Денис вернулся из своего вояжа в конце сентября, когда бабье лето уже отгорало и на липе напротив кухонного окна тускло золотились последние листья. Дома сын объявился не сразу; сперва Ворон заметил, точнее, услыхал его голос в подземном переходе перед спуском в метро. Денис стоял у стенки перед надписью «Торговля с рук запрещена» и, размеренно пощипывая струны гитары, звонким резким тенором выпевал какие-то очень знакомые слова:

– Однажды ночью не в мои объятья ворвется жизнь, отбрасывая платье…

Рядом с ним сосредоточенно пилил обшарпанный альт довольно полный кучерявый юноша в очках с толстыми стеклами, а перед распахнутым футляром от его инструмента сидел на пластиковом ящике из-под пива сухой, жилистый, как жокей, барабанщик, глухо молотивший пальцами по двум индийским таблам, крепко зажатым между его коленками. К основанию грифа Денисовой гитары была проволокой прикручена коротенькая камышовая свирелька, и в паузах он приближал ее к губам и высвистывал звонкую мелодию.

Ворон дослушал композицию до конца, подошел к барабанщику, наклонился и, аккуратно расправив десятитысячную купюру, положил ее поверх железной мелочи, плотно устилавшей потертое бархатное дно футляра. Выпрямился, глянул на Дениса, спросил, давно ли он приплыл.

– Я не приплыл, – усмехнулся тот уголками губ, – мы на «Опеле» приехали, за ларьком припаркован… Все бабки в него убухали, классный «Опель».

– Опель-жопель, – жестко процедил Ворон, – а мать с отцом тут с ума сходят…

– Да вы поймите, дядя Андрей, – зачастил Денис, отведя от лица камышовую дудку, – не могу же я к ним совсем без бабок явиться… Вы только им не говорите, что я здесь, ладно? Мы сейчас один проект пробиваем, так что с бабками вопрос вот-вот решится…

Ворон, разумеется, пообещал ничего не говорить, но, естественно, явился к Зыбиным в тот же вечер и все выложил.

– Стихи Сэма, барабанщик Дема, альтист Федя, – сказал Зыбин, – все в сборе, всё ништяк…

– Проект еще какой-то пробивают, – усмехнулась жена, – архитекторы, Леблоны, Монферраны, Ле Корбюзье!..

Проект нарисовался через пару дней. Во второй половине дня в зыбинский двор с тихим урчанием вкатился красный «Опель» с тупо обрубленной кормой, из которого выскочили Дема и Федя. Они бросились к въезду во двор и, встав по обе стороны арки, стали изображать призывные и в то же время предупредительные жесты. В ответ на эту пантомиму во двор задом водвинулась широкая плоская фура, груженная длинными некрашеными досками и ржавыми, заляпанными известкой трубками строительных лесов. Когда концы досок почти уперлись в противоположную стенку, фура встала, а из-за ее кабины вдруг показался бывший жэковский сантехник Коля Серый, за обилие веснушек прозванный Ржавым и почему-то переименованный в Кузьму.

В те времена, когда Зыбин еще выходил на крышу, Кузьма Ржавый промывал радиаторы, менял прокладки, а по ночам приторговывал водкой и портвейном из окна своей служебной квартирки, до форточки которой можно было дотянуться с улицы, не вставая на носки. Потом Кузьму за это посадили, а лет шесть назад он вышел и довольно быстро оправился: опять оформился сантехником, вселился в свою заброшенную квартирку, но вскоре уволился, перебрался в пятикомнатную коммуналку на третьем этаже и за полгода расселил всех соседей по отдельным квартиркам в новостройках. Как-то весной, встретившись с ним во дворе, Зыбин машинально спросил: как дела?

– Нормалёк, – ответил Ржавый, сверкнув золотой фиксой, – вот подвальчик у одного человечка перекуплю, кабак открою… Или казино. Свобода, елы-палы! Зря, что ли, боролись? Хотя сейчас бабки уже труднее стало делать, вот раньше, лет пять назад, ё-маё, просто наклоняйся и бери: кредиты, залоги, фонды, акции – страна дураков, покажешь грош и делай с ними, что хошь!.. Но при этом, Веня, если ты не можешь защитить большие деньги, то лучше их не иметь – понял меня?

– Понял, – вздохнул Зыбин, мельком глянув в его холодные голубые глаза.

Они разошлись, а теперь Ржавый стоял под голой черной липкой напротив зыбинского окна и смотрел, как Дема и Федя с грохотом сбрасывают через борт фуры доски и трубки. Вскоре фуру разгрузили, она уехала, а Ржавый, Дема и Федя стали бродить вдоль досок и о чем-то спорить. Точнее, спорили Дема и Ржавый, а Федя только топтался рядом и, когда Дема обрубал фразу и резко оборачивался к нему: «Так, Федя?» – флегматично кивал головой в знак согласия. Зыбин наблюдал за ними из кухонного окна, курил, пил остывающий чай, и когда во двор с мягким рокотом вкатился мотоцикл с двумя седоками в черных яйцевидных шлемах и выпуклых черных очках, не сразу признал в пассажире своего сына. А тот хлопнул по плечу маленького водителя в кожаной куртке, указал на подъезд, соскочил на асфальт и, сорвав с головы шлем, подбежал к спорящим.

– Чё, Дема, Ржавый грузчиков не дал? – крикнул он знакомым, но как будто слегка огрубевшим голосом. – Ржавый, мать твою, еще работать не начали, а ты нас уже кидаешь? Привык, падла, на халявку и думаешь, что мы тут за триста баксов тебе и грузчики, и монтировщики, и швецы, и жнецы, и еще на дуде игрецы – во тебе!..

Денис энергично провел раскрытой ладонью по щекам, как бы ссучивая в пальцах невидимую бороду, и, сложив их в кукиш, сунул его Ржавому под нос.

– Ну чё ты с ходу наезжаешь? – поморщился тот. – Сколько?

– Два по тридцать, – быстро ответил Денис, убирая кукиш, – Деме и Феде…

– Полтинник на двоих, других у меня нет, – сказал Ржавый, нашаривая купюру во внутреннем кармане пиджака.

– Идет, – сказал Денис, – десятка за тобой, отдашь при расчете…

Тем временем маленький мотоциклист прижал свою никелированную «Хонду» к поребрику перед зыбинским подъездом, скинул шлем, очки и оказался смуглой черноволосой девицей, почти девчонкой. Денис еще о чем-то тихо переговорил с Демой и Федей, потом отозвал в сторонку Ржавого и стал что-то объяснять ему, растопыривая веером длинные пальцы и энергично загибая их один за другим. Ржавый морщился, рассеянно смотрел по сторонам, но в конце концов кивнул головой, и они с Денисом «ударили по рукам» – точнее, слегка соприкоснулись подушечками пальцев.

– И чтобы никаких массмедиа! – крикнул ему Денис, направляясь к подъезду. – Мы в шоу-бизнес не играем, так? Дема? Федя?

Те согласно покивали головами, влезли в «Опель», он тихо, как кот, заурчал, попятился и исчез в арке с щербатыми обколотыми углами. И тут только до Зыбина дошло, что сейчас звякнет звонок и на пороге возникнет его сын с этой черноглазой смуглянкой. «Испанка, итальянка, француженка», – быстро перебирал он, почти трусцой спеша в комнату, чтобы поднять с постели жену. Она простыла, торгуя книжками с лотка у входа в метро, лечилась аспирином и оттого подолгу спала. Но сейчас она проснулась от дворового шума, тихо встала с постели, и Зыбин, выйдя в прихожую, увидел, что она стоит перед зеркалом в вылинявшем ситцевом халатике и распутывает крупным деревянным гребнем длинные, серые от седины пряди.

– Что там за шум, Зыбин? – спросила она слабым голосом. – Двери хлопают…

– Денис идет, – громко прошептал Зыбин, – а у нас тут черт-те что!

– Мог бы предупредить, – сказала жена, выбирая колтун из крупных зубцов, – и потом, можно подумать…

– Он не один, с ним эта… ну, в общем, похоже, что иностранка, – шепотом перебил Зыбин, обойдя жену и растерянно остановившись перед дверью.

В этот момент шаги приблизились, стихли и прямо над зыбинской головой звонко ударил электрический гонг.

– Ну я ему задам! – шепотом воскликнула жена.

– Поздно, – усмехнулся Зыбин, отводя защелку замка, – ничего ты ему уже не задашь…

И открыл дверь. Они стояли посреди полутемной площадки, держа в руках тускло поблескивающие яйцевидные шлемы.

– Это Паола, – сказал Денис, стягивая со лба черные коробчатые очки.

– Я понял, – сказал Зыбин, отступая вглубь прихожей и глядя на маленькую смуглолицую женщину в зеркальных жабьих очках, задранных на лоб, и черной кожанке, косо перечеркнутой блестящей «змейкой».

– Это Лилия Михайловна, – сказал Денис, пропуская Паолу и переступая через порог следом за ней, – моя мама. А это Вениамин…

– Можно без отчества, – мягко перебил Зыбин, – просто Веня, ведь это только у нас отчества, а у них Джон, Фрэнк, Марио – так?

– Менья зовут Паола, – медленно и старательно выговорила девчушка, – я учьюсь русский…

– Очень хорошо, – широко улыбнулся Зыбин, – зер гут… вери вэл…

Паола весело улыбнулась, стянула со лба очки и рукой забросила за уши длинные и прямые черные волосы. При этом ее маленький точеный носик с легкой горбинкой чуть сморщился, она привстала на носки, потянулась к Денису и что-то быстро зашептала ему в ухо, указывая пальцем в угол, где стояла мраморная плита с виноградными кистями и пухлыми ангелочками.

– Она говорит, что они один раз нашли похожую плиту, когда копали яму под погреб у себя в деревне под Римом, – объяснил Денис.

– Понятно, – сказал Зыбин.

– Но это было давно, – продолжал Денис, – когда она была совсем маленькая, а потом папа получил в наследство обувную фабрику, и они переехали в Милан…

– Ясно, – сказал Зыбин.

– Сперва эту фабрику хотели продать с аукциона за долги, – продолжал Денис, нервно барабаня пальцами по шлему, – но папчик заложил дом в деревне, заплатил долги и за несколько лет вытащил фабрику из дерьма…

– Замечательно, – сказал Зыбин, – волчьи законы – большие возможности…

– Равные возможности, – поправил Денис.

– Для волков, – усмехнулся Зыбин.

Пока они так болтали, жена успела слегка прибраться в комнате.

– Да вы проходите, – просто и даже как-то по-деревенски сказала она, – что на пороге-то стоять…

Прошли, чинно расселись вокруг стола, накрытого морщинистой скатертью, Зыбин начал расставлять чашки, а жена ушла на кухню готовить чай, захватив из платяного шкафа вешалку с платьем, связанным из грубой льняной нити женой Ворона Лизаветой. Она не надевала его уже несколько лет, и сейчас, когда она так исхудала, это тяжелое платье могло еще больше подчеркнуть эту худобу. Зыбин хотел было остановить жену, но не успел выключиться из разговора, а когда она вышла из комнаты, оглядел мельком стены, оклеенные дешевыми обоями с давно приевшимся рисунком, заложенную кирпичами оконную нишу с иконой в тусклом бугорчатом окладе, потухшую лампадку – Любаша давно не заходила, – и с легкой грустью подумал, что все это уже в сущности все равно. Жена скоро вернулась в этом платье, успев заварить чай, мазнуть по губам бледной помадой и повязать на шею легкую газовую косынку, скрывшую морщины на шее и глубокие ямы над худыми ключицами.

Потом они пили чай с пупырчатым лимоном и пересохшим печеньем, а когда Зыбин спросил, нравится ли Паоле город, она заулыбалась в ответ, стала кивать головой, а Денис поморщился и пробурчал, спиралью срезая лимонную кожуру:

– Ну что ты спрашиваешь, пап? Что ей здесь может нравиться? Сплошная помойка, разве что в центре немного марафет навели…

– Мнье ньравьяться рьёкеры, – сказала Паола, четко артикулируя лиловыми губами.

– Рокеры – да, рокеры – класс! – сказал Денис, жуя кожуру. – Сегодня ночью один при нас через Троицкий мост прыгнул на «Яве»…

– Как это? – спросила жена.

– Да так, мам, – сказал Денис, – мост начали разводить, а он разогнался – и через пролет ка-ак сиганет!..

Паола восторженно затрясла головой, засверкала черными глазами и, сжав маленький смуглый кулачок, выставила над столом большой палец.

– Паола тоже хочет прыгнуть, – сказал Денис, срезая лимонную горбушку и отправляя ее в рот, – у нее «Хонда», мы на ней по окружной бетонке под двести выжимали…

– Кошмар! – с усталым и несколько вымученным пафосом воскликнула жена. – Вы с ума сошли!

– Мы спешили, – сказал Денис, – мы место нашли для марша, где ментов нет, и за ребятами ехали в аэропорт, нас там триста машин ждали…

– Могли не дождаться, – коротко заметил Зыбин.

– Могли, – поморщился Денис.

Наступило молчание. Паола налила чай в блюдце, установила его на кончиках пальцев и стала пить, с хрустом обкусывая кубик рафинада острыми беличьими зубками.

– Кубьичиха, да? – смеясь, спросила она Дениса.

– Купчиха, купчиха, – снисходительно кивнул он.

Зыбин дотянулся рукой до хрустальной вазы с печеньем, взял сухой плоский кружок, твердый, как керамическая плитка, сломал его в пальцах и бросил в рот маленький треугольный обломок.

– У нас «Герой нашего времени» есть? – спросил Денис.

– А как же, – сказал Зыбин, – а что?

– Паола хочет почитать, – сказал он, – постичь загадочную русскую душу…

– Лучше «Обломова», – сказала жена, – ближе к теме…

– Это как посмотреть, – сказал Денис. – Кому-то Обломов ближе, кому-то – Печорин…

– Хочью читать Печьорин по-русски, – сказала, улыбаясь, Паола.

Зыбин встал и подошел к книжному стеллажу.

– А вообще она приехала сюда рынок изучать, – сказал Денис, – ее папаша хочет сюда обувь поставлять…

– Рынок – это хорошо, – пробормотал Зыбин, разглядывая книжные корешки, – у нас много рынков: Мальцевский, Торжковский, Ситный – пусть изучает…

– Если что, Ворон поможет, – добавила жена, – он большой специалист…

– Спецьялист, да? – оживилась Паола. – Я плачью консультация…

– Шутка, – сказал Денис и, чуть помолчав, добавил: – Говорите помедленней, Паола не успевает следить…

– Извините, – сказал Зыбин, обернувшись к столу и глядя в весело блестящие глаза Паолы, – увлеклись болтовней. Привычка.

Он зацепил ногтем и потянул на себя высокий твердый корешок юбилейного издания для школьников, где автор на лакированной обложке сильно смахивал на увеличенного примерно вчетверо валета треф, а крупно отпечатанный текст через каждые десять-двенадцать страниц перебивался сентиментальными олеографиями в жанре посудного лубка.

– Можете не возвращать, – сказал Зыбин, протягивая Паоле книгу, – примите в подарок на память о России.

– Спасьибо! Спасьибо! – восторженно затрепетала и затараторила Паола. – Я еще долго хочьу быть здесь, учиться русская философия, уньиверситьет, да!

– Пожалуйста, милости просим! – радушно развел руками Зыбин. – Там сейчас, наверное, и конкурса нет, кому сейчас у нас придет в голову изучать философию…

– Ты прав, папа, – сказал Денис, – но Паоле это не важно, она заплатит, точнее, ее папаша заплатит, она с ним уже все по телефону обговорила.

– Дорого? – спросил Зыбин.

– Три тысячи за семестр, – сказал Денис, – долларов…

– Я понял, – сказал Зыбин.

– Но она их отработает, – сказал Денис, – будет искать оптовиков – покупателей обуви. Два процента от суммы сделки – ее.

– Хорошо, – сказал Зыбин, – семейный подряд. Коза ностра.

– Нет коза ностра! – вдруг воскликнула Паола, энергично сжав и выбросив над столом маленький смуглый кулачок. – Мой папа не платит коза ностра…

Она запнулась, закурила тонкую черную сигарету и, щелкая пальцами, быстро заговорила по-итальянски.

– Вот так, папа, – вздохнул Денис, когда она наконец замолчала, – выражения надо выбирать, а то выйдет как в анекдоте про ноту протеста: на х… пишется отдельно, а зае. тесь – вместе и с мягким знаком…

– Чито? Как ты сказал? – насторожилась Паола. – Отдельньо… вмьестье – что?

– Арго, – сказал Денис, – потом объясню.

– Ненормативная лексика, – смущенно сказал Зыбин, глядя ей в переносицу.

Он продолжал стоять посреди комнаты в какой-то вялой, нерешительной позе. Голоса звучали глухо и ровно, как за картонной перегородкой, и вся сцена порой представлялась как бы со стороны, так, словно из него, Зыбина, выделился маленький бесплотный человечек, забрался под потолок, куда-нибудь на угол книжного стеллажа, и оттуда следил за всем происходящим. Потом он вдруг кожей ощутил на плечах липкую тяжесть давно не стиранного махрового халата, надетого прямо на голое тело. Машинально попытался нашарить в полах концы кушака, но пальцы погрузились в пустой бесплотный воздух. Зыбин скосил глаза в пол, увидел разлинованный холмик жилетки и острые стрелки брюк, упирающиеся в ботиночную шнуровку. «Да-да, конечно, – вспомнил он, – ведь когда они только вошли, я отлучился на минутку и успел переодеться… Но это ничего не меняет; все – начинается… Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал… С конца апреля – почти полгода, однако…»

Он молча обошел стол, сел на свое место на краю тахты, взял печенье, сломал его в пальцах, разложил обломки по краю блюдца вокруг чайной чашки и мягкими губами собрал крошки с ладони. Он слышал, как жена длинно и путано говорила про то, как быстро меняется жизнь, что всего каких-нибудь три-четыре года назад все люди, раньше жившие более или менее одинаково, вдруг стали резко делиться на очень-очень богатых и практически нищих, что пенсии едва-едва хватает, чтобы…

Но тут Денис оборвал ее, сказав, что Паола не понимает, что такое пенсия, и тут же вступила Паола, сказав, что она все прекрасно понимает и что у них, как рассказывала мать, тоже было что-то в этом роде сразу после войны, но стало понемногу исправляться лет двадцать-двадцать пять назад. Так что насчет пенсии уточнять не стали, а вместо этого заговорили о том, что у них и кино тогда было про это, «про жизнь», которая «такова, какова она есть, и больше не какова», а у нас сейчас если что-то где-то еще и снимают и показывают, то к нашей обычной жизни это чаще всего не имеет ни малейшего отношения: боевики, порнография – как будто мы на этот раз уж точно решили догнать и перегнать Америку.

В общем, путаный какой-то разговор. Причем говорила все больше жена, говорила с таким пафосом, так горячо, как будто с ней кто-то спорил, хотя Денис сидел молча и только кивал головой, поедая прозрачные кружки лимона, а Паола возбужденно вертелась на стуле и одну за другой курила тонкие черные сигареты.

А жена продолжала говорить, что она сейчас работает в книготорговой фирме и что у них тоже есть «отдел маркетинга», и все это было почти правдой, но с небольшой поправкой «на жанр»: газетно-журнальный лоток у входа в метро. Тот же криминал, порнография, летающие тарелки, привидения и прочая дичь. И ежевечерний устный маркетинг типа «порнуха херово идет – нажрались, гады!..»

Как-то днем, прогуливаясь с Сэмом, решили подсунуть на лоток свежий номер сэмовского журнальчика, так чуть не из-под лотка выскочил перед ними цыганистый шкет-малолетка, выдернул у Сэма журнальчик, повертел, деловито жуя жвачку, потом сунул журнал обратно, поднял на них блестящие, как чернослив, глаза с синими белками, выдул из пухлых черных губ молочный пузырь размером с плафон уличного фонаря, который тут же лопнул…

– Ты… ты… – зашипел на него Сэм.

– Эта ни нада, – брякнул шкет, тыкая грязным пальчиком в выкаченные на одной из глянцевых обложек груди, – вот эта нада!..

Сказал и исчез. Жена тогда сказала, что это сын хозяина. А Сэм сказал: вот и весь маркетинг! А по соседству с дощатых ящиков торговали бутылочным пивом, пучками пожухлой зелени, сигаретами. Жена говорила, что они тоже кое-что зарабатывают, и обещала пристроить к этому делу Зыбина. Особенно когда приходила пьяная и затемно. А это случалось в те вечера, когда Сэм накануне почему-то отменял репетицию, иногда, впрочем, туманно ссылаясь на то, что они только что прошли и освоили огромный и трудный кусок, так что теперь актерам надо дать какое-то время на «внутреннее вживание» или что-нибудь в этом роде.

Эти странные репетиции начались вечером того дня, когда Сэм сходил в студию и привел оттуда потрясающе красивую, словно даже несколько скованную сознанием собственной красоты девушку по имени Майя. Они взяли пьесу на двоих: мать и дочь – с мучительными признаниями, упреками и самоубийством в финале. Читали куски, репетировали без текста, Сэм хмурился, пил холодный чай из захватанного стакана, а потом уходил провожать Майю, которая жила у тетки за мостом. Возвращался за полночь, и если Зыбин еще сидел на кухне, проходил к нему, садился напротив и, глядя в пространство неподвижным остекленевшим взглядом, молча выкуривал одну-две сигареты. Зыбин ничего не спрашивал; ему и так все было ясно.

И только раз Сэм вдруг ни с того ни с сего сказал, что завтра они с Майей собираются в Дом кино на фестивальный просмотр. Неигровое кино. Пригласил Зыбина, но как-то рассеянно, невнятно. Зыбин отказался. На этом разговор и кончился. А на другой день, ближе к вечеру, Майя пришла одна, но прежде чем переступить порог, спросила, не звонил ли Сэм.

– Не знаю, – сказал Зыбин, жестом приглашая ее пройти в прихожую, – может, и звонил, но я выходил, а что?

– После кино он пошел по каким-то делам, – сказала Майя, – но сказал, чтобы я шла к вам, что он предупредит…

– Зачем предупреждать, – сказал Зыбин, – пришли и пришли, очень хорошо…

Прошли на кухню, Зыбин поставил чайник, спросил, не хочет ли она чего-нибудь к чаю. Нет, не хочет.

– Мне как-то неловко, – сказала Майя, сидя на краешке стула и разминая в пальцах сигарету, – вдруг у вас какие-нибудь дела, а я сижу, отвлекаю…

– Нет, – сказал Зыбин, – не отвлекаете, меня не от чего отвлекать, разве что от себя самого, так что это даже хорошо, что вы пришли…

– Я поняла, – сказала Майя после некоторого раздумья, – извините…

– Могли бы не извиняться, – сказал Зыбин, – дело житейское, я привык.

Она попросила, чтобы он рассказал что-нибудь о Сэме – «о Семене». Зыбин ответил, что это слишком долго и весьма туманно, так что ему будет проще, если она сама скажет, что именно о Семене она хотела бы услышать. Хороший ли он человек? Трудно сказать, да и вообще я не хотел бы отвечать на этот вопрос, потому что мое мнение неизбежно будет пристрастно, причем со знаком плюс, и кроме того… Что – кроме того? Вам нужно от него одно, а мне совсем другое: мы будем говорить о разных людях в одном обличье. Мне ничего от него не нужно. Неправда, и доказательством этому служит ваш приход, простите за банальность аргумента. Но мне действительно ничего от него не нужно. Понимаю, у вас нет сильных, ярко выраженных желаний, но уже есть смутное беспокойство по этому поводу, даже некоторая растерянность, и вы не знаете, можно ли доверить ему эту растерянность или нет, и потому спрашиваете у меня: каков человек? Да, но… Ваши «но» можете приберечь для сцены, человек достаточно прозрачен, если не закрывать глаза на очевидные, но, быть может, не совсем удобные в обращении черты и иметь смелость называть эти черты их настоящими именами… Что еще? Значит, вы считаете, что… можно?.. Нельзя? Нет, не считаю, здесь я считать не берусь, это может только Господь Бог и маленький такой чертик, который сидит где-то вот здесь, под ложечкой, и все время шепчет только два слова: да… нет… да… нет… – и уже над этим возводятся всякие сложные этические системы, обряды, культы, личный опыт, мировая культура. Вы очень умный человек, мне с вами интересно.

– Это пройдет, – сказал Зыбин, – меня хватает часа на полтора, потом идет молчание…

– Вы, наверное, много думаете, – сказала Майя.

– Не знаю, – сказал Зыбин, – не считал… Может быть, все время, независимо от того, хочу я этого или нет. Материя познает самое себя – забавно, да? Эдакий ком слизи, и вдруг познает, что он всего-навсего ком слизи, и больше ничего – обидно, да? И он начинает протестовать, кричать: нет!.. Никогда!.. Ни за что!.. Это вот он – ком слизи! А я – венец творения! Весело, да?

– Вы злитесь или издеваетесь, – сказала Майя.

– Ни то ни другое, – сказал Зыбин, – я смеюсь… Над чем? Долго объяснять. Сколько вам лет? Девятнадцать. Вот видите, а мне тридцать девять, и половину из них я провел на этой кухне, считайте, большую половину сознательной жизни, лучшие годы – так что мне есть над чем смеяться… Почему? Не знаю, так как-то сложилось, знаете ли, само собой…

– А вы пытались бороться, что-то изменять?

– Изменять? – усмехнулся Зыбин, – пытался. Один раз. С девицей из кабацкого варьете. Поток жизни затянул, все смешалось – можете себе такое представить?

Зыбину показалось вдруг, что он говорит сам с собой.

– Я не это имела в виду, – сказала Майя.

– А что же? – спросил Зыбин.

– Так, вообще… – сказала Майя.

– Жизни вообще не бывает, – сказал Зыбин, – есть одна, единственная, неповторимая, и если сейчас, в ваши девятнадцать, она представляется вам бесконечной, то вы и здесь ошибаетесь, и эта ошибка непоправима, а что есть непоправимая ошибка – трагедия? Драма? Это, наверное, зависит от того, какая ошибка, от масштаба… Или от того, кто ее совершает; он сам определяет масштаб и либо вешается, либо просто выкуривает сигарету… А если сигарета не помогает и ошибка так и остается непоправимой? Тогда она становится истиной, не всей, разумеется…

– Интересно, – сказала Майя, – но малоутешительно…

– Потому я и смеюсь, – сказал Зыбин. – Ваш чай остыл, я добавлю кипятка?

– Что-то Семена долго нет…

Кухня незаметно наполнилась дворовыми сумерками. Зыбин встал и включил свет. Кошмар вскочил в форточку, спрыгнул на пол, подошел к Майе, потерся под столом об ее ногу.

– Мне иногда кажется, – сказал Зыбин, – что кошки людей не любят, а только терпят. В них чувствуется аристократизм вида, породы, этот зверь иногда смотрит на меня с видом необычайного, царственного превосходства, взглядом фараона, Цезаря…

– Ничего этого нет, – негромко засмеялась Майя, – это вы сейчас придумали, чтобы меня развлечь, так?

– Наполовину, – сказал Зыбин, – я это давно уже придумал, а сказал сейчас вам, чтобы развлечь, так что здесь все правильно…

Майя посмотрела на свои наручные часики и спросила, можно ли позвонить. Разумеется. Она вышла в прихожую за записной книжкой, а когда вернулась, Зыбин сделал вид, что у него в комнате есть какое-то дело, и удалился, чтобы не мешать ей. В комнате он снял нагар с фитиля лампадки и долго вглядывался в темные лики Богоматери и младенца Иисуса, слушая, как звякает параллельный аппарат в изголовье тахты. Но лики оставались темны, черты почти неразличимы, кроме нимбов, восковыми подковками выступавших на шоколадном фоне. Зыбин затаил дыхание, огонек лампадки замер, и отражение лица проступило на стекле как на спокойной воде. «Молиться? Поклоны бить? Всенощные отстаивать? – подумал он. – Кому нужна эта имитация духовного восторга? Себя все равно не обманешь…» Он впал в такое состояние, когда мозг работает как бы сам по себе: что-то бесстрастно отмечает, фиксирует… Шаги во дворе. Дверь хлопнула, опять шаги. Наверное, Сэм.

Это был действительно он. Вошел хмурый, сосредоточенный и при этом как будто несколько взвинченный. Такой, что Зыбину даже захотелось спросить: Сэм, что-то случилось? Не успел. Сэм сам стал бегло, на ходу, объяснять, что в Доме кино он познакомился со съемочной группой из Англии и что они тут же захотели снять что-нибудь «эдакое», какой-нибудь экшн, перформанс, ну, в общем, вы понимаете…

– Я их привел на набережную, где Григур «Грехопадение» рубит, – говорил Сэм, усмехаясь и потирая пальцами вспотевший лоб, – он на них ноль внимания; стоит на стремянке в своей закопченной робе и двумя топорами с оттяжкой по белому стволу: Адам Еву прижал к древу, точнее, они оба и есть древо, объятия, чресла в чресла, миг соития, и змей вокруг них кольцами, и щепки по сторонам веером, внизу костер горит, так поэтично, таинственно, первобытно – действо в натуре. Не то что какой-нибудь старпер из студии при ЖЭКе: выйдет на уголок, этюдник растопырит, беретик поправит, сядет на парусиновый стульчик и мажет, разводит какую-то яичницу: яйца анфас, яйца в профиль – о-хо-хо!

Он говорил и при этом метался по кухне, так что Зыбину и Майе оставалось лишь сидеть, слушать и молча наблюдать, как он выплескивает старую заварку из чайника, ополаскивает его кипятком, засыпает заварку, заливает, настаивает, достает с полки двухлитровый китайский термос, украшенный обшарпанными цветами и птицами, грубо кромсает ножом принесенную с собой колбасу, жирно мажет на хлеб масло, складывает всю эту жратву в стопку, пихает ее в пакет из-под молока.

– Надо ему пожрать снести, – бормотал Сэм, – там сразу за мостом гаишники стоят, так они сказали, что уже вторые сутки пошли, как «этот волосатый» вокруг своего столба крутится, он же, говорят, так и сам дуба врежет того и гляди… В общем, впечатлились, даже меня простили, когда я на своем списанном «Запоре» подъехал, на две доски его закатил, завел и фары включил для подсветки, чтобы фон в черноту не проваливался…

– Так они что, уже снимают? – спросил Зыбин.

– Конечно, – сказал Сэм, пальцем запихивая лимонный кружок в зеркальную горловину термоса. – Сперва с ним хотели поговорить, спросить, можно ли, – а он когда спустился, я вижу, на кармане робы табличка приколота «День молчания». Они к нему с микрофоном, с камерой, а он только пальцами тычет: в бороду, на табличку – не успел еще, дескать, перевести… А те не понимают и ко мне: он что, спрашивают, deaf-and-dumb – глухонемой? Я начал объяснять, а потом плюнул, табличку с робы снял, подписал внизу The day of silence, им показал и опять Григуру на робу приколол, на будущее…

За этим разговором они все трое вышли из квартиры, спустились во двор и направились в сторону набережной К-ва канала, вдоль которой в начале сентября спилили все ивы, оставив лишь одну у моста напротив церкви, где размещались реставрационные мастерские. Иву оставили для Григура после того, как он представил в местный Культурный центр эскиз «Грехопадения» и дал взятку за разрешительную подпись на бланке, где они с Сэмом туманным псевдорусским слогом изложили «обоснование проекта»: «дабы образ искусителя супротив храма на скорейшее его возвращение в епархиальное ведомство подвигал». Прочтя этот витиеватый период, Зыбин осмотрел в нем некое двоемыслие: что возвращать – храм или искусителя? – но решили оставить как есть.

На набережной кроме Григура и съемочной группы – два жилистых молодца и коротко стриженная девица с близко посаженными глазками – застали Ворона. Он сидел на свежем ивовом пеньке, курил и сплевывал в маслянистую тьму канала сквозь влажные от измороси прутья решетки.

– Салют древнерусской науке, – сказал Зыбин, подойдя к нему.

– Хана древнерусской науке, – сказал Ворон, – я Рэму по морде дал, прямо на сеансе… Он так в кулисы и улетел. Кончен бал, погасли свечи…

– За что? – спросил Зыбин.

– Да так, – буркнул Ворон, – за все сразу… Вышел на сцену, глянул в зал: одна бритая башка, другая, очки темные, свастики на рукавах… Я-то думал сперва, что все это так, шуточки: выскочил, порычал на идиотов, те отпали, а нам – бабки! А тут поглядел на этих бритых и вдруг понял, как-то сразу, в один миг, как осенило – нет, думаю, хватит… А он мне еще бумажку сует: нарисуйте фигуру! Ну я ему и нарисовал – свастику. А он сам не поглядел, встал враскоряку, как паук-косиножка, и рычит: пер-редача!.. дыр!.. дыр!.. Пер-ред-дача!.. Эта дура из зала орет: «Квадрат! Черный квадрат!» – и тут Рэм мою картинку выставляет перед залом, а там вместо квадрата черный крест с обломанными концами – знак солнцеворота, сила, жизнь, ничего, в общем-то, ужасного, если отстраненно посмотреть, не накручивать… В публике зароптали, кто-то свистнул, и тут Рэм сам увидел, на просвет, что он показывает. Бумажку скомкал, улыбается, кланяется, мол, шутка, а сам пятится ко мне и шипит: убью, сука! Я его за плечо развернул и смазал, но так, слегонца, в одно касание, челюсть, кажется, не сломал, так что если дело шить будут, то разве что за хулиганку, без тяжких телесных…

– Это вряд ли, – сказал Зыбин, – это суд, народ, а ты ведь молчать не станешь, когда тебя спросят, за что ты этому папуасскому академику по морде дал?

– Не знаю, – сказал Ворон, – по настроению… Кому говорить? Там такое же быдло сидит… Думаешь, они хоть что-нибудь понимают? Им плевать: фашисты, коммунисты… Ты бы в народе потерся, послушал, что говорят: вот, мол, раньше-то портвейн по два ноль семь, колбаса по два двадцать, и две-три сотни в месяц худо-бедно у станка заколачивали, и стакан во лбу с обеда без проблем… Козлы, какие козлы! Брать вот так прямо на улице, ставить к столбу, штаны спускать до колен и пороть, прилюдно, без объяснения причин, за тупость, за хамство, может, тогда до них хоть что-то дойдет, если не через голову, не через руки, так хоть через… Простите, девушка, накатило, чуть не сорвалось…

– Ничего, – сказала Майя, – я вас понимаю, мне Семен давал фонограмму послушать с этого сеанса, это даже не смешно…

– Ты и на суде так говорить будешь? – усмехнулся Зыбин.

– Какой суд, Веня? – поморщился Ворон, продувая мундштук папиросы. – Им сейчас публичные скандалы на фиг не нужны, они все эти спектакли вовсе не для этого устраивают…

– А для чего тогда? – спросил Зыбин.

– Понимаешь, в чем дело, – Ворон прикурил и бросил спичку в пролет между черными влажными прутьями оградительной решетки, – мне в какой-то момент показалось, что это что-то вроде провокации, искуса. Искушают народ на пробу: туда-сюда, туда-сюда, клюнет – не клюнет, потянет – не потянет – вроде сельского прокладончика на танцах: шкета выпустят, и он ходит, вяжется ко всем, пока его подальше не пошлют, – и тут сразу из темного угла парубки с кастетами: кто тут нашего Костика обидел?..

– Да брось ты, – как-то нерешительно и не сразу возразил Зыбин, – я Рэма, в общем-то, знаю… Я не думаю, что он на такое пойдет…

– Уже пошел, – жестко перебил Ворон, – и я подозреваю, что давно: двадцать лет торчать, бабки на «травке», на «стекле» делать, и за все это время ни одной ходки – где ты такие чудеса видел? При какой такой демократии?

– При ментовской, – сказал Зыбин, – вечный Азеф… Кругом одни Азефы.

– В корень зришь, – процедил Ворон.

Пока они говорили, Григур поднялся на стремянку с пластиковой канистрой и, накренив ее над белой, покрытой грубо вырубленными щитками башкой змея, стал толчками выплескивать на нее светлую жидкость. Девица кинулась к Сэму и стала что-то взволнованно лопотать, вскидывая руки в джинсовой куртке, но Сэм похлопал ее по плечу и что-то негромко сказал, после чего она сразу успокоилась, вернулась к парням с камерой, и они все втроем стали плавными шагами огибать григуровское творение, выставив перед собой лиловый глаз объектива.

Майя подошла к Зыбину, спросила: «Он ее сейчас сожжет?» Зыбин задумчиво почесал лысеющее темя, что-то нерешительно промямлил: да – нет? Не знаю, его дело, он – автор.

– Не сожжет, – сказал за него Ворон, – зря он, что ли, неделю тут гробился? Опалит… Как свинью.

– Вы думаете? – воскликнула она.

– Я не думаю, – буркнул Ворон, – я знаю.

– Может, ему что-то не понравилось, – сказал Зыбин, – а тут еще эти с камерой, вот он и решил: не доставайся же ты никому! Ты ж Григура знаешь, он такой…

Тем временем Григур слез со стремянки, оттолкнул ее ногой, и она рухнула в ворох свежих щепок и опавших листьев. Затем он бросил в догорающий костер пустую канистру, подошел к Сэму, молча взял у него из рук колпак от термоса, наполненный чаем, и стал пить, обжигая губы и раздувая закопченные ноздри.

– Go away! Go away! – закричал Сэм, видя, что увлеченный съемкой оператор почти влез ногами в тлеющие угли костра.

– М-мудила! – рявкнул Ворон, срываясь со своего пенька.

Он едва успел схватить оператора за плечи и оттащить его от кострища, как канистра рванула, и над землей взметнулся огненный гриб высотой с телеграфный столб. Оператор на миг замер, прижав к груди камеру и уставившись перед собой слепыми красными стеклышками очков, а когда огонь угас, разметав по воздуху пепельные хлопья, высвободил плечи из рук Ворона, подскочил к Григуру и стал что-то быстро лопотать, указывая на деревянного истукана, смутно белеющего в слабом свете фар сэмовского «Запора».

– Лезут к нам, суют свои носы куда попало, – пробормотал Ворон, вернувшись к Зыбину и Майе, – подыхают у себя от тоски, а тут всё в натуре: путчи, войны – мы для них как гладиаторы для римлян… Представляете: вся страна, шестая часть суши – как огромный Колизей! Зона. Сталкеры. Термояд… И при этом еще бога ищем – круто, да?

Он глухо засмеялся, потом закурил и пошел в темноту вдоль канала, ладонью сбрасывая опавшие листья с плоских верхушек гранитных столбиков. Перед тем как подняться на горбатый мостик, Ворон вдруг остановился, обернулся и как будто захотел что-то крикнуть на прощанье, но почему-то передумал, махнул рукой и, перейдя на другой берег, скрылся в вечерних сумерках.

– Куда он пошел? – спросила Майя.

– На работу, – вздохнул Зыбин, – он на рынке по ночам машины разгружает: помидоры, огурцы, в общем, овощи…

Подошли Сэм с Григуром. Тот прихлебывал чай, крепко прихватив крышку термоса двумя грязными пальцами, а между глотками глубоко затягивался дымом папиросы, которую он втыкал в густые, прокуренные до кофейной черноты усы.

– Майя, – сказал Сэм, – Григорий…

– Очень приятно, – чуть слышно шепнула она, протянув Григуру узкую белую ладонь.

Он взял пальцы Майи и слегка пожал, глядя куда-то сквозь нее рассеянным, как будто что-то припоминающим взглядом.

– Майя, – повторила она.

– Григорий… Григур, – глухо пробормотал он, по-прежнему держа ее пальцы в своей широкой мозолистой ладони. Некоторое время они стояли и смотрели друг на друга так, словно их глаза перестали повиноваться сознательной человеческой воле и зажили свободной, независимой жизнью – глубокой и безмолвной, как вода канала за чугунной решеткой парапета.

– Поджигать? – дрогнувшим голосом спросил Сэм.

Григур чуть повернул голову в его сторону, подумал, а когда до него дошел смысл вопроса, молча тряхнул длинными спутанными волосами. Сэм подошел к «Запорожцу», опиравшемуся передними колесами на два широких пенька, открыл капот, достал промасленную ветошку, чиркнул зажигалкой, и когда по тряпке взбежал трепетный язычок пламени, размахнулся и швырнул в перекрученного, блестящего от пролитого бензина деревянного истукана. Статуя вмиг вспыхнула, выхватив из тьмы фасады домов на другом берегу канала, угол храма и тусклую луковицу купола над безмолвной звонницей. Оператор с камерой выставил над плечом черную воронку объектива, похожую на ствол гранатомета, и стал огибать огненный столб плавными скользящими шагами.

Когда огонь погас, навалившаяся тьма поглотила обожженного истукана, но вскоре он опять возник над каналом, высвеченный тусклым рассеянным светом автомобильных фар. Бедра Адама, утопавшие в распахнутых чреслах Евы, почти не обожглись, отчего казались обнаженными. Острые ромбы змеиных чешуй кое-где проступали на поверхности тел, как след крупного автомобильного протектора на влажном черноземе. Григур подошел к нелепо вздыбившемуся «Запору», взял из-под него паяльную лампу, со свистом накачал ее, а когда желтый лохматый язык пламени обратился в острый сиреневый клин, стал водить этим клином по бледным кубистическим ягодицам Адама. Отступал, присматривался, брал топор, резкими точными движениями прорабатывал какую-нибудь деталь, опять брал лампу и затушевывал свежий заруб. Приставлял стремянку, поднимался с лампой и топором, рубил, тушевал, спускался, перекуривал, молча отпивал глоток чаю из помятой крышки, брал два топора, обходил основание истукана, ритмично и размашисто вгоняя в свежее дерево сверкающие клинья.

Ветер прогнал облачную пелену, утих, в воздухе похолодало, и над зеркальной чернотой канала повисли мутные пятна тумана. Сэм, Зыбин, Майя и девица из съемочной группы нагребли щепок на рубиновую россыпь старого кострища и, когда Григур отставил паяльную лампу, запалили эту кучу сразу с трех концов. Вода продолжала парить, пятна тумана разрастались, поднимались над перилами парапета и сливались в матовую пелену, на которую, как на экран курортного кинотеатра под открытым небом, падала тень вздыбленного «Запорожца», косая широкая полоса григуровского идола, конусом уходящая в лиловое небо с маленькими, едва проступающими звездочками, и косматая, скачущая тень Григура, размахивающая топорами, то и дело вылетавшими за границу светового пятна. Вот он опять взял лампу и стал чернить огнем грубые сплетения мышц на бедрах Адама, опрокидывающего Еву в черную пропасть канала.

– Н-да, – с тоскливой завистью сказал Сэм, – можно бесконечно долго смотреть на три вещи: на огонь, воду и на то, как работают другие…

– Пошли, – сказал Зыбин, – принесем ему еще чаю…

– Мне пора домой, – сказала Майя. – Семен, вы проводите меня?

– Конечно, – сказал Сэм. – Извини, Веня…

– Ничего, – сказал Зыбин. – До свидания, Майя! Надеюсь, мы еще увидимся…

– Да, – сказала она, – спокойной ночи!

– Спокойной ночи! – сказал он.

Они ушли по направлению к Т-ву мосту, а Зыбин подхватил с земли пустой термос и проходными дворами пошел домой. Во дворе уже возводили площадку; двое бомжей, по утрам сортировавшие утиль из помойных контейнеров, лязгали стыками металлических труб, составляя из них громоздкие пустые кубы, а Дема с Федей настилали и плотно сплачивали на них длинные половые доски. Дениса, Паолы и «Хонды» во дворе не было; Зыбин вспомнил, что перед их уходом жена дала сыну смену нижнего белья, но принимать душ он не стал, сказав, что там, где они живут, «вполне комфортно». Оставил телефон, точнее, сам записал его на полях календаря огрызком карандаша: новостройки, окраина, судя по первым трем цифрам, Юго-Запад. Бетонные ульи, кровавые закаты заливают кровельные кладбища гаражей, обставленные трепетными одинокими березками, – тревожный пейзаж, спальный апокалипсис.

На кухне застал жену и Любашу. Жена пила пиво из тяжелой керамической кружки, а Любаша – чай с блюдца, поставленного на растопыренные пальцы. С тех пор как у ее пятнадцатилетней Татки случился выкидыш и она чуть не истекла кровью в домашней ванне, Любаша очень переменилась: замкнулась, вся как-то подобралась, бросила курить, стала носить строгие темные платья вместо вечных джинсов и свитеров с широким горлом, по престольным праздникам вставала к ранней заутрене, а после церкви заходила к Зыбиным, повязанная глухим черным платком, пахнущая воском и ладаном.

Икону в пустой оконный проем на место пыльного китайского фонарика пристроила она. Как-то после Пасхи заставила Зыбина вскарабкаться на душные антресоли и откопать среди шершавых журнальных кип широкую, плоскую и страшно тяжелую бумажную упаковку.

– Должна быть, я точно помню, – приговаривала она, стоя под стремянкой, – ее Афлатун из фольклорной экспедиции привез, повесил было в угол, но Вэвэша снял, потому что попов не любил и в Бога не верил…

В упаковке оказалась застекленная и закрытая тусклым бугорчатым окладом Богоматерь с младенцем. Их темные, едва различимые на дне лучистых нимбов лики были написаны близко, почти впритык, согласно канону «Умиление». Нашлась также толстая лампадка грубого, топорного литья, и на донышке ее, под пушистым хвостиком фитилька, обнаружился высохший трупик таракана.

С иконой возились до вечера; сняли стекло, оклад, Зыбин подбил шаткие высохшие клинья, отшкурил окаменевший клоповник в одном из углов, и к тому времени, когда жена пришла с работы, икона висела в нише, а под ней лучисто мерцал маслянистый огонек лампадки.

Зыбин сам вымыл ее, досуха протер носовым платком, залил прозрачным маслом, распушил и смочил фитилек, протащил его сквозь тоненькую трубочку, чиркнул спичкой и увидел в дочиста отмытом Любашей стекле свое лицо, худое, узкое, всё в ямах теней. Попробовал было пошептать молитву, но сказал только: «Прости, Господи!..» – и умолк. Слова забыл, да и выходило как-то ненатурально, литературно.

Жена в тот вечер, правда, тоже слегка втихаря прошлась насчет Любаши в том смысле, что она «ханжа», которая выдает «нужду за добродетель». Тогда Зыбин, кажется, что-то возразил, но не так, чтобы очень резко, решительно. Была в словах жены капля едкой, хоть и обращенной вспять истины. Любаша сама как-то призналась Зыбину, ткнув пальцем в фото на первой полосе городской газеты – депутата и коммерсанта, пожимающих друг другу руки в знак нерушимого единства городских властей и честной коммерции, – было, мол, и с тем и с другим, с обоими. Любовь приходит и уходит, заметил на это Зыбин, не в одну же ночь в одной постели…

– Почему ты так думаешь? – усмехнулась Любаша, сверкнув на него круглыми стекляшками очков. – Именно так: в одну ночь, в одной постели – знаешь, какой это кайф, когда уже вся растеклась и уже не знаешь, кто на тебе, кто под тобой, – а мальчики были хоть куда, совершенно неутомимые, как негры…

Сказала и умолкла, совсем ушла в себя, в складки кружевного черного платка по краям щек. Как улитка в домик. «Зачем сказала, – думал после Зыбин, – как будто исповедаться хотела, а что я – поп? Решила, наверное, что мне легче, чем попу, я-то свой, почти что брат, вот и ляпнула…»

При этом еще доучивалась на юрфаке, на заочном. В тот вечер, когда Зыбин пришел от Григура с пустым термосом, как раз позвонили из какой-то конторы и сказали, что среди бумаг Клима нашли завещание, где на имя Вениамина Зыбина отписано две тысячи долларов США.

– Как знал, – вздохнула жена, – как чувствовал…

– Лучше бы на тебя отписал, – сказал Зыбин, – а то я, сама понимаешь…

– А что ты? – вступила Любаша. – Ты ни в каких правах не ущемлен, не лишен права голоса…

– Если так, то ладно, – сказал Зыбин, – спасибо, Клим, царство тебе небесное и вечный покой!..

– На каком кладбище его похоронили? – спросила Любаша.

– Ни на каком, – сказал Зыбин, – его друзья-альпинисты взяли урну в горы и с вершины пепел по ветру развеяли…

– Про это тоже в завещании было? – насторожилась Любаша.

– Да, – сказал Зыбин, – была отдельная бумага, с печатью, заверенная, думали, шутка…

– Какие шутки! – возмутилась Любаша. – Последняя воля… Документ. По всей форме…

Сказала жестко, как судебный исполнитель, каковым она по службе и была. Действовала сурово, бескомпромиссно: никаких отсрочек, взяток, поблажек – «справедливость – мое ремесло». Савонарола в юбке. Сказала, что с климовскими деньгами придется немного подождать, есть кое-какие формальности. Зыбин вяло промямлил, что ему все равно, что эти две тысячи ничего не изменят. Как раз в это время вернулся Сэм, постоял у косяка, послушал, вздохнул: мне бы эти деньги лет восемь назад… Или десять. «И что?» – спросила Лиля. Да так, ничего. Дело ведь не в деньгах, а в человеке, а сами по себе они в этой жизни ничего изменить не могут. Ни тогда, ни сейчас. Мудрая мысль, даром что простая.

Любаша слушала, слушала все это, а потом вдруг обозлилась, поджала губы, обозвала Сэма треплом.

– Во-во, – с готовностью подхватил тот, – трепло, тунеядец, и место мне на сто первом километре! Давай, развивай тему, так мы и до «твердой руки» дойдем! А почему бы и нет? Воров по лагерям, власть честным людям – и все довольны, гимн поют!..

– Да, гимн! – шипела на него Любаша. – Уж лучше гимн, чем это…

И тыкала пальцем в окно, за которым поблескивали влажные от оседающего тумана крыши иномарок: в заведении Ржавого начиналась ночная тусовка. Сам он ходил по двору и распоряжался установкой прожекторов над медным козырьком, прикрывавшим спуск в подвал. Через стекло Зыбин видел, как Ржавый хлопнул в ладоши, и тут же оба прожектора вспыхнули и залили ярким белым светом двор и почти готовую эстраду перед узким высоким брандмауэром.

– А что? – процедил Сэм. – Все по закону, ты ж сама юрист, так какого черта?..

– Какие у них законы, – вздохнула Любаша, – им эти законы как…

Она махнула рукой, встала, обошла стол, подобрав длинную черную юбку. Зыбин вышел ее проводить, спустился во двор, встретил Григура. Тот, шатаясь от усталости, вопросительно потыкал пальцем в запястье, и когда Зыбин показал ему циферблат с перевалившей за полночь минутной стрелкой, облегченно выдохнул и вдруг спросил, где Сэм.

– На кухне, – сказал Зыбин, – а что?

– Так, – сказал Григур, стрельнув глазами на желтое окно в бельэтаже.

– Он с ней не спал, – сказал Зыбин, – хотел бы, но… зелен виноград. С такими, сам знаешь, с налету: уболтать, пыли напустить, подпоить чуток для возбуждения и расслабления, – а если осечка, то уже все, уже никогда…

– Знаю, – сказал Григур, – поднимешься ко мне?

И похлопал ладонью по тяжело отвисшему карману брезентовой робы.

– Они за этим сюда и едут, – бормотал он, пока они поднимались по узкой темной лестнице, – а все эти институты – это так, дым… У нас в Академии учились такие: сидит, птичка, мажет кисточкой – искусство из кустов, – а сама так глазками и стреляет, высматривает, под кого подстелиться… Смех!

– Инстинкт, сублимация, – соглашался Зыбин, останавливаясь передохнуть на лестничной площадке.

В мастерской Григур достал из кармана робы бутылку мадеры, поставил ее на низкий треугольный столик и полез в старый буфет за стопками.

– Думаешь, я такой монах, да? – говорил он, громыхая дольчатыми стеклами в рассохшихся дверцах. – Сижу тут, как в башне из слоновой кости, отшельник, все по фигу: женщины, быт, всякие там человеческие чувства – да?

– Нет, не думаю, – сказал Зыбин, глядя, как он ставит стопки на пластиковую столешницу и ломает в пальцах окаменевшие сушки, – я бы так не смог, тяжело… Один, без семьи.

– Старый я уже для семьи, – сказал Григур, поддевая ножом козырек пробки, – хотя, конечно, хотелось бы, но так, абстрактно, в мечтах… Кто сюда жить пойдет, в эту голубятню? И потом, дети: визг, писк – нет, не могу… Ну, поехали!..

Он поднял налитую под обрез стопку и, не чокаясь с Зыбиным, опрокинул ее в густые валики усов. Зыбин пригубил вино, оглядел мастерскую, беспорядочно заставленную голыми безликими манекенами в непринужденных позах.

– А эти у тебя откуда? – спросил он.

– Из Норвегии, – сказал Григур, – галерейщик знакомый на аукционе купил по дешевке… Модельерная фирма обанкротилась, всё пустили с молотка, да тут еще баптисты подвернулись: автобус, миссионеры – вот они и прихватили по оказии, все равно место пустое оставалось…

– Зачем они тебе? – спросил Зыбин.

– Для настроения, – сказал Григур, – особенно под утро, когда светает, и ты один, и тишина, и в самом воздухе что-то такое, как бы вибрации, дрожание… Словами не сказать.

– Да-да, – подхватил Зыбин, – слово – вещь конкретная.

Когда он вернулся домой, жена с Сэмом еще сидели на кухне и пили вино. Он не стал присаживаться к ним, а прошел в ванную, разделся, лег и пустил воду. Она бесшумной струйкой стекала по ржавому борту, и сквозь гул газовой колонки до Зыбина долетали обрывки полупьяной кухонной болтовни.

– Не нравится он мне последнее время, – говорил Сэм, – точнее, последние дня три-четыре, похоже, что он опять уйдет…

– А куда он денется, – сказала жена, – уйдет на месяц-полтора, потом придет – так и живем…

– Ужас, – сказал Сэм, – кошмар. Я как к нему туда схожу, так до вечера в себя прийти не могу, а он ничего…

– Он привык, – сказала жена, – мы все привыкли. За двенадцать-то лет… Он даже говорит, что ему там лучше, что он там отдыхает.

– Не нравится мне все это, – вздохнул Сэм, – ой как не нравится…

– Не нравится – не ешь! – усмехнулась жена.

– Брось паясничать! – заорал вдруг Сэм. – Любка – ханжа, Ворон – алкоголик, Нелька одной ногой в могиле, но она-то хоть не виновата, а эти… Рэм – фашист, Евгений – гомик…

– Он тоже не виноват, – заплетающимся голосом сказала жена, – эт-то у него от рождения…

– Да, конечно, – согласился Сэм, – родовая травма… А знаешь, кого я больше всех ненавижу?

– Знаю, – сказала жена, – себя.

– Как ты догадалась? – тупо удивился Сэм.

– Ты мне сам говорил, – сказала жена, – в рюмочной. Хотя и так догадаться не трудно, даже и без рюмочной.

– А говорил я тебе, чтобы ты Кинстинтина своего бросила? – сказал Сэм.

– И про это говорил, – сказала жена.

– Послушалась? – икнул Сэм. – Бросила? Так всем лучше будет: и ему, и тебе, и Веня, может быть, выздоровеет…

– Ему уже все равно, – нерешительно возразила жена.

– Неправда, – сказал Сэм, – и ты сама знаешь, что это неправда.

– Косте я позавчера сказала, чтобы он больше не являлся, – продолжала жена, – так он напился и приехал к Нельке просить руки Алены, что, мол, если да, так он бросает пить, и тогда лучшего мужа Алене не найти, он теперь, видите ли, не просто завларьком, а президент товарищества с ограниченной ответственностью: бананы, киви, ананасы и африканские командировки… В пампасы жрать ананасы!..

– Там не пампасы, – сказал Сэм, – там саванна… Ненавижу!

– Саванну? – удивилась жена. – А ты там был?

– Я таких, как твой Кинстинтин, ненавижу, – сказал Сэм, – они, понимаешь, люди с большой буквы, а мы с тобой – контингент… Словечко-то какое сволочное, и еще этот хам в бюро: режиссер? актриса? – это в наше время не профессии, так что вы – наш контингент… Сука!

– Ну что ты злишься, – сказала жена, – у тебя такая панночка…

– Она меня не любит, – тупо пробубнил Сэм, – она уже решила, что я не то, что ей нужно… А с такими надо быстро, пока они еще не пригляделись, соображать не начали… О-хо-хо!..

Зыбин вдруг почувствовал озноб; вода в ванне давно остыла, а он лежал и не замечал этого. Наверное, заслушался. Он схватился руками за края ванны, встал, большим пальцем ноги выдернул пробку и, пока вода стекала, оставляя на бортах бледные слоистые полоски, вытерся серым вафельным полотенцем и надел халат. Потом вышел на кухню, молча налил в чашку спитого холодного чаю, ушел в комнату и лег, поставив чай на угол столика в изголовье. Нашарил под подушкой упаковку, вылущил таблетку из целлофановой ячейки, положил в рот, запил чаем. А они всё еще о чем-то неразборчиво бубнили, бубнили за стенкой. О чем?..

В полудреме сперва примерещился покойный дед по матери, работавший после войны деревенским почтальоном. Дед брел через снежное поле с ранцем на плече и глухо рокотал в косматую бороду: «Спереди – огонь!.. Сзади – огонь!..» – «Зачем это, дедушка?» – спросил мальчик-Зыбин. «От волков, внучек, от волков…» И побрел, побрел, с каждым шагом все глубже утопая в снегу. Пока совсем не зарылся. И тут клочьями посыпался какой-то бред: морской прибой… толстые змеи в пустых витринах… налетающий из-за горизонта смерч, винтом оголяющий землю… Он побежал, упал в траву, впился в дерн пальцами, так что шквал лишь ободрал ему затылок и спину летящим песком и разбросал вокруг бесформенные обломки. Когда он поднял голову, то увидел, что витрины разбиты и оттуда всё ползут и ползут к нему толстые омерзительные пресмыкающиеся.

Он проснулся в тот миг, когда змея – кажется, гюрза – впилась ему в плечо и плечо резко онемело. Открыл глаза, но прижатое к диванной пружине плечо осталось между явью и сном. Стал различать звуки: тонкий посвистывающий храп жены, мягкое отрывистое порсканье автомобильного мотора во дворе, редкие вкрадчивые шаги Сэма по коридору. Голова ныла, опухшие веки тяжело давили на глаза, и от выпитого накануне чая хотелось мочиться.

Он взял с края столика ручные часы, приблизил к лицу и стал вглядываться в слабо мерцающие на циферблате точки: четверть восьмого. Сэм на кухне тихо стукнул дверцей шкафчика, включил приемник, громыхнул крышкой чайника, потрещал контактами зажигалки. Зыбин откинул одеяло, привстал, ткнул ноги в тапочки и вышел из комнаты осторожными шуршащими шагами. Сэм сидел перед выдвинутым из газовой плиты противнем и сгребал ладонью черные пригоревшие сухарики с приставшими крупинками соли.

– Вот, – пробормотал он, спиной почувствовал присутствие Зыбина, – ночью насушил… Сейчас пивка возьмем, похрустим…

– Да, – глухо отозвался Зыбин, – похрустим…

Сел на табуретку перед холодильником и стал слушать выпуск последних городских известий: уголовную хронику.

– Сегодня ночью отряд милиции особого назначения, – крякал динамик, – провел облаву на М-ском рынке, крупнейшем перевалочном пункте наркотиков в нашем регионе. В завязавшейся перестрелке тяжело ранен один из милиционеров, старший сержант Карпущенко. Случайным выстрелом убит нигде не работавший Андрей Воронин тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения. Просьба ко всем радиослушателям: если кто-то из вас знал этого человека, сообщите о его смерти родным и близким, так как имя удалось установить по старой загородной проездной карточке, а год рождения – по татуировке на фалангах пальцев левой руки…

Зыбин продолжал сидеть неподвижно, и даже не сразу почувствовал, что плачет. Между ключицами, в углублении, возникла твердая опухоль размером с желудь, поднялась по горлу и остановилась под подбородком. Чайник закипел и загрохотал эмалированной крышкой, прыгающей над свистящими струями пара. На грохот вышла из коридора жена в халате, накинутом поверх ночной рубашки. Она начала что-то быстро и возбужденно говорить, но он только смотрел куда-то сквозь нее и ощущал едкую прохладную влагу на крыльях носа.

– Еще раз обращаемся к нашим слушателям, – отрывисто крякал диктор, – если кто-то из вас знал нигде не работавшего Андрея Воронина тысяча девятьсот пятьдесят пятого года рождения, сообщите родным и близким покойного, что его тело сегодня утром доставлено в морг Первого медицинского института…

Жена медленно опустила руку, подошла к плите и выключила огонь под чайником. Сообщение кончилось, и в динамике запиликало вступление к одному из последних хитов: три аккорда, пять слов – ночь, прочь, хочь, дрочь… Восемь раз. Зыбин протянул руку и выключил приемник.

– Сколько у Ворона детей? – спросил Сэм.

– Пятеро, – сказала жена, – четыре девочки и мальчик, самый младший, три года… Старшая дочка в этом году школу кончает.

Зыбин провел по щеке тылом ладони и вытер приставшую влагу полой халата.

– Жену зовут Лизавета, – сказал он, подвигая к Сэму телефон, – ты ведь с ней не знаком?

– Нет, – сказал Сэм, – даже голоса никогда не слышал…

– Возьми трубку, – сказал он, – я наберу номер, а ты спросишь Андрея… Или Андрея Михайловича – как лучше?

Он посмотрел на жену.

– Не знаю, – сказала она, – наверное, лучше просто Андрея, хотя какая теперь разница…

– Может, они ошиблись, – сказал Сэм, – они любят, когда кого-то, как где-то у Толстого, «наповал»…

– Вот сейчас и узнаем, – сказал Зыбин, посмотрев на часы, – он уже должен был прийти…

Сэм снял трубку, и Зыбин стал дрожащим пальцем набирать номер. На пятой цифре диск сорвался, и он начал набирать снова. Наконец в наушнике прозвучал низкий женский голос: «Алло!» Сэм бесстрастным голосом спросил Андрея, женщина ответила, что его нет, и спросила, кто звонит и не надо ли что-нибудь передать. Сэм ответил, что звонит один старый знакомый, что ничего передавать не надо и что он сам перезвонит вечером. На это женщина ответила, что Андрея очень трудно застать дома, так что будет лучше, если…

– Простите, как вас зовут?..

– Семен.

– Вы поэт?

– Н-да, отчасти…

– Он говорил о вас, я помню…

– А вы Лиза?

– Да.

– Я здесь проездом, – начал лепить Сэм, – звоню с вокзала, пытаюсь взять билет на Москву, я перезвоню, если не уеду ближайшим поездом…

И прижал никелированные кнопочки бурым от никотина пальцем. Зыбин протянул руку к записной книжке и захлопнул ее.

– Ну, – сказала жена, – что делать?

– Не знаю, – сказал Зыбин, – что хотите, я не могу…

– Не надо спешить, – сказал Сэм, – теперь это никуда не уйдет…

– Неужели они? – сказал Зыбин. – Не верится, чтобы Рэм мог вот так…

– А ты позвони ему, – сказала жена, – позвони и спроси: ваша работа, Роман Борисыч?

Зыбин сделал импульсивное движение к аппарату, но тут же откинулся к стене: нет, не могу, ничего не могу… Позвонил Сэм. Долго слушал длинные гудки и сухие щелчки АОНа.

– Можно на работу звякнуть, – сказал Сэм, положив трубку, – международный центр парапсихологии и йоготерапии, где-то афиша с телефоном валялась…

Он вышел, вернулся со свернутой в длинную трубку афишей, раскатал ее в ладонях над столом, мельком глянул на рэмовский портрет в левом верхнем углу: бритый череп, серьга в ухе, длинный клок волос на темени и рваные дырки вместо глаз – русский йог международного класса Роман Мигалов. Отыскали внизу два телефона, но пока решили не звонить – рано.

– И вообще бесполезно, – сказал Сэм, скручивая афишу и отодвигая к стенке телефон, – ничего он не скажет…

– Он, наверное, сам еще ничего не знает, – сказала жена, – тихо убрали – и всё…

– Поеду в морг, – сказал Сэм, – я должен его видеть…

Примерно через час они с женой вышли из дома, и Зыбин остался один. Взял записную книжку и опять открыл ее на букве В. Воронины А. и Е. И несколько телефонных номеров, записанных разными чернилами, пастами один под другим, на полях, до последнего ряда из семи цифр, выведенных твердой рукой самого Ворона. Телефон уже их собственной квартиры из пяти комнат в новостройках. Ворон купил ее в первый же год своей работы в типографии, в издательском кооперативе «Оникс», плотно устилавшем газетные лотки красочными плакатами с изображениями роскошных авто, атлетов, вызывающе голых девиц и так далее. Через год «Оникс» сдох, задавленный налогами и государственной конкуренцией, но квартира, купленная у еврейской семьи, отбывшей на Святую Землю, осталась. А ведь до этого мыкались лет пятнадцать: переезжали, снимали, рожали и растили своих девочек – и вот все, финиш. Для него.

Сложил записную книжку, вернулся в комнату, лег на тахту поверх одеяла, вытянул руки вдоль тела и закрыл глаза. Подумал, что надо бы поискать в аптечке остатки каких-нибудь антидепрессантов – амитриптилина, мелипрамина, – но тут же бросил эту мысль: зачем? Оттянуть на недельку-полторы поход через мостик, прогулку вдоль заставленного зачехленными лодками канала, вдоль кирпичной стены?.. Если бы это хоть что-то могло изменить, тогда – да. А то ведь нет, и потому делай, что должно, и пусть будет, что будет. Как Ворон. Клим. Так странно, что их уже нет и никогда больше не будет. Никогда. Нигде. Бессмысленные слова. Узкие щелочки тьмы на многоцветной палитре жизни. Подумал, что кто-то должен-таки позвонить Лизавете и сказать, но кто?.. Вот придет жена, вернется Сэм из морга, они возьмут три спички, обломают одну головку, зажмут в горсти, и кто вытянет пустышку, тот и позвонит. А кто-то из двух оставшихся будет звонить Рэму. Это легче. Хотя он может и в самом деле ничего не знать. Спецназ налетел, попалили для страху, выставили шеренгу вдоль стенки, лицом к стене, ноги шире, руки за голову: schnell! Haende hoch! Zurueck! Halt! Halt, падла! Научим вас, пидоров, свободу любить!.. А что одного пристрелили в суете – так это случайность, издержки производства… Шелухин когда-то объяснял, что спецназовцы подолгу – часами, в движении, из любых положений – отрабатывают выстрел в межключичную ямку, в самую душу, поверх края бронежилета, и стреляют в эту точку бессознательно, рефлекторно, как хорошо обученные звери. Овчарки. Ротвейлеры. Доберманы. Псы-убийцы. Идеальное средство для достижения цели. Ничто не отвлекает, не смущает душу. П-пер-ред-дач-ча!.. Ча-ча-ча!.. Опять заплясал перед глазами Рэм, крича, что он ничего не знает и знать не хочет, что он больше никакой не русский йог, а президент акционерного страхового общества «Феникс», и что, если у них совсем туго с деньгами, он может взять их к себе страховыми агентами.

– Обучение бесплатно, – сухо чирикал в наушнике его сиплый голосок, – а там уж как бог даст…

Тут только Зыбин осознал, что он все еще лежит на тахте и держит в руке телефонную трубку.

– А почему «Феникс»? – услышал он голос жены, говорившей по кухонному аппарату.

– Не понимаешь? Странно, Лиля, ты же умная женщина, – едко процедил Рэм. – А возрождение России? Из пепла!.. Из праха!.. Наследника на трон! Мы вернемся к корням!

– Тогда при чем тут страховое общество? – спросил Зыбин.

– Круговая порука, Веня! – взвизгнул Рэм. – Принцип крестьянской общины! При нынешних средствах коммуникации – во всероссийском масштабе! А то выходит каждый за себя – один Бог за всех?! И пошли опять поклоны класть, петиции сочинять, только вместо хоругвей – плакаты, лозунги, один другого дурней!.. Хватит нюни распускать, довольно!

Он услышал, как жена со стуком бросила трубку на аппарат, протянул руку и выдернул вилку из штепселя. В окне стояли неоновые сумерки, темнели складки тюлевых штор. Зыбин встал, подошел к окну, раздвинул шторы, чиркнув по карнизам дюралевыми роликами. Двор был освещен холодным режущим светом. Подмостки перед брандмауэром были уже готовы, и над просцениумом болтались на тросике антропоморфные конструкции, составленные из пустых пивных банок, свинцовых аккумуляторных сеток, ржавых касок, диванных пружин, патронных и пушечных гильз и прочего хлама. По бокам сцены возвышались две угловатые башни, сложенные из черных многозевных динамиков, одиноко торчали никелированные журавлики микрофонных стоек.

Он видел, как Григур вынес из подъезда серый манекен и как следом за ним вышла Майя с драным ватником. Она остановилась на ступеньке, держа ватник за ворот, а когда Григур установил манекен перед подмостками, подошла и стала обряжать его, выдергивая из прорех клочья ваты. Два манекена в ватниках уже стояли на асфальте по углам просцениума, на голову одного из них была надета фуражка с высокой кокардой, выпуклый лик под ней был забелен, как яйцо, и на этой белизне броско чернели толстые валики бровей и усов.

У спуска в казино стоял Ржавый и курил, тупо глядя на капот приземистого «Порше». Неподалеку от него, перекрывая выезд из двора, темнел замызганный «Форд-Транзит» с надписью TV, а на его крыше стоял оператор в джинсовой куртке и, держа камеру на плече, медленно вел объектив по кругу.

Зыбин задернул штору и пошел на кухню. Там сидели жена и Сэм, а между ними стояла бутылка портвейна. Все было как всегда. Сэм стал говорить, что он сперва поехал в морг один, но его не пустили, и тогда он позвонил Лизавете, и они пошли вдвоем, потому что надо было предъявить хоть какой-то документ, и тогда студент, дежуривший при входе, уступил, провел и показал, и это было ужасно, Лизавета не кричала, не плакала, а просто молча рухнула на пол, и тогда Сэм и студент уложили ее на носилки, вынесли на свежий воздух и стали откачивать.

– Студент попался грамотный, знал, что делать, – говорил Сэм, – он на своем посту всякого навидался, до инфарктов включительно…

– Где Лизавета? – спросил Зыбин.

– У Дениса в комнате, – сказала жена, – выпила элениум, спит…

Зыбин прошел туда, осторожно приоткрыл дверь, заглянул. Лизавета спала на диване, бросив руки поверх клетчатого пледа. Белый свет прожектора с крыши напротив образовал причудливую теневую композицию на пыльном щелястом полу: сухой букет лилий, вытянутый профиль Пушкина, редкий пук карандашей в спортивном кубке, оконечность гитарного грифа, похожая на головку берцовой кости. Пахло анашой, пивом, потом, нестираным бельем. Он закрыл глаза, попытался о чем-нибудь подумать, но ничего не вышло; в голове шебуршали лишь обрывки фраз, слышанных утром или ранее, и они глушили зарождение какой-либо самостоятельной мысли. Удалось, впрочем, подумать о самоубийстве, но ответ на этот вопрос был всегда один: это – не выход. Вспомнил, как в какой-то стране таблички «Нет выхода» заменили на «Выход с другой стороны» и это преображение сказалось на статистике суицида: добровольных покойников стало меньше. Но, наверное, ненадолго и не намного – привыкли. Подумал о том, что надо позвонить осиротевшим детям и придумать что-нибудь про маму с папой – но что? И до каких пор нужно будет что-то сочинять, тем более что эти сказки все равно никого не воскресят и ничего не изменят. Он подошел к Лизавете, наклонился, взял ее за плечи и осторожно повернул на бок; у них в палате один вот так спал на спине, у него язык в глотку провалился, чуть не помер от удушья, бедолага, еле откачали…

Лизавета открыла глаза, увидела над собой его лицо, вздрогнула, откинулась на продавленный валик, захватив губами прядь волос, влажную от слез.

– Веня!.. Венечка!.. – тихо заскулила, запричитала она. – Они ему прямо сюда, маленькая такая дырочка, черная… Оу-оу-оу!..

Она почти задыхалась от слез, тыкая пальцем в ту самую впадинку между выступающими ключицами. Зыбин успокаивал, как мог: гладил по голове, проводя пальцем по прямому пробору и ненадолго задерживая ладонь на темени.

– Ты поспи еще, поспи! – шептал он, обнимая ее за плечи. – Ложись на бочок, я тебя одеяльцем прикрою…

– Нет, нет, Венечка!.. Мне страшно, мне глаза закрывать страшно! Так я тебя вижу, а как закрою, так сразу… Оу-оу-оу!..

Она приподнялась, сбросив с плеч его ладони, скинула плед на колени, но вместо того чтобы встать, припала к Зыбину и тихо, почти беззвучно, застонала. Он помог Лизавете встать, они вышли в прихожую и увидели Майю, неподвижно стоявшую на площадке перед открытой дверью.

– Дверь внизу открыта, я увидела свет, поднялась, вдруг, думаю, что-то случилось… – заговорила она, не трогаясь с места.

– Случилось, – сказал Зыбин, – но вы не стойте на пороге, от этого уже ничего не изменится…

Майя вошла, прикрыла за собой дверь, и они все трое прошли на кухню. Сэм сидел на подоконнике боком, гладил и шерстил пристроившегося в его пазухе Кошмара и в форточку наблюдал глухо рокочущий мотоциклетными моторами двор. Лизавета прошла в угол между столом и холодильником, села и закурила, глядя перед собой неподвижным взглядом. Жена протянула ей стопку вина, и она молча выпила ее до дна. Со двора донесся размеренный, многократно усиленный динамиками голос Дениса:

– Прежде чем мы начнем…

Тут фаны взвыли, взревели моторами мотоциклов и почти заглушили его.

– Почтим память, – прокричал Денис, перекрывая рев, – убитого ментами… во время облавы… минутой молчания!..

Внезапно стало тихо. Фаны разом заглушили моторы, свет прожекторов за окном стал медленно угасать, а когда Зыбин щелкнул выключателем, в дворовой тьме стали вспыхивать живые огоньки: спички, зажигалки, свечи. Их слабый свет падал на бледные неподвижные лица, серебристой россыпью блистал в угловатых металлических бляшках на черных кожанках фанов, и лишь полированная крыша «Порше» с опрокинутой неоновой надписью «онизаК» полыньей темнела среди этого мерцающего зарева.

Было тихо, и в этой тишине стонала женщина, кусая припухшие от слез губы. Зыбин представил себе мертвого Ворона, лежащего сейчас в холодной темноте на голых пластиковых нарах, и ему тоже захотелось плакать. «Хорошо, мелипрамин не принял, – подумал он, – мог перебрать дозу, и сейчас бы как грохнулся на пол, с пеной, судорогами…» Было один раз, перед самым застольем в день рождения жены; успокоиться хотел, а вместо этого – припадок… Все уже собрались: Любаша, Сэм, Ворон, Евгений, даже, кажется, Клим в тот вечер был, и вот при них при всех, как князь Мышкин, как библейский бесноватый, только Христа не хватает и свиней для полной комплекции. Ничего не помнил: стол, зеркало, дверь – все сразу как рухнуло, провалилось в темную дыру; как будто в мозгу вдруг образовалась воронка и его всего туда закрутило, засосало. Сэм ему рассказывал, что дальше было. Но уже потом, после больнички.

Со двора начал подниматься шум, воздух побелел от света прожекторов, и Зыбин услышал тихий шепот Майи: «Что с ней?»

– У нее мужа убили прошлой ночью, – тихо ответил он.

Свет включать не стал, не хотелось. В полумраке тлели огоньки сигарет. Кто-то ходил по потолку, громко топая подошвами. Со двора донесся голос сына. Он пел о том, что тот, кто умирает, – умирает навсегда, а тот, кто остается, думает, что навсегда остается. И оба правы. Пел о том, что все мы когда-нибудь встретимся где-нибудь там. Он пел, а фаны свистели и гикали, выбрасывая над дикообразно остриженными головами колючие от стальных бляшек кулаки. Песня кончилась, публика взвыла, но Дема тут же протарахтел какое-то сумасшедшее вступление, и сейшн двинулся дальше.

Из окна Зыбин видел только верхнюю часть площадки и видел, как Денис опустил гитару, вынул из-за пазухи черный чулок и натянул его на голову.

– Смешные черти! – чмокнул губами Сэм. – Что творят, господи, что творят!..

Он соскочил с подоконника, оттеснил Зыбина, обнял Майю за плечи, и они ушли. Зыбин включил свет, но жена сказала: «Не надо», – и он выключил. Сел за стол, потрогал теплую чашку с чаем, подвинул ее к себе, отхлебнул и отодвинул опять.

– Выпить никто не хочет? – спросила жена.

Зыбин и Лизавета молча кивнули, и тогда жена встала, ушла в комнату и вернулась с двумя бутылками портвейна. Зыбин сорвал пробку, разлил вино по стаканам, и они молча выпили. Под окнами бесновались фаны; некоторые всё еще держали над головами зажженные свечи. Над просцениумом по обе стороны от Дениса вразнобой дергались и грохотали суставами железные куклы. Из-за них вдруг выскочил Ржавый в белом пиджаке с длинными фалдами и двумя рядами блестящих пуговиц. Он выхватил у Дениса микрофон, музыка сбилась и заглохла, и в обвалившейся шероховатой тишине Зыбин услыхал резкие, срывающиеся на хрип, выкрики: шулера!.. ограбили!.. держи!.. запирай!.. сто семьдесят лимонов!..

И самым странным для Зыбина было то, что вся толпа в этот миг слилась в единый многоголовый организм, который вдруг уплотнился на пути выезжающего из двора «Порше», так что он словно завяз в человеческой массе. Все это происходило почти бесшумно, в белом свете прожекторов, рваными пятнами густевшем над головами и образовывавшем пышную лучистую пену из множества перекрывающих друг друга нимбов. Сквозь этот бледный морок Зыбин увидел, как в крыше автомобиля раскрылся ромбовидный лючок и как из него по пояс выставился человек с коротким тусклым предметом в руках. Вдруг предмет ожил, затрепетал, расцвел пульсирующим желтым цветочком, и Зыбин услыхал сухую трещотку автоматной очереди. Толпа отхлынула, взревела, «Порше» рванул к арке, человек в люке вздрогнул, выронил короткий автомат на лобовое стекло, перегнулся пополам, ткнулся в крышу и закрыл лицо руками. Но машина уже вписалась в проем и пропала в нем, напоследок обдав арку слепящей вспышкой фар.

Вся толпа ринулась со двора вслед за уносящимся автомобилем. С улицы донесся рассыпчатый треск удаляющихся мотоциклов. Зыбин видел, как Денис с Паолой быстро вбежали во двор, сбили с подпорки никелированную, похожую на огромный браунинг «Хонду», развернули, оседлали ее и, нахлобучив на головы шлемы, с воем вылетели в арочный проем.

Двор опустел. Одетый в ватник манекен перед дальним углом подмостков вдруг раздвоился; от него отслоился темный, размытый по краям силуэт и, тяжело переставляя ноги, пошел вдоль просцениума. Он слепо проводил ладонью по крайней доске, а когда под руку ему попался микрофонный шнур, дернул его на себя, свалил стойку, поймал черную губчатую шишку и, склонившись над ней, сказал тихо и отчетливо:

– Где ты?.. Где?.. Это я, слышишь?.. Отзовись или появись, если ты слышишь меня!

Сказав эти слова, человек – это был Сэм – отбросил штатив и встал спиной к подмосткам, опираясь об их дощатый край широко раскинутыми руками. И тут Зыбин услышал сверху, из черной тьмы над слепящим глазом прожектора, голос Григура:

– Сэм, иди домой! Ты слышишь меня?

– Слышу, Гриня! – крикнул Сэм, запрокинув голову. – Еще как слышу!..

И вдруг захохотал, закрутился перед площадкой, обматывая себя шнуром и сшибая торчащие по углам манекены. Шнур натянулся, Сэм рванул всем торсом, в глубине площадки блеснула белая вспышка, что-то коротко треснуло, и во дворе опять стало тихо. Зыбин слышал, как за его спиной двигали по клеенке аппарат, как звякало горлышко бутылки о край стакана, как жена нетвердой рукой накручивала телефонный диск и как он шелестел, возвращаясь в исходную точку. Слышал, как она говорила с Ириной, старшей дочерью Лизаветы и Ворона, которая была на два года и три месяца младше Дениса. Слышал, как Лизавета натянутым до предела голосом говорит, что они с папой задерживаются в гостях и что пусть они не волнуются… Тут ее голос начал срываться, трубку подхватила жена и закончила разговор какой-то невнятной, комканой фразой.

– Лизка, Лизавета, ну успокойся, держись, выпей! – часто-часто забормотала она, дробно стуча горлышком о край стакана.

Во двор с треском въехал мотоцикл с Паолой и Денисом. Следом за ними на холостом ходу вкатился еще один, за ним еще… Они глушили моторы на подъезде к двору и вкатывались почти бесшумно, едва шелестя покрышками по асфальту. Ржавый поднялся из подвала и, пройдя сквозь редкую толпу парных всадников на железных пони – замершая карусель на детской площадке, – подошел к Денису.

– Не догнали? – спросил он. – Ушли?

– Да, – сказал Денис, – в пролет Т-ва моста. Хотели перескочить, не вышло…

– Тачку жаль, – сказал Ржавый, – бабок тоже… Менты поднимут, расхватают, то-то радости будет на безрыбье…

– Эт точно, – кивнул Денис.

– Надо отметить это дело, – сказал Ржавый.

Фигуры стали подниматься с седел и спускаться под неоновую подкову в заведение Ржавого.

Лизавета сдвинула стакан, телефон и уронила голову на руки. Зыбин включил свет, подошел к ней, поднял, отвел в большую комнату, уложил на тахту и накрыл клетчатым пледом.

– Ты у нас, Венечка, самый хороший, самый любимый… – пробормотала она и заснула.

Зыбин вернулся на кухню. Жена сидела и держала в руке недопитую бутылку.

– Идем к ним, – сказал Зыбин, кивнув на окно, – а это потом, когда вернемся…

– Идем, – сказала она.

Когда они вышли во двор, прожектора вдруг погасли и они оказались в абсолютной тьме, из которой постепенно стали вновь проступать знакомые углы и стены. Поддерживая друг друга под локти, слегка пошатываясь, они пересекли двор и по высоким ступенькам стали спускаться к приоткрытой двери в казино. Оттуда доносился ровный напористый шум множества человеческих голосов и хлопанье пробок. Когда Зыбины вошли, народ уже сидел вокруг рулетки в конусе яркого света, бьющего из дыры в потолке, а по столу были кучками разложены сплющенные пивные пробки. В глубине подвала громоздились за столиками слабо различимые человеческие силуэты. Там хлопали пивные пробки, а табачный дым под потолком был плотен, как войлок. В тесном углу, освещенный мелькающим экранчиком «однорукого бандита», горбился Сэм. Он опускал в щель жетоны и тут же рвал на себя длинный рычаг, напоминая в этот миг магазинного кассира. Когда жетоны кончились, Сэм вынул из кармана пальто темную пузатую бутылку, сбил пробку об острый угол автомата, запрокинул голову и стал пить длинными жадными глотками. Его давно не стриженные, завивающиеся на концах волосы рассыпались по покатым вытертым плечам кожаного пальто.

– Он совсем седой, – сказала жена.

– Годы, – сказал Зыбин, – скоро вот опять зима…

Сэм сполз с высокого табурета и двинулся прямо на них косыми неверными шагами, выбросив вперед руку с недопитой, зажатой в грязном кулаке бутылкой.

– Пойдем! Пойдем отсюда! – захрипел он, обхватывая их обоих широко раскинутыми руками. – Наверх! На воздух! На волю!..

– Да-да, – кивнул Зыбин, – надо подышать…

Все трое выбираются из подвала и, поддерживая друг друга, поднимаются по крутым ступенькам. Во дворе темно и тихо, только в окне третьего этажа горит слабый свет настольной лампы и неровно, как человеческое сердце в припадке аритмии, постукивает пишущая машинка. В замкнутом изломанном треугольнике, образованном краем крыши воронками водосточных труб, они видят глубокое, иссиня-черное небо с редкими звездочками, утопающими в бездне. Окна мансарды темны, и пологая двускатная крыша с флажком флюгера возвышается над ними, как силуэт большой, распластавшей крылья птицы.

В замочной скважине зыбинской двери они находят свернутую трубочкой записку. «Ключ в ящике. Я уехала домой. Не звоните. Я сама, когда смогу. Л.».

Зыбин спускается по лестнице и достает из почтового ящика ключ. Заодно прихватывает попавшие между пальцами счета за междугородние переговоры: Брянск, Ачинск, Котлас – несостоявшиеся сэмовские ангажементы.

Потом они опять сидят на кухне и пьют вино из широких чайных чашек, но Зыбин не чувствует вкуса вина. За стеклом брезжит неуверенный рассвет с примесью дворовой охры, и где-то на улице уже харкает глушителями заводящийся мотоцикл. Сэм с чашкой в руке подходит к окну и сквозь осенние ошметки липы смотрит вверх, на мансарду. Он говорит, что все, в общем-то, кончено, и, забирая в горсть колючую от щетины челюсть, делает такое движение, как будто вправляет ее на место. Говорит, что самое лучшее в его нынешнем положении было бы поселиться у какой-нибудь одинокой мамы – у Нельки, у Любаши – и просто жить рядом, помогать по хозяйству. Что у него еще остались старые корочки оператора газовой котельной – вот уж не думал, что когда-нибудь пригодятся, – и что если этих денег не будет хватать, он подработает фотографом; что хоть всё, в сущности, и кончено, но жить все равно любопытно. Жена говорит, что при таком раскладе лучше всего было бы прибиться к Лизавете, потому что если кому сейчас и нужна настоящая помощь, так это ей.

– Это интересная мысль, – соглашается Сэм, – я буду ее думать.

Он ставит чашку на стол и уходит в большую комнату расставлять ширму и стелить постель на раскладушке. Когда они остаются одни, жена говорит Зыбину, что днем пойдет в налоговую инспекцию, чтобы узнать, как будет перечисляться налог с климовского наследства. Он говорит, что из этих денег надо похоронить Ворона, и тут до них обоих опять, уже в который раз за эту ночь, доходит, что его больше нет.

– Идем спать, – говорит жена.

– Иди, я сейчас…

Она ставит на клеенку недопитую чашку, бросает в пепельницу папиросный окурок с двумя длинными пережимами на мундштуке, образующими некое подобие маленького картонного пропеллера, встает и уходит в дверь, а он смотрит ей в спину и теребит пальцами редкие колючие волоски на подбородке. Нащупывает жесткую бугорчатую упаковку в нагрудном кармане рубашки, вынимает, пальцем выдавливает на ладонь четыре таблетки, прорывая золотые глазки в жесткой фольге, перечеркнутой косыми латинскими литерами, липким языком слизывает с морщинистой горсти сухие твердые кружочки и запивает их глотком вина. Он знает, что таблетки должны подействовать в полную силу минут через двадцать, и тогда его сон будет глубок, как смерть, а пробуждение тяжело и мучительно, как воскресение из мертвых. Но сегодня так надо, думает он, потому что уже недолго осталось.

Он идет в туалет и долго мочится, разглядывая стиральный мегаполис на широкой доске над туалетным бачком: высокие плоские офисы порошков, круглые жестяные банки увеселительных заведений, бруски хозяйственного мыла – старомодные особнячки, оставленные по настоянию какой-нибудь кучки чудаков, голодавших и устраивавших крикливые, но малолюдные митинги в защиту памятников давно забытой эпохи.

Когда он входит в комнату, жена уже спит, а Сэм беспокойно ворочается на шаткой раскладушке и скрипит зубами во сне. Зыбин слабеющими руками снимает с себя одежду до трусов, залезает под одеяло, натягивает его на голову и косыми плавными галсами, как лист стекла, брошенный в воду, погружается в теплую пахучую тьму. Сквозь одеяло он еще различает чьи-то осторожные шаги в прихожей, но эти звуки уже не относятся к нему.

Он просыпается от тихого, вкрадчивого звонка в дверь. Он не сразу понимает происхождение этого звука, потому что в этот миг ему снится авиакатастрофа над Атлантикой. Как будто они все летят в Америку при ярком ослепительном солнце, навылет пробивающем круглые бойницы иллюминаторов. Но внезапно самолет начинает крениться, заваливаться вбок, опрокидываться, и вот он уже встает вертикально к сверкающей плоскости океана, и всем сразу становится ясно, что это смерть и что времени для какого-то технического чуда уже не осталось. Зыбин приближает ко рту тыл ладони, кусает его, слыша, как нарастает свист ветра в отчаянно задранных закрылках, и вдруг выскакивает из этого белого кошмара, как бобр, пробивший головой корку льда, наросшую за ночь перед его хворостяной хаткой.

Звонок повторяется, но квартира молчит, а это значит, что в доме, кроме Зыбина, никого нет. Он с трудом приподнимается на локтях и кричит в коридор: «Иду!» Потом встает, заворачивается в халат, кое-как прибивает волосы растопыренной пятерней, подходит к двери и спрашивает: «Кто там?»

– Свидетели Иеговы, – отвечает из-за двери девический голосок.

– Кого?

– Иеговы.

Зыбин открывает дверь и видит двух девушек в темных одеждах. У той, что повыше, тонкое бледное лицо, узкие бескровные губы, длинный прямой нос и раздвоенный выступающий подбородок. Она смотрит на Зыбина большими светлыми зеленоватыми глазами утопленницы из гоголевской сказки. Ее прямые желтые волосы, разделенные на прямой, как бритва, пробор, схвачены кожаным обручем с красной насечкой орнамента по кругу. Вторая – смуглая, с широкими, расходящимися от переносицы к вискам бровями и крупными мягкими чертами лица. Глаза чуть раскосые, темные, отливающие глубоким агатовым блеском.

Смуглянка выставляет перед собой маленькую Библию в черном коленкоровом переплете, на котором выдавлен золотой восьмиконечный крестик, и спрашивает:

– Вам знакома эта книга?

– Да, знакома.

– А как вы считаете, – спрашивает желтоволосая, – эта книга написана людьми или вдохновлена свыше?

– Одно не исключает другого, – говорит Зыбин, плотнее запахиваясь в халат.

Извиняется за то, что не может пригласить их в квартиру, потому что ему неудобно и неловко разговаривать на столь высокие темы в такой убогой и неприглядной обстановке. Смуглянка говорит, что это не важно, а когда Зыбин спрашивает, что же тогда важно, отвечает:

– Пришествие Сына Божьего, который один только и может установить на Земле царство справедливости.

– Вы верите в то, что он придет? – спрашивает ундина.

– Нет, – говорит Зыбин, – не верю.

– А в то, что после смерти вас ждет иная жизнь на небесах?

– Нет, и в это я не верю.

– И вы не верите в то, что Иисус Сын Божий действительно жил среди людей, творил чудеса, проповедовал, был распят и воскрес из мертвых?

– Верю. В это верю.

– Но почему же он не может прийти снова и установить на Земле царство высшей правды?

– Да потому, что ее не существует, этой высшей правды.

– Не было, потому что все дела на Земле устраивали люди, а они всегда злы, несправедливы и эгоистичны, но вот когда придет Он…

– То Ему придется угождать каждому, – продолжает Зыбин, – и от этого общее количество зла в мире ничуть не уменьшится…

И еще он говорит о том, что, по его мнению, человечество идет угрюмым, неведомым путем и что все, что оно пытается сделать для своего счастья, чаще всего оборачивается непоправимым злом. Говорит о том, что вся наша Земля с ее так называемыми богатствами, которые беспрерывно извлекают из ее измученных недр, представляется ему, Вениамину Зыбину, тем самым мифическим ящиком Пандоры, над последовательным взломом которого человечество трудится с поистине обезьяньим упорством.

– А вы верите в то, что человек произошел от обезьяны? – спрашивает зеленоглазая.

– Не вижу в этом ничего противоестественного, – говорит Зыбин, которого уже начинает утомлять этот разговор через порог.

– Без божественного вмешательства?

– Как же без вмешательства, – мнется Зыбин, – было, наверное, какое-то вмешательство…

– Так, значит, вы все-таки верите? – с надеждой спрашивает смуглянка.

– Наверное, – отвечает Зыбин, – наверное, верю…

Их лица делаются вдруг торжественнее и суше. Они отступают на полшага и, слегка поклонившись Зыбину, направляются к лестничному маршу, ведущему на второй этаж. Зыбин прикрывает дверь, поворачивается к зеркалу и некоторое время смотрит в отражение своих потухших глаз. Оба зрачка представляют собой мертвые круглые дырочки, наполненные тьмой. Косыми складочками нависают сморщенные веки.

Он отворачивается от зеркала, возвращается в комнату, выдергивает ящичек из-под столика со швейной машинкой, берет ножницы, подходит к иконе и срезает жирный черный червячок, торчащий из пламени лампадки. Телефонный звонок стреляет ему в спину. Алло! В ответ тишина. Он еще раз обращается к молчащей трубке, но повторное «алло!» падает в микрофон, как камень в бездонный колодец. И тогда он отключает телефон, ложится в халате на тахту поверх одеяла и погружается в забытье.

Но мир вокруг него продолжает жить суетливой беспокойной жизнью: шаркают шаги, скрипят и хлопают двери, гремит посуда, бубнят голоса. Кажется, собирают на похороны. Чьи? Ворона. У Любаши есть знакомый настоятель в кладбищенской церкви. Ему всегда казалось, что люди, всю жизнь живущие при чужих смертях и кормящиеся от них, – бессмертны. Привратники крематориев, моргов, копатели могил. Что, поступая в это, почти потустороннее ведомство, они заключают некий тайный договор и получают особенный знак, невидимую отметку, навечно отделяющую их от остального человечества. Но никто не знает, крещеный был Ворон или нет. Так странно думать о нем в прошедшем времени, но это дело привычки. Начинают рассуждать, это уж так повелось: ничего не знать наверняка, а только городить огород из высоких материй. Например: мог ли окрестить своего сына десантник, заброшенный в прифронтовую полосу и расстрелянный еще в воздухе только потому, что кто-то таким маневром решил отвлечь внимание противника от направления главного удара и спровоцировал крошечную утечку информации, о которой, разумеется, ничего не знал тот, кто упал в болото с простреленным левым легким и остался жив лишь благодаря тому, что фланговый удар был настолько силен и внезапен, что немцы побросали свои блиндажи и окопы и отошли, оставив в лесу недобитых десантников.

– Он, конечно, был коммунистом, – доносится голос Сэма.

– Мои мать и отец тоже были коммунистами, – говорит Любаша.

И так далее, и так далее. Как будто это сейчас имеет какое-то значение. Ему хочется встать, выйти к ним и сказать: не надо, хватит, ведь вам все равно, и не надо лицемерить, распускать все эти павлиньи перья перед тем, кому это все уже абсолютно безразлично, кто уже не имеет таких органов чувств, которые могли бы все это воспринять. Возникла вдруг старая прогулочная картинка: серый пудель лает на установленный в садике бюст композитора Чайковского – так ведь не оттого же, что ему, пуделю, не нравятся «Времена года» или «Пиковая дама». В конце концов решают, что Любаша закажет скромную заочную панихиду. Потом говорит Григур, кажется, насчет памятника: у Т-ва моста ремонтируют набережную, выламывают старые гранитные блоки, можно договориться на один, а он в Академии пробовал по граниту работать, рука вспомнит. За ним говорит Ржавый, но сперва Зыбин из-за шума не может разобрать его слов. Но вот голос становится громче, не намного, но достаточно, чтобы понять, о чем он говорит: если у Ворона есть близкие родственники, погребенные больше тридцати лет назад, то в эту могилу можно опускать следующий гроб.

Гроб на гроб, говорит Ржавый, и эта фраза застревает в зыбинском мозгу и стучит там, как колесо вагона на рельсовых стыках: гроб на гроб… гроб на гроб… – и бесконечная вереница гробов представляется ему ступенями широкой лестницы, уходящей в подземную тьму. В преисподнюю. В Аид.

Он дотягивается до мятой пачки «Беломора» на краю журнального столика, пальцами извлекает папиросу, продувает мундштук, закуривает. Дым пересохшего табака пахнет паленой шерстью. Тахта плавно покачивается в его плоских слоях. Он закрывает глаза и видит, как тахта отрывается от пола, подплывает к окну, легко и беззвучно выбивает и опрокидывает в голый палисадник раму и так же легко, как ковер-самолет из далекой сказки, начинает подниматься на поверхность двора к трем погасшим, но еще не снятым прожекторам. Он осторожно подвигается к краю, свешивает голову и смотрит вниз, на пустые подмостки и почти голую липу у окна. Из арки во двор въезжает микроавтобус, белый, как вареное яйцо. Автобус останавливается перед зыбинским крыльцом, и из него быстро, по-армейски, выпрыгивают два белых человека. Они идут к парадной, и он сверху видит их так отчетливо, что различает даже шнурки на тапочках. Впрочем, это уже не важно, потому что никто из них не собирается отнимать у него папиросу.

Потом он какое-то время лежит на тряской плоскости и смотрит, как дергается над ним желтая матовая плошка, вделанная в клеенчатый потолок. Иногда он видит лицо жены где-то сбоку и над собой и силится понять, почему оно мокрое. Ему кажется, что он улыбается, потому что чувствует, как стягиваются углы рта. Он видит, как ее губы шевелятся, и даже различает в близком воздухе звуки ее голоса. Наверное, она говорит о том, что придет к нему в субботу, но этого можно было бы и не говорить, потому что она всегда приходит к нему по субботам.

Каждый раз, когда он оказывается в больнице, ему кажется, что он живет здесь всегда, что весь мир заключен в этих высоких неровных стенах, выкрашенных густой синей краской до самого потолка. Ему всегда кажется, что в прошлый раз стены были другого цвета и что койки в палате стояли не справа, а слева от входной двери.

В первые дни он почти не встает; он лежит на спине, закрыв глаза, а когда открывает их, то видит только кусок потолка и серый треугольник неба, забранный редкими перекладинами переплета и крупной ржавой сеткой по ту сторону окна. Буйных в палате нет, и потому с внутренней стороны стекла ничем не прикрывают.

Тот небритый, остролицый и тонкошеий, как гриф, сумасшедший, который передвигается по отделению на корточках, по-обезьяньи выбрасывая перед собой длинные руки и упираясь костяшками пальцев в липкий линолеум, подбирается к окну редко и взглядывает в него украдкой, словно боясь, что его могут наказать за такую дерзость. Но страхи его напрасны; ему позволяют даже курить всегда и везде, где ему вздумается, но он почти не курит, а только таскает на нижней губе обмусоленный окурок. Старуха, которая всегда приходит к нему по субботам и приносит еду в стеклянных банках, – его мать. Зыбин знает, что они жили как муж и жена, но не может вспомнить, откуда пришло к нему это знание.

Контуженный артиллерист отпустил курчавую бороду какого-то неопределенного, ржаво-стального цвета и теперь подолгу чешет ее крупным, как грабли, гребнем, стоя перед толстым зеркалом в туалете и настороженно разглядывая свое отражение между бесцветными пятнами на местах облетевшей от старости амальгамы. При этом он сурово хмурит редкие жесткие брови и собирает кожу над переносицей в глубокие поперечные складки. Кричит он теперь только во сне, широко раскидывая руки и упираясь затылком в засаленную вмятину на подушке. В такие ночи сестра входит в палату с санитаром, который держит больного, пока она делает ему укол. Потом она уходит, а санитар еще некоторое время держит старика за плечи, пока он не успокоится. Сумасшедшие уже привыкли к этому и не обращают внимания, кроме остролицего, который просыпается, сползает на пол и боком, как краб, ковыляет в коридор, стуча в пол костяшками пальцев. После укола артиллерист долго спит со спокойным, безмятежным лицом, а проснувшись к полудню, встает, подходит к окну и долго смотрит на закопченные фасады и брандмауэры по ту сторону канала, негромко бормоча в бороду длинные бессвязные фразы.

По субботам Зыбин встает рядом с ним, но не прислушивается к его словам, а просто смотрит на город сквозь расплывчатые ромбы заоконной сетки. А там идет работа: кровельщики скидывают снег, обнажая мокрые, сверкающие под солнцем крыши, висит в люльке штукатур, забрасывая темный фасад белыми пятнами раствора, и какой-то подросток в куцей кожаной курточке, взгромоздившись на шаткую пирамиду пустых ящиков, размашистой рукой, вооруженной черным аэрографом, выписывает на голом шершавом брандмауэре имя его сына «ДЭННИС». Он видит, как жена с ярким пластиковым пакетом в руке выходит из-за дерева и идет по мостику через узкий канал.

– Я подошел к священнику, – глухо бормочет бывший артиллерист, – и спросил: почему я должен отдавать последнюю рубашку? Почему я должен подставлять щеку? В Коране сказано, что это только увеличит зло, будет поощрять лень… А он ничего не сказал и ушел к старухам… Я теперь много читаю, стараюсь купить книги, о которых раньше понятия не имел… «Жизнь после смерти», «Тайная доктрина», «Кама Сутра»… Иногда по две-три строчки в день, прочту и думаю: вот, сказано у индусов, что женщину надо готовить к половому акту два часа, а мы что… раз-два, и пошла, а потом удивляемся, что они нам изменяют… Я после войны полковой библиотекой заведовал, и там только одну книгу мог объяснять – «Материализм и эмпириокритицизм»…

Зыбин не знает, что сказать артиллеристу-библиотекарю, и ему становится неловко, но тут в палату входит сестра и приглашает его в маленькую проходную комнатку для свиданий. Зыбин быстро обшаривает себя руками, проверяет пуговицы на курточке пижамы и выходит за сестрой, на ходу поправляя воротничок и приглаживая ладонью редкие сухие волосы. В комнатке они с женой садятся на шаткие тонконогие табуретки по обе стороны грубого голого стола и пьют чай из поцарапанного термоса с помятой алюминиевой крышкой. Говорит жена, а он только кивает и пьет мелкими глотками, низко наклонив голову.

Она говорит, что Григур вырубил на гранитной плите крест и лицо Ворона и что завтра они поедут на К-вское кладбище устанавливать надгробие. Возникли, правда, кое-какие проблемы, когда заливали фундамент: местные кладбищенские словорубы набычились – чужак, входит в «тему», только поставьте, шашку рванем, кости из гроба вылетят, – но Ржавый уладил: своего поминаем, окажите почтение. Поняли, затихли.

– А надпись сделали? – ровным тусклым голосом спрашивает Зыбин.

– Не сделали, – говорит жена, – не придумать никак… Сэм предлагает: «Да будет воля Твоя!» – Лизавета не хочет. Выходит, говорит, что и на то, чтобы его менты подстрелили, тоже Его воля была?

– Да, – вздыхает Зыбин, – неувязочка выходит… Сэм, значит, и Лизавета…

Но жена говорит, что ничего такого там нет, одни разговоры, правда, живет иногда у нее, с дочками занимается – и всё. Поживет два-три дня, потом к Нельке с Аленой едет, там поживет, по хозяйству поможет, они как раз ремонт затеяли, вот от Сэма и польза: за обоями съездить, за кафелем.

– Жил-жил бобылем, – усмехается Зыбин, – а тут на тебе: сразу две семьи и детей полдюжины… А что Денис?

Денис в порядке. Перед Новым годом летали всей командой на Ньюфаундленд, записали там компакт-диск: шум, грохот, голос как пикирующий бомбардировщик – в кого у него такая глотка?.. А как эта, ну та, которую Сэм приводил? Майя. Скажу, только ты не падай: с пузом. Все было не видно, не видно, а в среду как солнышко пригрело, она в плаще вышла, я из окна глянула – е-мае!.. А за ней Григур из подъезда выползает, весь аж светится – кто бы мог подумать…

– Творец, художник, – говорит Зыбин, – Адам и Ева…

И в первый раз за полгода смеется легким, немножко, впрочем, горьким и усталым смехом. Жена слышит его смех, наклоняется и начинает суетливо упаковывать термос в пластиковый мешок. Отсмеявшись, Зыбин говорит, что ему уже намного лучше и он чувствует, что скоро – неделя, максимум две – его отпустят. Она кивает, не поднимая лица, и вытирает слезы смятой бумажной салфеткой.

– Так что, приносить одежду? – немного успокоившись, спрашивает она.

– Я позвоню, – говорит Зыбин, – иди…

Жена уходит, а он возвращается в палату, подходит к окну и смотрит на голые тополя, пронзительно-голубое весеннее небо и сверкающий под ярким солнцем снег на крышах и на пологих берегах канала. Он видит, как она ступает по темным оттаявшим доскам мостика и как навстречу ей из-за дерева выходит человек в черном кожаном плаще и коричневой шляпе с высокой тульей и узкими полями. Он берет у нее пластиковый пакет, и они скрываются за деревом, чтобы вновь появиться между стволами, а затем совсем пропасть за шеренгой голых замшелых тополей.