— Кто я?

— Ты маленький зайчик.

— Ага. А кто я ещё?

— Мм… — Мама задумалась. — Ещё ты маленькая собачка.

— Ага, а ещё?

— По-моему, достаточно. Ты уже и так зайчик и собачка.

— Я зайчик и собачка, но я кто-то ещё, кто-то очень-очень маленький, кто я?

— Маленький… крокодильчик?

— Не-е-ет.

— Маленький… слоник?

— Нет, слоник — это слишком банально.

— Ну тогда я не знаю.

— А ты подумай.

— Маленький… гусик?

— Нет, маленький гусик — это Варя.

— Да, ты прав. Ну тогда кто?

— Я маленький комочек!

— Комочек — это уже слишком. Давай ты будешь кем-то побольше?

— Нет. Я маленький. Я маленький комочек, зайчик и собачка. И пёсик.

— Пёсик и собачка — одно и то же.

— Нет, не одно.

— Ну ладно.

— Как? Уже всё? Ну, мам, ну поиграй со мной ещё немножечко!

— Мы уже и так перебрали всех зверей. Ну, хочешь быть маленькой свинкой?

— Сама ты свинка!

Так у нас дома заканчивался каждый вечер. Перед сном мама приходила меня поцеловать, и мы играли. Мама должна была придумывать для меня ласковые названия. А я либо соглашался на них, либо не соглашался. В результате у меня набралась целая гора разных кличек. Моя младшая сестра Варя даже заревновала. Тогда я придумал, что она маленький гусик. И гусик успокоился. Ей было достаточно гусика, ну а мне каждый день требовались новые названия.

— А я похож на маленького кузнечика?

— Нет, кузнечик — это насекомое, — говорила мама.

— Я тоже насекомое!

— Что ты глупости говоришь! — сердилась мама.

— Я маленький сверчок.

Кроме кличек, я ещё хотел, чтобы меня называли разными именами: Петя, Вася, Ваня. Мама надо мной подшучивала, мы вместе смеялись, и всё было хорошо, пока однажды не случилось ужасное.

Прошлой осенью в школе учительница по чтению проверяла, все ли в классе, и, когда она сказала: «Петя Лапшин», я автоматически поднял руку.

— Ты Петя Лапшин? — спросила она.

— Нет. Я Витя.

Учительница очень странно на меня посмотрела, а я не знал, как ей объяснить, что мама иногда называет меня Петей.

После урока учительница подошла ко мне и спросила, всегда ли я откликаюсь на Петю. Я сказал, что, в общем, да. Тогда она спросила, откликаюсь ли я на Витю. И я ответил, что, в общем, тоже да. Она как будто совсем не удивилась и попросила перечислить все имена, на которые я откликаюсь. Я начал:

— Петя, Ваня, Костатин…

— Константин? — повторила она.

— Нет. Костатин. Потому что у меня очень широкие кости.

Учительница прищурилась, внимательно глядя мне в глаза.

— Так доктор сказал, — уточнил я, чтобы она не думала, будто я сочиняю. — Ну так вот…

Но она не дала мне закончить, сказала, что всё поняла. А на следующий день моей маме позвонила классная руководительница. Я точно не знаю, о чём она беседовала с мамой, но мама была недовольна. Перед сном она, как всегда, пришла ко мне в комнату, но вместо того, чтобы поиграть со мной, вдруг сделалась сердитой и заявила, что в имена мы больше играть не будем.

— Почему?

— Так нельзя. Ты так никогда не повзрослеешь.

— Почему?

— Потому что взрослый человек от маленького отличается тем, что понимает, кто он.

— Я понимаю, кто я! Просто меня несколько, я маленький народ!

— Нет. Ты не народ, ты мальчик. Тебя зовут Витя.

— Но я не хочу, чтобы меня звали Витя.

— Меня это не интересует. С завтрашнего дня никаких имён! — Мама развернулась и открыла дверь.

— То есть сегодня мы ещё можем поиграть?

Дверь захлопнулась без ответа.

Ночью я не сомкнул глаз. Я не мог расстаться со своими именами. Они были живыми. Они были частью меня — каждое по-своему. Ваня играл на саксофоне. Петя рисовал акварелью море. Костатин занимался борьбой. И вдруг меня озарила гениальная мысль. Что, если мне самому научиться играть на саксофоне, заняться борьбой и рисованием?

Утром я вбежал в родительскую спальню и на ходу выпалил:

— Мама, мам, я хочу пойти в художественную школу, в музыкальную школу и в спортивную школу! Тогда я все свои имена сведу в одно.

Мама со сна долго не могла понять, о чём я твержу, а потом села на кровати и очень серьёзно произнесла:

— Идея хорошая, но придётся выбрать что-то одно.

— Но, мам, я же тебе говорю, в том-то и весь смысл, что я должен заняться всем сразу, тогда мне будут не нужны дополнительные имена.

— А я тебе говорю, что взрослые люди должны выбирать. Ты не можешь делать всё сразу и быть всеми одновременно.

— Но как я выберу?

— Ну, начни с чего-нибудь, а там посмотрим.

С того самого дня прошёл почти год, а я успел перебрать всего два имени. Я попробовал рисовать, ничего не вышло, и я понял, что я не Петя. Затем я начал заниматься борьбой, но мне не понравилось, и я понял, что я не Костатин. Завтра я пойду в музыкальный класс. Я очень боюсь, потому что вдруг окажется, что я не Ваня?

— Мам, а мне жизни хватит, чтобы выбрать себе имя?

— Должно хватить.

— А если не хватит, то ты не расстроишься?

— Я не расстроюсь, но тебе хватит жизни. А теперь спи.

— Мам, подожди, я хотел у тебя ещё кое-что спросить.

— Что?

— А ты не рассердишься?

— Не рассержусь.

— Правда, я похож на маленького сверчка?

С утра все бегали как угорелые. Взад-вперёд. Мама даже кастрюльку с кашей опрокинула. А папа ей абсолютно ничего не сказал. Маме можно опрокидывать кастрюли, потому что она всё убирает. Точно так же врачам можно убивать людей, потому что они лечат, учителям можно орать во всё горло, потому что они учат, а полицейским можно стрелять, потому что они волнуются о спокойствии граждан. В общем, если ты что-то делаешь, то можешь делать и что-то противоположное.

Я задумался о том, что же такого интересного можно делать мне, ничего не придумал и решил, что, пока не найду для себя собственного весёлого занятия, буду помогать маме поддерживать беспорядок. Ведь для того чтобы получить удовольствие от уборки, надо сперва хорошенько всё разбросать. В одиночку мама с этим не очень-то справляется.

— Пойди убери свои вещи, они повсюду! — С этих слов для моей бабушки начиналось каждое утро. И обращалась она, разумеется, ко мне.

Легко сказать «убери». Если бы в её комнате был такой беспорядок, как у меня, я бы на неё посмотрел. Легко прибираться, когда всё прибрано. Ни разу не видел, чтобы у бабушки в комнате всё было разбросано. А поскольку ничего не разбросано, то и собирать нечего. Она просто делает вид, что убирает, а на самом деле только сохраняет то, что уже есть. Это нечестно. Вот если бы она сначала как следует всё раскидала…

— Скажи своему ребёнку, чтобы он убрался в комнате, — не унималась бабушка.

— Уберись в комнате! — послушно говорила мне мама, но почему-то её слова меня не убеждали.

Вот и в этот раз я уныло побрёл в свою комнату — убираться у меня и в мыслях не было. И кто только придумал, что беспорядок — это плохо? Я потянулся за своим носком, из него выпала крохотная фигурка рыжей собаки — в прошлом году я собирал коллекцию игрушечных собак, но прекратил, когда их стало некуда ставить. Я не убирался с прошлого года, поэтому теперь мои собаки прямо-таки наводнили комнату. В каждом углу можно наткнуться на новую породу. Из носка выпала колли. Не самая моя любимая порода, но я почти уверен, что за диваном лежит что-нибудь получше.

Я сел на пол возле дивана и глубоко задумался. Чем больше я думал, тем яснее мне становилось, что мир устроен шиворот-навыворот. Мой одноклассник Саша Павлов круглый отличник, и его любят все учителя. Но однажды мы решили прогулять урок истории и спрятались целым классом в рекреации перед кабинетом информатики. Примерно через полчаса учитель догадался, куда все делись. Услышав шаги, мы закрыли дверь, и когда учитель попытался войти, то именно Саша навалился на дверь всем телом, чтобы не впустить врага. Потом нас, конечно, сильно ругали, но учитель так и не узнал, кто держал дверь. И поверьте, никому в голову не пришло, что это мог сделать самый прилежный ученик, гордость школы.

Может быть, пример Саши Павлова не очень убедительный, но возьмите кого-нибудь посерьёзнее, и вы тотчас же увидите, как мир встанет с ног на голову. Да возьмите хоть Деда Мороза! Один раз, когда-то давным-давно подарил кому-то подарок, и с тех пор все в него верят. А он ведь уже лет сто никому ничего не дарил и даже не появлялся!

Я вошёл в кухню, очень строго посмотрел маме в глаза и произнёс:

— Мам, я убираться не буду.

Мама удивлённо подняла бровь:

— Это почему?

— Потому что это, мам, будет сплошное враньё. Я стану таким же вруном, как и все. А я не хочу. Люди делают что-то хорошее лишь затем, чтобы их потом не ругали за плохое. Я решил поступить честно. Я просто не буду убираться. Я люблю беспорядок.

— Если ты переживаешь, что я не буду ругать тебя за беспорядок, то можешь не беспокоиться. Я буду ругать тебя всегда. — Мама рассмеялась.

Но я был не так наивен, как она полагала. И чтобы доказать серьёзность своих намерений, я вернулся в комнату и стал всё перекладывать с места на место, надеясь перепутать ещё больше. Но не тут-то было. Папа, проходивший мимо моей комнаты и заметивший возню, немедленно доложил маме:

— Кажется, кое-кто занялся уборкой!

Господи, он подумал, что я убираюсь! Вы понимаете, понимаете, насколько это нелепо? Ведь я, наоборот, делал беспорядок! Всё вокруг не то, чем кажется. Всё вверх ногами. Но меня не проведёшь. Я всё разбросаю. Штаны сюда, свитер туда, книжки можно вот так поставить, большой надувной мяч пусть будет посередине, а носки на батарее… Я метался по комнате, раскрасневшийся и довольный, как вдруг почувствовал неладное. Я остановился, вытер со лба пот и ахнул — сам того не заметив, я прибрал в комнате. Беспорядок превратился в порядок против моего желания. В недоумении я плюхнулся на диван. И как меня только угораздило забыть, что в этом мире всё всегда происходит наоборот!

Мама сказала, что сыра сегодня больше не будет. И нечего пыхтеть, с надеждой глядя на папу. Надо есть мясо. Мясо — здоровая и правильная еда. А на сыре всё равно далеко не уедешь. Сплошное баловство.

Маленькая собачка с грустными висячими ушками услышала мамины нотации, вздохнула и отправилась спать в другую комнату. Я остался сидеть на кухне. Честно говоря, я никогда не понимал, почему родителям обязательно надо всех мучить. Сперва они третировали только меня, а потом, когда появилась собака, принялись и за неё. Взять хотя бы имя — Мэри! Ну кто называет собаку Мэри? Это же оскорбление! Мэри — имя для кошки! Всех наших знакомых собак звали приличными именами: Тайлер, Фрэнк, Джина. Правда, мой друг Паша назвал свою собаку Лосось, а это даже хуже Мэри, но это исключение. И потом, Лосось действительно был похож на лосося — такой же рыжий и пушистый… То есть, ну, если представить себе, что у рыбы есть шерсть… Впрочем, неважно. Наша такса Мэри никак не похожа ни на Мэри Поппинс, ни на какую бы то ни было ещё девушку с зонтиком. Я так и сказал папе:

— Пап, зачем это имя? Ты что, думаешь, она умеет летать?

Но папа, по-моему, ничего не понял, он только посмеялся и потрепал меня по голове. Меня раздражает, что, когда взрослые чего-то не понимают, они сразу делают ироническое выражение лица и участливо похлопывают меня по плечу или гладят по голове, как будто это я чего-то не понял.

Имя для собаки — не единственная проблема. Мама не разрешает ни мне, ни Мэри есть много сыра. Правда, сам сыр я не люблю. Но я люблю сырные крекеры, а мама вечно придумывает, что от них у меня начнётся гастрит, изжога, несварение и в конце концов я умру. Я однажды сказал маме, что, по моему мнению, я скорее умру от противного холодного творога по утрам, но творожная смерть её не особенно беспокоит. Кажется, она считает, что если я умру от творога, то это ничего. А вот от крекеров — плохо. То же самое со школой. Когда я объясняю, что у меня от математики рябит в глазах и мне лучше на неё не ходить, родителям всё равно. Они больше доверяют чужой тётеньке, классной руководительнице, которая утверждает, будто я просто ленюсь. Кстати, это полная неправда.

И вот теперь ещё мне не разрешают поехать в космический лагерь. Вместо этого я должен буду всё лето сидеть с бабушкой на даче. Моя бабушка уже старая, больная, скоро умрёт, и это лето может стать для неё последним. Так мама говорит. Но я не понимаю, почему она должна умирать именно в то лето, когда мне надо в лагерь? Я даже предлагал маме договориться с бабушкой, чтобы та умерла как-нибудь в другой раз, например после следующего лета, ну, чтоб я смог в лагерь съездить. Но мама в ответ только рассердилась и долго повторяла: «Как не стыдно, как не стыдно». Думаю, что «стыдно» — это когда всё внутри стынет, человек становится холодным, как ледышка, и умирает. Я не хочу стыднуть. Поэтому мне придётся ехать к бабушке.

Но позавчера я всё-таки не выдержал. Раз мои родители такие ужасные люди, надо самостоятельно устраивать жизнь. Пока папа мылся в душе, а мама читала книжку про гастрит, я добрался до телефона, который стоит в коридоре на тумбочке. Было довольно сложно дотянуться до трубки, ведь телефон очень-очень высоко, а я в классе самый маленький. Пришлось принести табуретку. С неё я легко достал до телефона и набрал бабушкин номер. Она сняла трубку почти сразу.

— Алло, — сказала бабушка.

— Алло, это вас беспокоят из школы № 171. — Я откашлялся и постарался говорить басом. — Ваш внук Витя очень умный мальчик. Да что там! Он просто гений! С ним не сравнится ни Пушкин, ни Эйнштейн. — Я помолчал, проверяя реакцию.

— Да-да, я вас внимательно слушаю, — серьёзно ответила бабушка.

— Ну так вот. Поскольку он такой умный, ему обязательно надо поехать в космический лагерь.

Бабушка ничего на это не сказала, и я был немного сбит с толку, ведь по плану она была обязана возмущаться.

— В лагерь он должен ехать, — неуверенно повторил я. — Понимаете?

— Чу́дно, и в чём же дело? — спросила бабушка.

Тут я уже окончательно разволновался. Бабушка не возражала и, по всей видимости, не собиралась.

— Так вы не против? — робко спросил я.

— Даже готова поехать с ним, — усмехнулась бабушка.

— Ой, не надо! То есть, — я осёкся, — в поезде очень мало места. Это будет очень маленький поезд с очень маленькими сиденьями. Только для детей.

— А-а-а, ну если только для детей, то конечно, — загадочно протянула бабушка.

— Отлично, спасибо, пойду скажу маме! — выпалил я, бросил трубку и вдруг понял, что выдал себя с головой. Но, в общем-то, какая разница? Ведь бабушка всё равно согласилась. Я зашёл в спальню и, переминаясь с ноги на ногу, начал: — Мам, слушай…

— Что? — Мама спустила на нос очки и внимательно на меня посмотрела. Когда она так смотрит, то я сразу вижу, что она не хочет со мной разговаривать.

— Мам, знаешь…

Когда я много раз прошу родителей об одном и том же, это катастрофа. Они начинают раздражаться и ненавидеть меня. В прошлом году мы ездили в Испанию, и там пришлось идти в музей. Это был огромный-преогромный музей с картинами. Честно говоря, я не очень люблю картины, поэтому мне было немного грустно бродить там весь день. И вдруг я захотел пи́сать! А туалет был ужасно далеко, сложно себе представить, как далеко. Я понял, что мне не дойти туда одному. А мама с папой были заняты своими картинами, они переходили от одной к другой, переговаривались и не обращали на меня никакого внимания. Ну, и я долго терпел, потом набрался смелости и говорю, что хочу писать. Ну, маму это не очень обрадовало, она сказала, что тоже хочет писать, но взрослые спокойно могут не писать, и ничего страшного, если я немного потерплю. Я чуть не упал в обморок от ужаса. Терпеть! Я и так уже терпел! В конце концов мама отвела меня в туалет, а папа, глядя нам вслед, вздохнул — мол, неужели мы пришли в музей писать! Но я всё равно был рад. Каждый раз, когда я сильно хочу писать, а потом писаю, я очень радуюсь. Мы с мамой вернулись к папе, и мне снова стало грустно. Я хотел посидеть на стуле, но его заняла толстая тётенька с рюкзаком, и мне пришлось стоять. И вдруг случилась страшная вещь. Невероятная вещь! Я почувствовал, что снова хочу писать! Не знаю, как это вышло, ведь я только что пописал, но я был твёрдо уверен — если я ещё раз не пописаю, всё пропало. Я не дотерплю до конца. Я понимал, что нельзя говорить родителям о моём позоре, потому что они очень рассердятся. Тогда я решил незаметно проскользнуть в коридор и сбегать в туалет самостоятельно, ведь дорогу я знал. Когда мама отвернулась, я стремглав кинулся к выходу, но, к несчастью, меня заметил охранник. Наверно, он подумал, что я хочу украсть какую-нибудь картину, потому что остановил меня, взял за руку и повёл к родителям. Они стали сердиться, что, я безобразничаю и бегаю в музее. Я подумал, что, раз они уже рассердились, это ничего, если я посержу их ещё немного, и сказал, что опять хочу писать. «О господи, этот ребёнок только и делает, что писает!» — бросила мне раздосадованная мама. «И не даёт толком ничего посмотреть», — добавил папа. Мы опять пошли в туалет, и я опять обрадовался, но на этот раз не потому, что пописал (хотя это тоже хорошо), а потому, что сама дорога в туалет была увлекательнее, чем все залы с картинами. Мы миновали две лестницы, поднялись и спустились по трём ступенькам, увидели статуи львов. Одного я успел схватить за морду! Словом, мне ужасно не хотелось возвращаться назад, к папе. Я даже предложил маме остаться в туалете, но она сказала, что я капризничаю, и потащила меня назад. Но когда мы вернулись, папа исчез. Я решил, что, может быть, его тоже задержал охранник (папа-то, конечно, мог бы стянуть пару картин, он большой и сильный). Мы долго искали папу. Когда нашли, он ругался и кричал, что больше на сегодня никаких туалетов. И тут… у меня забилось сердце, а к горлу подступил комок: я почувствовал, что невыносимо хочу какать. Но об этом я уже никому не сказал — так и терпел до вечера.

Всякий раз, когда мне надо о чём-то просить родителей во второй или третий раз, я вспоминаю эту историю. Если б я тогда сказал, что хочу какать, меня бы убили. Мне бы отрезали голову и отдали её учительнице математики. Интересно, если я сейчас скажу, что бабушка согласна отпустить меня в лагерь, мою голову отдадут учительнице? Я решил не рисковать и начал издалека:

— Мам, знаешь, а вот если бы сыр вылез из холодильника и сказал тебе, что согласен, чтобы Мэри его ела, ты бы согласилась?

Мама недовольно причмокнула:

— Витя, перестань, собаке нельзя есть столько сыра, я тебе уже объясняла!

— Ну, мам, ну а если бы сыр сказал, что хочет, чтобы Мэри его съела, и Мэри тоже сказала бы, что хочет его съесть, ты бы и в этом случае не согласилась?

— Нет. Её организму это вредно.

— Мам, ну а если бы её организм сказал, что ему это полезно?

— Нет! Иди делать уроки.

Я понял, что всё напрасно, и пошёл делать уроки. Когда мама не хочет со мной говорить, она всегда отправляет меня делать уроки. По дороге к себе в комнату я встретил папу. Вернее, я просто заглянул к нему в кабинет. Папа работал за компьютером.

— Пап, слушай. — Я кашлянул.

— Ты простудился? — спросил папа, не отрывая взгляда от экрана.

— Нет, просто кашель — признак вежливости.

Папа обернулся и удивлённо на меня посмотрел.

— С чего ты взял?

— Ну, люди всегда кашляют, когда хотят кого-то оторвать от дела.

Папа рассмеялся:

— Ты прав. Ну и зачем тебе отрывать меня от дела?

— Пап, я хотел спросить, а вот если бабушка будет хорошо себя чувствовать, что я буду делать летом?

— Поедешь с ней на дачу.

Я опешил и попробовал зайти с другой стороны:

— Пап, ну а если она будет плохо себя чувствовать, тогда что я буду делать?

— Тем более поедешь с ней на дачу! — весело сказал папа. — А теперь иди делай уроки.

И он отвернулся к компьютеру, а я пошёл к себе. Но я не мог делать уроки. Я был в отчаянии. Практически в агонии. Я не знал, за что со мной так обращаются.

Вместо решений и ответов я рисовал в тетрадке по математике космический лагерь. Мне представлялись холмы и долины, огромные ракеты и летающие тарелки, блестящие комбинезоны и инопланетяне. Я лёг спать, так и не доделав домашнее задание, и мне приснился очень страшный сон. Мне приснилось, что бабушка вся позеленела, у неё на голове выросли маленькие треугольные ушки и антенны. Она кружила над учительницей математики, лежащей на нашем домашнем ковре, и кидалась в неё арбузными корками, а я в это время был заперт в классе и ужасно хотел писать, но не мог выйти.

Я проснулся весь потный от страха и сразу побежал в спальню к родителям. Я всегда прибегаю к ним, когда мне снятся страшные сны. Мама включила свет и пошла принести мне попить. А когда вернулась, я рассказал родителям, что позвонил бабушке от имени директора. Они долго смеялись и сказали, что вовсе не против лагеря и я могу провести половину лета на даче, а половину в лагере. Я так и не понял, почему они не сказали мне этого раньше, но всё равно обрадовался.

Всё-таки они странные — мои родители.

Мои родители не верили ни во что хорошее. Когда мы смотрели фильм, где красивый, но неудачливый дяденька так полюбил красивую, но сумасшедшую тётеньку, что решил поселиться с ней вместе в больнице, мои родители сказали: такого не бывает. И когда я прочитал в одной книге про то, как мальчик стал волшебником, они тоже сказали: не бывает. А уж когда по телевизору показали уборщицу, которая вышла замуж за принца, они прямо вскричали: не бывает! не бывает!

— А что вообще бывает? — с досадой спросил я.

— В каком смысле? — уточнил папа.

— Ну, например, что было бы с ненормальной тётенькой в жизни?

— В жизни ни один мужчина не согласился бы остаться с ней навсегда. А впрочем, не забивай себе голову.

И папа пошёл спать, а я остался сидеть на своём стуле. У меня высокий деревянный стул с длинной спинкой. Эта спинка всегда помогает мне в трудные минуты. На неё можно облокотиться, опереться, прилечь и глубоко задуматься. Вот и теперь я прислонился головой к тёплому дереву и погрузился в сомнения. Я не мог понять, почему мои родители, да и вообще взрослые, считали всё хорошее нереальным, а всё плохое реальным. В школе я не раз подмечал это за учительницей. Если кто-то рассказывал про то, как храбрый молодец спас котёнка, сидящего на самой макушке длинной-предлинной ели, она протестовала: это нереально! Зато если речь заходила о доме, сгоревшем дотла, сомнений у неё не возникало. Она тут же принималась охать и ахать: какой ужас, дом сгорел! Ситуация повторялась из раза в раз, и чем хуже было событие, тем более жизненным оно казалось ей и окружающим. Мне даже стало интересно, до какого предела можно таким образом дойти.

Как-то раз на занятии нам предложили описать свои последние каникулы. Я начал обыкновенно, сказал, что мы ездили на море, потом на дачу, однако заметил, что реакции никакой не последовало, и решил продолжить более зловеще:

— Когда мы завтракали на веранде, подул страшный ветер. Ель около дома закачалась… — Все смолкли и стали внимательно ко мне прислушиваться. — Ель качалась и качалась, но мы не знали, что делать. Папа хотел сбегать в дом за телефоном, но связи не было, и тут… ствол треснул и шмякнулся прямо к нам на крышу.

Мне чуть ли не аплодировали. Мне сочувствовали, верили и сопереживали. А я врал как сивый мерин и не понимал, почему все верят в плохое. В следующий раз описать было предложено выходные. Встала девочка Катя и рассказала, как они с папой ходили в рыбанариум и папа купил ей дельфина. Класс поднял её на смех, а учительница возмутилась:

— Какая вруша!

— А с чего вы взяли, что она врёт? Она правду говорит, да, Катя? — вступился я, чувствуя, что моё сердце бьётся, как выброшенная на сушу рыба.

— Да потому что дельфинов не держат дома! — прокричал Вася Петров.

— А у неё дом большой! — заорал я. — И вообще, вам всем легче поверить в какую-то пакость и чушь, чем в то, что может произойти невероятное, чудесное, потрясательное!

Несмотря на мою невиданную наглость, учительница, однако, нашлась что ответить:

— Сейчас мы все успокоимся, хорошо? А теперь Катя признается, что нафантазировала.

— Она не нафантазировала, — быстро ответил я.

— Я не нафантазировала, — повторила Катя.

— Тогда завтра мы все надеваем пальто и отправляемся смотреть на твоего дельфина! — бодрым голосом объявила учительница.

Я не спал всю ночь. Я мысленно взвешивал вероятность своего краха. В одночасье я мог доказать всему миру, что сказочно радостное событие тоже может быть реальным. Или доказать всему миру, что я полный балбес.

Утром группа особо заинтересованных школьников очутилась перед дверью комнаты, где, по словам Кати, жил дельфин. Все затаили дыхание. Секунда, две, три… Поджилки трясутся, учительница заранее победно улыбается, Вася Петров хохочет, ручка двери поворачивается, и… перед нами — крохотный аквариум, в котором плавает малюсенькая рыбка.

У меня падает сердце, конец надеждам и мечтам. Вечный позор. Я убит. Я сражён. Учительница ликующе смотрит на меня, но не успевает ничего сказать, потому что в этот момент входит Катина мама и радостно восклицает:

— А вот и наш дельфин!

— Как дельфин? — спрашивает учительница.

— Дельфин, — поясняет Катина мама, — новая порода речных рыбок, выведена специально в Норвегии. «Дельфин» называется.

Тут, конечно, все смеются, а я, спотыкаясь и трепеща, подхожу к аквариуму, прислоняюсь носом к стеклу и улыбаюсь от уха до уха. Я знал, что у Кати живёт дельфин. И кто сказал, что такого не бывает?

— Да не переживай ты так. Это такая мелочь!

Эту фразу я слышу почти ежедневно, и притом от всех подряд. Учителя так говорят, родители, друзья. Просто я часто переживаю. Иногда действительно из-за мелочей, а иногда, наверное, не совсем. Например, я переживаю, что не нравлюсь нашей учительнице Марине Станиславовне. Папа говорит, это мелочь. Вроде бы папа прав. Закончу школу и забуду об этой училке. Да и сейчас она ничего плохого мне не делает. Но ведь это моя жизнь, часть моей жизни. Это человек, которого я вижу каждый день и чьё настроение на меня влияет. Когда кто-то, даже кто-то незначительный, да хоть водопроводчик! — у нас постоянно проблемы с горячей водой, — делается постоянным участником твоей жизни, это… становится важным. Потому что… а кто ещё важен? Королева Англии? Президент Трамп, которого я в жизни не увижу? Ну, глобально, конечно, да. Но не эти люди учат меня в школе, ставят мне оценки, налаживают мне горячую воду, смотрят на меня косо или с улыбкой, хвалят меня, радуют или огорчают…

Если вдуматься, то всё, что мы называем мелочами, — потолок после дождя протекает, насморк, повздорил с приятелем — важнее, чем глобальное потепление и война в Сирии. Нет, серьёзно! Папа приходит домой понурый не потому, что где-то на другом конце света бомбу взорвали, а потому, что ему начальник нахамил, зарплату понизили и к тому же папа зверски проголодался. И последний пункт вообще самый важный, если быть до конца честным.

Если продолжать быть честным, то во вселенском философском масштабе войны, бомбы, международные конфликты, нищета и болезни тоже мелочи. Потому что в конце концов все умрут и всё будет неважно. Вот какой я умный.

На этой оптимистичной ноте мой мыслительный процесс прервал папа. Он впервые за год вернулся домой с букетом ирисов. Это был огромный букет без упаковки. Просто стебли перехватили белой лентой. Мама вышла из спальни и буквально запрыгала. Рот до ушей.

— Какая красота! Красотища! Ура-ура-ура! В кои-то веки! Ведь не дождёшься от тебя обычно. Ми-и-и-и-и-и! Спаси-и-и-бо! — Мама почти танцевала со своим букетом.

— Ну что ты, — улыбнулся папа, — это такая мелочь.

— А по какому поводу?

— Да просто настроение хорошее. Солнышко. А ещё наконец-то квартальную премию дали.

— Мизерную?

— Ну да, как всегда. Но всё равно — мелочь, а приятно.

Родители обнялись и стали медленно, без музыки танцевать в крошечном коридоре нашей маленькой уютной квартирки. Обожаю, когда они танцуют. Сразу перестаю переживать из-за международных конфликтов и двоек по математике.

У моих родителей намечалась годовщина. День свадьбы. А мне было совершенно нечего им подарить. Я знал, что могу взять карманные деньги и подарить маме цветы, а папе… ну, тоже что-то маленькое, незначительное и скучное, например крохотный карманный флакон одеколона за пятьсот рублей из «Рив Гоша», там такие продаются, мне Паша говорил. Но мне не хотелось дарить какую-то ерунду.

Когда я был совсем маленьким, я всегда дарил родителям рисунки или что-нибудь из пластилина, однажды мы с папой вместе слепили из пластилина домик для свечи. Но это было давно. Теперь я уже не маленький, чтобы дарить глупые рисунки.

Я представил себе, как здорово было бы, если бы я заработал кучу денег. Я бы, как Элвис Пресли, подарил маме розовый «кадиллак», а папе — маленький домик в горах. Папа всегда мечтал жить на природе. Или я устроил бы для родителей какое-нибудь невероятное путешествие в страну, где они никогда не бывали. Ещё я бы отвёл маму в магазин, и мы купили бы ей все те дорогие вещи, которые ей не по карману. Моя мама очень красивая, и ей нужны самые лучшие вещи. Потом я бы полностью отремонтировал родительскую квартиру, поставил бы новую мебель, и всё стало бы чистым и очень-очень приятным, как мама любит. И ещё я бы папе подарил айфон, чтобы он больше не ходил со своим старым ужасным тяжёлым телефоном, и крутые часы. Однажды я слышал, как папин приятель хвастался своими часами — говорил, что такие часы всегда покупают люди, которые в жизни чего-то добились. Когда я это услышал, мне захотелось броситься на папиного приятеля и показать ему язык. Но я не стал этого делать, ведь я уже взрослый и веду себя по-взрослому. А когда я купил бы родителям всё, о чём они мечтают, я бы дал им побольше денег, чтобы они не волновались о том, что денег не хватит, если они заболеют или что-нибудь случится. И тогда мои родители были бы счастливы вдвойне: они получили бы всё и поняли бы, что мною можно гордиться. Они поняли бы, что не напрасно меня воспитывали и что со мной всё будет хорошо.

Когда я рассказал об этом своему другу Паше, он рассмеялся:

— Ты запиши все подарки на бумажку и представь им список, чтобы они заранее знали, чего ждать от тебя в будущем.

— Ну конечно… А вдруг не выйдет? Тогда мне будет стыдно.

— Ну, что-то да выйдет. Если ты начнёшь копить на «кадиллак» прямо сейчас, а твои родители проживут ещё лет двести…

— Хватит ржать!

Я сердился, и меня бесил Пашин юморок, потому что переживал я по-настоящему.

— Подари им свой дневник с пятёрками, чтобы они знали, что ты на верном пути к успеху! — продолжал веселиться мой друг.

— У меня там плохие оценки по математике.

— О-о, тогда «кадиллак» тебе в будущем не светит. — Паша зашёлся хохотом. — Да ладно, расслабься, дело не в подарках. Твои родители и так тобой гордятся, ты же знаешь. — Паша пристально на меня посмотрел. — Знаешь же?

На следующее утро я встал пораньше, сбегал за букетом, ворвался в родительскую спальню и… как давай реветь.

— Что случилось? — испуганно спросила мама.

— У меня нет для вас нормального подарка, и вообще. У меня даже по математике плохие оценки, Паша говорит, это значит, что у меня никогда не будет нормального подарка. И вы мной гордиться не будете.

— Ой, парень, глупости какие, — засмеялся папа, — у меня вот тоже нет нормального подарка для мамы, а она меня всё равно любит. Правда?

Мама подняла брови.

— Топай-ка на кухню и вымой вчерашнюю посуду! — с улыбкой сказала она папе. — А ты, гений математики, — она погладила меня по голове, — сходи выброси мусор, и, обещаю, мы с папой будем очень тобой гордиться.

И я отправился за мусорными пакетами, а папа уныло взял бутылку «Fairy» и губку для мытья посуды.

— В следующем году лепим из пластилина, — сказал папа.

— Однозначно, — ответил я и положил десять рублей в копилку — на «кадиллак».

Что бы я ни делал, моя мама всегда восклицала: «Какой ты эгоист!» Не вымыл посуду — эгоист. Не съел бабушкин пирог — эгоист. Отказался на ночь глядя учиться пришивать пуговицы к пальто — опять эгоист. Обычно я пропускал её слова мимо ушей. Для меня слово «эгоист» было не обиднее, чем «растяпа». Кто обращает внимание на такие мелочи! Но как-то раз я решил прояснить вопрос. Если эгоист — это человек, который невнимательно относится к людям, то эгоист вовсе не я. Эгоисты все остальные!

Мой папа, например, даже не знает, как зовут моих друзей.

— Ты куда? — спросил папа. Он спрашивает это каждый раз, стоит мне направиться к входной двери.

— Мама ведёт меня на день рождения, — ответил я вслух, а мысленно прибавил: «И я сто раз тебе об этом говорил».

— К Тёме? — спросил папа, ни на секунду не отрываясь от телевизора.

— К Мите, пап, к Мите, — уточнил я, но отчаянный призыв футбольного комментатора заглушил мой голос.

— Ну и славненько. Передавай Тёме привет!

Вот так всегда. И я к этому давно привык. Папа есть папа. Но мамины упрёки сбили меня с толку. Я задумался: может, я и вправду не понимаю чего-то важного?

В гостях у Мити было человек двадцать пять. Половина из нашего класса, половина — его друзья из музыкальной школы. Честно говоря, вторая половина мне не слишком нравится. В музыкальной школе противные дети. Смотрят свысока и болтают о чём-то занудном. Сольфеджио, арпеджио… Ерунда какая-то. Митя не такой. Но с ними он иногда становится таким.

— Ну, как прошли каникулы? — спросила у меня Митина мама.

Я еле успел прожевать огромный кусок торта.

— Нормально, мы с родителями были на море.

— Купались, наверное, много?

— Да! Каждый день. Я впервые нырял с маской.

— Ну… чудненько.

На этих словах она похлопала меня по плечу в знак одобрения или просто так и, не глядя в мою сторону, побежала к тарелке с бутербродами, чтобы снова её наполнить. Кстати, почему-то от бутербродов с огурцом запах на всю квартиру. А если бутерброды с помидорами, то не пахнет вообще. Но сейчас не об этом. Когда Митина мама меня покинула, я перебрался к группе мальчиков из музыкальной школы.

— Слушай, у тебя совсем мозгов нет, если ты пытаешься удержать это печенье на носу! — кричал мальчик в синей рубашке на своего товарища, пока тот, согнувшись в три погибели, гипнотизировал песочное печенье, торжественно лежавшее у него на носу.

— Эй, у кого-нибудь есть салфетка? — чуть не плача, спрашивала толстая девочка, только что пролившая на своё красное платье не менее красный кетчуп.

— Так вот, у балерин такие жёсткие корсеты, что они еле могут в них передвигаться, — рассказывал Митя нашей однокласснице Марине, которая сняла со стены игрушечную балерину и теперь усердно стягивала с неё пачку.

— Эй, Митя, — попробовал я отвлечь друга, — слушай, может, сыграем в «Шляпу»?

Но Митя меня не слушал. Он был занят разговором с девочкой, которая не слушала его. В это время в комнате снова появилась Митина мама.

— Очень вкусные бутерброды, — вежливо сказал я, когда она проходила мимо.

— Спасибо, ешь на здоровье.

— Я все каникулы только и делаю, что ем, — пошутил я.

— Да-а-а, бабушка, наверное, готовит много вкусного.

— Я имел в виду, что на море у меня проснулся аппетит.

— А-а-а, вы на море ездили?

Я оторопел, но виду не подал и ответил как ни в чём не бывало:

— Ага. Я впервые плавал под водой с маской.

— Ну… чудненько.

Она удалилась в кухню, как и в первый раз, но я встревожился не на шутку. В комнате, где я находился, никто никого не слушал. Может, все эти люди одновременно сошли с ума? И тут мне стало совсем нехорошо: а вдруг это не только в одной комнате? Вдруг это везде так, просто я не замечал? Вдруг все эгоисты?

Я опять подошёл к Мите, чтобы решительно оторвать его от девочки с балериной.

— Слушай, твоя мама, случайно, не сумасшедшая? — громко спросил я.

Оторвать от девочки мне его действительно удалось, но через секунду я об этом пожалел. Внезапно Митя стал красным, как платье в кетчупе, волосы у него на голове зашевелились, и он бросился на меня с кулаками. А я не умею драться. Совершенно. Мы тузили друг друга несколько минут, он пихал мне в рот свои пальцы, а я пытался вырвать из его головы клок волос. Потом мы катались по полу, пыхтели, обзывались. И кто знает, сколько бы ещё синяков наставили, если бы Митин визгливый пекинес не укусил меня за попу.

К моему удивлению, после драки воцарилось молчание. Всех как подменили. Митя смотрел на меня в упор, ожидая объяснений.

— Твоя мама эгоистка. Она не слышит, что я ей говорю, — твёрдо заявил я.

Митина мама как раз появилась на пороге и услышала мои слова.

— Ты о чём, солнышко? — спокойно спросила она, пригладив волосы.

— Я о каникулах. Вот скажите, где я был на каникулах?

— На море. Ты плавал с маской. А что случилось?

Думаю, не стоит уточнять, что это был худший день рождения в моей жизни и возвращался я с него как оплёванный. Мне было обидно, что я испортил Мите праздник. Мне было обидно, что его мама так ловко выкрутилась с морем. И наконец, мне было обидно, что я так и не выяснил, кто больший эгоист: я или весь остальной мир.

— Хорошо провёл время? — спросила мама, укладывая меня спать.

— Не очень. Я кое-что проверял. Помнишь, однажды я не хотел пришивать пуговицу к пальто и ты сказала, что я эгоист?

— Нет, не помню. Разве я такое говорила?

Я так хотел спать, что уже и сам не помнил, говорила она это или нет. А настаивать не стал, чтобы опять с кем-нибудь не поссориться. Наверное, иногда всё-таки стоит быть эгоистом и пропускать слова мимо ушей. В конце концов, какая разница, плавал ли я с маской?

По утрам я всегда опаздываю на автобус. Мне не помогает даже электронный будильник с записью петушиных песен. Вообще-то, я уже пробовал самые разные звуки: лягушачье кваканье, собачий лай, рычание кабана, стандартный «дзынь-дзынь» и вот теперь петушиные песни. В школе не терпят опозданий. Поэтому меня ругают сперва охранник, затем гардеробщица, дежурный по рекреации и, наконец, учитель.

С некоторых пор я заметил, что мои опоздания стали притчей во языцех. Стоило мне где-то появиться, все начинали шушукаться: «Он никогда не приходит вовремя», «Десять минут — это минимум», «У него, наверное, нет часов».

Но я давно понял — штука не в том, что у меня нет часов, а в том, что нет времени. Ну, опаздываю я, допустим, на десять минут в школу. Но ведь я не пропускаю ничего важного, просто появляюсь через десять минут после начала уроков, а потом делаю то же, что и остальные. Тогда в чём ценность этих потерянных десяти минут? Ну, опаздываю я в бассейн, ну и что? Я просто начинаю плавать чуть позже. А друзья? К ним я тоже иногда опаздываю. Они могут выпить без меня пару бутылок кока-колы, но я по дороге куплю третью, и всё будет в порядке. Так в чём же тогда загадка времени? После долгих раздумий я наконец нашёл разгадку, и заключается она в том, что времени нет. Его просто не существует!

В отличие от меня, которого время ничуть не беспокоило, мой дедушка был им просто одержим. Он вечно бегал по квартире с криком: «Осталось пять минут!» Куда бы мы ни собирались, что бы мы ни делали и на какой бы стадии готовности ни находились, он всегда нас торопил и, влетая в комнату на всех парусах, выпаливал эти странные слова: «Осталось пять минут!» Никто не задавался вопросом, почему он говорил именно «пять», а не «пятнадцать» или «три», но все принимали к сведению, что времени больше нет.

— Нет времени переодеваться, иди в машину! — звала меня мама, стоя у тротуара.

— Нет времени болтать по телефону, я тебе перезвоню, — говорил папа своему приятелю, вешая трубку.

— Я не посмотрела вчерашний фильм, нет времени на телевизор, — отнекивалась бабушка.

— Я не пойду в художественную школу, нет времени! — уверял мой друг Паша.

Времени нет! Все говорили это. Но никто не понимал, что это значит. Если его нет, то его сколько угодно! Не надо спешить. Можно всё успеть. Можно всё сделать. Может быть, чуть позже. Завтра. Или послезавтра. Или прямо сейчас.

На прямо сейчас, то есть на август, у меня была масса планов. Я должен был купить себе клоунский парик, научиться кататься на водных лыжах, сходить в гости к Алисе и понравиться ей, поесть ягодный кекс и съездить с дедушкой за грибами. Этими грибами он мучает меня с зимы. А я не люблю собирать грибы! Они такие маленькие, надо обыскивать весь лес, залезать под каждое дерево, копошиться во мху, раздвигать кусты, говорить тихо-тихо, чтобы не спугнуть трусливые подберёзовики, и постоянно нагибаться.

— Ты что, старичок, что не можешь нагибаться? — шутил дедушка.

— Я не старичок, просто не люблю ходить за грибами, это что, ужасно?

— Хороший человек любит ходить за грибами.

«Хороший человек» — ещё одно словосочетание, которое дедушка повторял ни к селу ни к городу. Если я говорил, что не выспался, дедушка отвечал: «Хороший человек крепко спит», если я говорил, что у меня болит голова, дедушка отвечал: «У хорошего человека голова не болит». И так на все мои жалобы.

В конце концов он меня так достал, что я решил показать характер и действительно стать плохим. Чтобы воплотить свой замысел немедленно, я объявил, что за грибами не поеду. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в этом месяце. Грибы никуда не убегут и в сентябре, и, если повезёт, в начале октября. Так что съездим потом.

— Хороший человек… — хотел было возразить дедушка, но я его оборвал:

— Я не хороший. Я плохой, понятно?!

К моему ужасу, то, что я был плохим, стало понятно уже через пару дней. Я возвращался от друзей, как всегда, на десять минут опаздывая на обед, и вдруг увидел около дома скорую помощь. Мне сразу стало не по себе, и я пошёл быстрее. В последнее время дедушка жаловался, что ему тяжело дышать. А у него слабое сердце. Ему часто бывает нехорошо летом. Один раз даже был сердечный приступ. Я на секунду остановился. В горле у меня встал комок. Если у него случился инфаркт, а я… отказался ехать с ним за грибами… и… он умер, пока я разгуливал со своими друзьями и опаздывал на семейный обед. Внезапно я бросился бежать со всех ног. Я бежал и плакал. Слёзы текли по щекам в рот, а я всё бежал и бежал, проклиная чёртовы минуты, которые вдруг оказались такими важными.

Лифт был сломан, поэтому я бежал вверх по лестнице до пятого этажа. Ещё не войдя в квартиру, я понял, что почувствовал беду недаром. В дедушкиной комнате суетились медбратья, а мама и папа с охами и ахами прыгали вокруг его постели.

— Вам повезло, что мы быстро приехали. Ещё бы пять минут, и было бы намного хуже, — подбадривающе говорил полный молодой человек в белом халате. А мама с папой в ответ только кивали.

Оказалось, что никто не умер, а просто дедушка решил сварить суп и случайно вылил на себя целую кастрюлю кипятка.

— Подождал бы пять минут, я бы вышла из ванной и помогла тебе! — ворчала мама спустя полчаса, когда медики упаковали свои инструменты и скорая помощь уехала.

— Пять минут, пять минут, у меня нет времени ждать, я собирался на электричку. За грибами поеду! Эй, плохой ребёнок, хочешь со мной?

— Хочу, — выдохнул я. И самое удивительно, что я действительно этого хотел.

В тот день из-за дедушкиного приключения и моих сомнений на дневную электричку мы опоздали, но я был уверен, что через пять минут придёт другая. Летом пригородные электрички часто ходят, не то что зимой, а у нас впереди, как всегда, вагон времени.

С тех пор как умерла моя вторая бабушка, я боюсь ездить на дачу. Я никак не могу это объяснить ни Паше, ни маме с папой. Но я боюсь и ничего с собой поделать не могу. Особенно по вечерам. Мой друг Паша говорит, что у меня иррациональные страхи. Ещё недавно я не знал, что такое «иррациональные», но Паша мне объяснил — это когда ты не понимаешь, почему тебе страшно. По-моему, очень хорошее объяснение. Но родители мне не верят.

— Пройдёт, не забивай себе голову, — сказал папа.

— Ладно, — сказал я.

Несмотря на то что я так сказал, я продолжал бояться. Выходит, я соврал? Паша говорит, что враньё — это когда ты заранее хочешь наврать. Я никогда не собираюсь заранее врать, у меня всегда это происходит как-то само собой. Выходит, я никогда не вру?

— Мам, если бы я соврал, ты бы рассердилась?

— Я бы расстроилась.

— Это ещё хуже.

— Ты хочешь соврать?

— Нет. Просто спросил.

Я не стал говорить, что уже врал насчёт помады, которую выкрутил из тюбика полностью, а потом использовал в качестве мелка. И про изюм, который выкинул из пакета весь, потому что не люблю мюсли с изюмом. И про то, как подрезал волосы бабушкиного парика, чтоб он не был таким лохматым…

Так вот, врун я или нет, я боюсь. Каждый вечер, ложась спать рядом с дедушкой, на соседнюю кровать, голова к голове, я боюсь, что он умрёт. Ночью. Перестанет дышать, и я этого не замечу. Проснусь, а дедушка уже превратился в труп. Что я тогда стану с ним делать?

— Пап, а дедушка не умрёт? — спросил я как-то раз, когда папа с мамой после выходных уезжали в город.

— Нет, конечно нет. — Папа очень удивился.

— Я боюсь, что он умрёт. Ведь бабушка умерла.

— Все когда-нибудь умирают, но дедушка ещё не такой старый, к тому же он хорошо себя чувствует.

Я кивнул и пошёл помогать маме собирать сумку. Но страх не покидал меня. На самом деле я ещё кое-чего боюсь. Я боюсь, что не очень расстроюсь, если умрёт дедушка. Я его люблю, но я и бабушку любил, а когда она умерла, я даже не плакал. Разумеется, я был тогда уже взрослым, чтобы сдерживать свои чувства, и всё-таки! Я даже не расстроился. К нам всё время кто-то приходил, потом уходил, потом ездили на кладбище, потом готовили много вкусной еды, и все люди, которые были на кладбище, ели у нас дома. И когда я не хотел идти в свою комнату, на меня никто не сердился, и я мог оставаться с гостями до самого конца. Короче говоря, это было странно, но здо́рово.

И когда у нашей соседки был сердечный приступ, тоже было здорово. Шум, гвалт, разговоры, пересуды, секреты. Когда она лежала почти без сознания, я слышал, как другая соседка сказала третьей:

— Её кот весь день ничего не ел.

А четвёртая прибавила:

— Животные всё чувствуют. Но этот кот прямо ясновидящий.

Я так и не понял, почему грустные вещи оказались для меня совсем не грустными. Наверное, я плохой.

— Пап, а можно я сегодня в палатке посплю, а не в доме?

Была довольно хорошая погода, и я подумал, что если вдруг мне разрешат спать в саду, то мне не придётся спать с дедушкой. Ведь каждый раз, каждый раз, когда он храпит своим ужасным храпом, мне кажется, что он умрёт. Потому что ну просто не может человек издавать такие страшные звуки, если с ним всё в порядке. Один раз я решил разбудить дедушку и сказать ему, чтобы он не храпел. Я поднялся с кровати, встал голыми ногами на пол и наклонился над ним. В темноте его лицо казалось таким зловещим, что я его даже не узнал. Нижняя губа отвисла, а верхняя вздрагивала в такт храпу. Глаза как-то сместились друг к дружке, будто он хмурился, а тело вздулось под одеялом, словно воздушный шар. Я был уверен, что, если откину одеяло, под ним будет скелет. Я ткнул в дедушкино плечо пальцем:

— Деда, не храпи.

В ответ дедушка открыл правый глаз и не своим голосом шепнул:

— Спи.

Тут я окончательно перепугался, прыгнул в кровать и накрылся с головой. С тех пор я боюсь, что дедушка по ночам в кого-то превращается.

— Может, он вампир? — участливо спросил Паша, выслушав мой рассказ.

Не знаю, вампир ли он, но мне точно не хочется спать с ним в одной комнате. Поэтому я очень обрадовался, когда папа разрешил поспать в палатке. В тот же вечер мы вместе натянули её. Она маленькая и разрисована, как настоящий домик — со ставнями, балкончиком и забором. Мама сначала очень ругалась, но поскольку папа мне уже разрешил, получилось, как будто она ругается на папу, и папа обиделся, и тогда мама перестала ругаться и тоже разрешила.

После ужина я сказал всем «спокойной ночи» и пошёл спать в свой новый домик. Но когда я к нему подходил, мне показалось, что там, внутри, кто-то есть. Я решил, что туда забрался какой-то зверёк или привидение. Кем бы он ни был, надо было его во что бы то ни стало выманить, прежде чем ложиться спать. Тогда я пошёл в туалет, который стоит на улице, и взял там флакон с освежителем воздуха. Затем очень тихо, на цыпочках подкрался к палатке, просунул в неё руку и принялся изо всех сил распылять яблочный спрей. Через пару минут мне это надоело, и я решил, что, пожалуй, хватит. От такого количества свежести погибнет любое привидение. Я храбро заполз в палатку. Привидение действительно растворилось в воздухе, но запах был отвратительный. Я закашлялся, вылез наружу, и тут меня осенило — зачем спать в палатке, которую в любой момент может атаковать привидение, если можно спать прямо на улице, под звёздным небом? Я вытащил из палатки свой надувной матрас и положил его на травку. Однако ложиться было рано. Сперва следовало полностью себя обезопасить. Я знал, кто постоит на страже, пока я сплю, — Томик Стихов. Томик Стихов — это наш рыжий кот. Томик — это его имя, а Стихов — фамилия. Сначала он был просто Том, но я его переименовал. Он всё время ходит по книжным полкам и облизывает корешки моих самых любимых книг. Настоящий Томик Стихов! Итак, я решил возвратиться в дом, чтобы забрать Томика Стихова. Но дверь оказалась заперта. Дедушка всегда запирает входную дверь на ночь, зато оставляет открытым окно нашей комнаты — «чтобы проветривалась». До окна мне было не дотянуться. Томика Стихова не выманить. Моя судьба показалась мне довольно жалкой. Я сел на пенёк от срубленной ёлки, и моё сердце наполнилось горечью. Я был маленьким мальчиком, брошенным ночью на улице с привидениями, пока все спали дома, в тепле. Мне стало так себя жалко, что на глаза навернулись слёзы. И я сразу вспомнил про бабушку. Ну почему, когда она умирала, я не плакал, а из-за палатки плачу?

Утром меня разбудил папа. Я лежал на своём надувном матрасе рядом с палаткой. Только бы он не спросил, почему я не в палатке, только бы он не спросил, почему я не в палатке, только бы он не спросил, почему я не в палатке… Я решил, что если мне удастся десять раз про себя повторить эту фразу, то я не стану рассказывать папе про привидение. Только бы он не спросил…

— Заяц, а почему ты не в палатке?

Я понял, что должен признаться.

— Пап, я… — Я почувствовал, что не могу сказать правду. — Просто хотел немного подышать воздухом.

— А не холодно?

— Не-е-е.

— Сегодня опять будешь спать в палатке?

— Да нет. Сегодня я бы поспал с мамой.

— Ты же спишь с дедушкой обычно.

— Пап, я не хочу с дедушкой. Вдруг он умрёт?

— Заяц, мы ведь это уже обсуждали. Дедушка не умрёт.

— Но ведь…

— Бабушка умерла, потому что её время пришло. А дедушкино время ещё не пришло.

— То есть это справедливо, что бабушка умерла?

— Она была уже очень-очень старой, это нормально, когда старые люди умирают.

— То есть это не плохо? Бабушке не плохо, оттого что она умерла?

— Нет. Ей хорошо. Она на небе.

— Тогда, значит, не надо было плакать, когда она умерла?

Папа задумался:

— В общем, нет.

— А почему мама плакала?

— Она расстроилась.

— А почему? Ты же говоришь, бабушке не плохо?

— Мама расстроилась не потому, что бабушке плохо. Она расстроилась потому, что в её смерти нет никакого смысла. Смысл — это самая главная цель. Например, ты спишь в палатке, чтобы не спать с дедушкой. Не спать с дедушкой — твоя цель. Мы живём на даче, чтобы дышать свежим воздухом. То есть мы радуемся, когда делаем что-то не просто так. Понимаешь? И расстраиваемся, когда делаем что-то напрасно. Например, я два часа ищу грибы в лесу и ничего не нахожу. Тогда я расстраиваюсь, потому что в моей прогулке не было смысла. То же самое, когда человек умирает или болеет. Само по себе это не плохо и не хорошо, но в этом нет никакого смысла, и мы огорчаемся.

Когда папа перестал говорить, я испугался так сильно, что был готов вот-вот расплакаться.

— Значит… бабушка умерла просто так? Просто так? — спросил я, грязными руками растирая слёзы по щекам.

— Да.

— И наша соседка болела просто так?

— Да. Не плачь.

На мои рыдания сбежались мама и дедушка. Они кричали на папу за то, что он не умеет обращаться с ребёнком, и не могли понять, в чём дело. Потом мы все пошли на веранду завтракать, и хотя дедушка приготовил манную кашу, я радовался, потому что наконец расплакался из-за бабушки. Теперь все мои страхи уж точно испарятся.

— Но в палатке я спать всё равно не хочу, — сказал я, глядя на папу и подцепляя ложкой жидкую белую дрянь с вареньем.

— Боишься?

— Да нет.

— Ты ведь понимаешь, что тут ничего страшного нет? Ворота на замке, забор высокий.

— Ну да.

— Никто не войдёт.

— Совсем никто?

— Совсем. Разве что волки на парашютах. — Папа усмехнулся.

Я тоже рассмеялся. Какая ерунда!

— Заяц, а как флакон из туалета попал в палатку? — спросила мама.

— Не знаю, кажется, я принял его в темноте за фонарик и захватил с собой, чтобы посветить. Кстати, пап, а насчёт волков на парашютах — ты это серьёзно?

Наврал прямо перед Новым годом. На носу Новый год, а он наврал. И самое интересное, что я этому обрадовался. Я вообще люблю, когда люди врут. Это подтверждает мою теорию о том, что все вруны. К тому же если ты знаешь, что тебе наврут, то ты всегда в безопасности.

Мой папа тоже говорит, что все вруны. Кого-то вруном сделала жизнь, а кто-то был вруном с рождения. Мой папа говорит, что у человека в жизни есть две возможности: быть вруном и стать вруном.

Правда, я ни разу не видел, чтобы моя бабушка врала. Но это, наверно, просто от старости. Ведь враньё очень творческий процесс. Когда придумываешь ложь, то одновременно создаёшь целый небольшой мирок, где эта ложь является правдой. Одна ложь тянет за собой другую, и потом они, как хоровод подружек, соединяются в одну большущую неправду. С помощью вранья можно избежать миллиона неприятных моментов. С помощью вранья можно завести друзей, преуспеть во всех делах и даже заставить других тебя любить. Мир спасёт враньё!

Вообще-то, я не всегда врал. Раньше я иногда говорил правду. Но потом внезапно обнаружил, что правда никому не нужна, никто не имеет ни малейшего желания слышать правду. Вместо этого все друг другу врут.

Если я скажу учительнице в школе, что устал и мне было лень идти на занятия, она рассердится. Зато если я навру, что болел, она будет абсолютно удовлетворена. Если я скажу маме, что не сходил к зубному врачу, потому что боюсь, что будет больно, она рассердится. С другой стороны, если я скажу, что нам столько задали, что не продохнуть, она меня пожалеет, и визит к врачу будет отсрочен. Если я скажу маме своего друга, что не ем её блинчики, потому что на вкус они как вата, то она обидится. Если я скажу, что у меня аллергия на муку, она мне посочувствует. В общем, нет никакого смысла говорить правду. Я был почти всегда в этом уверен, и моя уверенность ни за что не поколебалась бы, если бы не Паша.

Паша мой друг. Он всегда поражал меня своей способностью говорить правду. Прямо в лоб. Чистую правду. Ничем не прикрытую. Собственно, так мы и познакомились. Я ехал в автобусе, и вдруг кто-то несколько раз похлопал меня по спине, чтобы я обернулся. Ну, оборачиваюсь я и вижу — стоит передо мной парень с рыжими волосами и в синем пальто. Я спрашиваю его:

— В чём дело?

А он говорит:

— Ты мне на ногу наступил, а у меня был палец сломан на этой ноге. Болит теперь ужасно. Мог бы хоть извиниться.

Я был ошарашен. Ну кто станет в автобусе говорить пассажиру, что тот наступил ему на ногу! Любой нормальный человек просто наступит в ответ, или пихнёт как-нибудь, или выругается. Но я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь спокойно подошёл и пожаловался на боль в ноге.

— Извини, — соврал я, — наверно, ты меня с кем-то спутал.

— Нет-нет, я уверен, ты наступил мне на ногу, когда мы вместе входили на остановке возле школы.

— А, ну может быть.

— А ещё мы живём на соседних улицах. Я тебя часто у светофора вижу, — продолжал он с непосредственностью идиота. — Я недавно в твой класс перевёлся из математического.

Вот так мы и познакомились, а потом подружились. С той встречи в автобусе мы стали неразлучны. Всё вместе делали, всюду вместе ходили. И все вокруг удивлялись, что мы дружим. Ещё бы! Я тоже этому удивлялся — ведь я всегда врал, а он всегда говорил только правду.

— Ну и дурацкая же у тебя шапка! — сказал он мне как-то утром, когда мы шли на автобус.

— Вечно ты говоришь то, что не хочется слушать, — пробурчал я в ответ, поправляя на голове красную шапку с помпоном, которую мне на день рождения подарила бабушка.

— Я же твой друг, — рассмеялся Паша, — я должен говорить то, что другие стесняются сказать. А именно: у тебя на голове надета полная катастрофа!

— Отлично, — хмуро ответил я, стягивая шапку.

В то утро я так и нёс эту злосчастную шапку в руке до самой школы. Впрочем, на шапке Паша не остановился. С одежды он плавно перешёл на моё лицо и однажды утром, внимательно в меня вглядываясь, заявил:

— Слушай, твой нос — это что-то страшное. Настоящий рубильник!

Я не мог себе объяснить то двойственное чувство, которое возникало у меня от общения с Пашей. С одной стороны, он страшно бесил меня своей правдивостью и прямотой, с другой — было в этом что-то обезоруживающее.

Как-то раз наша классная руководительница собралась вести класс на экскурсию. Но записались не все. Я не записался. А потом передумал. Не то чтобы я любил музеи, но я подумал, что если мы с Пашей куда-то вместе пойдём, то будет забавно.

— Пройду по-тихому, никто не заметит, — сказал я Паше.

— Заметят. Мы должны сказать Наталье Ивановне.

— Она не разрешит, скажет, что я не записался и всё такое.

— Разрешит.

— Эй, ты что, не хочешь, чтобы я шёл?

— Хочу, просто будет лучше, если мы скажем правду.

И тут я взорвался:

— Опять ты со своей правдой! Достал уже! Ну соври ты хоть раз в жизни! Или не ври — дай мне соврать, а сам помолчи.

Паша отрицательно покачал головой.

— О-о-о, зануда.

— Ты увидишь, она разрешит.

И поскольку Наталья Ивановна проходила в двух шагах от нас, Паша к ней повернулся и громко произнёс:

— Наталья Ивановна, тут мой друг Витя очень хочет пойти с нами на экскурсию. Мы с ним ещё ни разу никуда вместе не ходили, и мы подумали, это было бы здорово. Нам вместе гораздо веселее. Вы не разрешите ему тоже пойти?

Наталья Ивановна секунду подумала и очень быстро ответила:

— Да, конечно, только пусть родителей предупредит.

Я ушам своим не поверил, а Паша самодовольно улыбнулся. Я не мог понять, почему люди ему верят. И почему не сердятся на его правду. Если бы я попросил взять с собой на экскурсию друга, мне бы точно не разрешили. Нашли бы кучу отговорок, сказали бы, что это не по правилам, наплели бы полную чушь, лишь бы не согласиться. А может, у Паши какая-то особенная интонация? Или какая-то особенная искренность в глазах? Тьфу ты, чёрт! Что я несу? Всё это глупости. Он врун. Такой же врун, как и все другие. Его правдивость — сплошное прикрытие. В конце концов я поймаю его на самом подлом вранье. Надо только подождать.

Мы пошли на экскурсию. Кстати, в последний момент музей почему-то отменился, и мы отправились в зоопарк. Там была клетка со слоном, и все подходили к ней, чтобы сквозь решётку погладить слона по хоботу. На клетке была надпись: «Животных не кормить». Но у меня был кусочек булки, и мне так хотелось посмотреть, как слон кушает, что я не выдержал. Когда Наталья Ивановна отвернулась, я подошёл к слону, погладил его по хоботу, вынул булку и протянул слону. Слон очень мягко подцепил с моей ладони угощение и стал жевать.

— Надеюсь, никто не кормил животных? — спросила Наталья Ивановна на обратном пути.

— Только дали слону немного булки, — весело ответил Паша, прежде чем я успел его остановить.

— Булку? Слону? — недовольно подняла бровь учительница.

— Совсем чуть-чуть, он выглядел голодным, а у нас была свежая булка, к тому же так хотелось посмотреть, как он жуёт, — сказал Паша.

— Ну ладно, — улыбнулась Наталья Ивановна.

Я был вне себя. Мне хотелось врезать Паше, чтобы он перестал всё всем болтать. И мне хотелось, чтобы его наконец хоть кто-нибудь отругал. Ведь он то и дело нарушал правила. Он открыто над всеми смеялся. И закрыто тоже. Я не верил в его честность. Я чувствовал, что за этой огромной честностью скрывается не менее огромная ложь. Я ждал момента, когда ложь прорвётся наружу, и этот момент настал.

Перед зимними каникулами у Паши был день рождения. Я знал, какого числа у него день рождения, но ни разу не спрашивал, будет он устраивать праздник или нет. Лучший друг не должен беспокоиться о приглашении на праздник лучшего друга. Однако проходили дни, до дня рождения Паши оставалось каких-то два дня, а он меня всё не приглашал. Тогда я решил спросить, будет ли он устраивать вечеринку. Он сказал, что нет, мол, хочет отметить с родителями. Я удивился, но дальше расспрашивать не стал.

Наутро после дня его рождения я встретил в школьном гардеробе Вику — девочку, которая очень нравилась Паше.

— А почему тебя не было у Паши на дне рождения? — спросила она, вешая своё пальто на кривой крючок.

У меня всё внутри похолодело от обиды, какого-то непонятного страха и горечи.

— Я нехорошо себя чувствовал, — сказал я, еле сдерживаясь, чтобы не заплакать. — А много народу было?

— Да! Человек шесть, наверно. Ну ладно, я побежала.

Я несколько минут стоял в гардеробе, опустив руки, совершенно растерянный. И вдруг… Я почувствовал, что ужасно рад. Вот она — ложь. Он наврал. Наврал прямо перед Новым годом. У меня будто камень с души свалился. Не зря я ему не доверял. Никому нельзя доверять. Вот и всё.

Но это было не всё. Радость разоблачения сменилась негодованием. Зачем он, собственно, мне наврал? Я же его лучший друг. Если бы он хотел провести день рождения в тишине и покое, это бы ещё ладно, но ведь он позвал кучу народа. Для вранья причины могут быть самые разные, но они всегда есть. Так зачем он мне наврал?

— Зачем ты мне наврал, идиот? — заорал я, влетая в класс и набрасываясь на Пашу.

— О чём ты говоришь? — спросил Паша как ни в чём не бывало.

— Ты болван! Какого чёрта ты врал мне про свой день рождения?! Вика мне всё рассказала! Я бы и сам не пошёл, если бы ты мне честно сказал, что не хочешь меня видеть! Но ты подло наврал! Почему? Я хочу знать!

— Я тебе не врал.

— Ах так! Ты и теперь продолжаешь врать? — Я орал, не обращая никакого внимания на Наталью Ивановну, которая стояла у доски, собираясь начать урок.

— Ладно.

— Что?

— Ладно, — задиристо произнёс Паша, и в классе воцарилась тишина. Все хотели послушать, как Паша признается во вранье. — Я соврал тебе, чтобы тебя проверить. Ты так мечтал услышать от меня ложь! Мне было любопытно, как ты отреагируешь, если я тебе навру.

— Ты полный придурок!

— Зато теперь я вижу твою реакцию.

Весь день на уроках мне было не по себе, я не мог сосредоточиться, ничего не соображал, не знал, как мне теперь себя вести. Когда учительница окликнула меня: «Витя, хватит витать в облаках!» — я совершенно неожиданно для самого себя ответил ей: «Удивительно, что я ещё где-то витаю, а не сплю мёртвым сном. От этих однообразных примеров кого угодно сморит». Меня, разумеется, тут же выставили из класса. Это был последний урок, поэтому я просто пошёл домой, снова и снова прокручивая в голове ссору с Пашей. А утром встретил его в автобусе. Я было отвернулся, но он заговорил со мной:

— Я тебе правда не врал.

Я отмахнулся.

— Нет, ну послушай. Я не врал тебе. Я попросил Вику, чтобы она сказала, что у меня был праздник. Я хотел, чтобы ты подумал, что я врал. Я хотел увидеть твою реакцию.

У меня от удивления глаза вылезли на лоб.

— Ты что, совсем ку-ку?

— Нет, но ты меня достал со своим враньём. Я хотел доказать тебе, что враньё — это не так уж и весело.

— Поздравляю! У тебя это получилось!

— Так ты не сердишься?

Мы ударили по рукам. Я внимательно смотрел на Пашу, и вдруг в мою голову закралось сомнение.

— Слушай, а ты точно не праздновал день рождения?

— Нет. На самом деле я праздновал. Шутка. Но сейчас я вру. А сейчас я не вру, что наврал перед этим, чтобы ты не сердился, что я никогда не врал.

— Я ничего не понял, но предупреждаю тебя, что если ты будешь мне врать, то я тебя убью.

— Ладно. Господи, ну и рубильник!

— Ты мне друг или нет? — мрачно спросил мой друг Паша, явно подразумевая, что отныне я не друг, а враг.

— Друг, — нехотя ответил я, понимая, что мой ответ уже ничего не изменит.

— Тогда не ходи смотреть футбол в гости к этому гаду!

В последние дни Паша словно забыл имена людей, все у него стали называться кодовыми словами — друг, враг, предатель, гад. Дима Морозов — предатель, он обещал Паше дать списать контрольную по математике, но накануне они из-за чего-то повздорили, и когда Паша на следующий день взялся за списывание, Дима выдал его учителю. Это грозило двойкой в четверти и бог знает чем ещё. Ваня Дёмин — враг, потому что продолжал общаться с Димой и говорил, что Паша сам виноват. Лёня, наш общий друг, оказался теперь гадом, потому что устраивал у себя дома просмотр футбольного матча и позвал Диму, Ваню, меня и Пашу. Это логично, потому что раньше мы всегда были одной компанией.

Мы с Пашей лучшие друзья. Он знает все мои секреты. А я — все его. Я могу рассказать ему всё что угодно, даже что-то плохое, потому что он не осуждает и никогда меня не выдаёт. И мы с ним как бы главные друзья — остальные наши друзья второстепенные. Они тоже хорошие, но всё-таки не такие, как мы с Пашей.

С Пашей мы сто раз ездили вместе в лагерь, на море, ко мне на дачу, к нему на дачу, мы вместе смотрели фильмы, играли в футбол, собирали крыжовник и смородину, грибы, обсуждали девчонок. Вопрос, друг я или нет, довольно тупой. Вся история была тупой, ведь Паша объявил войну моим друзьям и требовал, чтобы я в ней участвовал.

Сколько мог, я игнорировал его нападки, отшучивался, глушил его истерику, раз — и пресекал его час от часу всё более жёсткие реплики. Мы словно на бешеной скорости катились с ледяной горы, вот-вот разобьёмся, но я притормаживал. Я пошёл к Лёне домой смотреть футбольный матч, поехал с ребятами за мороженым, когда папа Димы Морозова предложил свозить нас в «Баскин Роббинс», в школе на переменах я разговаривал со всеми и не обделял вниманием Пашу, который не разговаривал ни с кем. Но напряжение росло.

Паша удалил из «Фейсбука» и «Вконтакте» все наши общие фотографии с Димой, Лёней и Ваней, всех заблокировал, а мне каждый день говорил гадости.

— Как ты можешь так со мной поступать? Я бы никогда не стал общаться с теми, кто тебя обидел!

— Слушай, — не выдержал я однажды, — а ты можешь подумать о чём-нибудь другом?

— Нет, не могу.

— И что, теперь никогда не сможешь?

— Может, и никогда.

— Но ты ведёшь себя как псих!

— Я уже из-за тебя заболел и завтра в школу не приду.

И Паша действительно заболел, его тошнило и рвало, у него кружилась голова, он практически не вставал с постели и целыми днями шнырял по соцсетям, проверяя, не появились ли новые фотографии меня в компании врагов.

Паша говорил, что у него ужасно давит в голове и хочется плакать, он говорил, ему снятся гробы, скрюченные седовласые старики и лица в масках. Мне стало на самом деле казаться, что он сходит с ума.

— Не общайся ты с ними, я тебя умоляю, как только ты перестанешь с ними общаться, я поправлюсь! — почти кричал Паша, лёжа в кровати, когда я его навещал.

При этом глаза у него слезились, и он действительно походил на умирающего — за пару недель он страшно похудел, волосы свалялись от постоянного лежания, лицо осунулось, под глазами были тёмные круги, словно Паша давно не спал.

— Признай, что Дима с Лёней гады, предатели и враги!

— А Ваня?

— Тоже!

— Нет, это не так! — Я держался из последних сил. — Они даже навестить тебя хотели, а ты не позволил!

— Признай, признай, признай! — кричал Паша. — Признай, признай, признай! Признай, признай, признай! — не унимался он, тарабаня ногами и руками по мокрой от пота простыне.

На его бледном лице выступил румянец, глаза заблестели, и я подумал, что такими темпами он действительно может заставить меня отказаться от старых друзей. Стоп-стоп-стоп — я на секундочку осадил себя. Но ведь он не болен. Он просто…

На кухне перед уходом я тихонько спросил у родителей Паши, не считают ли они нужным позвать психолога.

— Уже был, — сказала мама Паши. — Психолог приходит каждый день, но ситуация не меняется. Он лежит и требует справедливости. Какой справедливости? Я не понимаю. Он говорит, что все думают не так, как он. Он говорит, что не может понять, как думают другие люди.

— Надо же, мне он такого не говорил.

— Психологу сказал. А началось с контрольной, да?

— Ну как бы да…

— Всё это очень неприятно.

Я ушёл в растерянности. Вначале я думал, Паша вредничает, капризничает, потом я думал, Паша придуривается, хочет что-то кому-то доказать, проверить нашу дружбу. Но когда Пашина мама сказала про психолога, я вдруг вспомнил, что перед срывом с математикой произошло ещё несколько событий — некоторые из них казались вроде бы совсем незначительными, а другие, наоборот, были событиями мировой важности. Я никак не связывал их…

Пашина бабушка какое-то время назад стала сильно болеть и слегла. Пашин дедушка пожил-пожил с ней, поухаживал да вдруг и бросил, уехал жить в деревню. И Паша тогда сказал мне: «Не понимаю, как надо думать головой, чтобы так поступить».

Спустя пару дней после того как дедушка удрал в деревню, мы с Пашей возвращались домой по подземному переходу, где разряженные и размалёванные девушки с лотка продавали дешёвые носки, колготки, футболки и джинсы. Паша на девушек посмотрел и говорит: «Не понимаю, как устроены головы у людей, которые хотят так выглядеть».

Потом уж совсем пустяковый случай: мы смотрели у меня дома телик, и там диктор сказал, что какой-то блокбастер собрал за неделю сколько-то миллионов, а малобюджетный фильм «Одержимость» про барабанщика, который Паше очень нравился, в прокате провалился. И Паша сказал: «Ты представляешь, сколько людей на планете не имеют с нами ничего общего?» Вслед за новостями кино последовали новости политики — там было про теракт в Париже, про войну в Сирии и ещё про Ирак… «Как сделать что-то для людей и как вообще жить с ними бок о бок, если мы их совсем не знаем и даже не представляем, как они думают?» — очередная Пашина фраза внезапно выстрелила у меня в голове. Я поддакивал другу, ну, мы всегда друг другу поддакиваем, когда треплемся о чём-то. Я не предполагал, что от меня ждут серьёзных ответов. Не все люди в мире одинаковые, ясен пень. Это ужасно, но и прекрасно одновременно. Я не думал, что у Паши буквально взорвётся мозг… И мгновенно я понял, что надо делать.

Ваня с Лёней и с Димой были не такими твердолобыми, как Паша. Когда я рассказал им, что происходит, они согласились помочь.

— Ему просто надо знать, что есть кто-то, кто думает так же, как он. Ему просто надо быть уверенным в том, что его друзья — его единомышленники. И плевать на эту контрольную, — сказал я. — Давайте выручать друга.

Поскольку мы не придумали более умного способа донести до Паши нашу мысль, мы нарисовали четыре плаката с четырьмя разными надписями: «Друг», «Враг», «Предатель», «Гад». Каждый из нас взял по плакату, и без приглашения мы явились навестить Пашу.

Каждый из нас теперь был подписан. Каждый из нас назывался так, как хотел Паша. И когда мама впустила нас в комнату и мы выстроились вокруг Пашиной кровати, он сначала нахмурился, потом отвернулся, потом повернулся, потом рассмеялся, а потом сказал:

— Вот и я тоже так думаю. А теперь снимите с моих друзей эти дурацкие ярлыки!

Один музыковед очень хотел настроить… компьютер. Знакомые и друзья объясняли ему, что лучше не надо, мол, лучше настраивай освещение в ванной комнате, настраивай себя на работу или на отдых, настраивай кота Ваську против мышей или мышей против кота Васьки, настраивай — да хоть кофеварку! Но только не компьютер. Компьютер — вещь сложная. Для музыковеда непосильная. К тому же музыковеды не настройщики, музыковеды изучают музыку.

— Но ведь компьютер — ядро Вселенной! В XXI веке нет ничего важнее компьютера! — говорил музыкант. — Писатель пишет за компьютером, ребёнок играет за компьютером, тётеньки заказывают по интернету свои побрякушки, а дяденьки — свои… Люди смотрят кино по компьютерам, говорят по скайпу по компьютерам, пишут письма по компьютерам, даже я, музыкант, и то сижу за компьютером часами и музыку слушаю по компьютеру… Всё, не хочу быть музыкантом, хочу быть программистом!

Конечно, музыкант шутил. Он вовсе не хотел быть программистом, он хотел быть музыкантом, но больно уж переживал из-за того, что ядро Вселенной держат в руках другие люди.

Поскольку никто не подпускал музыканта к своему компьютеру, он решил всех обхитрить и однажды, когда моей мамы не было дома, зашёл ко мне на чашечку чая. Он притворился, будто бы думал, что мама дома, и принёс ей почитать главу из своей диссертации. Музыкант был аспирант и учился у моей мамы.

Только мы сели пить чай — началось:

— Ну что, компьютер не барахлит?

— Да нет, с тех пор, как вы его в прошлый раз посмотрели… он… — я чуть было не сказал «совсем не работает», но сдержался, — он в прекрасной форме.

— И не зависает?

— Нет.

— И не глючит?

— Нет.

— И что, ни одного вируса не поймал?

— Не-а. Но он… — Что поделать, я был болтуном! — Не включается!

— Ага! — сказал музыкант, потирая руки, и глаза его заблестели. — Сейчас поглядим.

«Только не это», — подумал я, почему-то представляя себе, как музыкант берёт огромный гаечный ключ и, громко хохоча, разносит мой любимый комп вдребезги.

— Только не это, — сказал музыкант, включив компьютер.

К моему удивлению, от одного нажатия кнопки чёрный экран внезапно стал цветным, хотя до этого целую неделю не загорался.

— Вот видите, вы его уже починили! Давайте лучше выпьем ещё чаю! — радостно предложил я.

Но музыкант был разочарован:

— Нет, это не я… Это он сам… Такое бывает… Ремиссия… Как у больных…

— И что? — Я выжидающе смотрел на музыканта, а музыкант напряжённо думал. Наконец придумал: — А давай я тебе словарь новый скачаю из интернета и установлю?

У меня уже был словарь, но не обижать же человека!

Минут пятнадцать музыкант пыхтел, краснел и потел. Даже свитер снял. Отдышавшись, произнёс, хлопая грустными глазами:

— Что-то не выходит. Да лучше и не устанавливать пиратскую версию. Знаешь, я тебе очень не рекомендую устанавливать пиратскую версию. То есть мнения могут быть разными, но всё же, по моему опыту… Что бы тут такое ещё покрутить? А хочешь, я тебе снесу этот антивирус и поставлю новый? У меня диск с собой.

Я едва не закричал «Не-е-е-ет!», но сдержался и вместо этого нервно забегал вокруг стола. Музыканта было не остановить. Он нажимал на кнопки, словно на клавиши рояля, щёлкал, тыкал, хмурился, ахал, охал, вздыхал, его озаряло, потом снова что-то начинало сильно беспокоить, он ёрзал, каменел, оживлялся, восклицал, стирал и восстанавливал, загружал, удалял, изучал инструкции и получал огромное удовольствие от любимого дела, которым совершенно не умел заниматься.

Я мысленно жалел, что не обманул музыканта и не дал ему свой старый, окончательно доломанный компьютер, которому уже нельзя навредить. Я не знал, как мне себя вести, ведь не зря нам с детства долдонят: «Занимайся тем, что любишь! Надо любить то, чем занимаешься! Любовь — главное в жизни!» И бла-бла-бла. Передо мной сидел человек, который на моих глазах занимался тем, что любил… И вдруг меня осенило.

— Знаете, Дима, — сказал я, — пока вы работаете, я вас развлеку… Я вам сейчас сыграю кое-что, что я недавно выучил в музыкалке.

Дима кивнул, не отрываясь от компьютера.

Тогда я ушёл в соседнюю комнату (оттуда всё прекрасно слышно), сел за пианино и как давай наяривать пьесу Прокофьева «Прогулка». Я играл отвратительно, громко, грубо, без единого оттенка, неритмично, демонстрируя ужасы техники и отсутствие слуха. «Десять, девять, восемь, семь… — считал я про себя. — Шесть, пять, четыре, три, два, один… хм… странно… минус один…» На этом месте в комнату ворвался музыкант с взъерошенными волосами:

— Перестань! Перестань! Ради бога! Дай-ка сюда ноты.

Я с готовностью освободил место, музыкант сел на вертящийся стул и сыграл мою «Прогулку» — легко, воздушно, виртуозно, без натуги. Это было настоящее шествие кузнечиков и грациозный поклон в конце.

— Тебе надо ещё потренироваться!

— Конечно, — ответил я, а про себя подумал: вот какой я умный, показал человеку, что к чему.

— Знаешь, с компьютером у меня сегодня не заладилось, лучше я его пока оставлю, — вздохнул музыкант.

— Отлично! — радостно воскликнул я. — То есть огромное вам спасибо!

— А вот инструмент… — Дима сосредоточился, и у меня заранее похолодело внутри. — Инструмент не мешало бы настроить. Да-а, тут я непременно поковыряюсь… Нужна рука мастера!

Как-то раз наш класс пригласили в Таллин на литературный фестиваль, а мой друг Паша не смог поехать. Я расстроился, потому что в поездках всегда нужен друг, иначе никакого веселья.

В общем, пришлось выбирать временного друга. И я не собирался выбирать Феликса! Хотя бы потому, что его зовут Феликс. Дурацкое имя. Так звали бабушкиного кота. Он, кстати, уже умер. Но дело не в коте, а в том, что Феликс страшный зануда. Он толстый, медлительный, часто не понимает шуток, всё время на что-то жалуется, из-за всего переживает, ноет, постоянно что-то жуёт… То есть Феликс хороший, в нём нет ничего плохого, но выносить его не так-то просто.

И вот тебе на — сажусь я в автобус до Таллина, а на свободное место рядом со мной плюхается как раз таки Феликс. И сразу достаёт огромный-преогромный бутерброд с каким-то противным мясом и начинает жевать… Ну, думаю, ладно, пускай жуёт.

Доехали нормально, поболтали даже о чём-то… Всё ничего.

А потом в Таллине нас поселили в один номер. И… нет, я понимаю, что теоретически нет ничего плохого в том, что человек всё время ест! Но меня это страшно раздражало. Только мы поужинали в кафе отеля и вернулись в комнату, как Феликс достал батон, сыр, масло, колбасу, кефир и стал медленно-медленно поглощать тонны разных продуктов. При этом от еды его щёки раздувались, как воздушные шары, и мне хотелось подойти и двумя указательными пальцами ткнуть в щёки…

Перед сном, съев одиннадцать бутербродов, Феликс стал пить воду. Он взял с собой из Питера двадцать маленьких пол-литровых бутылочек воды и выпил все! За один вечер! И вдруг я сам захотел пить и говорю:

— Слушай, можно я у тебя маленький глоток сделаю?

А Феликс в ответ:

— Дело в том, что у меня как раз и остался примерно один глоток.

— Ну и? — спрашиваю я.

— Дело в том, что я никогда не допиваю последний глоток.

— Почему? — изумился я.

— Ну мало ли! На всякий случай всегда оставляю.

«Хорошо, что перед заселением в номер я не подписывал клятву не убивать своего соседа во сне», — подумал я и выключил торшер.

На следующее утро после завтрака Феликс съел ещё три бутерброда, запил кефиром, а потом признался, что рад жить со мной в одном номере, поскольку я почти не писаю.

— И какая тебе выгода с того, что я мало писаю? — поинтересовался я.

— Я очень чутко сплю, а писающие люди меня всегда будят, — толково объяснил Феликс.

Наконец мы отправились в театр слушать выступления эстонских и русских писателей. Они нам читали, а мы у них спрашивали, как пишутся рассказы и стихи. Это было ужасно скучно. Невыносимо скучно. Самым интересным во всех этих выступлениях была гигантская игрушечная корова, стоявшая на сцене. С ней можно было фотографироваться. И с писателями тоже. Хотя интереснее, конечно, с коровой. Но сейчас не об этом.

В антракте мы с Феликсом пошли в туалет. В ближайший выстроилась очередь, так что мы проскользнули в соседний зал рядом с кабинетом директора, там тоже был один туалет. Первым Феликс пустил меня. Всё было отлично. Прекрасный туалет. Я спешил уступить место Феликсу, но никак не мог найти кнопку смыва. В общем, в результате я нажал на красную кнопку справа от унитаза. Через секунду я понял, что кнопка смыва слева от унитаза. На неё я тоже нажал. И вышел.

— Слушай, Феликс, — говорю я, — я там какую-то красную кнопку нажал. Похоже, это не смыв.

— Упс, — ответил Феликс и закрыл за собой дверь.

Пока я ждал Феликса возле туалета, прибежала сотрудница театра со словами: «Кто-то нажал в туалете кнопку для инвалидов!»

— Ничего страшного, — объяснил я, — всё в порядке. Там мой друг.

— А-а-а, — улыбнулась тётенька, но никуда не ушла.

Через секунду Феликс открыл дверь, и тётенька, всё ещё улыбаясь, обратилась к нему:

— Мальчик, красная кнопка — для инвалидов. А смыв с другой стороны. Поаккуратнее в следующий раз, будь добр!

Феликс кивнул.

Мы вернулись в зал. Таким насупленным я Феликса ещё не видел. Даже когда он жуёт, щёки у него раздуваются меньше.

Во время выступления смешного писателя с кудрявыми седыми волосами и в очках Феликс не выдержал и шепнул мне:

— Мог бы и признаться, что это ты нажал кнопку!

— Да ладно! — Я махнул рукой.

— Тебе что, совсем не стыдно? — Феликс повысил голос.

— Нет! — Я буквально развёл руками.

— Не может быть! Ты меня подставил!

— Какая ерунда! Тебя даже не ругали! Там и времени-то не было ни в чём признаваться! Да и в чём?

— В том, что это ты такой дурачок — нажал кнопку для инвалидов вместо кнопки смыва!

— Это такая чушь, что я уже об этом и думать забыл, а ты раздуваешь скандал.

Феликс покраснел.

— Ты предатель! — крикнул он.

— А ты зануда, — сказал я.

И вдруг я понял, что весь зал, включая писателя, молчит, слушает нас.

— Ой, — сказал я.

— Извините, — сказал Феликс.

— А вы спрашиваете, как пишутся рассказы! — рассмеялся писатель. — На вас посмотришь, и сразу хочется что-то написать.

Мы закрыли рты и стали внимательно слушать, надеясь, что писатель поможет разрешить спор. Кстати, он совершенно не помог. Только велел придумать историю о том, как мы спорили. И я придумал историю о том, какой Феликс нудный. А Феликс придумал историю о том, какой я эгоист. А потом мы сфотографировались с коровой. И с писателем.

Я забрался на подоконник с ногами, чтобы удобнее было наблюдать за улицей. К вечеру все прохожие куда-то исчезли, никто теперь не топтал выпавший снег, и казалось, что, кроме снега, в этом городе больше ничего не осталось. Кто же тогда поздравит меня с днём рождения, если все пропали и всё пропало? Я всегда расстраивался, что у меня день рождения зимой, прямо после Нового года. Во-первых, потому, что мои друзья на каникулы разъезжались кто куда, во-вторых, после Нового года праздновать что-то ещё просто лень, ну а в-третьих, кому охота быть ребёнком января?

Хорошо быть ребёнком апреля, как мой друг Емеля, декабря, как Паша, июля, как Юля. Правда, у меня нет знакомых с именем Юля, это я для рифмы прибавил.

В школе мы обычно отмечаем дни рождения. Имениннику дарят много всякой всячины, а в специальный конвертик на стенгазете кладут поздравительные открытки. Но у меня день рождения в январе, поэтому мне ничего не дарят, и в мой конвертик после каникул уже никто ничего не кладёт. Я каждый раз жду-жду-жду, но каждый раз ничего не получаю. Иногда Паша опускает в конверт открытку, на которой нарисован пушистый кот у камина, а сверху надпись: «Желаю тебе найти тёплое место». И что он привязался ко мне с этим котом?

День рождения в школе не единственный праздник, когда мы посылаем друг другу открытки. Есть ещё День всех влюблённых в феврале. Но это хуже. Когда на мой день рождения никто мне ничего не присылает, я списываю это на то, что после каникул все забыли про такую мелочь. Но когда на День святого Валентина в мой конверт не попадает ни единой валентинки, я готов умереть от горя. Меня никто не любит!

А Паша, как назло, всякий раз получает дюжину анонимных признаний. И в день рождения его конверт тоже всегда набит поздравлениями.

Я ненавижу этот момент, когда все бегут к своим конвертам, извлекают оттуда любовные письма, читают их, смеются. Мне всегда приходится стоять в стороне и глупо улыбаться, чтобы никто не подумал, будто я расстроен.

В прошлом году я решил, что не могу больше терпеть позор. Раз меня никто не любит, я сам устрою себе праздник. Сначала я хотел себе написать, но потом решил, что лучше послать себе подарок. Поэтому в первый день после каникул я пришёл на занятия рано, пробрался в класс и поставил на свою парту маленький макбук, который подарил мне папа. Вот им! Пусть видят, что и обо мне кто-то думает. Правда, я совершенно позабыл о том, что первый день после каникул — день рождения Кати Пановой. А она обычно на уроках сидит прямо за мной.

Когда прозвенел звонок, все вошли в класс, и Катя, восторженно улыбаясь, побежала прямо к моему маку.

— Ой, как здорово, это же мак! Совсем такой, как я хотела! Спасибо! — И, схватив мой мак, уселась на своё место.

— Нет, нет, нет, подожди, — пролепетал я, — это не для тебя…

— Как? А для кого? — удивилась Катя.

— Ну, раз он стоит на моей парте… — Я пытался рассуждать логически. — Скорее всего, он для меня.

— Твой день рождения был уже давно, этот подарок наверняка для Кати, — вмешался Паша.

— Да вовсе нет! С чего вы взяли? Мне что, уже не надо ничего дарить, раз мой день рождения был давно? И посылать открытки мне не надо?

— Я всегда посылал тебе открытки, — возразил Паша.

— Ага! С одной и той же надписью!

— Вообще-то, у меня сегодня день рождения! — Катя вернула нас к разговору о маке. — К тому же я всегда хотела мак, и вот мне его подарили!

— Я тоже всегда хотел мак, и папа мне его подарил! — проговорился я.

— Тем более, раз у тебя уже есть мак, уступи Кате, — опять вмешался Паша.

— У меня его нет! То есть, то есть он есть, но… — Я сдался. — Это и есть мой мак.

— Твой? Но зачем ты его тогда принёс? Постой, ты что, решил подарить его самому себе?

Мне было так стыдно и обидно, что я ничего не мог ответить. Я чувствовал, что покраснел как рак, потом мне смертельно захотелось плакать, и я стремглав бросился из класса, зажав под мышкой свой мак.

В тот день я весь первый урок провёл в туалете. Заперся в одной из кабинок и плакал. А когда чехол для мака стал совсем мокрым от слёз, я открыл дверь и пошёл домой.

Думаю, в этом году мне опять никто не напишет. Ну и ладно.

Я слез с подоконника и отправился спать. А когда проснулся, то услышал, что кто-то звонит в дверь. Я спрыгнул с кровати и прислушался. Это был почтальон. Он вручил маме конверт, и у меня забилось сердце. Неужели мне впервые в жизни кто-то прислал настоящее поздравительное письмо? Неужели кто-то меня любит?

Я босиком кинулся к маме, схватил конверт и распечатал. В нём была открытка с фотографией большого пушистого кота и надписью: «Кому уже сто лет в обед, тот может скушать сто котлет! Паша».

Я нахмурился, а потом мне вдруг стало ужасно смешно. Я позвонил Паше:

— Отличная надпись, приятель.

— Нет проблем, приятель.

И мы оба расхохотались.

Я не цельный человек. Я бесцельный человек. Мой друг Паша говорит, что цельный человек не завидует другому. Ну а я завидую. Я умираю от зависти, потому что наш одноклассник Косточкин выиграл на конкурсе чтецов, ему аплодировал весь класс и сам директор собирался вручить диплом. Классная руководительница велела всем за Косточкина радоваться, и все радовались, а я был совершенно не рад. Я был не рад, и я этого не скрывал.

— Как ты можешь? Он же наш друг! А ты даже не участвовал в конкурсе! — отчитывал меня Паша. Мы сидели на подоконнике на лестничной площадке и пережидали большую перемену.

— Конечно, я не участвовал, я даже стихи не люблю. Но зато ты бы мог победить, ты лучше! Это несправедливо. Ты больше заслужил!

— Нельзя так говорить!

— Неужели ты ни капли не завидуешь?

— Конечно нет! Зависть очень плохое чувство.

— Почему? Оно абсолютно нормальное. Я ведь не желаю Косточкину ничего плохого. Просто я бы хотел, чтобы на его месте был ты. Или я… ну, если бы это был какой-нибудь другой конкурс.

— Вот видишь! Ты хочешь отобрать у него и забрать себе. Это плохо!

— Да не хочу я ничего забирать, я просто говорю, что… зависть — нормальное чувство. Спорим, никто из наших за Косточкина не рад?

— Не буду я спорить о таких вещах. Я вообще не понимаю, как можно завидовать!

— Все понимают, как можно завидовать. Это так же естественно, как спать и есть.

— Ну всё. Хватит. У тебя что, приятные чувства зависть вызывает?

— Ага! Значит, ты всё-таки понимаешь, что это такое.

Тут на лестничной площадке появился довольный Косточкин с коробкой конфет под мышкой. Помимо того что он выиграл конкурс, он бесил ещё и тем, что был красавчиком и нравился всем девчонкам.

— Косточки мне перемываете? — задорно спросил он.

— Ну что ты… — Паша покраснел.

— Конечно перемываем. Гад такой! Всех обошёл!

Паша двинул мне ногой по ноге. А Косточкин внимательно на нас посмотрел и протянул конфеты:

— Угощайтесь!

Мы взяли по конфете, и он помчался наверх. А Паша опять стал занудствовать. Он меня своей щедростью, благородством и добротой когда-нибудь доконает, честное слово.

Перемена закончилась, мы дожевали конфеты и отправились в класс. Урок проходил как всегда, хотя Карина Атаян, соседка Косточкина по парте, отсела от него.

— Видишь, от него даже девчонка отсела. Завидует. А на вручении его просто помидорами закидают, — шепнул я Паше.

После последнего урока я с трудом подавил в себе желание уйти домой и вместе со своим другом-добряком нога за ногу поплёлся в малый зал на вручение Косточкину диплома. У нас в школе два зала: актовый — большой — и малый зал, куда больше сорока человек не помещается.

Мы устроились в первом ряду, в красных бархатных креслах, как в театре, и стали ждать. Надо же, первыми пришли.

Вдруг в зал заглянул завуч:

— Мальчики, здравствуйте! Вы передайте Марине Станиславовне, что я на вручение прийти не смогу. И директор тоже. Мы должны ехать на важную встречу. Учительница английского вручит диплом.

Дверь захлопнулась.

— Надо же. И директор ему завидует! — усмехнулся я.

Прошло минут десять. В дверях появилась наша Марина Станиславовна.

— А где все ребята? — удивилась она.

— Ещё не пришли. Но приходил Алексей Иванович, он сказал, они с директором не смогут быть, поэтому диплом вручит Инна Арнольдовна.

— Инна Арнольдовна?! Да как же это? Она же… на больничном! — Марина Станиславовна схватилась за голову.

— Спорим, она не на больничном, а тоже завидует Косточкину, — развеселился я. — Он сегодня прямо у всех как… кость в горле!

— Хватит ехидничать, — оборвал меня Паша.

Марина Станиславовна побежала искать ребят, и тут в дверях возник сам Косточкин.

— А где все? — спросил он, окинув взглядом пустой зал.

— Ещё не подошли. — Паша попытался успокоить друга.

— То есть… никто не пришёл. — Косточкин обречённо смотрел в пол и нелепо похлопывал себя ладонями по бокам.

Мне вдруг стало ужасно обидно за Косточкина, и я неимоверно на всех разозлился. В тот момент я отчётливо осознал, что, какие бы чувства у меня ни вызывал чужой успех, другие чувства, те, что возникают, когда кому-то плохо, просто невыносимы.

— Слушай, а диплом-то ведь уже у тебя? Это же всего лишь торжественная церемония. Типа показуха. Но диплом ведь у тебя? — Гениальная идея озарила меня внезапно.

— Ну да, — с досадой ответил Косточкин.

— Давай его сюда и полезай на сцену.

— Ты что? Зачем? — Паша разволновался.

— Сейчас всё будет супер. Никому не волноваться.

Косточкин отдал мне диплом, поднялся на сцену, я поднялся за ним и встал у микрофона, включил звук.

— А теперь я от лица всей школы, как самый главный завистник, даже хуже директора, вручаю тебе этот диплом, потому что ты победил в конкурсе чтецов! Аплодисменты!

Косточкин рассмеялся, Паша вяло похлопал, и вдруг в зал ворвались наши одноклассники с Мариной Станиславовной. Они замерли, глядя на сцену.

— Повторяю для тех, кто опоздал на церемонию, что Артуру Косточкину от имени всей школы вручается диплом за первое место в конкурсе чтецов! — объявил я, предчувствуя, как будет ругаться учительница.

Но вместо этого она зааплодировала, и вслед за ней зааплодировал весь наш класс, кто — поневоле, а кто-то, может, и от души. Все были рады, что церемония прошла так быстро и весело, не то что с нудными речами завуча и директора. А я был по-настоящему рад, что Косточкин получил свой диплом из рук достойнейшего завистника.

Ничего особенного. Просто Паша вдруг решил провести вечер пятницы без меня. Обычно в пятницу после школы мы идём ко мне домой, смотрим футбол, едим чипсы, попкорн, шоколадки и болтаем. Мы так делаем каждую пятницу с тех пор, как… В общем, уже очень давно. Пропускаем иногда, конечно, но только если кто-то заболеет или если родители меня насильно на дачу увезут. А тут Паша вдруг отказался просто так, якобы без причины.

— Признайся, почему ты решил пропустить пятницу! — пристал я к другу на перемене между английским и биологией.

— Да просто так. Хочу поделать что-нибудь другое… — юлил Паша.

— Какое другое?

— Не знаю. Погулять.

— Давай вместе погуляем.

— Я не хочу гулять. Просто сказал первое, что пришло в голову.

— Тогда давай сделаем что-нибудь ещё.

— Нет.

— Почему?

Паша покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Я хочу побыть один. Без тебя.

Я внимательно вгляделся в его лицо. Врать он не умеет.

— Признавайся, в чём дело.

— Господи, — вздохнул Паша. — Ну договорился я посмотреть футбол у Виталика дома.

— А мне почему сразу не сказал?

— Ты Виталика терпеть не можешь и теперь будешь его доставать.

Паша был прав. Виталик мне не нравился, а ещё больше мне не нравилось, что он на целый вечер собирался забрать моего друга. Моего!

На следующей перемене я подошёл к Виталику, который сидел на подоконнике и дожёвывал бутерброд с сыром и огурцом. Виталик был толстенький, маленький и ужасно некрасивый. Но учился он прекрасно, и у него было довольно много друзей.

— Значит, вы с Пашей в пятницу вечером смотрите футбол у тебя дома? — Я сразу перешёл к делу.

— Ага. — Виталик продолжал жевать.

— И кто с кем играет?

— «Зенит» со «Спартаком».

— Ясно. И… кто же лучший футболист «Спартака», по-твоему?

Виталик замялся.

— А как вообще зовут игроков? Хоть одного?

Виталик прикусил губу, зажмурился, как от боли, и на секунду замер.

— Ты ведь не смотришь футбол, верно? И вы с Пашей не встречаетесь в эту пятницу?

Виталик закатил глаза:

— Ой, отвалите от меня оба! Он попросил тебе соврать. Не знаю зачем.

Виталик соскочил с подоконника и сел за парту. Начался урок. Но я, разумеется, думал не о задачках, а о том, что скрывает мой лучший друг. Что такое страшное он не может мне сказать? Он мне что, не доверяет?

— Ты мне что, не доверяешь? — запел я свою песенку на последней перемене.

— Доверяю. — Паша улыбнулся.

— Тогда почему ты не говоришь мне, что случилось?

— Не хочу! Я что, должен обо всём тебе докладывать? У меня что, не может быть в организме ни одной молекулы, не изученной тобой? — Паша начинал раздражаться.

— Да-а-а… Биология даром не прошла.

— Ты мне тоже наверняка чего-то не говоришь. Это нормально!

Я задумался. У меня вроде не было секретов от лучшего друга. Разве что…

— Ты прав. У меня есть тайный брат-близнец, тайная жизнь, и я со временем молодею! Хватит чушь пороть! Я тебе говорю абсолютно всё. Хочешь, расскажу о том, как я в детстве писался и как меня это психологически травмировало? — Я скорчил ироническую гримасу, хотя знал, что Паша этого не любит.

В общем, домой я вернулся в плохом настроении, пообедал, послушал плеер, сел за уроки. Есть ли что-то, в чём я не могу признаться Паше? Признаваться сложнее в чём-то плохом… Про хорошее говорить легко. Когда мне было семь лет, я на даче порвал кружевную шляпку одной гадкой девчонки. Ей было пять. Я порвал шляпку и бросил её в крапиву. Просто так. От злости. Меня потом папа за это чуть не убил. Так… что у меня ещё было плохого? Я раньше часто ссорился с папой, и он меня за уши тянул. Это было больно и унизительно. Ещё я не хочу стать похожим на своих родителей, хоть и люблю их. От этой мысли мне стыдно. Паша всё это знает! Должно быть ещё что-то. И есть. И от меня не убудет, если я признаюсь в этом: в прошлом году я влюбился в нашу новую учительницу английского. Не так, чтобы страдать, но влюбился. Я не говорил Паше, но могу сказать. А вот… я подумал об одной вещи… Да нет, Паша и это бы выдержал. Всё! Я могу признаться во всём. Хорошо, что я не маньяк-убийца.

Я снял трубку и позвонил Паше домой. Подошла его мама.

— Ирина Ивановна, здравствуйте! А можно Пашу?

— Да, дружочек, сейчас позову. — Я услышал, как Пашина мама шагает по коридору. — Жаль, что у него в пятницу вечером зубной. Ну, посмотрите свой футбол в следующий раз. Передаю трубочку.

Я разинул рот, словно сам попал к зубному.

— Ну чего? — Паша взял трубку.

— У тебя зубной? Всего лишь зубной?

— Ага.

— А мне ты мозги запудрил, чтобы…

— Ага. Чтобы ты глубоко задумался о доверии и признался мне во всех своих страшных грехах. И особенно в том, что влюблён в нашу училку! — Паша засмеялся. — Жаль, что мама всё испортила. А то ты ведь позвонил, чтобы признаться, да?

— Я не влюблён в училку!

— Значит, есть ещё более страшные тайны? Признай!

— Не-а. Никаких тайн. После врача, кстати, позвони. Признаешься в том, что ты, как маленький, боишься зубы лечить, вот мне ничего и не сказал… Чтобы не пришлось признаваться…

— Я не боюсь! — неправдоподобно возмутился Паша.

— Ага. А я не влюблён в училку.

Все вечно говорят, что надо быть собой. Но собой быть просто невозможно. Если вдуматься, я лично никогда толком не был собой. Я подражал многим героям книг и фильмов, некоторым реальным людям — не всем сразу, конечно, а по очереди и не целиком и полностью, а в той или иной мере. Это длилось постоянно с самого моего раннего детства. Раньше я подражал супергероям, сейчас переключился на персонажей медицинских сериалов, сильных духом, стойких, уверенных, — они, в общем, тоже в какой-то степени супергерои. Я подражаю проницательности хитрых злодеев, спокойствию добродетельных смельчаков, остроумию гениальных одиночек, я даже одеваюсь и выгляжу немножко по-разному в зависимости от того, под кого кошу. Где в этом компоте я, не очень понятно. Может, я — все мои любимые герои? А может, я так ничтожен, что меня вообще нет?

— Ты — это набор качеств, характер, короче говоря, — умничал Паша.

— Ну и как узнать, какой у настоящего меня характер? — Я забрался на подоконник с ногами и посмотрел в окно.

— Ну, ты вот подумай… Ты добрый? Хорошо относишься к людям? — Паша сел на пол, прислонился к стене и запрокинул голову.

Я всерьёз задумался. Напрягся. Вспомнил сначала всех, к кому не очень хорошо относился.

— По-разному бывает, — честно признался я. — Многие люди кажутся мне лицемерными… Они подмазываются и льстят, если им что-то нужно. Они равнодушны, если им не нужно ничего. Они готовы посочувствовать, если что-то не так. Но одновременно они радуются, что неприятность приключилась с тобой, а не с ними. Они страшно завидуют, если ты удачлив. Они никого не любят так, как самих себя… В общем, нет, я не так уж и хорошо отношусь к людям.

— Ладно, — скептически ухмыльнулся Паша. — Замнём это. Давай о чём-нибудь ещё спрошу. У тебя есть друзья?

Мы расхохотались.

— Только… ты?

Упс.

— Ладно. Ты маму с папой любишь?

— Да.

— Любимая группа?

— Ну, Элвис Костелло.

— Это не группа.

— Тогда любимой нет.

— Любимый фильм?

— Ой, навалом!

— Ну хоть один!

— «Гражданин Кейн» и «Касабланка». Нет, шучу, это скучища. «Убить Билла», вот.

— Любимая еда?

— Чипсы.

— Твоё самое положительное качество?

— Ты шутишь? У меня их миллион.

— Выбирай, — строго произнёс Паша.

— Ну, например, я умею думать.

— Ладно. А самое дурное качество?

— Ты скажи.

— Ты эгоистичный нарцисс. Это я любя.

— Согласен. А ты добряк мягкотелый. Это я тоже любя.

— Итак, теперь мы можем ответить на вопрос, кто ты.

Я сел на подоконнике прямо, как зритель в театре, и приготовился услышать приговор. Паша встал и приготовился приговор вынести:

— Ты ненавидящий людей эгоистичный нарцисс, который считает классику мирового кинематографа скукой, не знает ни одной группы и обжирается чипсами.

Как и положено в театре, я зааплодировал.

— Очевидно, что лучшее в тебе — это я. — Паша мне подмигнул.

Я рассмеялся и снова сел на подоконник.

— Дело в том… дело в том, что половина моих ответов липовая. Про Костелло, например. Да и про чипсы не совсем правда. И про «Билла» — это не самый мой любимый фильм. Но остальное правда.

— Да знаю я. Нашёл чем удивить.

Я спрыгнул с подоконника:

— Раз ты знаешь, что я — это не я, всё супер. Сходим в боулинг?

И мы пошли играть в боулинг. Удобно быть другим. А самим собой я побуду как-нибудь в другой раз. Уж очень это сложно. И кстати, для сведения — боулинг не самая моя любимая игра.

Как-то раз я решил выяснить, в чём смысл жизни. Ну, ради чего мы все тут паримся. И сначала я решил спросить папу. Вообще-то, мой папа совершенно не умеет выражать свои мысли, зато он всегда под боком. Я зашёл в папин кабинет и, не отвлекаясь на другие темы, так и спросил:

— Слушай, пап, скажи, пожалуйста, в чём смысл жизни?

Папа покосился на меня с иронией. Потому что взрослые всегда смотрят с иронией, когда задаёшь им слишком сложные вопросы. Пауза длилась долго, и я не выдержал:

— Так ты ответишь?

— Вообще-то, нет, — сказал папа. — Ты повзрослеешь и сам решишь для себя.

Я же говорю: папа не умеет выражать свои мысли.

— Пап, я у тебя спрашиваю сейчас. Хочу сейчас узнать.

— Сейчас для тебя смысл жизни в том, чтобы хорошо учиться.

— Зачем?

— Чтобы преуспеть в жизни.

— Зачем?

— Чтобы в будущем, сидя на дорогом диване и попивая хороший… чай, иметь возможность порассуждать о смысле жизни.

Нет, ну я же говорю: у папы катастрофа с головой и устной речью. При чём тут дорогой диван и чай? Я как раз и спрашиваю: зачем мне диван? То есть в чём смысл?

Поскольку от папы смысла было не добиться, я пошёл к маме.

— Наверное, в том, чтобы быть счастливым, — почти не задумываясь, ответила мама.

— А зачем? Предположим, я счастлив. И что? Всё?

Меня это не устраивало. Мне нужен был глобальный ответ. Все простые ответы я и сам знал. Смысл в том, чтобы быть здоровым, успешным и счастливым, потому что, если быть больным несчастным неудачником, будет плохо. А когда плохо, это неприятно. Всё ясно. Но мне бы хотелось знать: ради чего?

— Другими словами, тебе надо, чтобы кто-то тебе сказал, что после смерти твоя душа воспарит и будет порхать вместе с другими ангелами и наступит что-то такое неимоверно крутое, ради чего стоит тут, на земле, париться, искать счастья и прочей ерунды, так?

Мой друг Паша не то что папа. Сразу всё просекает. Я радостно ему кивнул.

— Я не знаю, — сказал Паша, пнув большой кленовый лист, который тут же прилепился к его ботинку.

— Чего не знаешь?

— Ответа. Чего же ещё?

Меня вдруг осенило: наверное, мама и папа со своими дурацкими ответами тоже не знали, вот и лепили что попало.

Я посмотрел вверх — на небо, потом под ноги, покрутил головой. Мир был прямо вокруг меня. Со всех сторон. Что это за дерево справа? Это мир — дуб. А что это за дом слева? Это мир — штукатурка, кирпич, краска, балконы, окна, квартиры, люди… А что дальше? Что за домом? Мир — другие дома, дороги, море, цветы, кино, футбол, чипсы, мороженое, дача, велик, мама с папой. И, помимо этого, много плохого, но о плохом я почему-то не думал. Я очень отчётливо представил себе, что скоро умру. Вот по-настоящему. И чуть не заплакал как маленький.

— Люди не хотят умирать, — задумчиво произнёс я, аккуратно обогнув грязную машину.

— О, великий объяснитель! — ухмыльнулся Паша.

— Нет, ну правда! Им устраивают войны, болезни, нищету, плохую погоду, а они всё равно не хотят умирать.

— Не все.

— Большинство.

— Ладно.

— И счастье тут ни при чём. Вот, например, ты. У тебя ноги мокрые, в школе сейчас будет контрольная по математике, родители вот-вот разведутся, а ты…

— А что я?

— Ты несчастен, но…

— Я не несчастен, — спокойно заметил Паша.

— То есть ты рад, что всё так, как я описал?

— Нет, но это не делает меня несчастным.

— Потому что ты дурачок. — Я засмеялся. — А нормальный парень был бы несчастен на твоём месте, но жизнь всё равно была бы ему дорога.

— Ясно. И какой же из этого следует вывод? Мне, как ненормальному парню, очень интересно.

— Смысл жизни в том, что мы не хотим её потерять. — Я посмотрел на Пашу, он ничего не сказал. — Считаешь, я несу чушь?

— Нет. Думаю о том, что у меня мокрые ноги, в школе контрольная, а родители разведутся.

— Может, и не разведутся они.

Паша вздохнул:

— Может. А ноги всё равно мокрые.

Однажды утром я никак не мог проснуться. А когда наконец проснулся и пошёл чистить зубы, меня затошнило. А когда я открыл холодильник, то увидел, что мой любимый йогурт закончился. А когда я надевал брюки, на них откуда ни возьмись возникло пятно, а другие брюки ещё не высохли после стирки, и в школу мне пришлось отправиться с пятном. А когда я пробежался по улице и вскочил в автобус, там не было мест, я полчаса стоял и пихал людей большущим рюкзаком, вернее, это они пихали мой рюкзак и ругались. Но все эти маленькие ужасы ничто в сравнении с тем, что ожидало меня в школе, ведь стоило мне открыть дверь и пройти в класс, как я понял: меня угораздило явиться в школу на два урока раньше, чем нужно! Ведь нам заранее сказали, что двух первых уроков не будет! А я забыл! Я мог спать в своей любимой кровати ещё долго-долго… Может, за это время и брюки чистые высохли бы, и в автобусе бы место освободилось, и йогурт бы мой откуда-нибудь появился…

Я сел за парту в пустом классе и достал планшет. Полистав его, я понял, что забыл загрузить нужный учебник. Я полистал ещё. Новую книгу, которую я хотел почитать, я тоже забыл загрузить. Я посмотрел на часы: пять минут прошло. И за что мне только все эти наказания! Я и так устал, у меня целую неделю простуда не проходила, живот болел, а ещё почему-то ужасно чесались уши. И ведь не пожалуешься особо никому на то, что чешутся уши. Звучит смешно: уши чешутся! А вы попробуйте несколько дней пожить с чешущимися ушами!

Размышления о моих маленьких ужасах мне быстро наскучили, поэтому я пошёл в буфет за чаем. Я взял большой одноразовый стакан и принёс в класс, поставил на парту и… тотчас же опрокинул содержимое на планшет. Вытереть планшет было совершенно нечем. Я задумался: что бы ещё испортить? Например, пиджак. Но пиджаком вытирать неудобно. Тогда рубашкой. Рубашкой удобно. Я снял пиджак, снял рубашку, протёр планшет. Выдохнул, понял, что в одном пиджаке, без рубашки, буду выглядеть как дурак, но ничего, на худой конец… И тут в класс вдруг вошла директриса. А я стою полуголый, в одних брюках.

— Это что? — возмущённо воскликнула директриса. Я хотел её поправить, мол, не что, а кто. Но сдержался. — Ты что тут делаешь? И почему полуголый?

Я открыл рот, чтобы объяснить, но правдивое объяснение показалось мне таким глупым, что я решил соврать.

— У меня… — Я не мог изобрести подходящую ложь и вдруг выпалил: — У меня уши чешутся!

Директриса смерила меня подозрительным взглядом, ничего не поняла. Сказала:

— А, ну ладно.

И ушла. Я надел пиджак и снова сел за парту. У меня зазвонил мобильник. Это был Паша.

— Привет! У меня тут день маленьких ужасов. Ты себе не представляешь, что со мной сейчас случилось!

— У нас не будет сегодня урока. Марина Станиславовна звонила, просила всем передать.

— Не будет? Блин! Ещё один ужас в мою пользу!

— У неё умерла мама.

Я надел пиджак и вернулся домой со сломанным планшетом, мокрой рубашкой и чувством невероятной благодарности за то, что в моей жизни есть только маленькие ужасы и нет больших.

Я хотел купить себе чипсов и зашёл после школы в «Стокманн». Там всегда куча всего вкусного продаётся, только дорого. Но чипсы купить можно.

Я стоял возле стеллажа и выбирал: в синей пачке со сметаной и луком, в зелёной — просто с луком, в жёлтой — с солью, в красной — с паприкой… Вдруг сбоку ко мне подошла худая женщина в грязноватой оранжевой шапке, серой куртке и джинсах. Она выглядела истощённой, а лицо её сплошь покрывали угри. Она встала ко мне очень близко и заговорщически спросила:

— Мелочи нет?

Я сделал шаг назад, сухо сказал «нет» и отвернулся.

Мои родители считают, что подавать нищим не надо. Мой папа даже в метро безногим и безруким калекам не подаёт. Он говорит: «Если у человека есть силы кататься по вагонам, он бы мог заниматься какой-то работой. А если человек с руками и ногами, так и вовсе…» Наверное, папа прав. Хотя я не знаю, какой работой мог бы заниматься безногий и безрукий человек, которому никто не хочет помочь.

Я повернул голову и увидел, что женщина, которой я отказал, очень внимательно присматривается к тележкам других покупателей. Женщины часто ставят в тележки свои сумки, чтобы легче было продукты выбирать. Потом они заглядываются на какие-нибудь помидоры или персики, отрывают от вертушек полиэтиленовые пакеты, взвешивают товар, отвлекаются на разные акции… Сумки в тележках часто остаются без присмотра на несколько секунд, а то и минут.

Мимо меня прошла администраторша магазина с гигантским баклажаном в руках. Я подумал: если я сейчас не скажу ей, что в зале воровка, кто-то может лишиться кошелька…

В этот момент воровка согнулась над коробочками с клубникой, тихонько открыла одну и — хоп — засунула немытую ягоду в рот. Мне прямо захотелось её отчитать: нельзя есть немытые фрукты и овощи и хватать еду грязными руками… Администраторша исчезла где-то за стеллажами с тунцом и оливками. Ну и ладно, решил я, пускай человек поест, ничего страшного. Может, ей просто в жизни не повезло, может, все её родственники умерли, друзей нет, на работу не берут. Может, она связалась с плохой компанией. Может, она больна. И может, она не собирается красть кошельки.

Чипсы я выбрал довольно быстро, оплатил на кассе и вернулся обратно в зал, чтобы проконтролировать ситуацию. Я чувствовал себя полицейским. Добрым полицейским.

Воровка по очереди лакомилась то мелкой сливой, то миндалём (кажется, миндалём она набила карманы куртки), то помидорами черри. Всё, что лежало само по себе, всё, что не надо было вскрывать или просить у продавца, воровка тащила. Ну и пускай, думал я, немного миндаля, клубники и помидоров… магазин не разорится. Да и вообще, сами виноваты. Не могут в большом, дорогом магазине сделать нормальное видеонаблюдение. Внезапно мне стало не по себе: толстая тётенька со светлыми волосами оставила свою бежевую сумку в тележке, а сама ушла в рыбный отдел. Это же надо! Оставить вещи в одном отделе и уйти в другой! Воровка, не замечая моей слежки, явно нацелилась на сумку. Боком, глядя по сторонам, она медленно приблизилась к тележке, подняла руку…

Я не знал, что мне делать. Мне почему-то было её жаль и не хотелось никого вызывать… Как же быть? Время на раздумья вышло. Я пулей бросился к незнакомке. Поймал её руку на сумке. Она отдёрнула руку. Мы смотрели друг на друга не моргая. Она никуда не убегала. Тогда я протянул ей свою пачку чипсов со сметаной и луком, кивнул. Она прижала пачку к груди и быстро-быстро засеменила к выходу. Я видел, как она поднимается на эскалаторе на первый этаж.

Обошлось, подумал я, по крайней мере, она не тронула эту сумку. А может, она сегодня вообще ни у кого ничего не украдёт. В мечтах я уже представлял, как пачка чипсов изменила мир к лучшему: воровка встала на путь исправления, её примеру последовали другие, и тогда…

— Где мой кошелёк? — воскликнула женщина позади меня. — Я отвернулась всего на минутку!

— И у меня пропал! — испугался пожилой мужчина с сумкой через плечо. — Да что же это?! Да как же?

— В магазине вор! Позовите, кто-нибудь, охрану, или администратора, или кого-нибудь!

Все орали.

Чёрт, подумал я, чипсы не изменили мир.