы домовой и ей на скорую руку изобрёл какое-нибудь чудное имя, — Мне очень приятно познакомиться с вами, Любомир… Знаете, вы можете звать меня просто Ксюшей, — девушка мило улыбнулась и сделала книксен.

— И мне весьма приятно это знакомство, прелестное дитя! Я буду очень рад служить вам! — поклонился рыцарь.

— Моё имя — Олег, но все зовут меня Олег Правдивый, — подал наконец голос второй рыцарь, приземистый, улыбчивый блондин. Его плащ был сделан из тонкой светлой кожи и оторочен по краям рыжим мехом. Таким же мехом было оторочено седло его гнедого коня.

— Я принадлежал дому Пепельного рыцаря, вырос в его семье. Теперь же я следую повсюду за моим другом и господином. Мы странствуем по многострадальной земле Амидии уже много лет, с тех пор как началась великая засуха, убиваем гнусных ритасов, отвратительных полулюдей. И, как правило, нам сопутствует успех в этой охоте! — Правдивый с гордым видом погладил свой кожаный плащ.

— Но ритасы по-прежнему повсюду. Эту ночь мы провели среди корней огромного дерева. Я много часов не выпускал из руки меч, охраняя сон своего друга и господина…

Домовой с нарастающим интересом слушал хвастливую болтовню белобрысого юнца.

«Странно, — размышлял Афанасий, — а в книге написано, что «друг и господин» привёз Олега в полуобморочном состоянии к месту стоянки. А потом отдал ему последнюю воду. Да и одет этот, белобрысый, куда богаче Пепельного рыцаря… Странно у них тут всё устроено, в этом новом мире».

Вслух же домовой произнёс:

— И куда вы теперь держите свой путь, храбрые рыцари?

— Цель нашего пути — Красные Скалы, Анаси Мудрый, — произнёс Пепельный рыцарь. — Там есть источники воды. В центральной Амидии выжила лишь горстка людей, многих убила Великая засуха… Мы хотим подарить людям новую страну, страну Красных скал!

— А для этого мы должны сначала убить всех гнусных ритасов! — крикнул Олег, выхватил из ножен меч и со свистом рассёк им воздух.

— Не пугай наших новых друзей, Олег, — строго сказал Любомир, и Правдивый тут же послушно спрятал оружие обратно в ножны.

— Вы же, наставник, и вы, прекрасная Ксения, — добавил Пепельный рыцарь уже другим тоном, — окажете нам большую честь, если продолжите путешествие вместе с нами. Тем более что оставаться тут одним вам небезопасно.

— Конечно, рыцарь Любомир, мы поедем с вами! — не дав домовому и рта раскрыть, почти выкрикнула Ксюха.

Сатирик потерял счёт времени. Он бродил среди этих, уже ненавистных, красных камней, кажется, целую вечность. Совершенно неутомимый обычно, сатир буквально валился с ног. Пот заливал и зло щипал глаза. Сатирик, уже в который раз, поднял рупором ладони ко рту и прокричал:

— Анаси, Ксения…

— И я… И я… — ехидно ответило эхо.

— Эй-ге-гей, где вы, миссис Стрикс!?

— Икс… Икс… Икс… — продолжало упражняться в остроумии эхо.

Сатир не понимал, где он, как тут оказался. Волновался за друзей. Сатирик был абсолютно растерян. Ведь он, по сути, был совершеннейший мальчишка. С рогами, копытами и железными мускулами, но мальчишка. Что-то горячее, едкое всё сильнее и сильнее клокотало у него в груди, подкатывало к горлу. Юный сатир шмыгнул носом и изо всех сил вцепился зубами в собственный кулак.

— Не плачьте, мой юный друг, — раздался где-то совсем рядом тихий и очень знакомый голос.

Из большого, щедро усыпанного мелкими синими цветами куста с трудом выбралась миссис Стрикс и, прихрамывая, подошла к сатиру. Её перья были взъерошены и перепачканы кровью. Одно крыло безжизненно свисало.

— Миссис Стрикс, как же вы так… — сатир протянул дрожащие руки и бережно поднял птицу с земли. — Я тут видел источник с чистой водой, давайте я отнесу вас туда. Надо промыть раны и осмотреть ваше крыло.

— Подожди, а как же Афанасий, Ксюша? Неужели никаких следов? Брось возиться со мной, иди и ищи наших друзей!

— Я пойду, обязательно пойду, миссис Стрикс! Но давайте сначала всё же отнесу вас к источнику…

И, прыгая по камням, словно горный козёл, юный сатир понёс сову туда, где среди больших белоснежных цветов, весьма напоминающих собачьи головы, мелодично журчал хрустальными струями прохладный ручей.

Добежав до берега, Сатирик осторожно опустил птицу на чистый белый песок, прямо у кромки воды. Зачерпывая воду ладонью, как ковшом, он начал осторожно смывать кровь и грязь с её поредевших перьев.

Сова же во время этой процедуры несколько сбивчиво рассказывала, каким образом очутилась в этом странном месте.

— Я помню, как Афоня открыл книгу о рыцарях. Помню, как меня закрутили какие-то мощные воздушные потоки… Я пыталась бороться с ними, но силы моих крыльев не хватало. Замелькали в глазах красные камни, удар, потом я услышала хруст своих костей… А дальше… Дальше, видимо, я потеряла сознание, — миссис Стрикс ненадолго замолчала, заново переживая недавние события, и заговорила вновь: — Так. Сатирик, мальчик мой, вижу, что ты волнуешься за меня. Сделаем так: если моё крыло сломано, что скорее всего, ты наложишь мне на него шину…

— Что наложу? Шину? Так ведь они, я слышал, у машин бывают. Где же…

— Не перебивай! Ты мне наложишь шину. Я объясню, как. Потом оставишь меня у этого замечательного ручья и продолжишь поиск наших друзей.

Сатир послушно кивнул.

— А сейчас, — продолжала сова, — найди мне две прямые палочки и то, что может заменить бинт и вату. Думаю, что полоски коры и мох, что растёт здесь в изобилии, вполне подойдут…

Дробно застучали копыта: сатир бросился исполнять просьбу миссис Стрикс. Отыскав одного из своих друзей и оттого немного успокоившись, Сатирик увидел наконец, сколь прекрасен этот новый, необычный мир, куда он попал.

Повсюду высились скалы диковинного алого оттенка. Под ногами пружинил толстый ковёр изумрудно-зелёного мха, усыпанный сочными насыщенно-красными и тёмно-синими ягодами, а также нежными и очень изысканными цветами, розовыми и белоснежными. Цветы эти источали тончайший, сладкий аромат.

Метрах в пятнадцати от места, где остановился наш сатир, начинался пологий склон, на котором мох сменяла высокая трава странного голубого цвета. Чуть поодаль сверкала бликами под солнцем гладь небольшого озера. На его берегу возвышалось несколько больших, раскидистых, напоминающих ивы деревьев.

«Мха тут полно, а за корой и палками сбегаю-ка я вон к тем деревьям», — решил сатир и устремился вниз по склону. Голубая трава путалась в ногах, мешая бежать, но Сатирик старался не обращать внимания на такие мелочи.

До цели было рукой подать, когда он почувствовал нечто странное: трава уже не просто путалась в ногах, она стала неимоверно липкой, словно кто-то вымазал её клеем.

Упорный сатир сделал ещё несколько медленных шагов, шумно дыша и оставляя на коварной траве клочья рыжей шерсти, а затем встал, как вкопанный. Он не мог больше сделать и маленького шажка. На него снова, медленно и неотвратимо, словно осьминог на жертву, начало наползать отчаяние. Причём о себе в эту минуту он думал меньше всего. Анаси Миходич и Ксюша, которых он не успел отыскать, несчастная, искалеченная миссис Стрикс — вот о ком были его мысли. Сатир неистово рванулся изо всех сил ещё раз и рухнул в траву, как подкошенный, влипая в неё уже всем телом. Лежа в траве, видя перед собой лишь голубые листья и стебли, он жалобно заблеял, взывая о помощи, прекрасно понимая меж тем, что просить, в общем-то, некого.

Внезапно стало совершенно темно, будто большая туча закрыла солнце. Послышался шум, словно огромная мельница вращала своими лопастями. Причём шёл звук откуда-то сверху, с неба. Порыв ветра пригнул траву, как перед грозой.

Сатир почувствовал, как нечто огромное сильно, но бережно обхватило его и, выдернув, словно морковку из грядки, из травяного плена, тащит куда-то наверх, всё выше, выше… Сатирик поднял глаза к небу: огромные, блистающие всеми красками радуги крылья мерно рассекали воздух. Осторожно огляделся по сторонам: две могучие лапы аккуратно держали его когтистыми пальцами поперёк туловища. Посмотрел вниз: там проплывала разноцветная земля и голубая палитра начинала уже медленно сменяться иной, смело сверкающей всеми оттенками красного. Сатир повозился, устраиваясь, насколько это было возможно в подобных обстоятельствах, поудобнее, и попытался собраться с мыслями: «Почему эта огромная птица помогла мне? Неужели она просто несёт меня себе на обед? Или…»

В это время внизу уже показалась знакомая полянка, где он оставил сову. Вот и родник…

— Опустите меня вниз, пожалуйста, я прошу вас! Без меня погибнет моя подруга! Она ведь тоже птица! Птица, как и вы… — завопил Сатирик что есть мочи, извиваясь, словно уж на сковородке.

Сатир был так взволнован, что даже не удивился, когда исполинская птица послушалась его. По-разбойничьи засвистел в ушах ветер, пернатый великан начал снижаться. Ещё секунда — и Сатирик мягко шлёпнулся на моховой ковёр у родника, его спасительница же присела на скалу поблизости. Внушительного вида скала, став насестом для нереально огромной птицы, сразу стала казаться обычным камнем средних размеров.

Сатир быстро осмотрелся. Совы не было. Не было! Он перепрыгнул через ручей, заглянул в кусты… Не было!

«Что же делать? — лихорадочно соображал Сатирик. — Хотя… Больше просить помощи не у кого…»

— Уважаемая птица… — обратился он к пернатому исполину.

— Моё имя — Итал. Непостижимая Итал, Что Летает В Небе, если точнее. Мне, единственной в этом мире, подвластна воздушная стихия… Странно, что ты не знаешь этого. Видимо, ты нездешний… — произнесла птица в ответ красивым контральто. Наклонив на бок голову, украшенную длинным хохолком, она смотрела на Сатирика с явным изумлением.

— Пропала моя близкая подруга, Итал. Она очень похожа на вас, только… Гораздо меньше, конечно. Помогите мне найти её, прошу вас!

— Она тоже умеет летать в небе? И ты называешь её просто подругой? Удивительно! — промолвила Итал. — Хотя… — добавила она, — чего только не бывает под солнцем.

— Вы поможете мне?

— Хорошо. Ты нравишься мне. Я видела очень много существ, подобных тебе, но никогда не встречала такого странного. Ты — смешной и, что меня удивляет более всего, кажется, добрый… Я помогу. Только на сей раз залезай ко мне на спину. Кажется, я знаю, у кого твоя подруга. Странно, что они посмели… Надеюсь, успеем. Вперёд!

И огромная птица, словно сине-красно-зелёная ракета, унося на спине рыжего всадника, снова взлетела над пламенеющими скалами.

Сатирик увидел их почти сразу. Трое. Быстрые, сильные, они неслись среди камней, с легкостью преодолевая любое препятствие. Рыжая шерсть сверкала на солнце. Мощные торсы бугрились мощными мускулами.

Сатирик изо всех сил вцепился в птичьи перья, чтобы не свалиться вниз:

— Сатиры!!!

Но его изумление тут же растаяло, как дым, уступив место гневу: самый крупный из трёх сатиров, словно курицу, держал под мышкой миссис Стрикс.

— Вниз, снижайтесь вниз! — крикнул Сатирик не своим голосом.

Сатиры внизу резко остановились и начали вертеть головами в поиске источника звука. Тот, что держал под мышкой сову, поднял голову наверх и увидел Итал с всадником на спине. Суровое лицо матёрого сатира внезапно исказилось паническим ужасом. Крупный сатир что-то быстро сказал остальным, и все трое одновременно рухнули на землю лицом вниз, закрыв сверху голову руками.

Ветер уже знакомо свистнул в ушах Сатирика: птица начала снижаться.

— Прыгай! — приказала Итал. — Я должна улетать. Твой народ может видеть меня лишь в исключительных случаях. Потом всё поймёшь. Прыгай же!

Пустыня — это просто ужасно. Домовой Афоня, он же «наставник Анаси», осознал сие в полной мере уже часа через два пути. Ему было жарко, душно, и болело уже, кажется, всё тело. Он осторожно постучал пальцами по плечу Олега Правдивого, позади которого восседал на лошади, и осторожно поинтересовался, не пора ли сделать небольшой привал.

— Не время, Анаси Мудрый. Когда решит мой друг и господин, тогда и остановимся, — не оборачиваясь, сухо ответил Правдивый.

Домовой с самого начала чувствовал, несмотря на учтивую улыбку и вежливые речи белобрысого рыцаря, что он с трудом выносит их с Ксюхой присутствие.

— Вот помру я от жары вашей, что тогда твой друг и господин скажет? — проворчал домовой.

Олег в ответ молча и, опять же, не оборачиваясь, сунул ему в руки флягу с водой.

«Как же они выносят жару? — думал домовой, глотая тёплую жижу. — В таких-то плащах, кольчугах… Я в куда более лёгкой одежде умираю…»

— Спасибо! — поблагодарил он и отдал флягу обратно.

Ксюха меж тем, не замечая ни жары, ни усталости, щебетала без умолку, сидя за спиной Любомира и держась за его сильные плечи. Она уже успела рассказать ему обо всех своих увлечениях, о доме, об отце…

— Знаешь, — тараторила Ксюха, — мы жили в нашей квартире вшестером. Помимо отца и того, кого вы зовёте моим наставником, была ещё миссис Стрикс… Ну, о ней я потом расскажу. Была собака… А ещё Сатирик. Смешное имя, правда? Я скучаю по нему, хоть он и противный, конечно. Очень скучаю. Нет! Как по другу, конечно! Он мне — почти как брат. А наставник Анаси — словно дядюшка… А у тебя есть братья, сестры? А девушка у тебя есть?

Любомир попытался открыть рот.

— Нет! Погоди, не отвечай. Лучше расскажи мне о своей семье. И кстати, почему тебя зовут «Пепельный рыцарь»?

— Я сирота, прелестное дитя, — промолвил Любомир, и голос его чуть заметно дрогнул. — Мои родители погибли в огне… Мы с моим другом и слугой Олегом, прозванным Правдивым за прямоту и честность, вернулись с охоты домой, но нашли лишь обугленные камни замка…

Рыцарь замолчал, и некоторое время они ехали молча.

— Я был совсем юн тогда, не знал смерти. Долго бегал вокруг останков замка, кричал, звал родителей. А на мои волосы и одежду сыпался пепел… А наутро мы с Олегом сели на коней и, не оглядываясь, отправились в странствие. С тех пор мы всегда в пути: сутками скачем по пустыне, останавливаясь иногда в редких человеческих поселениях, что сохранились с тех пор, как пришла Великая Засуха. А ещё мы сражаемся, бесконечно сражаемся с мерзкими полулюдьми, гнусными ритасами.

— Кто это, ритасы? — спросила Ксюха.

— Это жуткие чудовища, напоминающие людей и зверей одновременно. Люди всегда охотились на них и в лучшие времена. Только тогда это было скорее забавой, а не войной. Теперь же, когда люди слабы, чудовища почувствовали силу. Они уже не боятся людей, как раньше. Они убивают тех, кто пытается на них охотиться. Главное же — ритасы отчаянно защищают Красные Скалы.

— Почему?

— Старые люди рассказывают, что там их родина. Оттуда в стародавние времена вышло и расселилось по всей Амидии это мерзкое племя. А ещё якобы ритасы считают Красные Скалы священными. Хотя какие святыни могут быть у чудовищ? Полагаю, там просто их логова, их детёныши. Красные Скалы… — произнёс рыцарь задумчиво. — Удивительное место. И уж точно не потому, что породило некогда жутких монстров! Они расположены на самом севере Амидии. Туда и по сей день не доходит удушливое дыхание пустыни. Там повсюду ручьи, водопады… Замечательный, благодатный край! Мы с Олегом Правдивым разведаем путь туда, поглядим, так ли хороши Красные Скалы, как говорят о них старые люди. Скорее всего, мы встретим там полчища ритасов… Постараемся не ввязываться в большой бой без необходимости, ибо едем туда как разведчики. А уж потом, конечно, соберём армию из тех, кто ещё может держать оружие, и завоюем Красные Скалы! Пора, давно пора вернуть их людям.

Ксении захотелось спросить, почему Пепельный рыцарь с таким негодованием говорит об этих самых ритасах. Ведь, как она поняла, это люди охотятся на них, а ритасы лишь защищают себя и место, где живут… Но девушка промолчала. Любомир был первым человеком в её недлинной жизни, кому совершенно не хотелось возражать. Ну просто совершенно! А хотелось сидеть вот так, покачиваясь в такт лошадиной рыси, держаться за его плечи…

— Ксюша… — услышала она далеко позади жалобный голос домового.

Ксения обернулась.

— Скажи ты своему лыцарю, пусть сделает, наконец, привал… В смысле, пусть достойнейший рыцарь Любомир привал скомандует…

Любомир, тоже слышавший эти причитания, мягко улыбнулся и поднял правую руку:

— Привал!

Все спешились. Домовой осмотрелся: тот же песок, те же камни, те же высохшие кустарники… Но в окружающем пейзаже появилось и что-то новое: это уже не была пустошь, плоская, словно стол. Привычная уже безжизненная, сухая почва вспучилась небольшими холмами, уподобившись при этом наполовину надутому аэростату. Кое-где почву рассекали овраги, словно кто-то порезал «аэростат» огромным кинжалом. То там, то сям виднелись огромные валуны.

Любомир выбрал место для костра у подножия холма, достаточно защищённое от ветра, привязал лошадей и, расстелив на земле плащ, галантно предложил Ксении располагаться на нем. Девушка сделала книксен и воспользовалась предложением своего рыцаря. Ксюхе было неудобно и жёстко сидеть вот так, на земле, но она старательно улыбалась Любомиру, пытаясь быть учтивой и благодарной. В руках принцесса Новосёлова держала веер, не забывая часто-часто помахивать им: в одном из фильмов о жизни при дворе именно так делали светские дамы. Веер этот смастерил Олег по просьбе своего друга и господина из широких, жёстких листьев какого-то местного растения.

Афанасий старательно прятал в бороде улыбку, глядя на такую знакомую и такую понятную Ксюху, пытающуюся казаться настоящей дамой высшего света.

Олег Правдивый меж тем отправился на поиски хвороста. Он отошёл на несколько метров от стоянки и углубился в заросли сухого, словно трут, кустарника. Остальные скоро потеряли его из виду, слыша лишь треск ломаемых сучьев…

Ночь… Первая ночь нового мира медленно шла, осторожно ступая своими чёрными, как сажа, пятками по горячим камням и песку пустыни. Афоня лежал, подложив под голову большой пук сухой травы, и смотрел на звезды. Звёзд было много, несказанно много. Кажется, он никогда не видел столько. Впрочем, не столь многочисленные, но всё же прекрасные звезды в небе над его родным домом были куда милее. Домовой глубоко вздохнул и повернулся на правый бок.

Громкий жалобный писк пронзил ночь, разорвав тишину. Все вскочили на ноги. Писк донёсся со стороны кустарника, где Правдивый собирал хворост. Любомир, обнажив на всякий случай меч, сделал несколько шагов в сторону зарослей. И тут все увидели Олега, вернее, его тёмный силуэт. И силуэт этот держал в высоко поднятой левой руке нечто отчаянно извивающееся, величиной с небольшую собачку. В правой руке Правдивого в звёздном свете холодно блеснул сталью кинжал. Снова раздался тот самый писк.

— Господа, я изловил детёныша ритаса! Редкая удача! — произнёс Олег торжествующим голосом и неожиданно оглушительно захохотал, запрокинув голову.

Тут произошли одновременно два события. Ксюха, одним движением отшвырнув подаренный веер и сразу же позабыв о манерах дамы высшего света, топнула ногой и громко крикнула:

— Отпусти сейчас же, живодёр!

Олег тут же перестал хохотать и уставился на Ксюху, открыв рот. Тут нечто, величиной с маленькую собачку, что Правдивый держал за шиворот, умудрилось извернуться, и укусило, видимо, пребольно, Олега за запястье. Белобрысый рыцарь дико завопил и разжал руку. Существо брякнулось на землю, вскочило на сильные задние ноги и в одно мгновение исчезло в зарослях.

Олег Правдивый меж тем даже не смотрел в ту сторону, куда умчалось существо.

Он смотрел на Ксению. И смотрел с такой ненавистью… Это длилось всего несколько секунд. Почувствовав, что Любомир перехватил этот взгляд, Олег как ни в чем не бывало расплылся в широченной улыбке:

— Прошу простить меня, достойнейший друг мой и господин, ваши гости просто пока не поняли, что есть тьма, а что — свет в нашем мире. Прекрасная Ксения, простите, я, возможно, напугал вас…

Олег Правдивый поднял с земли кучу собранного хвороста и понёс её к месту, где предполагалось развести костёр. Скоро уже в тёмное небо летели искры, огонь задорно потрескивал, а на лицах путников плясали отсветы костра. Стало совсем тепло, всех начало клонить в сон. Поужинав скудными припасами рыцарей, состоящими из нескольких горстей зерна да пары лепешек, Ксюша и Афанасий начали готовиться ко сну.

Любомир отошёл к лошадям, Олег же остался дежурить у костра.

— Олег, что бы вы сделали с тем детёнышем? — спросила Ксения. Она сидела на земле, подобрав под себя ноги, закутавшись в пепельный плащ почти с головой, и смотрела на огонь.

— Что сделал, спрашиваете? — ответил Правдивый, вороша длинным прутом угли. — Кожу бы живьём содрал и новый кошелёк себе сделал.

Ксения посмотрела на него долгим взглядом и отвернулась. Ей вдруг стало ужасно холодно, хотя костёр ещё горел вовсю. Девушка встала, плотнее запахнув плащ, подошла к лежащему ничком спящему домовому и села рядом, прижавшись спиной к его спине.

— Я с тобой, девочка. Спи, утро вечера мудренее, — пробурчал Афоня, который, оказывается, лишь притворялся спящим. — Я с тобой, ничего не бойся. Спи.

И Ксюша тут же почувствовала, как веки её тяжелеют и она падает куда-то далеко, далеко… В самые недра планеты по имени Сон.

А костёр всё шипел да фыркал, всё бросал в тёмные небеса ослепительные искры.

Повелителя сатиров, или, как их называли в Амидии, ритасов, звали Иса-ан. Это был нестарый ещё и весьма мускулистый мужчина (если сие понятие применимо к рогатым, конечно), высокого роста, имевший осанку столь прямую, что невольно приходила на ум поговорка про проглоченный кол. Восседая посреди пещеры с высоченными сводами на большом камне, заменяющем ему трон, он много и чрезвычайно громко говорил. Собеседника, как обычно, он слушал очень мало и почти на него не глядел. Зато Иса-ан поминутно заглядывал в зеркальце, сделанное из отполированной до блеска раковины местного моллюска.

Надо сказать, что Иса-ан считал себя красавцем и очень заботился о своей внешности. Коварные годы начинали уже неумолимо брать своё, и бедный Повелитель с ног сбился, пытаясь соответствовать тому образу главы племени, что сам и создал. Подолгу, удалившись ото всех, занимался он физическими упражнениями, а пока немолодые мышцы его были полны кровью, весьма любил появиться перед подчинёнными, пройтись перед ними, играя мускулатурой. Иса-ан всячески старался держаться молодых, всё чаще выбирая себе в свиту не матёрых, заслуженных ритасов, а розовощёких юнцов. Излишне говорить, что в предпочтениях любовных стареющий рогач исповедовал сходный принцип: его пассии от года к году становились всё моложе. Впрочем, мы отвлеклись. Вернёмся же под высокие своды царственной пещеры.

— Какое всё же странное имя для ритаса: Са-ти-ик… — по складам произнёс Иса-ан и смерил чужака взглядом, полным презрения. — Странно, очень странно и то, как ты пришёл в наш мир, мир отважных ритасов… Непостижимая Итал, Что Летает В Небе, осчастливила моих воинов, явив им свой светлый образ, и тут ты, нелепый чужак, падаешь им прямо на головы! Ты так удивил моего верного Шок-ана, что он, вопреки своей привычке, не выпустил кишки тебе прямо там, на месте, а приволок сюда, практически невредимого.

Видимо, представив в подробностях весь милый его сердцу процесс выпускания кишок, Повелитель на секунду зажмурился. Тень блаженства легла на царственный лик.

У Сатирика, стоящего навытяжку, словно солдат-новобранец перед генералом, метрах в трёх от трона, предательски защекотало в носу, и он оглушительно чихнул.

Глава ритасов открыл глаза и свирепо уставился на недоумка, позволившего себе вырвать его из сладкой неги мечтаний.

— Нашлись умалишённые в нашем городе, главном городе ритасов, блистательном Улуч-ахане, — продолжил Иса-ан, — которые осмелились болтать, что твоё появление у нас и великое счастье явления Итал связаны. Что ты — посвящённый. Мне уже донесли об этом… Итак, очередной вопрос тебе… Са-ти-ик: неужто ты и правда прислан к нам Непостижимой Итал, Что Летает В Небе, а не свалился на головы моим подданным с соседней скалы… Отвечай! — завершил на неожиданно визгливой ноте свой вопрос глава ритасов.

Вздрогнув от неожиданности, Сатирик раскрыл наконец рот:

— Глубокоуважаемый… — он запнулся. Молодой сатир совершенно не знал, как в этом мире принято обращаться к благородной особе столь высокого положения.

— Повелитель. Зови меня просто: Великий Повелитель ритасов. В Улуч-ахане детёныши, лишь начинают вылезать на свет из родительской пещеры, а уже знают, как обратиться к тому, кому безраздельно принадлежат жизни всех в стране Красных Скал. Ты мне всё более подозрителен, Са-ти-ик… — и Иса-ан зло сверкнул глазами из-под насупленных бровей.

Молодой сатир почувствовал, что сейчас, именно в это мгновение, окончательно решается его судьба. И решение это, кажется, может быть весьма печальным для него.

Сатирик покосился на двух дюжих ритасов с мускулатурой борцов вольного стиля, стоявших по обе стороны от входа в пещеру. «Борцы» заметно напряглись и вовсю буравили непочтительного пришельца взглядом. Возникла нехорошая пауза.

— Подождите, подождите, — быстро заговорил Сатирик. — Подождите, глубокоуважаемый и, конечно, Великий, Повелитель ритасов. Вы правы, я, конечно, никакой не посвящённый. Я просто упал со скалы. Зачем лез туда — не помню, почему упал — тоже…

— А я напомню тебе, — мило улыбнулся Иса-ан. — Ты поджидал их, сидя на скале. Потом спрыгнул оттуда и подло набросился на моих лучших воинов с кулаками. При этом дико орал, чтобы они отдали тебе мис… мисс… В общем, видимо, ты имел в виду ту странную тварь с больной передней лапой, что изловил Шок-ан. Изловил на обед своему Повелителю… Ах ты, мерзавец! — Иса-ан снова перешёл на визг. — Ты пытался лишить меня обеда?

— Нет, нет, что вы… — Сатирик замолчал на минуту, стараясь выдумать историю поправдоподобнее.

Анаси Миходич как-то говорил, что сказочники — великие люди. Они придумывают сказку, фантазию, которой верят тысячи и тысячи других людей. И бывает, что она переживает сказочника на много веков. Сатирику же сейчас надо было придумать сказку, что должна не пережить его, а помочь выжить.

— Я жил очень далеко отсюда. Так долго, что позабыл многие обычаи славного народа ритасов… — начал он неуверенно.

— Ты жил среди безволосых чудовищ — губителей леса? Они что, сделали тебя своей домашней тварью? Отвечай!

— Да, точно! Нет, я не был домашней тварью, просто жил себе… Я плохо помню. Я ведь ударился головой, когда падал со скалы. Но рабом я не был. У меня самого была… ручная тварь. Сова. Тут, наверное, не живут такие. Ваши воины забрали мою ручную тварь, и я пытался её вернуть. Позвольте нам, вместе со Стрикси, остаться среди вас. Ритасы — великий народ. Я понимаю, как мне повезёт, если вы позволите остаться тут, в вашем главном городе…

— Ритасы — величайший из народов Амидии! — перебил его Повелитель. — Они бесстрашны и быстры, словно молния. Они не боятся никого в Амидии, в особенности поганых безволосых! Сердце ритасского воина может дрогнуть лишь при виде жуткого Рамшока, Что Живёт На Вершине! Но за это никто и никогда его не осудит, ибо в Рамшоке заключен весь ужас этого мира…

Сатирик страшно устал, у него буквально голова раскалывалась от трескотни вождя ритасов. Страх за себя и за миссис Стрикси потихоньку таял. Он стоял, рассеянно слушая Иса-ана, и тщательно искал в своей душе некое подобие подобострастного, рабского обожания. Ведь это был король! Настоящий король. Король сатиров, которые в этом мире отчего-то звались ритасами.

Искал… И не находил. Только головная боль, скука и трясущиеся поджилки. Причём вовсе не от благоговейного волнения. В пещере было весьма прохладно.

Повелитель тем временем спрыгнул со своего камня и вальяжно прошёлся по пещере, посматривая в своё зеркальце. Затем он резко остановился прямо напротив Сатирика и, буравя его глазами, быстро спросил:

— Итак, чужак, ты хочешь остаться среди нас? Ритасы — благородный народ, а я — великодушный Повелитель этого благородного народа. Поэтому тебе разрешат остаться. Пока…

— А моя сова?

— Хорошо, можешь оставить эту ручную тварь себе. Тем более что в ней, видимо, немного мяса.

Тут Сатирику представились горящие праведным гневом глаза миссис Стрикс, когда та узнает, что она — «ручная тварь, в которой мало мяса», и ему стало ещё более не по себе. Молодой сатир чуть побледнел.

Предводитель народа ритасов истолковал это по-своему.

— Что ж, — произнёс он, — вижу, ты сильно взволнован той честью, что тебе оказали… Это хорошо. Но не обольщайся! За тобой будут следить. Постоянно. Спишь ты или бодрствуешь, глаза моих верных слуг, истинных ритасов, будут видеть тебя. И если что-то пойдёт не так… — Иса-ан кровожадно улыбнулся. — А сейчас можешь идти!

Повелитель снова расположился на своём «троне» и сделал движение пальцами правой руки, будто отгоняет муху или стряхивает что-то липкое. Сатирик поклонился и начал, пятясь, двигаться в сторону выхода (как-то он, вместе с Ксюхой, смотрел по телевизору фильм о жизни при дворе). Дойдя наконец до «врат в тронный зал», он ещё раз поклонился и вышел, успев напоследок услыхать злобное хрюканье одного из телохранителей Иса-ана.

Покинув пещеру Повелителя, Сатирик остановился, набрал полные лёгкие восхитительного горного воздуха и шумно выдохнул, глядя на пламенеющие скалы и плывущие над ними, почти касаясь вершин, лёгкие, как пух, розовые облачка.

Он чувствовал, как головная боль и внутренняя тревога покидают его, взамен же возвращаются привычные легкость и весёлость.

«Я жив и здоров, миссис Стрикс непременно поправится. К тому же я прокатился верхом на огромной, удивительной птице, познакомился с настоящим, пускай и весьма противным, королём… А может, короли и не должны быть приятными, кто знает? И главное — я заново обрёл свой народ! Вернее, обрету, возможно, позднее, когда я поближе познакомлюсь с местными сатирами и у меня появятся друзья».

Сатирик огляделся по сторонам. Он стоял на тропе, что змеилась по дну ущелья, каменные стены которого, словно сыр дырками, были испещрены отверстиями, каждое из которых вело в пещеру. В толще скал эти пещеры соединялись между собой сложной, извилистой системой ходов. Это был, по сути, каменный город. Главный город народа ритасов. И имя ему было — Улуч-ахан.

В каждой пещере жила семья ритасов, состоящая обычно из матёрого главы семейства, несущего на голове пару крупных рогов, двух или трёх его жён и полудюжины детей разного возраста. Дети эти, покрытые с ног до головы пушистой ярко-рыжей шёрсткой, с визгом носились по утоптанной тропе, заменявшей этому городу центральный проспект, играли в чехарду и догонялки, раскачивались на ветвях деревьев, что росли среди скал.

Когда какой-нибудь «герой» с ходу взлетал на большой камень или выступ скалы и усаживался там с важным видом, словно повелитель на своём троне, все остальные сразу набегали гурьбой и бесцеремонно стаскивали его за ноги вниз, как бы отчаянно он ни сопротивлялся.

Мужчины-ритасы, напротив, были весьма степенны и совсем не суетливы. Как правило, они возлежали в различных вальяжных позах, каждый у входа в свою пещеру, лениво пережёвывали жвачку и, казалось, не обращали никакого внимания на проносящиеся мимо шумные ватаги детей и своих собственных жён, хлопочущих по хозяйству.

День женщин-ритасов был просто переполнен делами: возня с малышами, сбор ягод, выкапывание съедобных корешков, ловля съедобных моллюсков в ручьях, уборка пещеры… Всё это лежало на их плечах, правда, к слову, — совсем не хрупких. При этом каждая находила время — как правило, когда дети и драгоценный супруг уже спали — для того, чтобы предаваться любимому занятию женщин-ритасов — изготовлению украшений из причудливых расцветок камешков и раковин моллюсков. Часть изделий аккуратно выставлялась в нишах пещеры, а часть надевалась на себя, чтобы хвастаться перед подругами. Хвастовство, к слову, отнюдь не считается у ритасов пороком. Ни у женщин, ни у детей… А уж тем более у мужчин!

Сатирик медленно побрёл по тропе, спиною чувствуя взгляды: любопытные — детей, презрительные и одновременно оценивающие — женщин, кровожадные — мужчин. Стараясь не обращать внимания на повышенное внимание к своей персоне, он шёл, размышляя о своём.

Когда его под конвоем привели пару часов назад в скальный город, всё население высыпало на улицу, дабы посмотреть на чужака, который якобы свалился едва ли не с неба… Сумасшедший чужак этот напал на трёх достойнейших воинов и охотников этого города, причём лишь затем, чтобы попытаться отбить их законную добычу. Любого другого, разумеется, за подобный поступок попросту прикончили на месте, если бы не появление одновременно с чужаком Непостижимой Итал, Что Летает В Небе.

Толпа быстро росла. В центре её стоял могучий Шок-ан, держащий в руках не подающую признаков жизни сову, двое его молодых помощников и Сатирик, руки которого были крепко-накрепко связаны за спиной верёвкой из коры. Петля другой верёвки была накинута на шею пленника, её конец держал в руках один из помощников Шок-ана.

Собравшиеся ритасы шумели всё громче и громче. Судя по крикам, мнения толпы разделились. Одни требовали немедленно отпустить неприкосновенного посланника Непостижимой Итал, ибо только слепой не увидит связи между двумя этими появлениями. Другие возмущались тем, что гнусный пришелец позволил себе напасть на личного друга Повелителя, великолепного Шок-ана. Третьи негодовали из-за того, что их Повелитель чуть было не лишился обеда. Четвёртые же предлагали развязать пленника и немедленно провести некую церемонию Зар-анзар… Шум становился просто невыносимым. Сатирику страшно хотелось зажать уши ладонями, он даже попытался освободить руки от пут, за что сразу получил ощутимый удар в бок от одного из своих конвоиров.

— Тихо! — рявкнул Шак-ан, и грозное эхо прокатилось среди красных скал. — Что делать с чужаком, а также с его ручной тварью может решать только наш Повелитель, Великий Иса-ан. Весть о его решении принесёт сегодня же в каждую пещеру Зук-ан, — и личный друг Повелителя ткнул пальцем в одного из своих помощников, — А сейчас все расходитесь. Быстро!

Толпа растаяла так же скоро, как и возникла. Крутой нрав Шак-ана был в городе хорошо известен.

— Эй, чужак, о чем ты так задумался? — раздался совсем рядом незнакомый, дребезжащий голос.

Сатирик стряхнул с себя остатки недавних воспоминаний, резко остановился (оказывается, он добрел уже почти до выхода из города) и поднял глаза.

Перед ним стоял невысокий, мешковатый ритас, с плешивой головой и маленькими глазами-буравчиками.

— Моё имя — Кисарю-ин. Шак-ан приказал мне разыскать тебя. Некоторое время ты будешь моим гостем. Твоя ручная тварь уже у меня в пещере, я поручил её заботам дочери. Иди за мной.

И лысеющий ритас, не оборачиваясь, пошёл по тропе обратно в город.

— И-хо, вот они, Красные Скалы! Вот они, мой господин! — радостно закричал Олег Правдивый и пустил коня в галоп.

Вдалеке, словно придавив собой горизонт, прогнувшийся от непосильной ноши, поднималась высокая, мощная каменная гряда. Она переливалась в ярких лучах восходящего солнца всеми оттенками тревожного алого цвета, чем-то напоминая груду окровавленного мяса. За этой, казалось, непреодолимой стеной и располагался мир, который Пепельный рыцарь и Олег Правдивый хотели подарить людям.

— Скачи, скачи, милок! Разведаешь, что там да как, нам всё расскажешь… А меня уже ноги не держат, — сказал Афанасий Олегу, приземляясь на пыльный пригорок с блаженным выражением на усталом лице. Последние несколько километров домовой прошагал пешком, будучи уже не в состоянии болтаться на спине лошади позади Правдивого. И теперь у него болели не только измученная долгой тряской поясница, но и натруженные ноги.

— Любомир, ты тоже езжай, помоги своему другу. Мы подождём вас здесь, — тоном, не терпящим возражений, заявила Ксения. Манера командовать молодым рыцарем взялась у неё, словно ниоткуда, и проявлялась всё чаще и чаще.

— Хорошо, будь по-твоему, — чуть заметно улыбнулся Пепельный рыцарь. — Только никуда не уходите от этого пригорка. Кажется, тут безопасно. Мы вернёмся очень скоро.

Он помог девушке спуститься с коня, затем снова ловко запрыгнул в седло и поскакал догонять Олега Правдивого. Ксения долго смотрела Любомиру вслед, любуясь его серебрящимся в лучах солнца, развевающимся плащом, а затем осторожно присела на пригорок, старясь не поднимать много пыли. Ей это не удалось, и она тоненько и очень комично чихнула.

— Будь здорова, принцесса! — насмешливо прокомментировал домовой.

— Спасибо, наставник Анаси!

Девушка облокотилась спиной о спину домового и зажмурилась. Солнце щекотало лучами её щеки, а ветер нахально теребил чёлку.

— Ох, и странные сны мне снились всю ночь… — задумчиво проговорил домовой, пытаясь пятернёй расчесать бороду и придать ей мало-мальски приличный вид. — Странные сны, тревожные какие-то, непонятные… Страшненькие сны. Но вот беда, проснулся и забыл, о чем же они были! — домовой, раздражённо сопя, выдрал из бороды длинную, острую колючку и отшвырнул её в сторону. — О чем, забыл, но то, что снилось что-то очень плохое, помню.

— Знаете, Афанасий Мефодьевич, — чуть помолчав, ответила девушка, — а ведь и мне снилось что-то плохое, просто кошмарное… И я тоже помню лишь ощущения. Словно страшный фильм, который смотрела сто лет назад: не помню, кто снял, кто играл. Но то, что это был «ужастик», помню, — Ксения резко повернулась к Афоне и заглянула ему в глаза: — Послушайте, но ведь с ними ничего не случилось, с нашими друзьями? И не может случиться? Я знаю, что так могут проявляться плохие предчувствия.

— Нет, с ними ничего не случилось, — уверенно сказал домовой, который на самом деле совсем не был в этом уверен.

Земля затряслась от топота копыт. Всадники возвращались.

— Не думай о плохом, Ксюша. Если они тоже оказались в этом мире, то не пропадут. И не в таких переделках бывали, тёща моя Баба-яга! В конце концов мы обязательно их отыщем. А ещё мы найдём способ, как всем нам вернуться назад, домой, к твоему отцу и моему хозяину! — решительно проговорил домовой, поднялся с казавшегося уже удобным и уютным пригорка и, протянув руку девушке, помог подняться ей.

Всадники подъехали, но покидать седла своих коней не стали.

— Анаси Мудрый, Ксения, мы нашли расселину, проход в скалах, — сообщил Любомир, — всего в полумиле от него — отличная поляна, вся усыпанная ягодами и цветами, из земли бьёт чистейший родник. Рядом мы обнаружили небольшую пещеру. Нигде никаких следов ритасов. Видимо, их главное логово далеко отсюда. В этом замечательном месте мы и разобьём наш временный лагерь. Поедемте же быстрее, в прохладной пещере вы замечательно отдохнёте. Я ведь понимаю, как вы устали, друзья мои…

— Устали? — проворчал домовой. — Я так просто помираю! Возраст учитывай, достойный рыцарь… Любушка!

И Афанасий с печальным вздохом полез на опостылевшую уже лошадь и устроился позади Олега. Любомир помог девушке забраться на своего коня, а сам сел на сей раз сзади, осторожно приобняв её за плечи. Ксения улыбнулась рыцарю и вздохнула. Вдохновенно…

Мир Красных Скал, что предстал перед глазами путешественников, оказался ещё прекраснее, чем описал его Пепельный рыцарь. Мир этот был непостижимо контрастен и меж тем удивительно гармоничен. Громады скал самого алого, самого кричащего цвета соседствовали с полянами, усыпанными цветами трогательных нежнейших оттенков. Деревья, казавшиеся какими-то ненастоящими из-за небольших размеров, странных, геометрических форм крон, от шара до конуса, и листвы весьма неожиданных цветов, росли на полянах поодиночке или небольшими группами. Словно упрямые путники, разноцветные деревья карабкались и выше, к вершинам скал, в отдельных местах образовывая густые рощи. Почти на каждой полянке, даже самой крошечной, журчал хрустальными переливами свой родничок. Измученные безжалостной пустыней путники остановились у первого же и пили, пили, пили, не останавливаясь, студёную и изумительно вкусную воду. Лошадей Правдивому пришлось оттаскивать от источника силой. Несчастные животные, столько времени не видевшие иной воды, кроме грязной жидкости, что в пути добывали из-под толстого слоя песка и камней их хозяева, могли просто погибнуть, пытаясь напиться впрок.

Скоро путники добрались наконец до места, выбранного разведчиками для лагеря.

Оно действительно было на редкость удачным. Все, как рассказывал Пепельный рыцарь: изобилие сладких, как мед, ягод на поляне, родник с чистейшей водой, пещера, показавшаяся путешественникам дворцом…

Любомир, с помощью Афанасия и Ксюши, занялся устройством лагеря. Олег меж тем, стреножив лошадей, отпустил их пастись. Спустя полчаса все четверо уже отдыхали в пещере, лакомились ягодами и вели неспешные разговоры. Костра было решено не разводить, дабы тем не обнаружить своего присутствия. Вход в пещеру располагался так, что со стороны источника был почти не виден. Можно было надеяться на спокойную ночь. Что, разумеется, не отменяло посменного дежурства. Первым вызвался охранять сон остальных Олег Правдивый. Он расположился у входа, положив рядом обнажённый меч.

Но никто всё равно не спал. Любомир и Ксения чуть слышно разговаривали в полутьме на явно романтические темы. Иногда бормотание прерывалось легкомысленным хихиканьем «принцессы».

— Молодые люди! — окликнул Ксюшу и Любомира безжалостный домовой. — А вам ничего не показалось странным в этом прекрасном месте?

— Что вы имеете в виду, наставник Анаси? — учтиво, без малейшей тени раздражения, ответил вежливый рыцарь.

— Вода, цветы, ягоды… Горы, лучше которых, как известно, могут быть только горы… Вы видели животных? Хоть каких-нибудь? Вернее, так: вы видели тут кого-нибудь, кто бы летал: птиц, пчёл, бабочек? А ведь крылатые всегда на виду, их замечаешь всегда первыми…

— Гнусные ритасы сожрали всех! — ответил за Любомира Олег Правдивый.

— Ну, предположим, сожрали всех… Птиц, мышей, сусликов… Бабочек и мух тоже сожрали? Я за всё время пути видел тут лишь пару улиток на склоне у родника.

— Любомир! — дёрнула рыцаря за рукав Ксения. — А ведь Афо… Анаси Мудрый прав: это странно и загадочно!

— Потом, — продолжал рассудительный домовой, — ваши жуткие ритасы. Если они такие хищные и безжалостные, почему они до сих пор не напали на нас? У хищников такой плохой нюх?

Даже в полумраке стало видно, как побагровел Олег Правдивый, готовый произнести очередную пылкую речь о полулюдях, но заговорил Любомир, и на сей раз слуга уже не осмелился перебить своего друга и господина.

— Господин Анаси, — Пепельный рыцарь был по-прежнему учтив, но в голосе почувствовался металл, — вы не так давно находитесь среди нас. Вы не понимаете нашей борьбы. Гнусные ритасы будут перебиты все до одного, и мы подарим этот мир людям. Так — будет. Я всё сказал.

Возникла пауза. Ксения растерянно смотрела то на своего рыцаря, то на домового.

— Простите, наставник Анаси, кажется, я был немного резок. Я пойду проверю, как там лошади.

Пепельный рыцарь поднялся со своего ложа, накинул плащ, взял меч, что лежал у него, как всегда, наготове, и, не глядя ни на кого, вышел из пещеры. Ксюша тоже встала, помедлила мгновение, словно выбирая, а затем подошла к Афанасию и присела рядом на корточки:

— Афанасий Мефодьевич, только вы не расстраивайтесь, пожалуйста. Он ведь не хотел вас обидеть. Завтра мы…

В этот момент снаружи раздался громкий шорох, грохот копыт по камням и жуткий, леденящий кровь вопль.

Пещера, куда Кисарю-ин привёл Сатирика, располагалась в южной части столицы ритасов. Это было достаточно просторное и по-своему уютное жилище, в котором, кроме главы семьи, проживала ещё его единственная супруга, Скар-ун, и четверо их совместных детей.

Хозяин дома жестом указал гостю на его «комнату»: нишу в стене, глубиной метра два, с ворохом сухих веток на полу в качестве подстилки, и тотчас удалился.

Глаза молодого сатира понемногу привыкли к полумраку пещеры, и он огляделся.

Каменные стены уходили вверх на десяток метров, с потолка местами свешивались ярко-красные, а от этого ещё более диковинные, сталактиты, похожие на большие, изогнутые морковки.

— Ты раньше никогда не жил в пещере, чужак? — раздался где-то совсем рядом тонкий мелодичный голосок.

Сатирик оглянулся: никого.

— Кто ты? Выходи, не бойся!

— Я? Боюсь? Мой папа говорит, что ты — жалкий отщепенец! А дочери честной семьи, принадлежащей к храброму племени ритасов, незачем бояться какого-то отщепенца!

Из-за небольшого выступа стены вышла девочка-ритас, долговязая и, как подростки всех стран и миров, несколько нескладная. Следом выкатились три пушистых рыжих шарика — её маленькие братья.

Дети обступили Сатирика. Малыши бесцеремонно обнюхивали его, а один, самый бойкий, даже попытался вскарабкаться на него, словно на дерево, пребольно хватаясь за шерсть на ногах. Сатирик поморщился и попытался аккуратно снять с себя маленького тирана, за что сразу получил «награду»: рыжий комок шерсти повис у него на руке, намертво вцепившись зубами в указательный палец, довольно урча и временами пожёвывая ухваченную часть неприятеля. Сатирик вскрикнул, выругался сквозь зубы по-эллински и нелепо запрыгал, пытаясь одновременно вызволить из зубов мелкого живодёра свой палец и стряхнуть двух других агрессоров, по-прежнему штурмующих его ляжки.

Старшая девочка стояла, сложив руки на груди, и смотрела на происходящее весело и с видимым удовольствием. Шустрые чертики скакали в её тёмных, чуть раскосых глазах. Наконец ритаске надоел затянувшийся спектакль, и она издала короткий, гортанный звук. Жуткие малыши тут же оставили Сатирика в покое и, словно три рыжих меховых мяча, укатились обратно, за выступ, откуда и появились. Видимо, за ним располагался вход в «детскую».

— А мама считает, что ты — избранный, — как ни в чем не бывало продолжила дочь честной семьи свою мысль, будто и не было кутерьмы с её братьями. — Ты тот, кого несла по небу Непостижимая Итал, а значит, ты — особенный ритас!

— А что считаешь ты? С кем согласна ты? — спросил молодой сатир, морщась и изо всех сил пытаясь зажать глубокую рану на пальце, из которой сочилась кровь.

— А я… Я уже взрослая и решу, кто ты, сама. Кстати, меня зовут Зин-ун. Тебя — Са-ти-ик. Я знаю, — девочка посмотрела в глаза Сатирику, и на ее лице мелькнула тень улыбки: — Весь Улуч-ахан, лучший из городов, знает… Иди за мной, буду лечить твой палец.

Ниша, которая служила комнатой Зин-ун, была примерно вдвое больше той, что выделили Сатирику. Повсюду были разложены и развешаны благоухающие травы. У стены — целый стог сухих цветов, служащий, очевидно, постелью. Справа от постели, в углу, — большая, до блеска отполированная плоская раковина, видимо, выполняющая роль зеркала, а слева — сплетённая из веток клетка. А в клетке…

— Миссис Стрикс! — забыв обо всем, Сатирик кинулся вперёд, оттолкнув несколько опешившую хозяйку комнаты, и распахнул дверцу. Сова вышла из клетки и ткнулась своей большой круглой головой в живот сатира:

— Рада, что ты жив… Очень рада, — проговорила птица.

Вид она имела несколько потрёпанный (видимо, ей тоже довелось пообщаться с маленькими разбойниками), зато на повреждённое крыло была аккуратно наложена шина из веток.

— Шину сделала эта девочка, — подняла больное крыло сова, демонстрируя повязку. — У неё золотые руки и доброе сердце.

— Просто мне нравится лечить, вот и все, — перебила благодарную больную Зин-ун, определённо смутившись. — Кстати, давай-ка займёмся твоим пальцем, отщепенец.

И рыжая девчонка достала из-за раковины-зеркала деревянную плошку с ядовито-зёленой, остро пахнущей массой и большой мясистый лист какого-то местного растения.

— А ты… — со вздохом добавила Зин-ун, взглянув на сову, — извини, но вернись в клетку. Скоро придёт мой отец.

И действительно, спустя буквально пару минут, тяжело, с присвистом дыша и вытирая пот с раскрасневшегося от жары круглого лица и круглой же лысины, в пещеру зашёл Кисарю-ин.

Когда почтенный ритас увидел свою старшую дочь рядом с чужаком, лик его побагровел ещё больше, а маленькие, обычно словно бы сонные глазки, недобро блеснули.

— Иди, помоги матери, — буркнул Кисарю-ин. — А ты, чужак, следуй за мной. Наступает время обеденной трапезы. За ней у нас, ритасов Красных Скал, всегда собирается вся семья. Надеюсь, это ещё не забыл? Ты — гость нашей семьи, а значит, на время, один из нас. Ты обязательно должен быть на обеденной трапезе.

Когда глава семейства и его гость вышли к столу, которым служил большой плоский камень, обед был уже готов, а жена и дети терпеливо дожидались мужчин, не притрагиваясь к еде. Даже малыши вели себя тихо, не пытались ничего стянуть со стола, а покорно ждали отца. Кисарю-ин уместил своё тучное тело за каменным столом, указал Сатирику на предназначенное для него место, куда изрядно проголодавшийся гость немедленно приземлился. Затем заняли привычные места все остальные.

Не знающий местных правил Сатирик поначалу сидел молча, не прикасаясь к еде, и лишь видя, что все, включая младших членов семьи, приступили к обеду, тоже потянулся к одной из тарелок, которыми ритасам служили большие кожистые листья синеватого оттенка с жёсткими, зазубренными, загнутыми вверх краями.

Надо заметить, что стол семейства Кисарю-ин вовсе не ломился от обильной снеди: большая тарелка-лист с синими и красными ягодами, какие-то белые корешки да с полдюжины крайне неприятного вида моллюсков, с которых предварительно содрали раковину. Сатирик зачерпнул с тарелки пригоршню ягод — сочных, сладких, оставляющих во рту замечательное послевкусие, а затем, видя, с каким удовольствием, жмурясь и чмокая, глава семейства пережёвывает моллюска, протянул руку, чтобы взять такого же.

Моллюск оказался на ощупь тёплым, покрытым липкой слизью. Сатирик попытался покрепче ухватить его скользкое тельце пальцами: «кушанье» затрепыхалось и запрыгало по тарелке. Молодой сатир в ужасе отдёрнул руку и, потеряв равновесие, шлёпнулся со щербатого и крайне неудобного камня, что служил ему стулом. Сконфуженный Сатирик попытался быстро встать на ноги, в результате ударился о край стола и чуть не опрокинул его. Зин-ун бросилась помогать гостю подняться. Её неугомонные братья ёрзали и повизгивали (им явно хотелось устроить кучу-малу), но под тяжёлым взглядом своего отца не осмеливались двинуться с места.

— Ужин закончен, — произнёс Кисарю-ин сухо, встал, засунул себе в рот всё ещё трепыхающегося злосчастного моллюска и удалился в свою часть пещеры.

— Какой ты всё-таки неуклюжий! И очень забавный… — сказала Зин-ун, небольно дёрнув Сатирика за ухо. — Пойдём, я покажу тебе место, где я люблю проводить время после ужина. Там красивый вид, никто не мешает. Расскажу тебе немного о ритасах. Ты многое позабыл, как я вижу. Это ужасно, наверное, чувствовать себя чужим среди своих… Да, и отца — не бойся. После еды он всегда дрыхнет, и от его храпа скалы трясутся.

В ту же секунду из глубины пещеры, будто в подтверждение её слов, раздался густой, чуть сипловатый храп.

— Вот, слышишь? Не вру, — и она подтолкнула Сатирика к выходу. — Мам, мы пойдём. До темноты вернёмся.

Мать Зин-ун, высокая и худая женщина-ритас, по имени Скар-ун, с добрым и каким-то очень несчастным лицом, подошла к дочери и сунула ей с собой конверт, свёрнутый из листа-тарелки. Затем, с тяжёлым вздохом пожизненно приговоренного, Скар-ун отправилась туда, где находился эпицентр храпа.

— Ягоды? Спасибо, мам! Са-ти-ик, за мной, — скомандовала Зин-ун и птичкой выпорхнула из пещеры.

Сатирик выбежал вслед за ней. Юной ритаски уже нигде не было видно.

— Са-ти-ик… — раздалось откуда-то сверху.

Сатирик поднял голову. Зин-ун сидела, болтая ногами, на выступе скалы, метрах в пяти над входом в пещеру.

— Иди сюда…

Сатирик быстро огляделся, ища, с какой стороны будет удобно штурмовать скалу. На высоте двух — двух с половиной метров имелся крошечный выступ, поросший мхом. Если запрыгнуть на него да оттолкнуться хорошенько…

Первая часть плана удалась Сатирику сравнительно легко. Запрыгнув на выступ, он хорошенько прицелился, напряг свои мощные ноги и… почувствовал, что нашлёпка мха начала сползать с выступа, словно берет с лысины. Ещё секунда, и опора совсем уйдёт из-под его копыт. Отчаянный прыжок… И вот он уже висит, вцепившись пальцами в самый край карниза.

— Всё же тебя воспитали безволосые, только они так ужасно лазают по скалам. Ты ужасно неуклюжий! — узкая ладонь Зин-ун оказалась горячей, словно уголёк.

Худая и нескладная с виду девчонка одним рывком втащила большого и тяжёлого сатира на свой выступ.

— Спасибо. Спасибо тебе… — переведя немного дух, Сатирик устроился на каменном козырьке рядом с Зин-ун и тоже начал болтать ногами. — Но ты не права. В том мире… В общем, там, где я жил раньше, мне не было равных в прыжках. Да и вообще, я много дрался, всегда побеждал, спасал друзей… — начав хвастаться, молодой сатир уже не мог остановиться: — И тут я тоже буду драться, побеждать… И прыгать — лучше всех! Вот только потренируюсь немного, — сатир замолчал на минуту и добавил уже не столь пафосно: — Слушай, Зин-ун, не зови меня Са-ти-ик. Моё настоящее имя я уже и сам позабыл. Оно осталось далеко, в детстве. А друг, который был очень добр со мной, звал меня Сатирик. Зови и ты меня так, хорошо?

— Хорошо… А этот друг, он тоже ритас?

— Нет, он не такой, как мы. Совсем не похож. У него нет шерсти на ногах, а на лице, наоборот, её даже слишком много. Он совсем не умеет прыгать и драться. Он любит много и странно рассуждать обо всем… Но он был мне как отец. Вернее, больше, чем отец. Своего настоящего отца я помню плохо, но то, что ему было всё равно, жив я или умер, помню точно.

— Тогда твой первый отец — настоящий ритас. Просто обыкновенный ритас, вот и все… — задумчиво промолвила Зин-ун, подбросила на ладони маленький камушек и швырнула вниз.

Несколько минут они сидели молча, наблюдая, как тени облаков пробегают по верхушкам красных скал. А внизу Улуч-ахан проживал свой очередной день: носились дети, женщины вереницей возвращалась со сбора кореньев, неся свою добычу в больших корзинах из прутьев, иногда проходили мужчины. Некоторые из представителей сильного пола, имевшие вид наиболее воинственный, вышагивали, держа в руках длинные палки с тяжёлым набалдашником. На шее у каждого из вооружённых мужчин висело ожерелье из чёрных раковин. Сатирик вспомнил, что подобное ожерелье видел уже на могучей шее Шак-ана. Остальные горожане почтительно расступались перед воинами, любой замешкавшийся тотчас получал крепкого пинка. Без учёта пола и возраста. Глядя на это, Сатирик неожиданно остро осознал, что никогда не станет здесь своим.

— Знаешь, — проговорил он, словно продолжая вслух свои мысли, — а ты не очень похожа на обычного ритаса. Как говорит мой бородатый друг, среднестатистического.

Зин-ун повернула голову и с живым интересом посмотрела в глаза Сатирику.

— И ещё… Я благодарен тебе. Ты спасла миссис Стрикс. А мне без тебя было бы тут совсем одиноко…

Зин-ун прикусила нижнюю губу, а щеки её слегка покраснели. Она подняла голову и начала нарочито внимательно рассматривать проплывающее в небе над ними облачко, очертаниями напоминающее большую мышь. Возникла неловкая пауза.

— Послушай, — сказал наконец Сатирик, когда «мышь» скрылась за соседней скалой, — расскажи мне немного о ритасах. Ну… О здешних ритасах.

— Да, конечно. Спрашивай, я расскажу.

— Давно твой народ живёт тут, среди Красных Скал?

— От начала времен. Только раньше ритасы жили не только тут, но и повсюду. С тех пор же как случилась Великая засуха, которую вызвали, говорят, безволосые чудища, мы живём только здесь. Тут наша Родина, тут наша столица — Улуч-ахан, а скалы эти мы стали называть своей страной, страной Красных Скал. Редкий ритас забредёт в пустыню… А если забредёт, то скоро там сгинет.

— Мою подругу, миссис Стрикс, чуть не съели в вашей стране. Значит, ритасы любят мясо. Но на столе, у вас в пещере, прости, я его не заметил. Ваши мужчины не охотятся?

— Очень-очень редко. Еду, как правило, добывают женщины: корешки, плоды, моллюсков. Отец рассказывал как-то, что в далёкие времена, когда пустыня только начала наступать, здесь водилось огромное количество всевозможных животных. Наши храбрые и умелые охотники, вооружённые боевыми дубинками, добывали каждый день так много, что от туш брали лишь самые лучшие куски. А потом отчего-то животных становилось всё меньше, меньше… Видно, Непостижимая Итал, которой дан невероятный дар летать в небе, отвернулась от нас. Знаешь, один старик говорил мне, что когда-то давно, очень давно, среди животных, населяющих Амидию, было полно таких, что могли летать. У нас строжайше запрещено болтать об этом. Представь, они могли летать, словно Итал! Старик говорил, что их истребили первыми.

— Непостижимая Итал… Как я понял, она — светлая сила вашего мира. Но ведь где есть светлая… — Сатирик энергично поскрёб пятернёй свою курчавую голову «для активизации мышления», — ведь где есть светлая, там должна быть и тёмная. Кто-то страшный и опасный. Ваш Правитель обмолвился, что ритасы, хоть и храбры, но всё же боятся… Я забыл имя, что он назвал!

— Мы все были бы очень рады забыть это имя, но помним его всегда. Помним даже во сне. Мы пугаем его именем наших детей, когда они не слушаются. Впрочем, ты заметил, наверное, наших детей мало чем напугаешь… Говорят, что когда-то именем этим, произнесённым особым образом, при свете звёзд, старые ритасы умели даже насылать проклятье на своих врагов. Имя это… — Зин-ун нервно обернулась, как будто за её левым плечом могло быть что-то помимо каменной стены, — имя это — Рамшок, Что Живёт На Вершине!

— А кто он, как выглядит? — поинтересовался Сатирик.

— Как выглядит? Ты спрашиваешь, как он выглядит? Он выглядит — ужасно! Говорят, что он был рождён от позорной связи ритасского воина и пленённой им безволосой. Монстр, что появился на свет, выглядел так, будто кто-то слепил вместе двух детёнышей, ритасского и человеческого. У него были четыре ноги, четыре руки и два лица. А ещё он был голым, абсолютно голым. Ни шерстинки. Что стало с его родителями, как он выжил в горах, — я не знаю. Но с тех пор, как говорят старые ритасы, он живёт на вершине самой высокой из наших красных скал. Иногда, ночью, мы слышим его голос… Жуткий голос, он звучит так, будто кричат сразу двое. А однажды, ещё когда я была совсем маленькой, один молодой и храбрый воин решил подняться на эту скалу, чтобы доказать, как он бесстрашен. Потом… Потом он уже не смог ничего рассказать. Когда его нашли, он просто сидел на земле, раскачивался из стороны в сторону, а из его рта торчал кончик прикушенного языка. Больше тот воин не сказал ни слова, а через два дня умер.

Зин-ун замолчала. Юный румянец сошёл с её щёк, по лицу бродили какие-то нехорошие серые тени. Чтобы отвлечь свою новую подругу от мрачных мыслей, Сатирик решил перевести разговор на другую тему:

— У вас интересные имена, из двух частей: Кисарю-ин, Зин-ун… Я заметил, что вторая часть имени у многих схожа: Шак-ан, Иса-ан…

— Никогда, слышишь, никогда не произноси имя того, кто вершит судьбы всех ритасов, после прочих имён! Это дерзость и непочтение, — пылкий юный румянец снова залил щеки Зин-ун, а в глубине её глаз зажглись злые зелёные огоньки. Казалось, ещё секунда, и она кинется на молодого сатира с кулаками.

— Извини, извини, — пробормотал Сатирик примирительно, — я сказал, не подумав.

Злые огоньки потухли, словно два уголька в недрах костра после того, как сверху упали тяжёлые дождевые капли. Зин-ун успокоилась так же быстро, как вспыхнула. Как ни в чем не бывало, она продолжила свой рассказ о ритасах:

— А насчёт имён — да, ты совершенно правильно заметил: наши имена состоят из двух частей. Первая половина имени — дар старейшин города Улуч-ахан. Наши дети безымянны, пока не придёт их десятая весна. Тогда, на собрании старейшин, что бывает каждый год в пору цветения душистой травы Ни-но, они и получают своё имя. При этом мальчикам из благородных воинских родов к имени добавляют «ан», мальчикам из родов, ничем себя не прославивших, — «ин».

— А девочкам — «ун», так?

— Да, так. Девочкам — только «ун». Ибо у нас считается, что женщина, даже из самого славного рода, намного ниже мужчины. Смысл жизни девочки — побыстрее вырасти, выйти замуж и стать матерью славных сынов народа ритасов. А ещё — всячески ублажать мужа, кормить, беречь его сон, а если надо — и умереть за него.

— Прости, а любовь? У вас о ней не знают?

— Почему? Знают. Любовь — это то высокое чувство, что мы испытываем к своему Повелителю, Великому Иса-ану!

В этот момент внизу раздался тяжёлый стук копыт, ржание и конский храп. Сатирик свесился с карниза, рискуя свалиться вниз.

— Не может быть, лошади!

И точно: двое воинов-ритасов вели по тропе коней, серого в яблоках и гнедого.

Малыши-ритасы бежали толпой за этой небольшой процессией, пытаясь лучше рассмотреть невиданных чудесных животных.

— А вот и мясо к столу, — безразличным тоном произнесла Зин-ун.

Любомир медленно вошёл в пещеру и остановился, прислонившись плечом к каменной стене. Светлая чёлка сбилась на глаза, в которых читалась смесь растерянности, злости и ещё чего-то, не совсем понятного тем, кто не жил раньше в средневековой реальности. Неутолимое желание убивать, вероятно.

— Они забрали лошадей. Твари… Мерзкие, трусливые твари! Они не хотят честного, открытого боя. Знают, что преследовать их ночью, среди скал, невозможно… Олег!

Правдивый сделал шаг вперёд. На лице его читались отвага и решимость.

— Приведи в порядок оружие, наточи мечи и ножи. Выступим сразу, как рассветёт.

— Наставник Анаси, Ксения, — обратился рыцарь к девушке и домовому, — вы останетесь ждать нас здесь, в пещере. Предстоит кровавая битва, не хочу, чтобы вы как-то пострадали.

— Ну, Любо… — заныла было «принцесса» Ксения.

— Цыц! — быстро шепнул Афанасий.

Ксюша с изумлением посмотрела на домового.

— Цыц, я сказал! — повторил он столь же тихо, сверкнув глазами из-под косматых бровей.

Ксения Новосёлова раздражённо фыркнула, но всё же прикусила губу.

— Мы чужие в вашем мире, досточтимые рыцари, — произнёс Афанасий громко и с достоинством. — Вы — наши проводники и защитники в нем. Разумеется, мы сделаем так, как вы скажете, благородный Любомир!

И домовой учтиво поклонился рыцарям столь низко, что борода его чуть не коснулась пола пещеры.

— Уважаемый наставник, вы, может, объясните мне, что происходит? — прошипела Ксения.

Рыцари возились с оружием у входа в их убежище, оттуда слышались лязг и скрежет. Домовой и девушка расположились в дальнем углу пещеры, прямо на каменном полу.

— Афанасий Мефодьевич!

— Ну что «Афанасий Мефодьевич!»? — проворчал домовой. — Уже было говорено: да, я не отец тебе, но, пока он далеко, я за тебя отвечаю! Изволь слушаться!

Афоня ненадолго замолчал, глядя, как ярко-красный, под стать камням, паук, величиной с детскую ладошку, медленно спускается на невидимой нити с потолка пещеры.

Словно почувствовав, что на него смотрят, восьминогий охотник отцепился от паутинки, мягко шлёпнулся на пол и с шуршанием растаял в полумраке.

— Ты что же, — продолжил домовой, — решила, что я послушался этих заносчивых юнцов?

— Заносчивых юнцов?!

— Нет, твой-то — вроде ничего парень… — улыбнулся в бороду Афоня, видя реакцию на его слова влюблённой дурочки. — Второй вот… Ладно, не об этом. Нам опасно идти с ними. Они могут на засаду нарваться, а у нас ни оружия, ни умения драться… Мы им только мешать будем.

Афанасий снова замолк на некоторое время. Второй паук, по размеру вдвое больше предыдущего, начал спускаться с потолка, перебирая в воздухе волосатыми ногами, словно ища опору. Новосёлова поёжилась и подобрала под себя ноги.

— Но ведь небезопасно и оставаться тут, — рассуждал Анаси Мудрый дальше, — ведь эти ритасы, которыми они нас все пугают, лошадей от этой пещеры увели ловко, словно цыгане. А значит, могут вернуться и в саму пещеру заглянуть! Мыслю так: мы тоже тронемся вслед за рыцарями, но не сразу. Будем идти за ними, стараясь на глаза не попадаться. Я ведь кто? Домовой! А значит, что-что, а тихо ходить умею. И ты, думаю, сможешь, коли постараешься. В общем, решили!

Ксения неохотно кивнула.

Рассвет, окрасивший золотисто-розовым небо над страной Красных Скал, был прекрасен: свежий ветерок деликатно перебирал листья на деревьях, первый робкий луч солнца щекотал могучие бока каменных исполинов. Пахло цветами так же восхитительно, как вечером, но несколько по-иному: аромат не пьянил, как на закате, а скорее бодрил, звал в дорогу. Звал бродить часами среди скал и любоваться облачками, цепляющимися за их острые вершины. Жаль только, что бродить пришлось бы в почти полной тишине: ни пения птиц, не стрекотания кузнечиков… Эта страна была подобна прекрасной, гордой девушке, у которой злой колдун отобрал её голос.

Домовой осторожно высунул нос из пещеры. Рыцари покинули место их ночного пристанища несколько минут назад и успели уже отойти достаточно далеко, но чуткое ухо Афанасия явственно различало звук их шагов и шорох скатывающихся по склонам камешков. Пепельный рыцарь и Олег Правдивый направлялись на восток.

— Ксюха! — позвал домовой. — Вставай, засоня, а то мы их потеряем! Давай быстрее!

— Две минуты, наставник Анаси, всего две минуты… — было слышно, как она долго и томно потягивается. — Дайте девушке привести себя в порядок после сна.

— Две минуты, — строго сказал домовой и вышел из пещеры, словно нырнув в утро.

Пока длились Ксюхины «две минуты», он успел позавтракать ягодами, после умылся у родника (его усы и борода оказались изрядно перепачканы ягодным соком). Проделав всё это, домовой уселся на камень, стоящий прямо напротив пещеры, нервно почёсывая ладони и кидая гневные взгляды в сторону входа.

И вот, свершилось: Ксюха, свежая и румяная, словно не провела ночь на каменном полу, а всласть выспалась на пуховой перине, вышла навстречу утру. С очаровательной, невинной улыбкой она подошла к красному от злости домовому и звонко чмокнула того в волосатое ухо:

— Ну что, дядя Афоня, пошли?

— Паразитка… — пробормотал Афанасий, кряхтя, поднимаясь с камня.

Ступать бесшумно Афанасий, конечно, умел, но, видимо, только по равнине.

Тут же, когда дорога шла всё вверх и вверх, когда под ноги поминутно попадался неверный и скользкий, будто вымазанный маслом, камень, пот щипал глаза, а солнце пекло в голову… Менее чем через час домовой без сил плюхнулся прямо на пыльную тропинку и посмотрел на Ксению снизу вверх с виноватым и каким-то щенячьим выражением.

— Такие дела, дочка… — пробормотал Афанасий. — Уж прости меня, старика…

— Ничего, ничего! — затараторила Ксюха нарочито-уверенным голосом. — Сейчас немного отдохнём… Даже кстати! А то вы так шумите, дорогой мой наставник Анаси, что рыцари могут услышать. Пускай отойдут подальше.

— Они уже и так отошли… подальше. Подвёл я тебя, старый дурак! Надо было в пещере оставаться, как твой велел… А тут мы, как два волоска на лысине, отовсюду нас видать. И что я хозяину скажу? Не сберёг дочку…

Афанасий опустил голову, обхватил её руками и закрыл глаза. В висках его стучало и очень хотелось пить. Афоне невольно вспомнился прохладный чистый родник, что был на полянке возле пещеры, которую они столь легкомысленно покинули. Вспомнился настолько ясно, что, казалось, вот — протяни руку, зачерпни и пригоршня полна живительной влаги. Домовой непроизвольно сделал движение правой рукой и в этот миг понял, что видит вовсе не родник и поляну. Это ведь… Это ведь… Фонтанчик, рядом — скамья, на скамье — открытая книга. Ноздри пощекотал тонкий, нежный и такой знакомый аромат цветущих роз…

Вопль, снова этот идиотский вопль, как тогда, ночью, в пещере! Домовой поморщился, словно съел что-то кислое, и неохотно открыл глаза. Ксюха сидела на корточках рядом, вцепившись ему в плечо так сильно, что костяшки на её маленьких кулаках побелели.

— Ой, мамочки… — прошептала девушка чуть слышно.

Вопль повторился с удвоенной силой, с ещё большей, дикой мощью и первобытной злобой. Афанасию на секунду показалось, что скалы задрожали мелкой, частой дрожью. Дрожью не страха, а наслаждения. Словно этот вопль был порождением самих скал, что молчали века и вот наконец высвободили всю пропитавшую их каменные тела ярость.

— Любомир… — то ли выдохнула, то ли сказала Ксюха.

Домовой посмотрел на неё с отеческой нежностью.

«Ну, конечно, кто о чем, а вшивый…» — пронеслось в голове у Афанасия.

— Любушка, любимый! — заорала Новосёлова-младшая не своим голосом, вскакивая на ноги. — Афанасий Мефодьевич, они же убьют его!!!

— Стой! Куда?! — домовой попытался схватить влюблённую дурочку, но куда там…

Ксюха уже неслась, перемахивая через камни, словно чемпионка мира по прыжкам.

— Стой! — ещё раз крикнул домовой, сам прекрасно понимая тщетность и бесполезность своих тоскливых воплей, поднялся с земли и, держась за поясницу, чуть согнувшись, потрусил вслед за Ксюхой.

Тропа поднималась в гору всё выше и выше, словно стремилась достичь плавающих в выси облаков. А среди облаков этих, прямо на небе, казалось, идёт страшная битва: оттуда доносились крики, лязг оружия…

— Да подожди ж ты меня, оглашенная! — взывал домовой на бегу. — Подожди…

Афанасий теперь бежал размашисто, распрямившись и расправив плечи, напрочь позабыв про больную поясницу. Наконец ему удалось догнать непослушную девицу: домовой крепко ухватил её за руку и оттащил в сторону. Как раз во время: что-то большое, рыжее, мохнатое кубарем прокатилось по тропе вниз, издавая жалобные завывания.

— Это же… — одновременно проговорили домовой и девушка, глядя друг на друга…

— Не может быть! — поставил твёрдую точку домовой. — Так, пойдём наверх, я уже понял, что тебя не удержишь. Только по сторонам гляди! И вперёд меня не лезь.

Тропа поднималась всё выше, выше и закончилась неожиданно, даже как-то нелепо: словно кто-то огромный срезал острие горы, будто верхушку исполинского торта, и образовалась большая, гладкая, словно стол, пустошь, усыпанная камнями и поросшая жёстким кустарником.

В самом центре этой пустоши, спиной к спине, обнажив мечи, стояли рыцари.

Пот стекал по их лицам, мечи и доспехи были в пятнах вражеской крови, в глазах же — мрачная решимость и неистовая готовность убивать. С десяток врагов уже устилали своими изрубленными телами каменистую площадку, ставшую кровавым полем боя.

Остальные же, в количестве не менее тридцати, окружив кольцом рыцарей, явно были не намерены отступать. Враги скалились, потрясали своими боевыми дубинами, переминались на крепких, покрытых рыжей шерстью ногах, топали копытами.

Сатиры!!!

— За мной! — скомандовал Афанасий и пополз по-пластунски к ближайшему кусту, откуда будет лучше видно происходящее. Он полз, а в голове звенело лишь одно: «Сатиры!!! И как же такое может быть…»

Уместившись за крошечным кустиком, домовой чуть раздвинул колючие ветки, пытаясь лучше рассмотреть происходящее на поле битвы. Лучше рассмотреть противников Любомира и Олега.

Сатиры. Не кто-то, похожий на сатиров. Не кто-то, надевший рыжие шкуры, чтобы походить на них. Сатиры. Родные братья их Сатирика. Этот ужасный факт наконец прочно уместился в мудрой голове старика домового.

— Ох, горе, горе… — пробормотал он.

А рядом тихо плакала Ксюха. Плакала о своей трогательной детской дружбе с козлоногим рыжим балбесом, который, хоть и обижал частенько, но стал так дорог…

Плакала о своей чистой, наивной любви к Пепельному рыцарю, тому, кто стоит сейчас, весь в крови, чужой и своей. К тому, кого через мгновенье, возможно, разорвут на части существа, так ужасающе похожие на друга её детства…

Меж тем в рядах сатиров волнение всё усиливалось. Рогатые бойцы рычали, плевались, рыли землю копытами. В какой-то момент у двоих, по виду очень молодых, сдали нервы, и они ринулись вперёд. Первый попытался с наскока достать Любомира дубинкой, но тот одним движением меча сбил летящую дубину чуть вбок, так что она просвистела, не задев рыцаря. Вторым движением, воспользовавшись секундным замешательством юнца, не успевшего вернуть оружие в боевую позицию, Любомир рассёк противника пополам.

Другому юнцу повезло больше: высоко подпрыгнув, он перемахнул через людей и сделал движение, будто хочет убежать. Рыцари переключили своё внимание на остальных сатиров, а зря: второй юнец снова подпрыгнул, на этот раз не столь высоко, и умудрился оказаться как раз между Любомиром и Олегом. Не успев даже достигнуть земли, ловкий сатир нанёс мощный удар двумя копытами в спину Правдивому. Только потом удачливый юнец шлёпнулся на землю и ловко откатился в сторону, став недосягаемым для страшного меча в руках Любомира. Олег же рухнул на землю, как подкошенный. Меч вылетел из его рук. В ту же секунду трое сатиров бросились на Олега и связали по рукам и ногам.

Любомир кинулся было на выручку другу, но на нем повисло сразу пятеро. В одного, вцепившегося в левую руку, рыцарь успел ткнуть мечом. Сатир, коротко вякнув, отцепился. Силы были слишком неравны: ещё секунда — и гордые рыцари лежали, обмотанные сухими лианами, очень напоминая двух петухов на рынке, приготовленных для продажи.

— А-ха… — торжествующе произнёс крупный, широкоплечий сатир, подходя к лежащим рыцарям. Он небрежно ткнул дубинкой в бок Олегу Правдивому. Тот жалобно застонал. Крупный сатир громко и презрительно сплюнул.

Затем он ухватил пятернёй за волосы Любомира и одним рывком поставил на ноги. Пепельный рыцарь молчал. Лицо его выражало величайшее презрение и безразличие. Сатир внимательно посмотрел в глаза рыцарю, и на его грубой физиономии промелькнуло некое подобие уважения.

— Слушайте меня, ритасы! — прорычал он, обращаясь к толпе. — Нельзя недооценивать безволосых тварей. Среди них тоже могут попадаться воины. Хоть и не силой они сильны, но уж умением — точно! Хорошо, что такие — редкость. Ты — молодец, враг мой!

И сатир протянул вторую свою пятерню, желая, видимо, одобрительно потрепать Любомира по щеке. Снова раздался громкий звук плевка. Но на сей раз плюнул человек.

От неожиданности сатир взревел и отпустил рыцаря. Любомир, не устояв на ногах, снова упал на землю. Здоровяк же вытер свою побагровевшую от гнева физиономию ладонью и взревел снова. Быстро подойдя к одному из своих воинов, могучий сатир силой вырвал из его рук дубину.

— Нет, нет, достойный Шок-ан! Мы же должны доставить их Повелителю живыми… — кинулся ему наперерез какой-то худощавый сатир.

Но «достойный Шок-ан» никого не желал слушать. Отшвырнув, словно котёнка, худощавого, он занёс дубину над головой Пепельного рыцаря.

Ещё мгновение — и с мерзким, влажным, чавкающим звуком разломится человеческий череп, камни обагрятся молодой, горячей кровью…

— Бедный мальчик! — у Афони кольнуло сердце и нахлынула волна чёрной тоски и такого бессилия, что он не мог даже шевельнуться. Домовой лишь прошептал чуть слышно:

— Ксюша, не смотри, прошу…

— Не трогай его, урод!!! — раздался где-то совсем рядом пронзительный вопль. Домовой обернулся. От диких децибел у него заложило уши, и он увидел, как в звенящей тишине Ксюха вскочила и, широко размахнувшись, словно солдат гранату, швырнула камень, целясь в Шок-ана. Затем он увидел, как здоровенный сатир схватился за голову.

— Ксюша! — дико завопил домовой, сам не слыша своего голоса. — Беги!!!

Но было уже поздно. Дюжина сатиров неслась в их сторону, потрясая дубинками и разевая рты в беззвучных воплях.

— Лошади… — зачарованно повторил Сатирик. — Здесь… А если тут лошади, то где-то поблизости должны быть и люди. Помню, давно, ещё в детстве, когда я ещё жил в своём самом первом мире, мне очень нравилось наблюдать за всадниками. Лошади, они ведь очень красивы… А ещё я слышал о всадниках, что стали со своими конями одним целым, кентаврах… Постой! — он уставился на Зин-ун с изумлением. — Ты сказала — мясо? Вы что, их съедите?

— Вечером будет пир, — сказала юная ритаска. Лицо её светилось искренним, детским счастьем. — У нас так редко бывают пиры… Я помню лишь один и очень плохо. Я тогда была ещё совсем маленькая. Знаешь, я могу показать тебе окрестности и завтра, а сейчас давай вернёмся в нашу пещеру. Мой отец знает все наши традиции, он нам может многое рассказать. К тому же, коли ты сейчас ему почти сын, он наверняка спросит разрешения у благородного Шок-ана, и тебе будет позволено тоже быть на пиру. Знаешь… — Зи-ун опустила глаза, — а мне бы очень хотелось пойти с тобой. Ты не похож ни на одного ритаса, кого я знаю, и ты… Ну… ты… Ты… Догоняй!

И ритаска бросилась с выступа вниз, словно ныряльщик со скалы в воду.

— Догоняй! — крикнула Зин-ун снова, уже откуда-то снизу. Помедлив мгновение, Сатирик последовал за ней.

В родной пещере Зин-ун, как ни удивительно, снова садились за стол. Сам глава семейства, Кисарю-ин, благодушно улыбаясь и поблёскивая глазками, сделал широкий жест и пригласил дочь и её приятеля снова занять знакомые уже места за столом.

Сам он, пыхтя, занял место напротив.

— Ешьте, ешьте, сегодня вечером весь наш Улуч-ахан, лучший из городов, будет пировать. И у каждого воина будет столько мяса, что он, конечно, поделится со стариками, детьми, женщинами… Сколь всё же славны воины-ритасы! Они не только удивительно храбры, но и благородны!

Кисарю-ин ещё минут пять нёс эту напыщенную чушь. Потом он вспомнил, конечно же, и Великого Правителя, лишь благодаря мудрой власти которого живёт и здравствует Улуч-ахан, а храбрые воины вырастают из бессмысленных, глупых детёнышей…

О Великом Правителе, разумеется, он говорил гораздо дольше. Ибо, как ни славны воины-ритасы, они всего лишь воины, а Правитель — на его рогах практически держится небо над Улуч-аханом!

Сатирик слушал своего названного папашу, скучал и думал о том, что кислая физиономия, пожалуй, идёт Кисарю-ину даже несколько больше, чем благодушная, ибо хотя бы не приторна. А ещё о том, что, вероятно, не благодаря высочайшей власти, а отчего-то совсем другого у таких вот отцов вырастают иногда вполне симпатичные дочки, «не среднестатистические».

Кисарю-ин вряд ли был тонким психологом, но что-то он всё же сумел прочитать в глазах чужака. Что-то такое, отчего его физиономия моментально обрела более привычное кислое выражение.

— Но сам пир — это совсем не главное! — продолжил он более сухо. — Главное — это то, о чем рассказал мне благородный Шок-ан…

— Шок-ан снова говорил с тобой? Он снова велел тебе сделать что-то? Это касается Са-ти-ика? — подала голос Скар-ун, супруга главы семейства. По её доброму лицу пробежала тень удивления и волнения. Тень эта Кисарю-ину весьма не понравилась…

— Во-первых, не смей перебивать меня! — взвизгнул почтенный муж и отец. — Во-вторых, пещеры наших родителей были рядом. В детстве мы с благородным Шок-аном даже дружили…

— Пап, ты же как-то рассказывал, что он тебя постоянно бил! — нетактично напомнила Зин-ун.

Если бы подобное изрекла жена, не миновать бы ей серьёзных побоев. Любимую дочь Кисарю-ин наградил лишь короткой оплеухой.

— Мне сегодня дадут сказать своё слово в собственной пещере? — прищурившись, он гневно посмотрел последовательно на жену, дочь, Сатирика и возившихся за столом сыновей.

В пещере стало тихо. Так тихо, что было слышно, как шуршат пауки по углам.

— Вначале я не хотел говорить при чужаке, а теперь решил сказать. В нашу страну вторглись пришельцы. Шок-ан, мудрейший из могучих, послал ночью молодых воинов на разведку. Оказалось, что пришельцы — это всего лишь четверо гнусных безволосых. К тому же, лишь двое из них — воины. Ещё двое — это молодая девка, уродливая, как все самки безволосых, и никчёмный старикашка. Разузнав это, наши отважные воины забрали четвероногих, на которых эти странные чудовища ездят верхом. Теперь у нашего великого народа есть много мяса, а у безволосых — нет их быстроногих помощников. И сегодня утром Шок-ан сам повёл небольшой боевой отряд, чтобы захватить неприятеля. Думаю, что они уже взяты в плен… Ну, что скажешь, чужак? — Кисарю-ин неожиданно сменил тон на снисходительно-насмешливый. — Это не твои бывшие хозяева, у которых ты жил где-нибудь в пустыне, как домашнее животное? Ты и та странная тварь, что притащил с собой? Кажется, в пещере у Великого Иса-ана ты ссылался на потерю памяти?

— Я — не домашнее животное, — спокойно выговорил Сатирик, — и я никогда не жил в пустыне. Я знал… как вы тут выражаетесь, безволосых, но они были совсем другие и жили очень далеко отсюда.

Все в этой стране, чуть что, начинали его допрашивать и запугивать. Словно он — преступник. И Иса-ан, и Шок-ан, и даже этот бесформенный Кисарю-ин…

Сатирику это всё меньше нравилось.

— Ну, с этим мы разберёмся. Сегодня — особенный день! Во-первых, наш Великий Правитель обратится к народу. Во-вторых, состоится церемония Зар-анзар: бой, честный и до смерти. Могу лишь сказать, что безволосым воинам на этой церемонии не поздоровится, — и Кисарю-ин расплылся в широкой довольной улыбке, снова возвращаясь к своему «благодушному образу». — В-третьих, пройдёт ещё одна церемония, может и не столь интересная, как первая, но тоже очень любимая народом, — Анежан-жун! Наши воины будут выбирать себе жён. Не бледней, не бледней, моя девочка! Всё будет хорошо! На тебя уже давно обратил внимание достойнейший из воинов, и ты после церемонии уже не будешь одна. Ну, а в завершение состоится пир. И все ритасы Улуч-ахана будут объедаться мясом!

Сатирик взглянул на юную ритаску. Зин-ун и правда была бледна. Только, определённо, совсем не от волнения, что её мог не выбрать «достойнейший из воинов». Губы её дрожали. Казалась, она вот-вот заплачет.

Мать, подойдя сзади, осторожно погладила Зин-ун по голове. Её потухшие глаза словно говорили: «Ну что поделаешь? Примирись, девочка…»

— Довольно нежностей! — прикрикнул Кисарю-ин. — Неси сейчас же всех оставшихся моллюсков. Устроим небольшой семейный праздник обжорства… Зачем запасать каких-то жалких моллюсков, если скоро у нас будет много-много свежего, вкусного мяса?

Сатирик, жмурясь от отвращения, жевал покрытых слизью моллюсков, чувствуя, как их маленькие тела бьются в предсмертной агонии у него во рту. В голове же у молодого сатира, расталкивая друг друга, теснились мысли, одна тревожнее и мрачнее другой: «Что это за люди? Надо им помочь, хотя бы попытаться. Но как?! А Зин-ун? Неужели эту милую малышку отдадут, словно вещь, какому-нибудь грубому, жестокому скоту? Не хочу этого! Что будет с нами? С миссис Стрикс, со мной, наконец?!»

Подавив рвотный позыв, Сатирик сглотнул и почувствовал, как слегка пережёванный моллюск отправился в путешествие к его желудку. Чувствуя на себе внимательный, недобрый взгляд Кисарю-ина, молодой сатир медленно взял с тарелки-листа следующего «приговоренного к казни через жевание».

Тут снаружи послышался звук: медленный, нарастающий, величественный.

Он словно полз, подобно огромной змее, по центральной улице Улуч-ахана, заглядывая в каждую пещеру, отзываясь в сердце каждого ритаса. Звук в равной степени походил на голос огромной трубы и отдалённый гудок теплохода в тумане. Если, конечно, можно представить себе теплоход здесь, среди средневековых песков и скал! Все члены семейного клана повернулись к входу в пещеру, прислушиваясь. Сатирик незаметно выплюнул под стол несчастного моллюска и тоже прислушался.

— Это Зук-ан, тот, что разносит вести, дует в Акдуд, — шепнула ему юная ритаска.

— Акдуд? Это что, музыкальный инструмент?

— Му-зы… Я не знаю такого слова. Акдуд делают из раковины Шо, гигантского моллюска. Шо встречается очень редко, Акдуд ревниво берегут, как воин — свою невесту.

— Зачем он в него дует?

— Он зовёт всех жителей города собираться на площади возле пещеры Повелителя Иса-ана. Скоро Повелитель обратится к народу, а потом…

— Эй! — грубо окликнул дочь Кисарю-ин. — Иди приведи себя в порядок. Я не хочу, чтобы тот достойнейший из воинов, который отчего-то обратил внимание на тебя, строптивая замухрышка, остался недоволен! Ты тоже собирайся, чужак. Сегодня Великий Иса-ан решит твою судьбу: останешься ли ты с нами, а быть может, даже получишь возможность, как я, носить славное ритасское имя, заканчивающееся на «ин», или… — и Кисарю-ин, страшно выпучив глаза, провёл себе ребром ладони по горлу.

Вероятно, он ожидал увидеть страх на лице Сатирика, но увидел лишь простодушную улыбку:

— Разрешите мне, на всякий случай, проститься с миссис Стрикс?

— С кем?!

— Ну… С моей ручной тварью. Можно?

— Что ж, — Кисарю-ин с важным видом надул щеки, — думаю, что твоей судьбы это никак не изменит. Попытаешься сбежать — шанса стать одним из нас уже не будет. А будет туша. Твоя дохлая туша с отрезанной головой. Понял?

— Конечно! На самом деле, я жутко хочу стать одним из вас! Жутко хочу увидеть Великого Повелителя! Несколько минут, всего несколько минут…

— Чего несколько? — удивился ритас, не знающий часов и минут.

— Ну… Недолго я! Спасибо! — и, глубоко поклонившись, Сатирик растаял в полумраке пещеры, направившись прямиком к нише, где стояла клетка с совой.

Миссис Стикс тихонько ухнула и радостно подпрыгнула за плетёной решёткой, увидев сатира.

— Миссис Стрикс, у меня совсем немного времени, пожалуйста, не перебивайте меня. Как ваше крыло?

— Не волнуйся, мой мальчик, оно уже совсем не болит.

— Сейчас… — Сатирик развязал сухую лиану, служившую в качестве замка, и распахнул дверцу. Сова вышла из клетки и остановилась в ожидании, глядя на него.

— Я попробую снять шины. Только… Я никогда этого не делал и не знаю, срослись ли кости? Не знаю…

— Снимай. Срослись. Я просто верю.

— Почему? Почему вы так уверены?

— Дружочек мой, ты забыл? Мы ведь родом из сказки! И сейчас мы где? В сказке, Сатирик, в сказке. Пускай немного страшноватой, пускай иногда откровенно пугающей, но — в сказке! Неужели ты не понимаешь? А в сказках со сказочными героями случаются любые чудеса…

И всё же, когда, сосредоточенно сопя, сатир снял шину, сова не без боязни решилась расправить крылья. Затем плавно махнула ими: раз, другой, третий…

— Сатирик, милый, я здорова! — птица выглядела совершенно счастливой.

— Конечно, здоровы. И хорошо… — грустно улыбнулся молодой сатир. — А теперь я пойду. Клетку закрывать не буду. Подождите, пока все уйдут, и улетайте.

— Что ты говоришь? Как же…

— Нет. Что бы там ни случилось, вы мне всё равно не поможете. Мне будет легче, если хоть один из моих друзей будет в безопасности. А я… Я попробую помешать тому, что должно случиться. С Зин-ун, с этими бедными незнакомцами… На всякий случай — прощайте!

— Постой! Ещё минута, только минута… Если тебе вдруг доведётся увидеть Афанасия раньше, чем мне, передай, что я очень скучаю по нему. По всем скучаю, конечно, и по Ксюше, и по Зевсу, и по Андрею Андреевичу, но по Афоне — больше всех!

— Хорошо… Я передам… На всякий случай — прощайте!

Сатирик осторожно обнял сову и быстрым шагом вышел вон.

Толпа, собравшаяся на площади возле пещеры Повелителя Иса-ана, шумела так, что, казалось, даже небо содрогается от этих полных ярости и нетерпения воплей. Небо было восхитительное, будто фосфоресцирующее. Оно понемногу, по капле, пропитывалось красками грядущей ночи.

Сатирик и Зин-ун уже минут пятнадцать тщетно пытались протолкнуться поближе к центру площади. Кисарю-ин привёл их сюда и тут же исчез, как только неподалеку от них, раздвигая толпу, словно ледокол, важно прошествовал могучий Шок-ан. Громила даже не посмотрел в их сторону, но Сатирик мог дать ухо на отсечение, что угодливый папаша юной ритаски кинулся именно догонять Шок-ана.

Наконец молодому сатиру и его спутнице удалось продвинуться достаточно, чтобы видеть центр площади и одновременно вход в пещеру Иса-ана, охраняемый двумя ритасами, габаритами не уступающими самому Шок-ану. В центре площади располагалось некое подобие арены: окружность, метров десять в диаметре, выложенная из больших камней. Справа от арены высилось сухое дерево. Ветви его были обломаны, а кора ободрана. К дереву были накрепко привязаны две лошади, ещё живые, но смертельно напуганные. Животные фыркали, тоненько ржали. Иногда, словно собравшись с силами, они начинали биться и пытаться освободиться. Их не убили заранее неслучайно: ритасы предпочитали самое свежее мясо, ещё тёплое, с кровью.

Рядом с лошадьми, словно тоже приготовленные на заклание (правда, не привязанные), томились, ожидая счастья, невесты. Молодые ритаски выглядели весьма скромными и благочестивыми, но на лицах, при желании, можно было прочесть хорошо скрываемое нетерпение. Видимо, лишь одна непутёвая Зин-ун не испытывала восторга от мысли, что она предназначена в жены славному воину-ритасу. Не испытывала настолько сильно, что не находилась, как велел отец, вместе с прочими ждущими счастья, а пребывала в толпе, рука об руку с чужаком.

Слева от арены помещалось массивное каменное сооружение, отдалённо напоминающее трон. Грубоватое подобие спинки трона венчала небольшая сферическая корзина, наполненная светящимися червями, которых женщины-ритаски наловили специально для церемонии. Четыре такие же корзины стояли вокруг арены, а одна висела на сухом дереве. Церемония могла затянуться и за полночь, а народ, естественно, желал видеть в подробностях все, что происходит на арене. И уж тем более народу было необходимо видеть своего любимого Повелителя, Великого Иса-ана, видеть малейшие изменения в выражении его лица. Народ хотел делить все, даже эмоции, со своим господином.

Рядом с троном находилась крошечная площадка, на которой, расположившись прямо на земле, трое худосочных ритасов посредством весьма странных приспособлений издавали целую какофонию звуков. Какофония эта весьма органично дополняла дикий ор толпы.

— Ты ведь говорила, что у вас нет музыки, — прокричал Сатирик на ухо своей спутнице.

— А разве это называется музыка? Это ведь муш, всего лишь муш! — прокричала Зин-ун в ответ. — И занимаются мушем всегда самые негодные ритасы, не способные не только быть воинами, но даже просто создать семью. Неужели где-то не так?

Сатирик меж тем, чтобы не смотреть на несчастных лошадей, приговоренных к страшной смерти, начал разглядывать ритасских музыкантов и их музыкальные инструменты.

Один ритас натужно дул в некое подобие короткой и толстой дудки, извлекая из неё при этом пронзительный писк. Другой бренчал, словно на гитаре, дёргая пальцами за туго натянутый кожаный ремень, один конец которого был привязан к его ноге, а другой — к рогам третьего музыканта. Третий же громко завывал, иногда переходя на причитания, и колотил длинной палкой то по большому плоскому камню, лежащему тут же, на земле, то по заду первого музыканта, деревянная дудка которого издавала после каждого удара особенно жалобный писк.

Сатирик смотрел на этих несчастных «менестрелей», и сердце его медленно заполняла жалость к ним и отчего-то ещё — нарастающая тоска по дому. Ему вдруг вспомнилось: Андрей Андреевич ставит пластинку, и их дом заполняют прекрасные звуки симфонической музыки… Сатирик крепко зажмурил глаза и попытался мысленно отсечь шум чужого мира, чтобы хоть на миг услышать ту далёкую музыку…

Ему это не удалось: толпа взревела вдруг с утроенной силой. Сатирик раскрыл глаза и от того, что он увидел, ему стало жарко и холодно одновременно, а дыхание перехватило так, будто чья-то безжалостная, костлявая рука ухватила за горло. Через толпу, расшвыривая зазевавшихся пинками и ударами дубинки, быстро шёл невысокий, коренастый ритас. За ним несколько воинов волокли связанных пленников: двух незнакомых Сатирику молодых в мужчин в странной одежде, юную девушку и бородатого старика. Сатира будто обожгло изнутри.

— Сестрёнка… Анаси… — прошептал он, невольно делая шаг вперёд.

В конце процессии шествовал Шок-ан. Перехватив в толпе полный гнева и тревоги взгляд чужака, величественный верзила на секунду остановился, широко оскалился в самой довольной улыбке и пошагал дальше.

Пленников швырнули на землю рядом с каменной ареной, затем Шок-ан высоко поднял правую руку. Толпа и музыканты тут же смолкли.

— Тот, кто решает, кому жить, а кому умереть. Тот, кому принадлежат эти скалы и все, кто в них живут. Верховный и единственный Повелитель ритасов Иса-ан!!! Великий Правитель страны Красных Скал!!! — громко прорычал могучий великан.

Из «президентской пещеры» вальяжной походкой вышел Верховный Правитель страны.

Подбородок его был чуть задран, плечи несколько отведены назад, а по лицу гуляла тень ленивой, снисходительной улыбки. С его длинной жилистой шеи свисало громоздкое, аляповатое ожерелье из раковин моллюсков, сушёных плодов и камней, напоминающих кварц. Ожерелье покачивалось в такт шагам Иса-ана, постукивая по его мощным, и меж тем сухим, грудным мышцам. В одной руке он держал дубинку с набалдашником, более длинную, чем у рядовых воинов, разрисованную в том же стиле, что и стены в царской пещере. В другой же — некий небольшой свёрток.

За Правителем, чуть сгорбившись и имея вид самый что ни на есть угодливый, семенил Кисарю-ин: тот, кто готов был подарить своему Повелителю и своему народу нового воина, был достоин особой милости.

Зин-ун до боли сжала руками запястье Сатирика и изумлённо прошептала:

— Отец!

Сатирик не ответил. Он, стиснув зубы, будто от жуткой боли, во все глаза смотрел на своих связанных друзей.

— Приветствую вас, славные ритасы, принадлежащие лишь моей воле и воле Высшего Мира, что несёт на своих крыльях Непостижимая Итал, Летающая В Небе! — прогремели над толпой слова Повелителя.

Толпа в ответ восторженно взвыла на столь невероятной ноте, что, казалось, лёгкие ритасов должны не выдержать и разорваться либо все они должны непременно оглохнуть.

Меж тем Правитель, сопровождаемый верным рабом, последовал прямиком к арене.

Ритасы расступались перед ним двумя волнами, истово кланяясь и быстро постукивая себя пальцами то по рогам, то по животу, что в Улуч-ахане было знаком высочайшего почтения. Проходя мимо лежащих на земле пленников, Иса-ан остановился. Будто бы даже не глядя на связанных врагов, главный ритас медленно развернул свёрток и высыпал половину его содержимого, оказавшегося остатками царственной трапезы, прямиком на голову Олегу. Затем, всё с тем же флегматичным, скучающим выражением, он посмотрел на лежащего на земле Любомира и, помедлив секунду, высыпал на его голову вторую половину. Решив, видимо, что он достаточно ясно выразил своё отношение к безволосым уродцам, Иса-ан продолжил свой путь.

Дойдя до каменного трона и осмотрев это сооружение несколько критически, предводитель ритасов уместил наконец на нем своё мускулистое тело. Копыта главный ритас Красных Скал с комфортом устроил на мягкой, жирноватой спине Кисарю-ина: отец Зин-ун предупредительно плюхнулся у подножия трона, готовый исполнить роль удобной подставки для ног, не дожидаясь даже высочайшего приказа. Меж тем пленников щедро осыпал ливень объедков и прочей дряни, что старательные ритасы заранее захватили с собой, идя на столь важное «мероприятие».

— Достаточно, — с улыбкой произнёс Повелитель, и ливень объедков тут же иссяк.

— Мы, ритасы, храбрый и страшный в бою, но благородный и великодушный народ. Безволосые должны видеть это, — обратился он со своего трона к толпе. — Но! Главное, о чем они должны знать: пришедший с оружием, или просто с непонятными, а значит, плохими, мыслями сюда, в страну Красных Скал, будет вскоре кормить червей, дабы сделать нашу землю ещё плодородней! Жалкие безволосые думают сейчас, наверное, о казни? Ничего подобного! Мы — не жестокие дикари, мы — древнее и справедливое племя. Сегодня чужаки узнают, что такое церемония Зар-анзар. А если им уж совсем повезёт, — продолжал упражняться в красноречии козлоногий оратор, — будут свидетелями ещё одной, не менее древней и славной церемонии: Анежан-жун. Церемонии, без которой не рождались бы на свет новые славные воины. Быть может, они даже увидят пиршество. Ведь благодаря их четвероногим, у нас сегодня будет очень много мяса!

При слове «мясо» из толпы раздались ясно различимые чмокающие и даже глотательные звуки.

— Да, ещё: сегодня наш славный Кисарю-ин, — вожак ритасов слегка постучал концом царственной дубинки по рогам своей живой подставки для ног, — представит народу своего приёмного сына, молодого воина. А вы ведь знаете, ритасы, как нам нужны воины!

Толпа загудела утвердительно.

— А пока — развяжите этого. Со светлой шерстью на голове, — скомандовал Иса-ан.

Сбивая друг друга с ног, сразу четверо ритасов бросились исполнять приказание.

Любомира развязали и поставили на ноги. Вытирая следы объедков с лица и сплёвывая собственную кровь, он попытался, превозмогая боль в разбитом теле, выпрямиться во весь рост. У него это не получилось, и он замер, расставив ноги пошире, чтобы не упасть, и чуть согнувшись. Из-под спутанной светло-русой чёлки рыцарь бросал на толпу и их вожака взгляды, полные гнева и презрения.

— Ух, ты… Какой непреклонный, храбрый воин… — произнёс Иса-ан и сделал паузу для смеха: он изгалялся и кривлялся, король и шут в одном лице.

Толпа отреагировала правильно: услышав шутку Повелителя, ритасы оглушительно заржали.

— Дорогой Кисарю-ин, объясните-ка нашим безволосым гостям некоторые важные правила, — и Повелитель тут же убрал свои копыта со спины верного слуги, ибо говорящая подставка для ног — это уже слишком, даже для этого странного, умирающего мира.

— Правила церемонии Зар-анзар такие, — затараторил Кисарю-ин, явно волнуясь, — любой воин может вызвать того, кого считает равным себе, на бой Зар-анзар. Вызываемый не имеет права уклониться, а если всё же уклонится, будет бит жестоко и изгнан за трусость. К враждебным чужакам правила Зар-анзар применимы иначе: воин, что пожелает биться с чужаком, не может получить отказа. Если чужак откажется, он будет немедленно казнён. Воин, получивший ранее увечье, но считающий необходимым, чтобы бой состоялся, может выставить вместо себя другого бойца. Это право есть и у чужака. Если верх одержит воин — да прибудет ещё слава к его славе. Победит чужак — значит, не будет убит, а получит право на помилование для себя, своей семьи и близких друзей. Воин, пытающийся оспорить это право чужака, считается вне закона.

Тучный папаша закончил наконец свою речь и глубоко вздохнул, будто всё сказанное он протараторил на одном дыхании.

Затем он вернулся к подножию трона, и копыта Иса-ана заняли прежнее место.

— То есть я попал в плен не к козлоногим чудовищам, как думал, а к справедливому народу, живущему по правилам… Так? — Пепельный рыцарь размашистым движением руки закинул назад светлую чёлку, придал лицу высокомерно-саркастическое выражение, столь обычное для людей его касты, и пристально посмотрел в глаза Иса-ану.

Посмотрел так, будто пытался разгадать, какие на самом деле бродят мысли и желания в этом рогатом черепе. Но уже через мгновение Любомир, поморщившись, опустил глаза. Сосредоточиться рыцарю мешала не только боль от многочисленных ушибов и порезов, но и нестерпимая вонь, преследовавшая его с тех пор, как они попали в плен. Ритасы пахли просто ужасно. Рыцарь чувствовал этот «дивный аромат», несмотря даже на то, что его расквашенный нос был плотно забит кровью и слизью.

— Именно так, мой юный безволосый друг, именно так… — широко улыбнулся Иса-ан, обнажив два ряда крупных желтоватых зубов. — А если ты ещё раз посмеешь назвать нас чудовищами, а тем более — козлоногими, никакого боя не состоится. Тебя просто свяжут обратно, а наш замечательный силач Шок-ан попросту переломает твои косточки, все до одной, вот так: хрум-хрум… — и вожак ритасов проделал движение, будто бы пальцами ломает спички, — хрум-хрум…

И повелитель снова широко улыбнулся, а толпа оглушительно загоготала. Коллективная вонь «славного племени» усилилась. Она словно клубилась над толпой, производимая подобно удушливому газу. Видимо, сильные эмоции, переживаемые ритасами, заставляли их железы работать сильнее.

— Итак, — нараспев произнёс глава ритасов, и ржание тут же стихло, — ты готов к честному бою? Тебе дадут настоящую боевую дубинку ритасов, гордись! В драке с деревянным оружием от самого бойца зависит куда больше. Боевая дубинка — это не то, что тот гнусный кусок металла, которым ты подло убивал наших воинов! Будет названо имя твоего противника, и состоится бой… Дайте же рыцарю оружие! Любой желающий! У нас — справедливое общество!

Хмурый облезлый ритас с обломанным рогом, протолкавшись откуда-то из самых недр толпы, вышел на «лобное место» и сунул человеку в руки свою дубинку. Затем, не удостоив рыцаря более ни взглядом, он снова уковылял в толпу.

Любомир слегка поклонился вслед удаляющейся косматой спине и оценивающе взвесил в руках непривычное оружие.

— Да помогут мне духи моих предков… — прошептал Пепельный рыцарь и громко добавил: — Я готов!

В эту секунду он ощутил, что земля уходит из-под ног. Рыцарь упал на одно колено, опёршись на дубинку, словно это костыль. Страшно болела голова, перед глазами всё плавало. Несчастный почувствовал, что ещё секунда, и его вывернет прямо на глазах у толпы чудовищ. Сделав отчаянное усилие, Любомир подавил рвотный позыв. Рыцарю вдруг с необыкновенной ясностью вспомнился сильный удар, что нанёс ему, уже связанному, по голове тот ретивый сопляк, юный ритас. Видимо, это была его первая битва, отличиться в бою не вышло, так он решил после…

— Ну, вижу, что нашему храброму рыцарю внезапно стало нехорошо… — как бы задумчиво проговорил Иса-ан, теребя свою куцую рыжую бородку. А ведь он ещё даже не слышал имени своего противника. Видимо, нашему рыцарю взамен смелости дан дар предсказания. Итак, противником безволосого будет наш могучий… — разговорчивый правитель сделал театральную паузу. (Тут могла бы быть барабанная дробь, но царственный сатир лишь ритмично постукивал концом дубинки по рогам услужливого Кисарю-ина). — Им будет наш могучий Шок-ан!!!

Толпа взревела в экстазе, предвкушая кровавую бойню, переломанные кости, оторванные головы и прочие удовольствия.

— Но! Как я уже говорил моему юному другу, мы — справедливый народ, — продолжал Иса-ан.

Он вскочил со своего каменного трона и прохаживался по площадке, словно киношный американский адвокат по залу суда, то поглядывая на сумевшего наконец снова встать прямо Пепельного рыцаря, то на прочих пленников, то оборачиваясь к толпе.

— У него есть право выставить на церемонию Зар-анзар вместо себя бойца. Скажем, своего рыжего друга…

И, подойдя к лежащему на земле, словно мешок муки, и не подающему решительно никаких признаков жизни, Олегу Правдивому, «американский адвокат» несколько раз ткнул в него концом дубинки.

— Ну или, скажем, обратиться к великодушному народу ритасов, не найдётся ли среди них того, кто встанет на бой вместо чужака? Чужака, который десятками убивал наших братьев…

Толпа возмущённо загудела.

— Что делать, он должен что-то придумать, ведь иначе смерть неминуема… И для него, и для трёх других тоже…

Толпа возопила:

— Смерть врагам!

Иса-ан же подошёл вплотную к бледному, как смерть, и уже готовому к смерти рыцарю и шепнул ему на ухо:

— Люблю растянуть удовольствие. Поживи ещё несколько минут, безволосая тварь.

Вернувшись на свой каменный трон, Правитель громко приказал:

— Свяжите его пока и киньте к остальным. Пусть подумает!

Двое самых услужливых тут же кинулись исполнять приказание, а Иса-ан, более не глядя в сторону пленников, наклонился вперёд и шепнул несколько слов на ухо своей живой подставке для ног. Кисарю-ин, кряхтя, поднялся и обратился к толпе:

— Славные ритасы! Сегодня особенный вечер. Прежде всего, потому, конечно, что мы можем столь долго видеть рядом с собой того, кому принадлежат наши жизни, Великого Повелителя Иса-ана!

Толпа взвыла радостно. Ритасы топали копытами, улюлюкали. Кто-то, кажется, даже забился в экстазе.

— Но для меня он особенный ещё по одной причине, — продолжал верный слуга, — сегодня я дарю своему народу нового воина. Вы все знаете, что могучий Шок-ан доверил мне приглядывать за молодым чужаком, который вёл себя странно, говорил странно, словно под шкурой он и не ритас вовсе! Чужак жил в моей пещере, в моей семье. Жил, конечно, совсем недолго… Но я решил, что смогу, в конце концов, сделать из него настоящего ритаса! Выйди же к нам, названный сын мой! Пусть увидит тебя тот, кому принадлежит теперь и твоя жизнь, Великий Иса-ан! Пусть увидит тебя народ наш!

Сатирик стоял перед толпой, словно начинающий актёр на сцене перед шумной и не самой культурной публикой. На своём правом плече он чувствовал дряблую, тёплую ладонь того, кто совершенно серьёзно минуту назад назвал его своим приёмным сыном. Левое прожигал свои жёстким, недобрым взглядом тот, кому принадлежали жизни всех, кто обитал в этих скалах, а теперь — и его, Сатирика, жизнь тоже. А чуткие уши молодого сатира сквозь рёв и визг толпы слышали голос… Голос, знакомый до слез, голос его названной сестры:

— Сатирик, спаси его… Сатирик, не дай им убить его…

Сатирик стоял и боялся даже покоситься в ту сторону, где, избитые и униженные, лежали на земле те, кого он так любил: белокурая Ксюха, столь непохожая на своего косматого названного брата, мудрый Анаси Миходич. Именно он, Анаси, был его отцом! Он, а не полузабытый папаша-сатир и уж точно не этот, напоминающий своей тучностью и маленькими глазками свинью, ритас. Настоящим отцом… Сатирик боялся посмотреть на Афанасия и Ксюшу, потому как опасался, что не сможет сдержаться, что кинется тут же срывать путы с их рук и ног. А потом прыгнет и вцепиться в высокомерную рожу этого…

Вдруг обладатель этой самой высокомерной рожи, Повелитель Иса-ан, пружинисто, рывком, поднялся со своего каменного трона, встал справа от Сатирика и громко произнёс:

— Я скажу свою волю, но прежде хочу услышать волю моего славного народа. Ритасы, рады ли вы новому воину, что станет с вами плечо к плечу в бою и на охоте?

— Да!!! — взревел в ответ «зрительный зал».

— Рады ли вы тому, кто, выбрав себе девчонку под стать, вселится в отдельную пещеру и народит целую кучу визгливых и кусачих ритасиков?

— Да!!! — отозвался «зрительный зал» ещё громче, но тоном повыше. В игру явно вступил «слабый» пол.

— Ты можешь идти пока, мой мальчик, — почти с нежностью произнёс Иса-ан, обращаясь к Сатирику. — Ты стал частью народа ритасов.

Сатирик уже было собрался уходить, когда Иса-ан остановил его, будто внезапно вспомнив что-то:

— Ах да! Теперь народу и мне, скромному Правителю Иса-ану, понадобится от тебя небольшая услуга. Когда наш могучий Шок-ан расправится с этим жалким подранком, тебе предстоит убить остальных. Ты никогда не убивал до сих пор? Не беда, это будет совсем несложно. Мы не будем их развязывать. Разобьёшь им головы дубинкой. Вот теперь — все. Иди.

Кисарю-ин крепко взял приёмыша за руку и, учтиво поклонившись Повелителю, повлёк Сатирика за собой, в толпу.

— Подождите! — громко выкрикнул молодой сатир и резко выдернул свою руку из цепких лап новоявленного папаши.

Немая сцена. Все уставились на Сатирика: ритасы в толпе — удивлённо, Кисарю-ин — испуганно, Иса-ан — с явным интересом и чуть насмешливо.

— Я буду биться вместо него… — пробормотал Сатирик, сам не до конца веря тому, что говорит это.

— Что-что-что, повтори, пожалуйста, чтобы все тебя слышали… — в голосе Иса-ана зазвучали торжествующие нотки.

— Я буду биться, — повторил молодой сатир твёрдо и громко. — Вы сами говорили, что может выйти другой боец. Он ведь ранен, драться не может… Я буду биться!

В толпе загалдели. Откуда-то, из самой её глубины, знакомый звонкий голос крикнул:

— Что ты делаешь? Не надо!

Сатирик чуть улыбнулся уголками рта: Зин-ун, ей не всё равно…

— Ха-ха-ха, — громко засмеялся Иса-ан.

Он плюхнулся на свой трон, по-девичьи хлопая в ладоши и вытирая набежавшие от смеха слезы. Немного успокоившись, Правитель страны Красных скал тихо произнёс, глядя прямо в глаза Сатирику:

— Знаешь, малыш, а я ведь по праву занимаю этот трон. Действительно, по праву… Ты их знал и раньше, этих безволосых? Это твои друзья, да? Ну, скажи… Ну что ты молчишь, малыш? Как-то даже немного скучно, всё слишком предсказуемо… — Правитель состроил обиженную мину. — Ну что же… Теперь ты, сопляк, выйдешь драться с Шок-аном, который больше тебя в два раза и раз в пять сильнее. Шок-ан тебя, разумеется, убьёт… Скукотища!

К арене меж тем вышел Шок-ан и встал, расправив плечи, глядя сквозь неинтересного ему противника. Он и правда казался вдвое больше дерзкого мальчишки.

— Нет! — крикнул вдруг глава ритасов. — Шок-ан не будет с тобой драться. У него тоже в последнее время слишком уж слабое здоровье.

Огромный ритас, бугрящийся стальной мускулатурой, вздрогнул от неожиданности и с изумлением посмотрел на вожака своего племени.

— Я тут подумал, что сам давно не брал в руки боевой дубинки, — произнёс Иса-ан, сидя на троне с самым легкомысленным видом и болтая ногами. — А я, между прочим, не только ваш Верховный Повелитель, дорогие мои ритасы. Я ведь ещё и воин!

Шок-ан быстрым шагом подошёл к трону, на котором восседал, болтая ногами, Верховный Повелитель, и, согнувшись в три погибели, опёршись костяшками пальцев левой руки о землю, будто горилла, хриплым басом зашептал ему на ухо:

— Послушай, Иса-ан, мы давно знаем друг друга. Ты даже называл меня своим личным другом. Зачем тебе это нужно?

— Давно, давно… И уже тогда, в детстве, ты не отличался большой сообразительностью… — понизив голос, ответил Предводитель. — Мой народ всё ещё верит мне, знаю. Но они уже не верят мне с такой страстью, как тогда, когда я был моложе, руки сильнее, ноги быстрее… Я старею, милый мой Шок-ан, а значит, мне надо хоть иногда показывать, что я всё ещё настоящий ритас, настоящий воин… Убив сопляка, я покажу им это.

— Так ведь сопляка, а не настоящего воина!

— Кто обратит внимание на эту мелочь? Все. Ты пока можешь быть свободен.

Иса-ан встал с трона и начал разминаться с самым непосредственным видом. Будто следящий за здоровьем пенсионер, что по утрам выполняет в парке комплекс специальных упражнений. Сделав в завершение пару дыхательных движений, он, сунув под мышку боевую дубинку, словно свёрнутую в трубку утреннюю газету, что собирался прочесть до завтрака, подошёл к Сатирику. Мило улыбнувшись мальчишке, которого планировал убить через несколько минут, Повелитель произнёс:

— Ну а ты возьми дубинку того, кого решился защищать. Я жду тебя на площадке для церемонии Зар-анзар.

Сатирик подошёл к пленникам. У них было лишь мгновение. Молодой сатир поднял с земли валявшуюся дубинку, хлопнул по плечу связанного Любомира, подмигнул Ксении и Афанасию и поспешил к арене.

Арена не имела ни входа, ни выхода. Камни, высотой более полуметра, окружали достаточно ровную, круглую площадку, утоптанную столь сильно, будто не менее пятидесяти ритасов неистово отплясывали на ней весь день, готовя для любимой народом церемонии Зар-анзар. Сатирик легко, словно боксёр через канаты, перемахнул через каменную преграду и оказался внутри смертоносного ринга. Он остановился, переминаясь с ноги на ногу и энергично помахивая дубинкой. Молодой сатир пытался наскоро если не освоить непривычное оружие, то хоть немного привыкнуть к нему. Одновременно Сатирик силился вспомнить все, что успел узнать за свою недолгую жизнь о боевых искусствах. В последний год своего пребывания в том, прежнем, и, как он теперь остро понимал, невероятно счастливом мире, сатир частенько коротал вечера в мужской компании. Они с Анаси Миходичем и его хозяином, Андреем Андреевичем, играли в домино, карты, просто подолгу болтали на самые разные темы. А ещё — смотрели фильмы. У Андрея Андреевича была целая коробка кассет с фильмами 80-х и 90-х годов двадцатого века и старенький видеомагнитофон. (Новосёлов придерживался стиля ретро, в том числе и в технике). И сейчас из пяти десятков просмотренных фильмов Сатирику вспомнились два. Названий он не помнил, помнил лишь сюжет и несколько ярких моментов. В первом фильме люди с мускулатурой не менее развитой, чем у Шок-ана, жестоко убивали друг друга на арене, чем-то напоминающей ту, на которой ему скоро предстояло сразиться. Из двоих всякий раз выживал лишь один… Один! Сатирик мощным волевым усилием отогнал это совсем уж некстати всплывшее воспоминание…

— Думай, думай… — бормотал он, будто помешанный.

Меж тем Иса-ан, поигрывая мышцами, медленно пошёл к центру арены. Ещё минута, и нагнётся бой. Или просто случится убийство, если он не сумеет, если он не сможет…

«Думай, думай… Так, второй фильм: там маленький, сухопарый человечек со смешной фамилией «Ли» делал просто потрясающие вещи. Молниеносными ударами он отправлял в глубокий нокаут противников, внешне гораздо мощнее себя».

Сатирику очень понравилось тогда, как легко, будто танцуя, передвигался тот человек, какими осмысленными и точными были его движения. Как он тонко играл на движениях своего противника, вытягивая его на себя, заставляя совершить ошибку… А потом — смертоносный, как у змеи, удар ногой или кулаком…

— Ты готов, мой юный друг? — громко произнёс Иса-ан.

Он улыбался столь широко и имел вид столь безмятежный, будто уже победил нахального сопляка, сплясал на его могиле и теперь собирался отдохнуть на троне в прохладной глубине своей пещеры.

— Готов, — спокойно, твёрдо и безо всякого вызова ответил ему Сатирик, тоже начав медленное движение к центру арены.

Он старался ступать уверенно. Он — боец, в распоряжении которого были лишь природная смекалка, врождённая ловкость сатира, нечаянной волей бородатого домового выдернутого из мира античных мифов, пара киношных трюков да любовь к близким.

— Ты уж прости, мальчик… — лучезарно улыбался Иса-ан. — Разумеется, переступив барьер Зар-анзар, я стал обычным воином-ритасом. Таким же, как те замечательные воины, что собрались сегодня тут…

Говоря последние слова, Повелитель ритасов несколько повысил голос, дабы его было лучше слышно в толпе. Верные подданные отреагировали одобрительным гулом.

— Но я ведь ещё и тот, кому принадлежат жизни. Я тот, кто отдаёт приказы, в том числе и приказ к началу битвы… — продолжал свой монолог Иса-ан, медленно надвигаясь на Сатирика. — Повелеваю: битву начать. Смерть тебе!!! — яростно завопил предводитель ритасов и ринулся на врага, за долю секунды обратившись из вальяжного царственного шута в свирепого убийцу.

Странно, но за то время, пока вожак ритасов мчался на него, за эти крошечные мгновения, в подсознании Сатирика успели проплыть, словно кораблики по тихой воде, картины его прошлой жизни, лица Анаси, Ксюши и даже этой смешной маленькой ритаски…

Сатирик успел отскочить в сторону, и тяжёлая дубина Правителя страны Красных Скал просвистела мимо. Ещё удар — снова мимо. Гораздо более лёгкий, чем противник, молодой сатир кружился, пританцовывая, по арене, словно на конкурсе современного танца, всякий раз уходя с линии атаки. Глаза Иса-ана налились кровью, в углах большого рта появилась пена. Истерично взвизгнув, он ринулся на нахального мальчишку, молотя дубинкой направо и налево. Уход, ещё уход… Сатирик, казалось, совсем не устал, Иса-ан же, напротив, заметно выдохся и, буквально на мгновение, остановился.

Этого для Сатирика оказалось достаточно.

«Сейчас или никогда!» — пронеслось в его рогатой голове.

Сделав обманное движение левой ногой, показав, что он хочет ею ударить, сатир слегка подпрыгнул и изо всех сил нанёс правой ногой удар снаружи в бедро противнику.

Иса-ан сразу весь как-то обмяк, захромал, припадая на повреждённую ногу. Сатирик снова подпрыгнул, как бы метя в другое бедро. Защищаясь, инстинктивно Повелитель ритасов на секунду опустил своё оружие ниже уровня пояса. Воспользовавшись этим, сильно размахнувшись, Сатирик опустил свою дубинку прямиком между рогами противника. Не издав ни единого звука, Иса-ан закатил глаза, выронил из ослабевших рук свою царственную дубину и рухнул замертво.

Над площадью повисла мёртвая тишина…

Сатирик стоял, зажмурившись, сжав в руках оружие так сильно, будто пытался раздавить собственные ладони. Ему казалось, что ещё мгновение, и эта тревожная, дрожащая, словно перетруженные мышцы, тишина расколется от дикого, отчаянного вопля. Его схватят одновременно десятки рук, в него вопьются сотни острых зубов… Но ничего не произошло. Сатирик медленно раскрыл глаза.

Ритасы Улуч-ахана стояли, сбившись в беспорядочную кучу, словно перепуганное стадо овец, лишившееся в одночасье вожака: старого козла, хитрого и злобного, что вёл их за собой уже много лет, а теперь валяется на земле безобразной грудой. Стадо напугано, стадо не знает, куда ему далее идти. А главное — за кем…

Сатирик спиной почувствовал движение и резко, одним прыжком, развернулся на сто восемьдесят градусов, тут же приняв боевую стойку. К нему, недобро улыбаясь, вразвалочку приближался верзила Шок-ан. Через каменный барьер, отделяющий арену от зрителей, исполину прыгать не пришлось. Он его попросту перешагнул.

— А ты молодец, чужак, большой молодец… Не думал, что ты справишься. Славному народу ритасов давно уже нужен другой Повелитель: сильный, решительный истинный воин. Тот, чья крепкая, как кусок скалы, рука поведёт это племя на войну. Тот, при ком ритасы истребят наконец жалких безволосых и станут по праву главным народом этого мира! Ты помог мне, спасибо!

Он остановился, глядя прямо в глаза Сатирику, и положил свою могучую длань ему на плечо. От этого тёплого дружеского знака внимания Сатирик пошатнулся и был вынужден опереться на дубинку, чтобы не упасть.

— Спасибо! — широкий лик Шок-ана просто светился добродушием и искренностью. — И-извини…

Улыбка в мгновенье сползла с физиономии громилы, а в глазах зажглась мрачная решимость. Решимость убивать. Свободной рукой он ухватил Сатирика за горло и без всяких видимых усилий оторвал от земли. Дубинка выпала из слабеющих рук молодого сатира, перед его глазами поплыли похожие на чернильные кляксы пятна. Он захрипел, пытаясь отчаянным усилием разжать пальцы безжалостного убийцы, и в ту же секунду почувствовал, что летит куда-то, в какую-то глубокую, тёмную пропасть…

Сатирик шлёпнулся на землю, громко стукнувшись затылком о собственную дубинку, что уронил пару секунд назад. Что-то огромное и очень тяжёлое, подобное рухнувшему обломку скалы, придавило ему ноги. Если бы Сатирик был не представителем столь крепкого и выносливого племени, а, скажем, человеческим юношей, не миновать бы ему множественных переломов.

— Кажется, я смог вернуть тебе долг, о названный брат прекраснейшей из девушек, чьи стопы когда-либо ступали на землю Амидии! — послышался где-то совсем рядом уже знакомый голос.

По-прежнему силясь вытащить ноги из-под гигантской туши Шок-ана, Сатирик повернул голову, пытаясь рассмотреть своего спасителя. Над ним стоял, держа в руках окровавленный меч, Любомир, он же Пепельный рыцарь.

— Давай я помогу тебе… — используя в качестве рычага боевую дубинку, которой совсем недавно был казнён тиран этой страны, Любомир помог Сатирику выбраться наконец из-под мёртвой туши второго лица государства. И вот сатир и человек уже стоят, плечо к плечу, перед толпой, готовой, кажется, в равной степени как внимать каждому их слову, так и разорвать на части.

— Только не молчи. Тебе сейчас нельзя молчать! — прошептал рыцарь. — Мне отчего-то кажется, что ты можешь сейчас изменить всё и в своей жизни, и в жизни этого народа.

Сатирик вовсе не был оратором. Скорее, даже наоборот. Он был существом, живущим действиями, делами куда больше, чем словом. И всё же сатир, послушавшись рыцаря, сделал усилие над собой, принял самую уверенную позу, какую только смог, и открыл рот, дабы изречь что-нибудь значительное и мудрое. Но все умные слова застряли у него в горле, словно кусок сухаря, и решительно не хотели выходить наружу.

Пауза затягивалась. По рядам ритасов волной пробежал недобрый шепоток.

Краем глаза Сатирик увидел какое-то шевеление там, куда бросили связанных пленников: юная Зин-ун уже освободила от пут ноги и руки Ксении, теперь возилась, развязывая домового. Как только ей это удалось, Афанасий, чрезвычайно шустро для своих лет, перелез через каменный барьер и встал рядом с сатиром. Любомир помог перебраться и Ксении. Она подошла и тоже заняла место рядом со своим названным братом, держа при этом за руку рыцаря. Домовой же, наскоро огладя свою взъерошенную бороду, дабы принять более солидный вид, обратился к толпе:

— Ритасы! Воины, женщины, дети! Я гость в вашем мире, я чужой среди этих восхитительных Красных Скал, чей цвет подобен краскам утренней зари. Вы замечательный народ, ритасы. И я говорю это не только потому, что видел силу, храбрость и благородство ваших воинов…

Афоня закашлялся. Ему некстати вспомнилось, как благородные ритасы толпой атаковали двух рыцарей, а затем волокли по камням его, старика, и беззащитную девушку. Отогнав это неуместное воспоминание, домовой немного помолчал, глубоко вздохнул и продолжил:

— Вы видите перед собой юношу, — Афанасий сделал широкий жест, и все в толпе, от мала до велика, посмотрели на молодого сатира, — который полон достоинств. Я знаю его уже много лет. Его народ в моем родном мире зовётся сатиры. Но название… Оно ведь ничего не значит! Он — такой, как вы.

Домовой помолчал ещё немного, собираясь с мыслями. В толпе был слышен гул, но какой-то неопределённый: не раздражённый, а скорее эдакий «рабочий», что бывает в лекционных залах на занятиях, где профессор пытается заставить студентов думать.

— Ваш мир гибнет… — продолжал Афанасий. — Люди, которых вы зовёте безволосыми, уничтожили лес. Ваш народ, именно ваш, вы обязаны это признать, истребили почти всё живое в скалах. Заметьте, в ваших родных скалах! Пора остановиться. Остановиться, а потом снова идти вперёд. Только уже совсем в другом направлении. Вам нужен тот, кто поведёт вас, он вам просто необходим: сильный, смелый, а главное — мудрый. Видевший другие миры, способный сделать выводы из того, что видел там. Способный учиться на чужих ошибках. И такой… — домовой запнулся, он чуть было не сказал «человек», — такой ритас есть!

Афанасий сделал ещё один широкий жест в сторону Сатирика, и толпа опять посмотрела на рогатого воспитанника домового. Уже с большим любопытством.

— И дело не в том даже, что он сразил в честном бою деспота и тирана, что так мало заботился о своём народе… Что унижал свой народ! — Афоня гневно ткнул пальцем туда, где растёкся по земле содержимым черепной коробки бывший Правитель Иса-ан. — Дело в том, что он, Сатирик, никогда не будет обращаться с вами, как этот тиран. Сатирик будет замечательным правителем. А он… — домовой ещё более гневно ткнул пальцем в гигантскую тушу Шок-ана, — он, кто нарушил ваши неписаные правила о неприкосновенности победившего! Он, кто пытался узурпировать власть, в один миг предав при этом память того, чьим верным другом и слугой назывался, никогда бы не стал таким правителем. Шок-ан обращался бы с вами ещё хуже своего предшественника!

Домовой положил руку на плечо Сатирику и громко подытожил:

— Решайте же, ритасы! Решай, славный народ!

Гул в толпе усилился. Послышались отдельные выкрики. Некоторые одобрительные, некоторые — как раз напротив.

— Наставник Анаси! — прошептал Любомир чуть слышно и положил руку на рукоять меча. — Медленно, медленно отходите вместе с Ксенией к краю арены. Мы с Олегом Правдивым…

Рыцарь посмотрел туда, где ещё недавно сидел на земле его освобождённый Зин-ун друг. Олега не было. Валялись лишь перерезанные путы.

Любомир опустил глаза на мгновение и продолжил:

— Мы с Сатириком постараемся отвлечь их внимание на себя.

— Ничего не выйдет, — вполголоса сказала Ксения, — они всё равно убьют нас всех. Это же дикари!

— Дикари, — пробормотал домовой, — шаманы, вера в духов… Вот если бы знак свыше…

В это момент откуда-то сверху донёсся звук, будто невидимый небесный корабль расправляет в небе, средь тёмных облаков, паруса. Мощный порыв ветра поднял вверх с земли мелкую, едкую пыль, взъерошил рыжую шерсть на загривке ритасов, а домовому — недавно приглаженную бороду.

Все: Афоня, Ксюша, Люба, Сатирик, воины, музыканты — все дружно подняли головы и посмотрели наверх. Там, в темнеющей выси, плавно раздвигала пространство огромными сильными крыльями исполинская птица. А возле неё, словно рыбка-лоцман в кильватере большой акулы, летела сова, казавшаяся совсем крошечной рядом с таким гигантом.

— Невероятная Итал!!! — выдохнула толпа, и все ритасы дружно повалились на землю, лицом вниз, накрыв рогатые головы сверху руками. Они завыли, запричитали, кто-то зарыдал от умиления.

— Стрикси… Моя милая Стрикси… — произнёс домовой с нежностью и улыбнулся в бороду.

А толпа на площади всё выла, всё причитала… И в рогатой голове каждого звучало красивое контральто:

— Хватит крови. Хватит войн и раздоров. Всё сказанное вам тут — истина. Ступайте за новым Повелителем. Подчинитесь ему. Слушайте, слушайте, слушайте…

Новорожденное утро следующего дня было чудесно. Нежно-розовое, словно младенец, и столь же невинное, оно улыбалось первым лучам солнца, нежась на пышной перине из белоснежных облачков. Среди сочных трав, словно алмазы, сверкали капли росы, радуясь своему первому и последнему утру. Где-то в зарослях лепетал без умолку неутомимый говорун-родничок. Новое утро новой жизни…

Они шли молча, думая, хоть и очень по-разному, об одном. О том, что худшее, вероятно, позади. О том, какое оно будет, это завтра. Случившееся, произошедшее, вырванное у судьбы завтра. Думали друг о друге. Такие разные и такие близкие…

Первым нарушил тишину обычно сдержанный Любомир.

— Ни разу не видел столь близко живого короля… — Пепельный рыцарь по-свойски хлопнул по плечу Сатирика, что шёл рядом с ним. — Ты ведь теперь Повелитель ритасов, первый среди народа Красных Скал! Ты знаешь… Я очень рад за тебя, мой брат, очень…

— С чего вы все решили, что я справлюсь? — проворчал в ответ сатир.

— Ты справишься! — уверенно заявила Зин-ун, крепко сжимавшая в своей руке его ладонь. — Я же всегда говорила, и моя мама всегда говорила, что тебя выбрала Непостижимая Итал, Что Летает В Небе. И тебя выбрала я…

— Кстати, огромное спасибо твоей матушке, чудесное дитя… — промолвил Пепельный рыцарь. — Если бы она не нашла тайник, где по приказу покойного тирана твой отец закопал оружие, не знаю, чем бы всё кончилось. И, конечно, спасибо тебе… как я понимаю — юная принцесса! — мягко улыбнулся Любомир.

— Так. Надеюсь, ты не забыл, что Зин-ун — не единственная принцесса здесь? — послышался возмущённый голос Ксении, восседавшей в седле серого в яблоках коня, которого рыцарь вёл под уздцы. — А то знаю я вас, мужчин, вчера тебя ещё звали принцессой и носили на руках, а завтра…

— Ты — моя единственная принцесса. Во веки веков, — очень серьёзно, без тени улыбки произнёс Любомир, обернувшись и заглянув в глаза девушке. — И ещё, — добавил он, — больше никогда не смей при мне, даже в шутку, говорить, что знаешь мужчин!

Новосёлова покраснела до ушей и замолчала.

Домовой, ехавший на втором коне, гнедом, широко улыбнулся: не чуждая юношеского апломба и резковатая Новосёлова в смущённой модификации всякий раз очень веселила его.

— Ну, ну… Это же дети, мой милый Афоня… Это же дети… — проворковала ему в правое ухо сидевшая на плече сова. — Всё ведь так хорошо, не ехидничайте, мой милый!

Домовой помолчал некоторое время, вслушиваясь в конский топот, будто в некую древнюю, загадочную мелодию, а потом произнёс:

— Послушайте, Стрикси… Я спросить хотел… Можно?

— Конечно, дорогой! И обращайтесь ко мне на «ты», пожалуйста. Я сама так хочу.

— Вчера, когда явились вы с Итал и всех нас спасли… Итал приказала, рогатые некоторое время бились и плакали, а после пошли присягать нашему Сатирику. Потом Итал спросила о том, чего бы каждый из нас просил для себя. У наших молодых пар и так уже всё решено, каждый из них желает одного — быть с тем, кого любит. А ты попросила исполнить два желания. Одно, думаю, оно у нас с тобой общее: поскорее вернуться домой. А второе… Ты говорила о нем своей огромной всесильной подруге очень тихо и всё время смотрела на меня. Неужели ты попросила что-то для меня, а не для себя? Зная тебя, я совсем не удивлён. Но зачем? Ведь ты больше, чем кто-либо из нас, возможно, заслужила счастья! Мне обидно за тебя, моя милая Стрикси…

— А я и попросила счастья, — произнесла сова, гипнотически глядя, казалось, в самую душу домового. — Ты скоро всё узнаешь, мой милый.

Всё хорошее когда-нибудь кончается. Заканчивалось это удивительное утро. Заканчивалась тропа, ведущая из живого мира Красных Скал в мир другой, мёртвый и раскалённый. Подходило к концу удивительное путешествие домового и его друзей. Путешествие, полное не только опасностей и невзгод, но и замечательных приключений, веры в настоящую дружбу. Подул ветер и принёс с собой уже не свежесть утра и аромат горных цветов, а обжигающую волну раскалённого воздуха пустыни. Вот уже видна и скальная гряда с проходом в центре, через который некогда попали сюда два рыцаря, принцесса Ксения и наставник Анаси. Всё заканчивается…

Процессия остановилась. Афанасий и Ксения слезли с коней. Пора было прощаться.

— Как же так, — пробормотал опечаленный домовой, — неужели мы расстаёмся? Сатирик, мой мальчик… Ксюшенька… Что я скажу дома своему хозяину?

— Не горюйте, Анаси Миходич! Ну, пожалуйста… — бодро сказал сатир, предательски блестя мокрыми глазами. — Так надо, вы же понимаете. Все дети когда-то вырастают, куда-то уезжают… А потом — я им нужен!

Афоня вздохнул. Он понял, что это уже случилось и он ничего не может изменить. Молодой Правитель страны Красных Скал, Сатирик, вместе со своей юной подругой Зин-ун оставался тут. Народ ритасов не мог остаться без своего прогрессивного предводителя, только его обретя. А он, вероятно, уже не мог без своей рогатой принцессы…

Старик с отчаянной надеждой посмотрел на Ксюшу.

— Наставник Анаси, дорогой мой человек! Вы же понимаете, главным мужчиной для девушки является отец. Является… пока она не встретит другого главного мужчину. Я очень люблю папу, очень люблю вас, милый наставник. Тут, в чужом мире, вы заменили мне отца! Люблю миссис Стрикс, ужасно люблю тебя, мой невыносимый братец… Но буду я — рядом с ним.

Девушка обняла Любомира и поцеловала его. Пришла пора краснеть рыцарю.

— Мы с моей принцессой поедем вглубь пустыни, в моё родное селение. В живых, я уверен, осталось совсем немного людей. Не могу допустить, чтобы и они погибли!

— Мой народ выделит им целую долину для того, чтобы могли выстроить себе там деревню. Люди и ритасы теперь будут вместе, — убеждённо произнёс молодой Правитель. — Мы будем учиться друг у друга разным полезным вещам, будем вместе возделывать землю, сажать сады. Мы сможем со временем отвоевать у пустыни старый, прекрасный мир. И на сей раз — станем очень беречь его! Наши народы — братья. Навсегда!

Сатир протянул руку рыцарю, а тот крепко пожал её. В этот момент из гущи сухих колючих кустов, что росли рядом с тропой, послышалось шуршание. Любомир тут же выхватил свой меч, а Сатирик — боевую дубинку. Шуршание повторилось, затем раздался слабый стон. Из зарослей ползком выбрался Олег Правдивый.

Выглядел бывший друг и слуга Пепельного рыцаря неважно: голова разбита, одежда порвана и вся в крови, ногти на руках сорваны, будто он долго карабкался куда-то, цепляясь из последних сил.

— Помогите… — прошептал Олег чуть слышно и потерял сознание.

Любомир омыл ему лицо из фляги, обильно смочив водой губы. Олег открыл глаза:

— Прости меня… Прости за трусость, господин. Я бросил тебя. Решил, что не стоит пропадать вдвоём. Я долго бежал, лез куда-то, не помня себя. И там, там… — он поднял трясущуюся руку, силясь показать направление. Глаза его при этом медленно наполнились глубоким, звериным, безысходным ужасом. — Там… Там я встретил чудовище. Жуткое чудовище. Оно было как будто слеплено из двух существ… У него было четыре руки, четыре ноги… У него было два лица! Жутких лица!!!

Разбитые губы Олега Правдивого задрожали, и он снова закрыл глаза. Крупная слеза скатилась у него по щеке.

— Оно, — пробормотал он, как в бреду, не открывая глаз, — оно пыталось схватить меня. Я побежал от него, побежал по совсем узкому карнизу. Бежал и боялся обернуться. Потом я сорвался… Сорвался со скалы. Пришёл в себя — лежу на острых камнях. И камни — все в моей крови. Потом я полз. Долго полз. Три раза терял сознание. А потом силы иссякли. Думал, что тут и умру, в этих кустах… — Олег облизал запёкшиеся губы и попросил: — Воды!

Выпив ещё глоток из фляги, он вдруг широко распахнул глаза и громко, разборчиво сказал:

— Не ходите туда! Пожалуйста! Это очень страшно…

— Это Рамшок, Что Живёт На Вершине. Тёмная сторона нашей веры, — бесцветным голосом произнесла Зин-ун. — Я рассказывала Сатирику…

— Или, нет! — перешёл вдруг на крик насмерть перепуганный рыцарь. — Возьмите воинов. Много воинов. Идите в горы и убейте его!!! Поотрубайте по одной все его мерзкие ноги и руки! Разрубите его отвратительные рожи!!! Мечом!!!

— Никто не пойдёт никому и ничего отрубать, — спокойно произнёс Правитель Сатирик. — Рамшок — часть этого мира, этих скал. Значит, он нужен этому миру. Надо будет просто научиться жить рядом с ним. Больше никто не пострадает. Я, как Правитель, сделаю всё для этого!

— Какая глупость… — вытаращил глаза Олег и зашёлся от дикого, неестественного хохота, затем хохот перешёл в кашель, изо рта у него пошла кровь. — Я умираю… Умираю… — зашептал Правдивый, делая знак Любомиру, чтобы тот нагнулся ниже, к самому его лицу. — Знаешь, я не хочу уйти, унося эту тайну с собой. Твоих родителей убили не ритасы. Их убил мой отец вместе со своими братьями. Война кланов — жестокая вещь. К тому же мир уже вовсю рушился. Все обезумели! А твой папаша всегда был горд и несговорчив. Он считал, что даже на войне должны быть правила. Болтал что-то про возможность сохранить остатки леса, про то, что не надо убивать без разбора козлоногих тварей… А я их и сейчас ненавижу!!! — он уставился на Сатирика, бормоча при этом что-то уже совсем неразборчивое, но очень злобное.

Любомир резко встал с колен и отошёл в сторону. Сатирик подошёл к нему и положил руку на плечо:

— Держись. Я с тобой в твоём горе, брат, — сказал сатир и помолчал минуту, глядя человеку прямо в глаза. — Что будем делать с ним, решай. Как ты скажешь, так и поступим.

— Зин-ун сможет вылечить его? — медленно проговорил рыцарь.

— Думаю, что она постарается. Ты ведь постараешься, дорогая? — обернулся Сатирик к своей избраннице.

— Тогда заберите его в селение, — сказал Пепельный рыцарь. — Постарайтесь вылечить и не спускайте с него глаз.

— Не спустим, благородный Любомир, вы можете даже не сомневаться… — юная ритаска почти с нежностью взглянула на раненого Олега. — Я поставлю его на ноги. А потом отдам в добрые ручонки трём маленьким козлоногим тварям, моим братьям. Они уж от него ни на секунду не отстанут… Никуда не денется.

— Хорошо. Потом я вернусь, и мы решим, что с ним делать. А теперь — пора прощаться, друзья.

И рыцарь помог взобраться своей принцессе на коня, ещё недавно принадлежавшего Олегу Правдивому, а сам птицей взлетел в седло своего, серого в яблоках.

— Пора… — грустно вымолвил домовой. — Значит, мы с миссис Стрикс возвращаемся вдвоём… Постойте! Где Стрикси?

В этот момент из-за ближайшей скалы вышла незнакомка в клетчатом платье. Крупные золотисто-карие глаза, прикрытые большими роговыми очками, нос с горбинкой, седина в волосах. На ногах — уютные мягкие сапожки. Когда незнакомка подошла поближе, стало видно, что у неё — крупные, заострённые наверху, какие-то очень неуместные при столь благородной внешности уши, покрытые жестковатой, серой шерстью.

— Вот и я, мои дорогие…

Все смотрели на неё с изумлением. Повелитель ритасов даже приоткрыл рот от удивления. Проходя мимо «царственной особы», новоиспеченная домовиха привычным жестом шлёпнула ему по подбородку, дабы Сатирик «закрыл варежку». Затем она подошла к Афоне и взяла его за руку.

— Вот то, о чем я просила Итал. Надеюсь, ты не разочарован, дорогой мой? А то ещё есть шанс снова обернуться птицей…

И новая миссис Стрикс звонко чмокнула будущего супруга в заросшую волосами щёку. Затем крепко взяла его за руку и осведомилась:

— Ну, ты готов, дорогой? Нас ждут дома…

— Готов, — уверенно сказал домовой и стиснул руку своей дорогой «половины». — Прощайте, друзья! — крикнул он, бросая полный светлой грусти взгляд на людей и сатиров.

— Прощайте! У-у-ух! — крикнула Стрикси.

— Прощайте… — эхом отозвались дорогие голоса друзей.

В следующее мгновение Афанасию почудилось, будто он летит сквозь страницы книги, держа за руку миссис Стрикс. Мелькают, словно столбы за окном поезда, буквы, слова, целые предложения… У домового закружилась голова, и он закрыл глаза. Кажется, прошли какие-то секунды, а он обнаружил себя уже в знакомом дворе. Рядом фонтанчик, на скамейке — книга… Афанасий посмотрел на бывшую птицу. Стрикси нежно улыбнулась ему в ответ.

— Вернулись, неужели они вернулись… — услышал домовой голос хозяина, и всё сжалось у него внутри. Как он объяснит несчастному Андрею Андреевичу, что остаток жизни ему придётся прожить уже без единственной дочери?

Хозяин меж тем, не зная ещё своей участи, шёл навстречу и улыбался счастливой, безмятежной улыбкой ребёнка. Впереди же, радостно виляя хвостом, бежал большой пёс.

Меланхоличный осенний ветерок, уставший ворошить опавшую листву, разноцветными грудами, словно конфетти после карнавала, лежащую на дорожке, заинтересовался одинокой пожилой парой, сидевшей на скамейке. Вначале он нежно коснулся каштановых, с проседью, волос женщины, уронив один локон ей прямо на глаза. Затем пригладил, словно невидимым гребешком, длинную бороду мужчины.

Но мужчина и женщина, совсем не замечая проказника, сидели, крепко взявшись за руки, и смотрели на украшенный цветами свежий земляной холмик.

— Он прожил рядом с нами всего лишь неделю после нашего возвращения… Какую-то несчастную неделю… — тихо сказал Афанасий. На его глазах блестели слезы, крупные и чистые, какие бывают у детей или очень хороших взрослых людей.

— Не кори себя! — отозвалась его жена. — Ты ничего не мог сделать. Человеческий век короток, а Андрей Андреевич болел…

— Он так и не увидел свою дочь. И зачем я открыл тогда эту злосчастную книгу…

— Всё было предначертано. Тебе — открыть книгу, Ксении — встретить принца, Сатирику — стать королём, а мне — женой того, кого очень-очень люблю… Поверь, твой хозяин ушёл, будучи счастливым. Ушёл, зная, что его дочь и замечательный мальчишка-сатир никогда не будут одиноки. Ушёл, видя рядом безмерно преданное ему существо, — тебя. Ушёл, чтобы навсегда остаться в мире, который сам для себя выдумал…

Она встала и поцеловала домового в макушку:

— Пойдём, милый. Нас дома Зевс ждёт. Выпьем чаю… И заглянем в книгу. Вдруг в ней появилось что-нибудь новое о жизни принцессы Ксении и Правителя Сатирика из волшебной страны Амидии?