РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Институт Истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова Санкт-Петербургский филиал

Издание осуществлено при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 16-41-93013

Рукопись подготовлена к изданию при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ), проект № 12-03-00343а

Рецензенты:

д. и.н. Ю. В. Кузьмин,

д. и.н. В. А. Широкова

The book discusses the activities of one of the leading Russian explorers of Inner Asia, Petr Kozlov (1863–1935). The duration of his expeditions spanning several decades and abundance of scientific results earned him a special place among N. M. Przhevalskii’s followers. A special focus is made on Kozlov’s social network, shedding light on the motivation of his expeditions, the peculiar character of their organization, the evaluation of his discoveries by the Russian and Western scientific communities, the public perception of his personality and work, his professional contacts. The unique archeological and scientific collections brought by him have enriched the museums of Russia and laid foundation for new disciplines in Asian studies (Tangut studies) and archeology (Hun studies). At the same time the bright and many-sided personality of P. K. Kozlov played important role in popularization of Russian geographic discoveries, rise of public interest to the discovered region i. e. Mongolia, China and Tibet, as well as in attraction of public attention to traveler’s profession itself.

The book is intended for those interested in the history of the Russian exploration of China, Mongolia and Tibet.

© Т.И. Юсупова, 2016

© Издательство Нестор-История, 2016

Конец XIX – начало XX века можно смело назвать эпохой российских географических открытий в Центральной Азии. В течение примерно пятидесяти лет российские путешественники прошли десятки тысяч километров по труднодоступным и неизвестным европейцам территориям азиатского материка. Благодаря их усилиям на карте Центральной Азии практически не осталось белых пятен. Среди «героев географической науки» этого периода одно из самых видных мест занимает Петр Кузьмич Козлов (1863–1935).

Результаты путешествий Козлова, по мнению видного исследователя Монголии Э.М. Мурзаева, «имеют совершенно исключительное значение для познания природы Азиатского материка»¹, признанное авторитетными российскими и зарубежными научными организациями. За свою исследовательскую деятельность по изучению Центральной Азии он был избран почетным членом Голландского, Венгерского и Русского географических обществ, награжден золотыми медалями Итальянского и Лондонского географических обществ, отмечен другими научными учреждениями.

Петр Кузьмич был влюблен в природу Центральной Азии, поэтический образ которой создали книги и рассказы Пржевальского, и посвятил ей вдохновенные строки в своих публикациях. В свою очередь, Центральная Азия подарила ему, наряду с радостью общения со своей «дикой и грандиозной» природой, еще и два уникальных археологических открытия – в средневековом городе Хара-Хото на юге пустыни Гоби в 1908–1909 гг. и в могильниках хунну, в горах Ноин-Ула в Северной Монголии, в 1924–1925 гг., которые сделали имя Козлова широко известным во всем мире.

Нередко говорят, что Козлову сопутствовала удача. Несомненно, счастливый случай помогал ему в работе. Но эта случайность носила, можно сказать, закономерный характер и являлась свидетельством высокого профессионализма и напряженного труда. Его успеху способствовали прежде всего личные качества: талант географа-исследователя, обширные знания в разных отраслях страноведения, исключительная энергия, упорство, умение подбирать спутников, высокая ответственность и преданность своему делу. В немалой степени свою позитивную роль сыграло также совпадение региона его научных интересов с государственными, [1] геополитическими интересами России. Во второй половине XIX – начале XX в. они были связаны с рядом причин военно-политического и торгово-экономического характера, обусловленными борьбой европейских держав (прежде всего Великобритании и России) за доминирование в Центральной Азии.

Военный по образованию, он постоянно учился всему, что могло пригодиться в дальних странствиях, общаясь со специалистами академических учреждений, Пулковской обсерватории, Русского географического общества, Зоологического музея, Русского музея (Этнографического отдела) и других учреждений. Его коллеги и друзья считали, что если бы не страсть Козлова к страннической жизни, он мог бы стать неординарным «кабинетным ученым». Но, как писал сам путешественник, для него не было лучше жизни, чем во время экспедиций, когда весь целиком уходишь в работу. Именно поэтому «путешествия» стали его основной профессиональной деятельностью.

Кроме общепризнанных успехов в изучении Центральной Азии, Козлов внес также важный вклад в природоохранное движение – в национализацию степного заповедника Аскания-Нова, куда был назначен комиссаром от Академии наук в 1917–1919 гг., в создание в 1925 г. специальной Монгольской комиссии Академии наук для проведения широкомасштабного изучения Монголии, сыграл видную роль в популяризации российских географических открытий, в привлечении общественного внимания к профессии путешественника в первой четверти XX века. Выставки привезенных им из Центральной Азии коллекций становились яркими событиями в научной и общественной жизни Петербурга / Ленинграда, а его лекции о путешествиях привлекали большое число слушателей и пользовались неизменным успехом.

Сегодня, как нам представляется, слава его великого учителя Пржевальского несколько затмила имя Козлова для широкой общественности. Хотя жизнь Петра Кузьмича была богата яркими событиями и достижениями. И не только в изучении Центральной Азии. Путешественнику благоволили император Николай II и великие князья Николай Михайлович (председатель РГО в 1892–1917 гг.) и Константин Константинович (президент Академии наук в 1889–1915 гг.) Романовы, ему покровительствовали занимавшие высокие посты члены советского правительства (управляющий делами Совнаркома в 1920–1930 гг. Н. П. Горбунов, нарком просвещения А. В. Луначарский и др.), он был хорошо знаком с духовным главой Тибета Далай-ламой XIII и пытался содействовать сближению России с Тибетом, находился в дружеских отношениях с руководителями Академии наук и видными российскими учеными (С.Ф. Ольденбургом, А. Е. Ферсманом, И.Ф. Щербатским и др.), государственными и общественными деятелями Монголии.

Труды П. К. Козлова периодически переиздаются, а его жизни и деятельности посвящено немало публикаций. Среди них прежде всего следует отметить его научную биографию, написанную профессиональным географом Т. Н. Овчинниковой в 1964 г. «П.К. Козлов – исследователь Центральной Азии»[2]. Книга явилась результатом диссертационного исследования, проведенного под руководством авторитетного географа Э. М. Мурзаева. В работе были широко использованы документы из Архива РГО, в том числе личного фонда Козлова, многие из которых были впервые введены в научный оборот, его отчеты и публикации по итогам путешествий, многочисленная переписка с коллегами, учеными и руководителями РГО. Автор подробно проанализировала все экспедиции, в которых участвовал или которыми руководил Козлов, их задачи, маршруты, исследовательские методы, результаты и их значение для познания изучаемого региона и вклада в разные научные дисциплины. Авторы последующих публикаций, как правило, ориентировались на этот труд Т. Н. Овчинниковой.

Через двадцать пять лет, в 1989 г., вышла популярная книга писателя и журналиста С. В. Житомирского «Исследователь Монголии и Тибета П. К. Козлов»[3]. Ее структура в целом повторяет работу Т. Н. Овчинниковой. Более обстоятельно, чем у Т. Н. Овчинниковой, рассказано о знакомстве Козлова с Пржевальским и его встречах с Далай-ламой XIII.

Третья монография о Козлове «Жизнь и путешествия Петра Кузьмича Козлова» была подготовлена и опубликована в 2006 г. смоленским краеведом Н. Н. Кравклис[4]. В отличие от двух предыдущих авторов, Н. Н. Кравклис более подробно остановилась на личной жизни путешественника – своего земляка. В книге использованы новые архивные материалы из РГО и Государственного архива Смоленской области, а также опубликованные дневники его Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг.[5]

Большой библиографический очерк о жизни и деятельности Козлова был написан А. И. Андреевым совместно с автором этой книги в 2015 г. для издания Международного географического союза «Geographers Biobibliographical Studies», в котором был в том числе затронут геополитический аспект центральноазиатских путешествий Козлова[6].

Организационная сторона подготовки и проведения экспедиций, подробный анализ исследовательской и коллекторской деятельности Козлова рассмотрены в сборнике «Российские экспедиции в Центральную Азию»[7], подготовленном сотрудниками Мемориального музея путешественника в Санкт-Петербурге.

Публикация данной книги, включающей как новые очерки, так и написанные на основе ранее изданных работ автора, ставит своей целью дополнить и расширить имеющиеся сведения о Козлове, обратить более пристальное внимание на незатронутые или недостаточно раскрытые факты его биографии и деятельности: влияние Пржевальского на становление его личности и выбор жизненного пути; процесс подготовки экспедиций Козлова, их мотивации, особенности реализации его проектов в царской и советской России; общественное восприятие деятельности Козлова, контакты с зарубежными коллегами и признание его заслуг в изучении Центральной Азии международными научными организациями. При этом маршруты экспедиций Козлова и их результаты будут охарактеризованы лишь в той мере, в какой это необходимо для решения поставленных задач. Существует целый ряд трудов, где экспедиционная деятельность Козлова проанализирована профессионалами – географами, зоологами, ботаниками, археологами, востоковедами, ссылки на эти публикации даны в соответствующих разделах книги. За рамками работы автор также оставил подробно рассмотренный специалистами вопрос о контактах Козлова с Далай-ламой XIII[8].

Следует отметить, что в архивах сохранился довольно большой массив документов, касающихся жизни и разнообразных направлений деятельности П. К. Козлова. В качестве источников настоящего исследования привлекались материалы из Архива РГО, Архива Музея путешественника в Санкт-Петербурге, Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории, Санкт-Петербургского филиала Архива РАН, Архива внешней политики Российской Федерации, Российского государственного военно-исторического архива и других; а также архивов и библиотек Лондонского и Итальянского географических обществ, Французской академии наук.

В качестве приложений публикуются документы по организации Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг. и его последнего, нереализованного, путешествия в Тибет в 1927–1928 гг.

Автор выражает искреннюю благодарность и признательность за помощь в работе над книгой д. и.н. А. И. Андрееву, бывшим сотрудникам Музея П. К. Козлова в Санкт-Петербурге Т. Ю. Гнатюк и О. В. Альбедилю, заведующей Архивом РГО М. Ф. Матвеевой, а также заведующим архивом L’Academie des sciences в Париже Dr. Claudine Pouret и архивом Итальянского географического общества в Риме Dr. Marina Scionti.

Николай Михайлович Пржевальский утверждал: «Путешественником нужно родиться»[10], нужно иметь врожденное призвание к путешествиям. Но чтобы раскрыть и, тем более, реализовать любое призвание, сделать его своей профессией, кроме даже очень сильного желания осуществить мечту и предпринимаемых для этого действий необходим фактор везения. В этой связи можно сказать, что Козлову сопутствовала удача и в судьбе, и в его исследованиях.

Петр Кузьмич Козлов родился 3(15) октября 1863 г. в бедной, малограмотной мещанской семье в небольшом городке Духовщина на Смоленщине[11]. Об этом имеется запись в Духовской церкви Духовщины, где он уже на следующий день после рождения был крещен[12]. Его отец, Кузьма Егорович Козлов (1832–1893)[13] был гуртовщиком («скромным прасолом», как писал сам Козлов[14]), перегонял стада (гурты) скота для продажи. Мать, Прасковья Никитична, вела хозяйство, растила детей, которых в семье родилось девять человек. Известно, что двое из них рано умерли[15]. Петр был вторым ребенком. В письмах и дневниках П. К. Козлова автору удалось обнаружить упоминания только о братьях Спиридоне (родился в 1871 г.) и Платоне и сестре Анне. Отношения с братьями и сестрами не были особенно тесными. По крайней мере, переписка была редкая и в основном касалась их просьб о помощи в решении каких-либо житейских проблем. Петр Кузьмич откликался, помогал, как мог[16].

Детство Козлова было не очень радостным. Его дочь, Ольга Петровна Козлова, в своих заметках писала: «Отец не любил вспоминать свои ранние годы. Знаю только, что мальчиком он нередко совершал со своим отцом большие переходы, гоняя на продажу скот»[17]. Кузьма Егорович умер 25 ноября 1893 г., когда Петр Кузьмич был с Тибетской экспедицией В. И. Роборовского далеко от родных мест. По возвращении из путешествия он заказал в Москве памятную плиту на могилу отца и выслал ее для установки брату Платону[18].

В девять лет будущий путешественник был отдан в местную трехклассную церковно-приходскую школу, где учеников обучали чтению, письму и арифметике. У пытливого и любознательного Петра Козлова не было проблем с учебой. В 1875 г., к моменту окончания им школы, она была преобразована в городское шестиклассное училище, где Петр продолжил обучение. В Духовщину приехали работать молодые учителя-новаторы, которые привнесли новые методы в процесс преподавания, а отношения с учениками выстраивали на основе уважения и с учетом их личностных особенностей. Особенно тепло Петр Кузьмич вспоминал о А. И. Соколове и В. П. Вахтерове[19]. Василий Порфирьевич Вахтеров (1853–1924) – в будущем крупный методист, реформатор народного образования, основатель теории «эволюционной педагогики», в которой обучение рассматривалось как процесс познавательной деятельности, а главной задачей являлось развитие личности ученика[20]. Встреча с таким педагогом была необыкновенной удачей для будущего путешественника. Вахтеров сыграл важную роль в его развитии, привил любовь к знаниям, книгам, научил первым навыкам полевых исследований.

В училище в числе преподаваемых предметов были география, история, физика, анатомия человека, черчение и рисование; а также проводились уроки физкультуры и гимнастики. Но самое главное – в учебном заведении была создана библиотека, где ученикам выдавали книги для чтения. Таким образом Козлов познакомился с трудами Пржевальского, которые зажгли в нем романтическую любовь к просторам Азии.

Первый выпуск учеников из Городского училища был в 1878 г. Петр Козлов завершил его с отличными оценками. Стараниями Вахтерова он был оставлен по малолетству (ему было 15 лет) при училище еще на год, со стипендией для подготовки к поступлению в Учительский институт в Вильне[21]. Но продолжить образование ему не удалось: у семьи Козловых не нашлось средств для учебы сына в институте. Петру пришлось самому помогать семье. Ему посчастливилось устроиться конторщиком на единственное в округе предприятие – небольшой винокуренный завод купца Х. П. Пашеткина в селе Слобода Поречского уезда, также Смоленской губернии, в 60 км от Духовщины.

Козлов поддерживал связь со своей малой родиной на протяжении всей жизни. Он всегда с благодарностью вспоминал школу, не забывал присылать в библиотеку свои книги. Школа, в свою очередь, была благодарна за оказываемое бывшим выпускником внимание, гордилась им. Для ее учеников, как писал в 1901 г. инспектор Духовщинского городского училища, имя Козлова «всегда будет примером подражания»[22].

Около трех лет проработал Козлов на винокуренном заводике. Унылые конторские будни скрашивали только книги, которые он продолжал брать в библиотеке Духовщинского городского училища. К счастью, в июне 1882 г. произошла встреча, с которой, собственно, и начинается биография П. К. Козлова – путешественника, исследователя Центральной Азии. Сюда, в Слободу, на берег живописного озера Сапшо, подальше от железной дороги, проложенной рядом с его бывшим имением Отрадное, переехал Н. М. Пржевальский. В это время путешественник был в зените своей славы. Он совершил четыре экспедиции: в 1867–1868 гг. изучал Уссурийский край, в 1870–1873 гг. состоялась его первое центральноазиатское путешествие, или Монгольское, как он называл его сам (самое большое по длительности и протяженности караванного пути – 12000 км); в 1876–1877 гг. – вторая экспедиция в Центральную Азию – Лобнорская или Джунгарская; в 1879–1881 гг. – третье центральноазиатское, или первое Тибетское путешествие[23].

В 1882 г. Пржевальский начал активную подготовку к новой экспедиции вглубь Азиатского материка и подбирал себе спутников. Прирожденный лидер, обладающий глубокими знаниями в различных областях страноведения, Пржевальский сам определял объекты экспедиционных поисков, самостоятельно решая задачи целого ряда наук: физической географии, зоологии, ботаники, минералогии, этнографии и др. Ему нужны были исполнители его замыслов. По твердому убеждению знаменитого путешественника, «в организме экспедиционном» должен быть «один руководитель дела», поскольку «действие единой воли, из десяти раз на девять, скорее и успешнее приведет к желаемой цели, чем неминуемая разноголосица нескольких распорядителей предприятия»[24].

Обращаясь к своему другу И. Л. Фатееву с просьбой помочь подыскать помощника, Пржевальский писал: «Надо втолковать желающему со мной путешествовать, что он ошибается, если будет смотреть на путешествие, как на средство отличиться и попасть в знаменитости. Напротив, ему придется столкнуться со всеми трудностями и лишениями, которые явятся непрерывной чередой на целые годы, при этом личная инициатива будет подавлена целями экспедиции; он должен будет превратиться в бессловесного исполнителя <…>. Человек бедный и при том страстный охотник был бы всего более подходящим спутником»[25]. Петр Козлов подходил под эти требования.

В своих публикациях Козлов писал, что его знакомство с Николаем Михайловичем произошло летним днем 1882 г. на берегу озера Сапшо. Он читал книгу, а проходящий мимо незнакомый человек, в котором Петр сразу же признал знаменитого путешественника, заговорил с ним. Эта случайная встреча определила дальнейшую судьбу Козлова. Пржевальский опытным глазом военного педагога разглядел в девятнадцатилетнем юноше «врожденное призвание» к путешествиям и предложил ему стать участником готовящейся экспедиции и свою помощь в подготовке к дальнему странствию.

Козлов вспоминал: «Я переселился к нему [Пржевальскому] в дом. Стал учиться стрелять птиц, препарировать, изучать богатства природы Центральной Азии по данным описаниям Пржевальского. <…> С этого времени я стал жить его жизнью, стал интересоваться его новым путешествием и науками, преследовавшими эту цель»[26]. Пржевальский придумал, как писал Козлов своей будущей жене Е. В. Пушкаревой, «целесообразную программу» для воспитания путешественника-исследователя. Так, для лучшего усваивания практических навыков, необходимых в полевых исследованиях, «среди иногда скучных систематических работ по естествознанию» давал читать книги с «чудно описанными» картинами природы, «как музыку для отдохновения»[27].

В процессе обучения книжная романтика сменилась у юного Петра твердым убеждением, что путешествие «не легкая приятная прогулка, а долгий, непрерывный и тяжелый труд»[28]. Но это не испугало будущего исследователя. Судьба предоставила Козлову уникальную возможность коренным образом изменить свою жизнь, вырваться из повседневной рутины и бесперспективности конторской работы, получить образование, реализовать свою детскую мечту о дальних странствиях. И он не упустил этот шанс.

Путем огромного труда за один год Козлов смог выполнить все предъявленные Пржевальским требования для участия в его экспедиции. Прежде всего, получил образование: в начале января 1883 г. экстерном сдал экзамены за шесть классов в Смоленском Александровском реальном училище. Во-вторых, обучился навыкам, необходимым в научном путешествии: освоил глазомерную съемку местности и определение высот точек земной поверхности, овладел приемами профессиональной коллекторской работы (научился различать животных и птиц, определять растения, составлять гербарии, препарировать птиц и животных), усовершенствовал навыки наблюдения и описания явлений природы. Со «сказочной быстротой менялся мой мир, и мои воззрения росли и ширились», – вспоминал Козлов время подготовки к первой в его жизни экспедиции[29]. Отношение Пржевальского к Козлову было удивительно искренним, теплым, фактически отеческим. В их узком дружеском кругу, куда входил еще один ученик путешественника – В. И. Роборовский, Пржевальского называли Пшевой, а Козлова – Кизо, Кизоша. Несмотря на разницу в возрасте и в общественном положении, они оказались очень близкими по духу людьми.

Пржевальский формировал состав своих экспедиций исключительно из людей военных, учитывая, что место предстоящих исследований – труднодоступные, малоизвестные в географическом отношении территории, нередко населенные недружелюбными племенами. В этой связи в начале 1883 г. Козлов выполнил третье обязательное условие своего наставника – прошел военную подготовку. Он прослужил три месяца, с 22 января по 23 марта 1883 г., в качестве вольноопределяющегося 3 разряда[30] во 2-м пехотном Софийском Его Величества полку, расквартированном в то время в Москве. И здесь Козлов не остался без опеки Пржевальского и его родных: он был принят в доме брата путешественника, известного московского адвоката Владимира Михайловича Пржевальского (1840–1900), подружился с его детьми, Володей и Тиной (Алевтиной), тесные отношения с которыми продолжались всю жизнь. Сам Николай Михайлович также приезжал в Москву по делам будущей экспедиции.

Экзамен приобретенным знаниям Козлов сдавал в суровых условиях Тибетского нагорья во время четвертой Центральноазиатской (второй Тибетской) экспедиции Пржевальского 1883–1885 гг. В ее состав он был командирован из полка 23 апреля 1883 г. Пржевальский назначил Козлова своим младшим помощником. Старшим помощником стал его спутник по предыдущей экспедиции (первой Тибетской, 1879–1881 гг.), поручик Всеволод Иванович Роборовский (1856–1910). Всего в состав отряда вместе с начальником вошел 21 человек. «Сбылось несбыточное, – писал Козлов позднее – я уже официально состоял при начальнике экспедиции – полковнике Пржевальском, его спутником. <…> Радости моей не было конца»[31].

Целью экспедиции, рассчитанной на два года, являлось исследование Северного Тибета от истоков реки Хуанхэ до озера Лобнор и от Лобнора до Хотана, с боковым маршрутом вглубь Тибета. Отправным пунктом стала Кяхта, куда экспедиция прибыла 26 сентября, потратив более месяца на дорогу от Москвы. На просторы Азии путешественники выступили 21 октября 1883 г. из Урги – столицы Монголии, где было закончено формирование экспедиционного каравана.

Природные условия в местах, куда направлялся Пржевальский, были необычайно тяжелыми. Тибетское нагорье – суровая каменистая пустыня с протянувшимися с запада на восток горными хребтами, поднимающимися выше 5000 м над уровнем моря. Зимние температуры опускаются до —35 °C, а летние поднимаются не выше +15 °C. Весьма характерен для этих мест резкий перепад дневной и ночной температуры. Ночные заморозки и снежные бураны летом – обычное явление. Постоянные сильные ветра и разреженность атмосферы еще больше затрудняли продвижение экспедиции. Кроме того, чтобы от Урги пройти к Тибету, необходимо пересечь пустыню Гоби, с характерной для нее летней дневной жарой, когда песок нагревается до +70 °C, и сорокоградусными морозами зимой. Нередки песчаные бури, дующие иногда с такой силой, что в воздух поднимается даже мелкая галька. При этом научные работы осуществлялись ежедневно: проводилась топографическая съемка, измерение абсолютных высот, метеорологические наблюдения, записи в дневниках о географических особенностях местности, определялись астрономические координаты отдельных пунктов, производился сбор естественно-научных коллекций.

Для успешного решения поставленных задач Пржевальский максимально приблизил быт участников экспедиции к быту кочевников. Среди членов экспедиции было четкое распределение обязанностей и ответственности. Отряд был практически автономен. Пржевальский до минимума свел его зависимость от местных администраций в закупке продовольствия, продуманно взяв с собой, по возможности, все необходимое.

Пржевальский называл свои экспедиции научными рекогносцировками, задачами которых являлись наблюдение, описание, сбор коллекций, оставляя ученым, которых он называл «присяжными жрецами» науки, более подробное и детальное изучение обследованных им территорий. Он был убежден, что «соединение усилия, с одной стороны, пионеров науки, а с другой – ее присяжных жрецов, снимут окончательно, вероятно, в недалеком будущем темную завесу, еще так недавно покрывавшую почти всю Центральную Азию»[32].

Четвертая Центральноазиатская экспедиция Пржевальского прошла через пустыню Гоби к Алашаньскому хребту, далее к озеру Кукунор и в восточный Цайдам. В ставке монгольского князя Дзун-Цзасака (Дзун-засака) была устроена база экспедиции. Отсюда небольшой отряд, в котором был и Козлов, отправился исследовать северные окраины Тибетского нагорья. Перевалив через хребет Бурхан-Будда, путешественники достигли истоков реки Хуанхэ. Отдохнув в местах зарождения одной из великих азиатских рек, они направилась к истокам другой великой реки – Янцзы, носящей в своем верховье название Дычу. Здесь их небольшой группе 13 и 19 июля 1884 г. пришлось отразить нападение одного из воинственных тангутских племен, значительно превосходящих русских путешественников по численности[33]. За проявленные в этой схватке смелость и отвагу Козлов получил из рук Пржевальского свою первую награду – Знак отличия Военного ордена 4-й степени (Георгиевский крест)[34]. До этого, в феврале 1884 г., Козлов был произведен в младшие унтер-офицеры, а после боя с тангутами 13 июля приказом Пржевальского по экспедиционному отряду был произведен в старшие унтер-офицеры[35].

По пути дальнейшего следования путешественники изучали озера, через которые протекает Хуанхэ в своем истоке, и в середине августа вернулись в Цайдам, к своему базовому лагерю. Следующий пунктом маршрута была северо-западная часть Цай-дама – урочище Гас, у подножия Куньлуня – одного из высочайших хребтов Центральной Азии. Отсюда были совершены многочисленные разъезды для подробного изучения орографии, флоры и фауны среднего Куньлуня и прилегающей к нему северо-восточной части Тибетского плато. В конце января 1885 г. Пржевальский направил свой отряд к уже посещенному им в 1877 г. озеру Лобнор, где в течение двух месяцев наблюдали весенний пролет птиц. Далее путь пролегал по Кашгарии, через оазисы Керия и Чира до Хотана. Здесь также были сделаны несколько непродолжительных (из-за тяжелых климатических условий) экскурсий к Тибетскому нагорью. Из Хотана экспедиция повернула на север, пересекла пустыню Такла-Макан и вышла к южной окраине Тянь-Шаня, который преодолела по перевалу Бедель, и 12 ноября 1885 г. путешественники вступили на родную землю.

Эта экспедиция стала для Петра Козлова превосходной школой будущей профессиональной деятельности, проверкой характера и силы духа. Кроме того, он на практике усвоил исследовательские методы полевой работы Пржевальского и его стиль и принципы руководства большими центральноазиатскими экспедициями, которые в дальнейшем Козлов применял и развивал.

В январе 1887 г. Совет РГО по представлении Пржевальского присудил его спутникам по путешествию Петру Козлову и старшему уряднику Забайкальского казачьего войска Пантелею Телешову серебряные медали Общества. Оба они, как отметил Пржевальский, «помогали в исполнении общей задачи»[36]. Это была первая награда Петра Кузьмича за исследовательскую работу.

По рекомендации Пржевальского Козлов в январе 1886 г. поступил в Санкт-Петербургское пехотное юнкерское училище. Во время учебы Пржевальский поддерживал своего молодого друга морально и материально. В своих письмах к Кизо он давал ему советы по учебе, подробно рассказывал о новостях и событиях в жизни усадьбы и общих знакомых, обсуждал план новой экспедиции.

В мае 1887 г. юнкер Козлов успешно сдал выпускные экзамены и уехал в летние лагеря. «Дорогой Кизо! – писал ему Пржевальский. – От души поздравляю тебя с блестящим окончанием выпускного экзамена. Дай бог тебе поскорее надеть офицерские эполеты. На обмундировку же получишь от меня двести рублей». И наставлял: «Хотя ты и окончил свое обязательное учение, но занятий наукою все-таки советую – не покидай. Излениться можно очень скоро. Конечно, можно обойтись и без науки, если жениться, например, на толстой купчихе, но я думаю, на такую сделку не пойдешь». Он верил в предназначение Козлова и его будущие успехи: «Твоя весна впереди, – говорил Пржевальский своему спутнику, – для меня уже близится осень»[37].

Козлов закончил Юнкерское училище по первому разряду и был произведен в подпоручики[38]. Он получил назначение в 1 – й лейб-гвардейский Екатеринославский Его Величества Александра III полк и для прохождения службы отбыл в Москву.

Пока Козлов учился, Пржевальский подготовил для публикации отчет о своей 4-й Центральноазиатской экспедиции и начал готовить новое путешествие в Тибет. На этот раз он решил пройти в эту высокогорную страну через Кашгарию и исследовать сначала еще совсем не изученную его северо-западную часть, а затем Кам – восточную окраину Тибета. Этот район привлекал Пржевальского богатством и своеобразием растительного и животного мира.

В марте 1888 г., закончив все организационные формальности, он с радостью сообщил своему ученику: «Одною ногою мы уже в Тибете. Экспедиция утверждена <…>. Пойдешь ты, Роборовский, 6 солдат из Москвы, 5 казаков из Забайкалья и 13 солдат и казаков из Туркестана. <…>. Займись выбором солдат для экспедиции <…> 10 апреля я приеду в Москву и тогда ты представишь мне намеченных». Вместе с этим письмом Козлов получил и официальный вызов в экспедицию: «Высочайше <…> повелено зачислить Вас в состав моей новой экспедиции в Центральную Азию»[39]. В тот раз Козлов был утвержден уже в качестве старшего помощника ее начальника.

Пржевальский собирался в этом путешествии осуществить свою мечту: попасть в закрытую для европейцев столицу Тибета – Лхасу. Однако судьба распорядилась иначе: в самом начале экспедиции, в октябре 1888 г., недалеко от г. Каракол, где была устроена база для окончательного снаряжения каравана, Пржевальский тяжело заболел, заразившись брюшным тифом, и умер[40].

«Слезы, горькие слезы душили каждого из нас, – вспоминал Козлов спустя годы. – Мне казалось, такое горе пережить нельзя <…> да оно и теперь еще не пережито»[41]. Боль утраты для Козлова была столь сильна, что в первый момент, осознав непоправимость происшедшего, он хотел покончить жизнь самоубийством. К счастью, фельдфебель Г. И. Иванов – участник экспедиций Пржевальского, а затем и Козлова, хорошо знал, как дорог Козлову его учитель, и спрятал принадлежавший Петру Кузьмичу револьвер. «Иванов бросился ко мне с Роборовским, – описывал Козлов эти события в письме Е. В. Пушкаревой, – схватили за руки и успокоили. Они оба не отходили от меня, и Роборовский взял слово. Я слово не дал и, в одиночестве пробыв три дня, я бросил мысль [о самоубийстве]»[42].

Хоронили Пржевальского на берегу озера Иссык-Куль со всеми воинскими почестями, которые полагались ему как генералу. В соответствии с приказом начальника Каракольского гарнизона о порядке похорон непосредственно за гробом следовали члены экспедиции под командованием подпоручика Козлова, затем 5-й Западно-Сибирский линейный батальон и два орудия 3-й Горной батареи Западно-Сибирской артиллерийской бригады[43].

Козлов всю жизнь боготворил Пржевальского. Он был для него идеалом профессионализма, нравственности, ответственности. «Преданность традиции, а главное неугасимая память об учителе, творят его благородство»[44], – писал о Козлове один из сотрудников его Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг. Сергей Александрович Кондратьев. Данью уважения и памяти об учителе стали многочисленные публикации Козлова о нем. Пржевальскому был посвящен и самый значимый его географический труд «Монголия и Кам»[45], написанный по результатам Монголо-Камской экспедиции 1899–1901 гг. Козлов предварил ее словами: «Памяти незабвенного своего учителя, первого исследователя природы Центральной Азии Николая Михайловича Пржевальского посвящает труды экспедиции П. Козлов».

В 1913 г. вышла в свет книга Козлова «Николай Михайлович Пржевальский, первый исследователь природы Центральной Азии» – своеобразное подношение ученика учителю. Эмоционально и искренно он рассказал о Пржевальском, о его экспедициях, об их знакомстве и участии Пржевальского в его судьбе.

Проводив в последний путь незабвенного учителя, Козлов и Роборовский начали хлопотать в РГО о продолжении экспедиции. Совет РГО поддержал спутников Пржевальского и постановил обсудить этот вопрос с Главным штабом[46]. Новый, сокращенный план экспедиции 10 декабря 1888 г. по представлении Военного министра утвердил Александр III[47]. Ее главной целью стало исследование горной системы Куньлунь от р. Юрункаш до меридиана озера Лобнор и Северного Тибета («прилежащей к нему [Лобнору] на юге полосы Тибетского нагорья приблизительно до параллели 35°»). Руководство экспедиции было поручено полковнику (с 1891 г. – генерал-майору) Главного штаба Михаилу Васильевичу Певцову (1843–1902)[48]. К этому времени он уже имел опыт по изучению отдельных районов Центральной Азии: в 1876 и 1878–1879 гг. возглавляя охрану торговых караванов, Певцов дал географическое описание территорий по маршруту их следования – Джунгарии (1876) и Западной Монголии и Северного Китая (1878–1879)[49]. Кроме того, в 1883 г. Певцов участвовал в установлении («в натуре») государственный границы с Китаем к востоку от озера Зайсан. Роборовский и Козлов были назначены его старшими помощниками. Совет РГО со своей стороны командировал в экспедицию геолога К. И. Богдановича (1864–1947)[50].

Тибетская экспедиция под руководством Певцова 14 мая 1889 г. выступила из Каракола и через уже знакомый перевал Бед ель вступила в Кашгарию, которую пересекла от Тянь-Шаня через Яркенд и обследовала северные отроги Куньлуня. Зиму 1899–1900 г. путешественники провели в оазисе Ния, где была установлена первая метеорологическая станция в глубине Центральной Азии. Отсюда в апреле 1900 г. Певцов приступил к изучению северных пределов Тибетского нагорья. Эти работы продолжались до октября. На обратном пути участники экспедиции обогнули с востока пустыню Такла-Макан, пересекли Восточный Тянь-Шань и Джунгарию по дороге от Урумчи к Зайсану, куда прибыли в начале января 1891 г.

В ходе проведенных работ была исследована и нанесена на карту горная система Куньлунь, уточнены сведения о размерах и положении озера Лобнор, обследован оазис Токсун в Турфане, где была выявлена депрессия ниже уровня моря (130 м)[51], проведены сборы геологических образцов по маршруту и собраны богатые зоологические и ботанические коллекции[52].

Тибетская экспедиция Певцова прошла с маршрутно-глазомерной съемкой около 11000 км. Из них 5000 км составили боковые экскурсии Козлова, Роборовского, Богдановича. Козлов совершил четыре самостоятельные поездки. Первую, самую длительную (с 18 июля по 1 сентября 1889 г.), он сделал вместе с препаратором в долину верхнего течения реки Халастан. Здесь, в урочище Дове, расположенном на высоте 4000 м над уровнем моря, они собрали интересную зоологическую коллекцию и географические сведения об этой местности. Описания двух других экскурсий – на реку Кончедарья и озеро Баграшкуль (Баграшкёль), вошли в общий отчет Тибетской экспедиции как авторская работа Козлова[53].

В этой экспедиции Козлов, как и в предыдущем путешествии с Пржевальским, отвечал за сбор зоологических коллекций. Во многом его стараниями в Петербург были доставлены 60 видов млекопитающих, 220 видов птиц (1200 экземпляров), 11 видов рыб (100 экземпляров), 20 видов пресмыкающихся и земноводных (80 экземпляров), 200 видов насекомых[54]. Результаты своих зоогеографических наблюдений он изложил в статье «Географическое распределение млекопитающих и птиц в местностях, исследованных Тибетской экспедицией М.В. Певцова», опубликованной в «Ежегоднике Зоологического музея» за 1899 г.[55]

Совет РГО высоко оценил первые успехи начинающего исследователя природы Центральной Азии. По представлении вице-президента РГО П. П. Семенова-Тян-Шанского, секретаря Общества А. В. Григорьева и Роборовского 14 мая 1891 г. Козлов был избран действительным членом РГО[56], all января 1892 г. Совет РГО удостоил его вместе с Роборовским и Богдановичем своей только что утвержденной награды – серебряной медали имени Н. М. Пржевальского[57]. Кроме того, ему был высочайше пожалован орден Св. Анны 3-й степени и пожизненная пенсия в 150 руб.[58] Военное ведомство отметило участие Козлова в Тибетской экспедиции производством его в поручики (1 сентября 1891 г.).

Следует сказать, что поначалу отношения Козлова с Михаилом Васильевичем Певцовым складывались непросто. Верный и преданный ученик Пржевальского, он с некоторой подозрительностью и ревностью относился к новому начальнику экспедиции, постоянно сравнивал с Пржевальским, иногда иронизировал над стилем его руководства, кардинально отличавшимся от авторитарности Пржевальского мягкостью и демократичностью по отношению к подчиненным. Однако по ходу совместной работы, Козлов изменил свое мнение. В дальнейшем у них сложились теплые, дружеские отношения. Козлов высоко ценил Певцова за его глубокие знания, отзывчивость и сердечную доброту. Свое искреннее уважение к старшему товарищу и «безупречно честному» человеку Петр Кузьмич выразил в некрологе по случаю смерти Певцова, опубликованном в «Известиях РГО»[59].

В беседе с корреспондентом журнала «Огонек» в 1927 г. Козлов, оценивая влияние личности Пржевальского на свою жизнь, сказал, что смерть любимого учителя содействовала его духовному росту. Он понял, что должен «свято хранить заветы своего учителя»[60]. И, прежде всего, продолжить исследования Центральной Азии. Для этого нужно было постоянно пополнять свои знания. Его образование не закончилось только военным училищем. Между путешествиями «годы оседлой жизни на родине» Козлов посвящал самоусовершенствованию в естественных науках, этнографии и астрономии. «После Николая Михайловича Пржевальского самое большое участие в моем дальнейшем развитии, – вспоминал путешественник, – принимали: П.П. Семенов Тян-Шанский, А. В. Григорьев, М. В. Певцов, а по специальным отделам естествознания В. Л. Бианки и Е. А. Бихнер. Всегда с глубокой признательностью <…> я вспоминаю годы, проведенные в Пулково, под эгидой Ф. Ф. Витрама»[61]. Поэтому, хотя у Козлова не было университетского диплома, его знания, касающиеся экспедиционной деятельности, были необычайно глубокими и разносторонними. Все это позволило ему стать, по определению непременного секретаря Академии наук академика С. Ф. Ольденбурга, «путешественником-энци-клопедистом», которому наука обязана столькими важными научными открытиями, «использованными специалистами для целого ряда крупных научных работ»[62].

Но это чуть позже. А пока впереди у него были новые путешествия в Центральную Азию, которые для Козлова являлись доказательством верности его «незабвенному учителю» Николаю Михайловичу Пржевальскому.

Результаты экспедиций П. К. Козлова высоко оценили российские и европейские научные сообщества. Он был избран почетным членом Русского географического общества (апрель 1910 г., действительный член РГО с 1891 г.), Императорского Ботанического сада (февраль 1902 г.), Русского энтомологического общества (декабрь 1908 г.), Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии (октябрь 1926 г., действительный член с 1907 г.), Московского общества испытателей природы (февраль 1927 г., действительный член с 1896 г.), корреспондентом Зоологического музея Академии наук (1896 г.), действительный членом Всеукраинской академии наук (май 1928 г.) и др. РГО наградило его за успехи в исследовательской деятельности серебряной медалью имени Н.М. Пржевальского (1891 г.) и высшей наградой Общества – Большой золотой Константиновской медалью (1902 г.).

Первым из зарубежных научных обществ вклад Козлова в изучение Центральной Азии отметило Королевское Голландское географическое общество (Koninklijk Nederlandsh Aardrijkskundig Genootshap), избрав в 1896 г. своим почетным членом. В марте 1911 г. он стал почетным членом Венгерского географического общества (Magyar Földrajzi Társaság). В этом же году Козлов был награжден Золотыми медалями Итальянского (Societa Geografica Italiana) и Лондонского (The Royal Geographical Society) географических обществ.

Первые контакты Козлова с Королевским географическим обществом относятся к началу XX в. Русский путешественник стремился сделать свои открытия достоянием западных ученых и выслал в одно из самых авторитетных географических учреждений Европы статью о результатах Монголо-Камской экспедиции 1899–1901 гг. Материалы Козлова представляли несомненный интерес для английских исследователей, которые в это время также активно занимались изучением центральноазиатского региона. Статья была переведена и опубликована в «The Geographical Journal» – периодическом издании Общества в 1902 г.[181]

Во время Монголо-Сычуаньской экспедиции 1907–1909 гг. Козлов, «преклоняясь, – как он писал, – перед выдающейся деятельностью <…> Royal Geographical Society»[182], подготовил для него еще две статьи о результатах работы своей экспедиции, которые были опубликованы в «The Geographical Journal» в 1909–1910 гг.[183]

Возможность побывать в Лондоне и посетить Географическое общество, одно из старейших в Европе, ему представилась летом 1910 г., когда он вместе с семьей отдыхал во Франции, в местечке Берк Плаж (Berck Plage), на берегу Па-де-Кале. Козлов сам инициировал эту поездку, для чего обратился с просьбой к ученому секретарю Общества сэру Дж. С. Келти (John Scott Keltie; 1840–1927): «Мне очень хотелось бы, – писал он, – побывать в Лондоне, осмотреть его выдающиеся достопримечательности, а главное заглянуть в Royal Geographic Society и познакомиться с Вами. Сокрушаюсь очень незнанием английского языка, но рассчитываю на кого-либо из соотечественников – вроде П. А. Кропоткина или кого-нибудь другого из сотрудников Вашего Общества в роли переводчика»[184].

Козлов не случайно упомянул своего знаменитого соотечественника. П. А. Кропоткин (1842–1921) проживал в столице Великобритании уже более 20 лет и тесно сотрудничал с Королевским географическим обществом. Позже путешественник писал в своих заметках: «Будучи за рубежом, в Лондоне, П. А. Кропоткин весь досуг отдавал <…> географической науке. Английское географическое общество привлекло его в свою среду и поручило ему наблюдать за русской географической литературой, за открытиями русских географов и о их работах писать на страницах английского географического журнала»[185].

Именитый географ и революционер откликнулся на просьбу Дж. С. Келти[186] помочь своему соотечественнику, о чем сразу же сообщил Козлову: «Я столько лет с любовью следил именно за Вашими работами и так наслаждался, когда Вы давали общие описания природы <…>, так радовался Вашим успехам, что для меня составит особое удовольствие быть чем бы то ни было полезным Вам. Лично познакомиться с Вами и познакомить Вас с женою и дочерью будет большое удовольствие»[187].

Козлов прибыл в Лондон 28 сентября 1910 г. и в тот же день вместе с Кропоткиным посетил Королевское Географическое общество. На следующий день он побывал в Британском музее, куда взял с собой некоторые образцы из своей хара-хотинской коллекции, чтобы, как он писал будущей жене Е.В. Пушкаревой, «сравнить с богатством, добытым англичанами». «Угрюмые англичане, – делился Козлов впечатлениями, – пришли в восторг от образцов сборов в Хара-Хото. <…> они смаковали, нюхали книги и образа Хара-Хото, а я сдержанно, тихо, в душе, улыбался»[188].

Здесь же он познакомился с путешественником и археологом А. Стейном (Маге Aurel Stein; 1862–1943), который в 1907 г. первым из европейцев обследовал знаменитый пещерный буддийский монастырский комплекс в Дуньхуане, в китайской провинции Ганьсу и привез большое количество книг и образцов настенной живописи. Знакомство с Козловым и его находки в Хара-Хото вдохновили А. Стейна в 1914 г. самому произвести изучение засыпанного песками Гоби мертвого города. Однако результаты его работы явились скромным дополнением к уникальным артефактам, добытым Козловым[189].

Козлов пробыл в Лондоне всего неделю, но поездкой остался очень доволен: он не только познакомился с работой Королевского общества, но и смог рассказать о своих исследованиях. Результат не заставил себя ждать: 16 марта 1911 г. Дж. С. Келти известил Козлова, что Совет Лондонского географического общества принял решение наградить его Золотой медалью Основателя Общества за ценный вклад, внесенный, начиная с 1883 г., в изучение Центральной Азии[190].

На церемонии награждения, которая состоялась 22 мая 1911 г., президент Общества Леонард Дарвин (Leonard Darwin; 1850–1943) отметил, что работы полковника Козлова широко известны всем, кто занимается географическим изучением Центральной Азии. Он работал с Пржевальским и его последователями в пустыне Гоби, в Северном Тибете и других местах этого негостеприимного региона. Затем Козлов сам руководил двумя экспедициями. В первой из них он исследовал малоизвестный регион Азии, где берут начало три великих реки Китая, а во второй экспедиции изучал район между Монголией и Сычуанем. Из всех экспедиций он привозил домой богатые географические, геологические и археологические коллекции[191].

На вручение медали Козлов приехать не смог, и его награду принимал военный атташе Российского посольства в Лондоне генерал Н. С. Ермолов (1853—?). В ответной речи он выразил благодарность Лондонскому географическому обществу за такую высокую оценку деятельности Козлова от имени награжденного, от имени российского посольства и от российской армии, где полковника Козлова также уважали и высоко ценили.

Золотую медаль Королевского географического общества за все время награждения кроме Козлова получили еще только шесть российских исследователей: А. Миддендорф (1846 г., за изучение Северной и Восточной Сибири), адмирал А. Бутаков (1867 г., за исследование Аральского моря и устья Амударьи), Н.М. Пржевальский (1879 г., за изучение Монголии и Северного Тибета), Г. Радде (1889 г., за заслуги в географических исследованиях), П. П. Семенов-Тян-Шанский (1897 г., за организацию российских исследований в Центральной Азии) и М. М. Сомов (1961 г., за изучение и освоение Антарктиды)[192].

Несколько раньше, в феврале 1911 г., исследовательская деятельность Козлова была отмечена Золотой медалью Итальянского географического общества. Награждению предшествовала публикация его обстоятельного обзора о деятельности Монголо-Сычуаньской экспедиции в двух выпусках «Бюллетеня» Общества[193]. Высшие награды Итальянское ГО, которые вручают с 1871 г., имеют только три российских путешественника: Н.М. Пржевальский (1885 г.), В. Юнкер (1889 г.) и Козлов[194].

Все награды за изучение Центральной Азии Козлов бережно хранил, предполагая в будущем передать этот своеобразный «лавровый венок» в дар РГО, чтобы после его смерти они были «выставлены на показ». Он надеялся таким образом способствовать тому, «чтобы тропа русских исследователей не заросла в Центральной Азии и Тибете»[195]. Но награды, вместе с другими ценностями Козлова, хранившимися в сейфе в Санкт-Петербургском отделении Московского Купеческого банка, в декабре 1918 г. были конфискованы Петроградским ЧК.

Кроме высоких наград Географических обществ заслуги Козлова в изучении Центральной Азии были отмечены премией им. П. А. Чихачева Французской Академии наук (Academie des sciences).

Эта премия была учреждена в 1891 г. на средства, завещанные Французской академии наук русским географом, геологом и путешественником П. А. Чихачевым (1808–1890), большую часть жизни прожившим во Франции. Она предназначалась для награждения путешественников, внесших значимый вклад в изучение археологии, географии и геологии Азиатского материка[196].

Инициатором выдвижения Козлова на эту награду был президент Географического общества Франции принц Бонапарт. Ролан Наполеон Бонапарт (Roland Napoleon Bonaparte; 1858–1924), внучатый племянник Наполеона Бонапарта, человек многосторонних знаний и увлечений, член (с 1907 г.) и президент (с 1919 г.) Французской академии наук, президент Географического общества Франции (1910 г.), был хорошо известен в научных кругах России. Русское географическое общество в 1885 г. избрало его своим членом-корреспондентом по отделению этнографии (за этнографические работы, проведенные в 1884 г. в Скандинавии и Лапландии), а в 1917 г. он был избран почетным членом РГО.

Инициатива Р. Бонапарта была поддержана президентом Академии наук великим князем Константином Константиновичем[197], который попросил академика С. Ф. Ольденбурга, хорошо знавшего Козлова, подготовить документы для представления: «Я уверен, – писал великий князь, – что Вы будете <…> рады содействовать оказанию почести милому Петру Кузьмичу»[198].

Кроме Козлова эту премию получили еще только три российских путешественника: Г. Е. Грумм-Гржимайло (1893 г.), В. А. Обручев (дважды, в 1897 г. и 1925 г.), Ю.М. Шокальский (1911 г.)[199].

Немецкий путешественник Вильгельм Фильхнер (Wilhelm Filchner, 1877–1957) писал в 1925 г. о Козлове: «С редким упорством осуществлял он свои планы исследования Азии и своими открытиями не только принес почет и уважение своему Отечеству, но и завоевал признание всего образованного мира»[200]. Высокие награды П. К. Козлова от зарубежных научных обществ подтверждают слова В. Фильхнера и свидетельствуют о большом вкладе российского путешественника в изучение Центральной Азии и его высоком международном авторитете.

Изучая жизнь Козлова, мы не можем обойти стороной личность его второй жены и их отношения, которые, как, впрочем, любые отношения между мужчиной и женщиной, нередко позволяют понять многие побудительные мотивы поступков мужчин, особенно успешных и знаменитых.

Женщины среди исследователей Центральной Азии занимают особое место. Их совсем немного, можно буквально пересчитать по пальцам: О. А. Федченко (1845–1921), А. В. Потанина (1843–1893), М.П. Черская (1857–1940), М.И. Молессон (1858–1922)[202]. Но и эти имена находятся в тени куда более известных имен их мужей. К этой славной плеяде относится и известный российский орнитолог, жена и спутница П.К. Козлова – Елизавета Владимировна Козлова (1892–1975), многие годы проведшая в экспедициях по Монголии и Средней Азии[203]. Она была рядом с Козловым более двадцати лет, являлась его другом, помощником, советчиком. При этом смогла выйти из тени своего знаменитого мужа, реализовать себя как личность, занять достойное место в науке, стать одним из ведущих сотрудников Зоологического института АН СССР.

Елизавета Владимировна Козлова, в девичестве Пушкарева, родилась 18 августа 1892 г. в Красном Селе под Петербургом в семье, где высоко чтили идеал служения, полезной деятельности на благо общества. На становление ее характера большое влияние оказали родители: религиозная, строгая мать и особенно отец – Владимир Иосифович Пушкарев, доктор медицины, умный, тонкий, интеллигентный человек, которого Лиля, как ее называли близкие, очень любила и уважала. С раннего детства Елизавета Владимировна отличалась самостоятельностью и серьезным отношением к приобретению знаний, увлекалась литературой, историей, математикой, позже философией, свободно владела несколькими европейскими языками, хорошо играла на фортепиано. В 1904 г. Лиля Пушкарева поступила в третий класс частной петербургской гимназии княгини Оболенской, которую закончила в 1910 г. с золотой медалью и поступила в женский Педагогический институт на естественно-историческое отделение.

Выбор профессии и весь дальнейший жизненный путь Елизаветы Владимировны определило лето 1910 г., когда она познакомилась с Козловым. Произошло это в курортном городке Берк Плаж в Нормандии, куда семья Пушкаревых привезла на лечение старшего сына, Владимира. Сюда, к своей семье, приехал после завершения отчетов по Монголо-Сычуаньской экспедиции и Козлов. Ему было 47 лет, он находился в зените славы: за его спиной участие в пяти экспедициях, которые принесли ему широкую известность и награды европейских научных обществ.

Миловидная девушка с нежными чертами лица, с искренним интересом к его деятельности завоевала сердце путешественника сразу и навсегда. Ее образ невероятным путем переплелся в его сознании с образом «незабвенного учителя» – Пржевальского. «Я с первых дней увидел человека со взглядом Пшевы. Странное дело! Острый, пытливый взгляд светил с молоденькой нежной головки»[204], – писал Козлов своей будущей жене. «Ты наполнила мою жизнь, <…> оживила и приблизила ко мне моего Пшеву»[205]. Он находил даже внешнее сходство между ними (воистину любовь слепа! – воскликнем мы, взглянув на портреты Пржевальского и Лизы Пушкаревой). Петр Кузьмич даже называл ее уменьшительно-ласкательным именем своего учителя – Пшевочка.

Рассказы Козлова об удивительной природе Центральной Азии, о Пржевальском, о годах, проведенных в странствиях, поразили воображение Елизаветы Владимировны. Она увидела в знаменитом путешественнике пример состоявшейся личности. Чуть позже она будет определять Петра Кузьмича как человека «идейного». Его главная «идея» – изучение природы Центральной Азии, которая стала небезразлична и для нее.

Два последующих года непрекращающейся переписки были наполнены обсуждением совместных планов и, конечно, новой экспедиции. Елизавета Владимировна жила интересами Козлова, много читала книг о Центральной Азии, ходила в Зоологический музей, на лекции в Географическое общество. Козлов постепенно вводил Елизавету Владимировну в круг своих знакомых – географов, востоковедов, биологов, знакомил со спутниками прошлых путешествий. Петр Кузьмич понял, что только с этой девушкой он сможет реализовать свои планы по изучению Центральной Азии. Он инициировал развод с Надеждой Степановной Камыниной.

Дело это в те времена было непростое. Не все друзья и знакомые одобрили поступок Петра Кузьмича. Но! Страстное желание быть вместе с любимым человеком преодолело все препятствия. Весной 1912 г. Козлов получил развод.

Бракосочетание «девицы, дворянки, дочери статского советника» Елизаветы Владимировны Пушкаревой и полковника Генерального штаба П. К. Козлова состоялось 15 июля 1912 г. Одним из «поручителей» (свидетелей) со стороны невесты был потомственный почетный гражданин Николай Петрович Горбунов, в будущем влиятельный государственный деятель Советской России[206]. Это знакомство в последующем сыграло важную роль в жизни Козлова после революции.

Горбуновы и Пушкаревы жили по соседству в Красном Селе, недалеко от Петербурга. Глава семьи – Петр Михайлович Горбунов (1861–1940), директор (владельцами были его жена и теща) местной писчебумажной фабрики. В семье Горбуновых было одиннадцать детей – пять сыновей и шесть дочерей, двое из них умерли во младенчестве. Лиза Пушкарева с детства дружила со своим ровесником Николаем Горбуновым. После свадьбы Петр Кузьмич стал частым гостем в семье Горбуновых и своими рассказами зародил желание путешествовать по дальним странам у братьев Григория и Николая. Григорий Петрович Горбунов (1894–1942)[207]стал гидробиологом, посвятив свою жизнь исследованию северных морей, экспедиционная деятельность стала важной составляющей его профессии. Козлов предполагал взять его в качестве старшего помощника в свою Монголо-Тибетскую экспедицию в 1923 г., но Григорий отказался, предпочел работать самостоятельно в Арктике.

Участником Монголо-Тибетской экспедиции Козлова, о которой пойдет речь дальше, стала Елена Петровна Горбунова (1888–1973), в то время студентка Петроградского географического института. Она вспоминала: «Летом 1922 г., когда мы, студенты Географического института, работали на практике в Саблино, приехал к нам к концу практики знаменитый путешественник Петр Кузьмич Козлов. На собрании <…> он много рассказывал про свои путешествия и предполагал снова снарядить экспедицию <…>. Он предполагал пригласить некоторых студентов»[208]. В их числе оказалась и Елена Горбунова.

Николай Петрович Горбунов (1892–1938) окончил Технологический институт в Петрограде. Однако инженерной деятельности предпочел участие в революционном движении, что круто изменило его жизнь. Он стал секретарем В. И. Ленина, а в дальнейшем управляющим делами Совнаркома СССР, курировал в правительстве вопросы науки. Именно Н.П. Горбунов, как будет показано в соответствующем разделе, оказывал поддержку Петру Кузьмичу в организации Монголо-Тибетской экспедиции и ее работе.

Но вернемся к Елизавете Владимировне. Юной девушке нелегко было быть рядом со знаменитым мужем, человеком с непростым характером, устоявшимися привычками. Но она не потерялась и смогла стать не только женой и другом, но и найти свое собственное место в жизни. Похоже, Петр Кузьмич не ожидал, что Елизавета Владимировна будет такой успешной в своей исследовательской карьере и станет авторитетным ученым. Об этом, в частности, свидетельствуют его слова на одной из книг, подаренной ей в 1935 г.: «Моему первому большому другу, любимой Пшевочке, который оправдал себя даже превыше моих ожиданий»[209].

В мае 1913 г. Елизавета Владимировна прервала занятия в институте, чтобы поехать вместе с мужем в акклиматизационный парк-заповедник Аскания-Нова в Херсонской губернии[210]. Из Аскании они направились на Иссык-Куль, к могиле Пржевальского, на мероприятия по случаю 25-летия его смерти. Во время этих поездок Елизавета Владимировна получила от Петра Кузьмича первые уроки стрельбы из дробового ружья и навыки препарирования птиц; он научил ее вести дневник наблюдений над поведением птиц, а также проводить топографическую съемку и метеорологические измерения. Под влиянием мужа Елизавета Владимировна решила посвятить себя науке – изучению царства пернатых и, как и он, навсегда «заболела» Центральной Азией.

В Аскании-Нова она встретила своего будущего научного руководителя, видного российского орнитолога П.П. Сушкина (1868–1928), в то время заведующего кафедрой в Харьковском университете. Его влияние в становлении ее научных интересов было определяющим. В дальнейшем в течение своей долгой творческой жизни она не только развивала идеи своего учителя, но и создала новые направления в области изучения региональных фаун и функциональных аспектов морфологии птиц.

Первая мировая война круто изменила планы Козлова. Вместо Тибета, куда должна была летом 1914 г. направиться его полностью сформированная и снаряженная новая экспедиция, он оказался в действующей армии. Экспедиция была отложена на неопределенный срок. Козлов, в то время полковник Генерального штаба, был назначен комендантом города Тарнов в Галиции, а Елизавета Владимировна несколько месяцев служила сестрой милосердия в санитарном поезде. Через год Петра Кузьмича назначили начальником Монгольской экспедиции по заготовке скота для нужд действующей армии. Елизавета Владимировна поехала в необычную экспедицию вместе с мужем. Из Иркутска, где располагалась заготовительная контора, Козловы совершили несколько поездок по Восточной Сибири и Монголии. Летом 1915 г. Елизавета Владимировна впервые посетила Ургу. Свои впечатления она изложила в большом очерке в журнале «Землеведение»[211]. Это была ее первая публикация.

Занятия орнитологией Елизавета Владимировна продолжила в 1918–1919 гг. вновь в заповеднике Аскания-Нова, куда Козлов был направлен комиссаром от Академии наук. Здесь она провела около полутора лет, изучая жизнь птиц в условиях неволи. Результатом этой работы стала книга «Аскания-Нова. Зоопарк в южно-русских степях» (Пг., 1923), получившая высокую оценку специалистов. Е. В. Козлова обладала редкостным, столь необходимым для натуралиста, умением наблюдать природу. «В этом тихом, молчаливом подсматривании жизни природы, – объясняла она свой профессиональный выбор, – скрывается такое очарование, равное которому человек едва ли может испытать при постоянном общении с другими людьми»[212].

В 1923 г. советское правительство поддержало проект П. К. Козлова об организации Монголо-Тибетской экспедиции. В ее состав Елизавета Владимировна была включена в качестве орнитолога и старшего помощника начальника экспедиции. Готовясь к своему первому большому путешествию, она ежедневно посещала Зоологический музей, где знакомилась с богатейшими орнитологическими коллекциями и занималась с Сушкиным. Позднее она вспоминала, что Петр Петрович был очень строг, и она едва успевала справляться с обязательным чтением обширной научной литературы.

Монголо-Тибетская экспедиция продолжалась три года, с июля 1923 г. по сентябрь 1926 г., и стала проверкой не только профессиональной, но и физической подготовки Елизаветы Владимировны. В сложных географических и метеорологических условиях было непросто переносить многочасовые переходы в седле: давала о себе знать боль в тазобедренном суставе (у нее был врожденный вывих бедра). Елизавета Владимировна приходила в ужас от мысли, что станет обузой для отряда, не сможет быть достаточно полезной общему делу. Ее отличало необычайно развитое чувство ответственности и повышенная требовательность к самой себе. Кроме орнитологических наблюдений и сборов она проводила глазомерную буссольную съемку местности, вычерчивала карты местности, принимала участие в раскопках могильников хунну в горах Ноин-Ула, выполняла другую необходимую в экспедиции работу.

Весной 1926 г. Петр Кузьмич командировал жену на озеро Орок-нор, находившееся в 300 км от основной базы экспедиции. Здесь в течение четырех месяцев она наблюдала весенний пролет птиц и выполнила ряд других фаунистических работ. Результатом изучения монгольских орнитологических сборов (около 1700 экземпляров) стала ее монография «Птицы Юго-Западного Забайкалья, Северной Монголии и Центральной Гоби» (Л., 1930).

В 1929 г. Монгольская комиссия АН СССР предложила Козловой вновь отправиться в Монголию во главе Зоологического отряда. Основной задачей этой экспедиции являлось изучение высокогорной фауны (преимущественно птиц) Хангая, главным образом в районе массива Отхон-тэнгри, практически не исследованного другими путешественниками. Елизавета Владимировна писала: «Стационарная работа в альпийской зоне снеговой вершины Отхон-тэнгри дала хорошие результаты. Здесь удалось разыскать места гнездования и собрать большие серии очень редких птиц, отсутствовавших в мировых музеях»[213]. По материалам этого путешествия она написала большую работу «Птицы высокогорного Хангая»[214], а также ряд монографических очерков.

Орнитологические исследования Елизаветы Владимировны в Монголии продолжились и в 1931 г. На этот раз возглавляемый ею Зоологический отряд

Монгольской комиссии АН работал в восточном Кентее, в области истоков реки Керулен. Результатом новых исследований стала работа «Птицы и промысловые млекопитающие Восточного Кентея» (1933). Одновременно в начале 1930-х Козлова опубликовала несколько статей в престижном английском журнале «The Ibis», откликнувшись на просьбу Британского орнитологического общества[215].

Поездка Елизаветы Владимировны в Монголию в 1931 г. оказалась последней. Много лет спустя, незадолго до своей кончины, она напишет: «Все полевые исследования в МНР навсегда останутся самыми светлыми периодами моей работы. Я любила в Монгольской Народной Республике всё: холмистые ароматные полынные степи с редким населением, тихие озера со стаями непуганых гнездящихся птиц, табуны мчащихся полудиких коней <…>. Даже весенние бури – и те хороши. Солнце вдруг затмится серыми тучами, повалит снег, укрывая дивной красоты поля сине-лиловых и синих генциан. Кажется, что вьюга тебя занесет и не найти дороги к палатке. Но вот ветер затих, пробились солнечные лучи, всё засверкало каплями растаявшего снега. И опять перед тобою поля генциан и жаворонки уже отряхиваются и продолжают прерванные песни»[216].

В 1935 г. умер Петр Кузьмич Козлов – муж, учитель, вдохновитель, человек, определивший жизненный путь Елизаветы Владимировны, открывший ей горизонты Центральной Азии, с ее уникальной природой и культурой. После его смерти Козлова передала наиболее ценные коллекции, собранные им во время путешествий, а также научные приборы, хранившиеся в их квартире, где они поселились после свадьбы, в различные музеи Ленинграда (Эрмитаж, Музей антропологии и этнографии (Кунсткамера), Музей истории науки и техники и др.), Смоленска и Кяхты. Сама же квартира была передана ей в пожизненное пользование в знак уважения к выдающимся заслугам мужа-путешественника. Ныне там расположен мемориальный Музей-квартира П.К. Козлова (Санкт-Петербург, Смольный пр., 6, кв. 32).

В 1934, 1935 и 1937 гг. Елизавета Владимировна работала на побережье Каспийского моря в Талыше и на территории заповедника им. С. М. Кирова в Кызылагачском заливе в Азербайджане. Однако центральноазиатская тема продолжала занимать важное место в ее трудах. В 1940 г. выходит в свет работа «Общий обзор орнитофауны Центральной Азии»[217]. В годы Великой Отечественной войны Елизавета Владимировна вместе с профессором А. Я. Тугариновым проводила детальные наблюдения над биологией фазана в Таджикистане на реках Варзоб и Вахш.

После войны здоровье Елизаветы Владимировны оказалось сильно подорванным и уже не позволяло участвовать в экспедициях. В 1952 г. она опубликовала большую статью, посвященную авифауне Тибета[218]. Работа эта до сих пор не утратила своей значимости и рассматривается орнитологами как одна из пионерских и наиболее фундаментальных работ в области орнитогеографии и истории фауны.

Анализ происхождения и филогенетических связей отдельных родов и видов, входящих в изучаемый комплекс, проведенный Е.В. Козловой, позволяет с большой достоверностью восстанавливать картины генезиса орнитофауны нагорной Азии.

Елизавета Владимировна плодотворно занималась и фаунистическими исследованиями СССР. Она активно работала над подготовкой томов из серии «Фауна СССР»[219], издаваемых Зоологическим институтом. За двухтомную работу «Кулики» из «Фауны СССР» ей была присуждена степень доктора биологических наук (в 1962 г.). По мнению специалистов, написанная ею монография по фауне куликов СССР не только представляет собой большой вклад в орнитологию, но и дает богатый и чрезвычайно интересный материал для решения общих вопросов эволюции. Козлова пишет ряд статей для двух изданий Большой советской энциклопедии, сотрудничает с периодическими научно-популярными изданиями. Елизавету Владимировну Козлову избирают своим членом зарубежные орнитологические общества: в 1963 г. – Американское, в 1969 г. – Немецкое, в 1971 г. – Британское.

Последним научным трудом в ее жизни стала монография «Птицы зональных степей и пустынь Центральной Азии», которая увидела свет в 1975 г. уже после ее кончины. В этом фундаментальном труде сделан целый ряд интересных выводов, например, убедительно доказаны генетические связи фоновых видов и родов птиц зональных степей, пустынь и скал Центральной Азии с фаунами степей, саванн и пустынь палеарктической и тропической Африки.

Вклад Козловой в отечественную науку по достоинству оценен современными учеными. По мнению российского зоолога, доктора биологических наук Р. Л. Потапова, «именно она сумела собрать воедино и дать логическое завершение всем авифаунистическим исследованиям российских исследователей Центральной Азии, причем с полным учетом вклада в эту работу и зарубежных натуралистов. И именно в этом непреходящая ценность научного наследия Елизаветы Владимировны»[220].

Кроме научной работы Козлова много сил отдавала сохранению и пропаганде наследия своего мужа Петра Кузьмича Козлова. В 1949 г. вышли в свет подготовленные ею еще по довоенной просьбе бывшего и действовавшего на тот момент президентов Географического общества Ю. М. Шокальского и Н. И. Вавилова дневники последней экспедиции Козлова[221]. Она неоднократно выступала с лекциями о деятельности Петра Кузьмича, активно помогала исследователям его творчества.

В Зоологическом институте РАН в Санкт-Петербурге, где она проработала более 40 лет (с 1931 по 1973 гг.) до сих пор помнят Елизавету Владимировну Козлову. В отделе орнитологии работают ее ученики, для которых она – пример действительно самоотверженного служения науке. А для почитателей таланта ее мужа, путешественника П. К. Козлова, Елизавета Владимировна навсегда останется его музой странствий, в которой он нашел верного спутника и единомышленника.

Влюбленный в красоты дикой природы, Петр Кузьмич Козлов как никто понимал ее хрупкость и незащищенность от хозяйственной деятельности человека. В его публикациях нередко отмечаются негативные последствия такого воздействия. Так, в книге «Монголия и Кам» (1905) он пишет о бесконтрольном истреблении монголами сурков в районе Кобдо для заготовки мяса и выделки шкурок на продажу [223]. В отчете о Монголо-Сычуаньской экспедиции 1907–1909 гг. Козлов упоминает о варварской эксплуатации китайскими промышленниками лесных богатств Алашаня, которая может повлечь за собой необратимые изменения в водоснабжении некогда изобильного в растительном и животном отношении оазиса Дынюа-ньин[224]. В то же время он обязательно фиксировал факты уважительно отношения к объектам природы. В «Монголии и Кам» путешественник обращает внимание на опыт промышленного разведения русским населением на Алтае маралов – животных, которые прежде варварски истреблялись ради добычи рогов (пантов). Козлов призывал специалистов оказать помощь в более правильной постановке «этой важной отрасли естественного богатства страны»[225]. Неоднократно путешественник писал о специфической форме природоохранной деятельности народов центральноазиатских стран, для которых характерно отношение к памятнику природы как к сакральному объекту. Этой теме он посвятил, в частности, очерк «Монгольский заповедник Богдо-ула»[226], где подробно рассказал о священной для монголов горе, окружающей Ургу. Запрет на вырубку лесов и охоту в ее пределах сделали Богдо-улу уникальным природным заказником задолго до природоохранного движения в европейских странах.

Активная позиция Козлова в вопросах сохранения природных объектов особенно ярко проявилась в трудные годы Гражданской войны, когда его командировали в качестве комиссара от Российской академии наук в степной заповедник Аскания-Нова в Херсонской губернии, который был основан Ф. Э. Фальц-Фейном (1863–1920).

С владельцем заповедника Петр Кузьмич познакомился осенью 1896 г., после возвращения из Тибетской экспедиции В. И. Роборовского. Знакомство было связано с желанием Фальц-Фейна начать разведение дикой лошади Пржевальского (Equus Przewalskii). По его заказу русские путешественники и купцы не раз пытались поймать и привести их представителей в Асканию, однако сделать это оказалось непросто. Фальц-Фейн специально приехал в Петербург для консультаций со специалистами о ее поимке. Большую помощь в этом вопросе ему как раз оказал Козлов, который видел этих животных в природной среде их обитания. Первых жеребят удалось доставить в Асканию в 1900 г.[227]

До революции Козлов дважды по приглашению Фальц-Фейна посещал Асканию-Нова – летом 1913 г. и в мае 1915 г. В эти визиты он подробно познакомился с устройством зоопарка-заповедника. По своему экспедиционному обыкновению вел фаунистические и метеорологические дневники, также работал в архиве Фальц-Фейна, изучая историю создания заповедника, поступления его обитателей, бухгалтерскую документацию. Итогом знакомства с заповедником стали три публикации Козлова: «Правда о дикой лошади Пржевальского» (1913), «Аскания-Нова в ее прошлом и настоящем. Современное положение Аскания-Нова» (1914) и «Аскания-Нова (Чапли). Первые опыты акклиматизации животных в России» (1915)[228]. Последний очерк, помимо описания собственно Аскании-Нова, содержал впечатления автора от пребывания весной 1914 г. в Налибоках – еще одном поместье Фальц-Фейна, на юге Виленской губернии, где владельцем осуществлялась программа по сохранению бобров. В заключение очерка Козлов высказывал «искреннее пожелание, чтобы Асканийский зоопарк – гордость России – скорее перешел в национальную собственность и явился бы, таким образом, живым откликом на современный вопрос об охране памятников природы.

Вопросы охраны природы в эти годы активно обсуждались в РГО. По инициативе академика И.П. Бородина в марте 1912 г. при Обществе была создана Природоохранительная комиссия, которую возглавил министр земледелия А. С. Ермолаев. Его заместителем, а практически руководителем Комиссии назначили Бородина. Козлов стал ее членом в феврале 1913 г.

История командировки Козлова в Асканию-Нова в конце 1917 г. была связана с тревогой Фальц-Фейна о сохранности созданного им заповедника. Еще в апреле 1917 г. он обратился к научной общественности и государственным ведомствам с просьбой помочь уберечь Асканию от раздела имущества и распашки целинного степного участка по требованию местных крестьян, выдвинутому в ходе революционных беспорядков в окрестных селах. К этой просьбе присоединились и представители новой местной власти. Так, губернский комиссар, член Госсовета Таврического земства Н.Н. Богданов ходатайствовал перед Министерством просвещения Временного правительства о срочной присылке «специального авторитетного комиссара для охраны единственного в Европе зоопарка с вымирающими видами редких животных»[229]. Министерство переслало письмо Бородину, как руководителю Природоохранной комиссии, с пометкой «весьма спешное». Бородин рекомендовал в качестве комиссара энтомолога Херсонского губернского земства, заведующего земским музеем И. К. Пачоского (1864–1942). Уже в мае 1917 г. он приступил к обязанностям комиссара Временного правительства по охране заповедника и пробыл на этой должности до октября 1917 г.

Вторично вопрос об опасности, угрожающей Аскании, Фальц-Фейн поставил в начале октября на Всероссийском съезде коннозаводчиков, коневодов и других деятелей по коннозаводству и коневодству. В свою очередь Совет съезда обратился к Академии наук о ходатайстве перед Временным правительством о принятии безотлагательных мер к защите Аскании-Нова. Это обращение было рассмотрено 11 октября на заседании Отделения физико-математических наук РАН, на котором было подтверждено, что Временное правительство командирует в Асканию-Нова генерал-майора П. К. Козлова[230].

Петр Кузьмич с Елизаветой Владимировной приехал в Асканию 10 декабря 1917 г. и пробыл там шестнадцать месяцев, вплоть до начала апреля 1919 г. Помимо удостоверения РАН и Природоохранительной комиссии РГО он получил мандат на охрану заповедника от Таврического губернского комиссариата и Киевского природоохранного комитета[231]. Весной 1918 г. полномочия Козлова были подтверждены В. И. Лениным (по просьбе тогда Заведующего научно-техническим отделом ВСНХ РСФСР Н. П. Горбунова).

На плечи путешественника легли заботы по жизнеобеспечению зоопарка-заповедника: приходилось решать вопросы финансирования, заготовки кормов для животных, заботиться о семьях работников и, конечно, пресекать попытки грабежей и браконьерства на охраняемой территории. Козлов, со свойственной ему дипломатичностью, пытался сотрудничать с часто меняющейся властью. Ему помогали старейшие сотрудники Аскании-Нова – К. Е. Сиянко, Г. И. Рибергер, Ю. И. Игумнова, С. Филоненко, а также первый председатель Асканийского Совета рабоче-крестьянских депутатов П. С. Кучеров. В первые же дни своего присутствия в Аскании Козлов понял, что прежде всего необходимо обеспечить вооруженную охрану заповедника. С этой целью он обратился за помощью к представителям различных военных формирований. В архиве Биосферного заповедника Аскания-Нова сохранились два документа, датированные 19 декабря 1917 г., свидетельствующие о том, что Козлов одновременно просил выделить отряд из 25 бойцов для охраны заповедника у Днепровского уездного исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов и даже у начальника штаба мусульманских революционных войск в Симферополе.

Козлов лично занимался просветительской работой с местным населением, рассказывал о научном значении заповедника, о необходимости запрета охоты на его территории. Уже после отъезда Козлова из Аскании, в конце 1920-х гг., К. Е. Сиянко писал ему, что «до сих пор Марьяновские [название деревни] немцы помнят, что в заповеднике нельзя охотиться»[232].

С 1918 г. Аскания-Нова, расположенная в 35 км от Перекопа, оказалась в эпицентре боевых действий. Власть на ее территории постоянно менялась. Через заповедник проходили то белые, то красные военные подразделения и многочисленные банды. Гибли животные, поджигались строения, ломались заграждения. Петр Кузьмич направлял тревожные телеграммы и донесения в Москву Н. П. Горбунову и в Харьков председателю Совнаркома УССР X. Г. Раковскому. О состоянии заповедника Козлов информировал зарождающуюся Украинскую Академию наук. Докладная записка о положении в Аскании и мерах, необходимых для ее сохранения, была заслушана на заседании Отделения физико-математических наук 29 ноября 1918 г.

В начале 1919 г. Козлов послал телеграммы Ленину и Раковскому с просьбой сделать личный доклад о состоянии дел в заповеднике и в апреле 1919 г. уехал из Аскании. В этом же году в журнале «Природа» была опубликована его статья «Современное положение зоопарка «Аскания-Нова». В статье он подробно описал урон, причиненный заповеднику проходящими военными частями и изложил свой взгляд на его будущее как научного учреждения. Но главным сейчас являлась, по мнению Козлова, его скорейшая национализация [233].

За повседневными заботами о выживании Аскании Козлов не оставлял без внимания и вопрос о пополнении проживающих здесь животных. Он отмечал в статье, что «весьма невыгодно отражается на зоопарке прекращение привоза новых индивидов животных и птиц. Полное отсутствие притока свежей крови имеет следствием медленное вырождение слишком близко породнившихся между собой обитателей Аскании-Нова»[234].

1 апреля 1919 г. СНК Украины издал декрет «Об объявлении бывшего имения Фальц-Фейна „Аскания-Нова“ народным заповедным парком». Однако на этом беды заповедника не закончились. Гражданская война на Украине продолжалась. Самый серьезный урон Аскании был нанесен в 1920 г. Украинские ученые, беспокоясь о судьбе степного заповедника, обратились за помощью к Российской академии наук. На заседании физико-математического отделения РАН 23 февраля 1921 г. академик А. Н. Крылов доложил, что из Симферополя получена телеграмма, подписанная академиком В. И. Вернадским, следующего содержания: «Необходимо принять срочно меры из центра о спасении зоопарка Аскания-Нова. Животные гибнут». Со своей стороны Академия наук направила 12 февраля телеграммы в Научный отдел Наркомпроса и в Совнарком Горбунову о принятии мер к охране зоопарка[235].

Еще один декрет об Аскании был издан СНК УССР 8 февраля 1921 г. В соответствии с этим документом Аскания-Нова объявлялась государственным степным заповедником Украинской Советской Социалистической Республики и передавалась Наркомзему УССР. Основной задачей заповедника утверждалось «сохранение и изучение целинной степи и ее природы, сохранение, акклиматизация и изучение в условиях степи возможно большего числа видов животных и растений, имеющих народнохозяйственное значение»[236].

Руководство РСФСР тоже не оставляло заботы об Аскании-Нова. Государственный комитет по охране памятников природы при Наркомате по просвещению направил в августе 1921 г. в Асканию авторитетную инспекцию, в состав которой входили профессора Г. А. Кожевников, В. И. Талиев, Д. М. Российский, Н. М. Кулагин. Эта инспекция была названа «экспедицией комитета по обследованию заповедников РСФСР и организации дела охраны природы на местах»[237]. Начальником ее был назначен П. К. Козлов. Комиссия прибыла в заповедник в начале сентября. О результатах ее работы было доложено в Харькове, непосредственно Раковскому, а затем в Москве, руководству Наркомпроса. На основе этого доклада в журнале «Наука и ее работники» Козлов опубликовал статью, где очень подробно была изложена хроника жизни заповедника в период Гражданской войны и определен урон, который был нанесен Аскании с 1918 г. по март 1921 г. При перечислении виновников в нанесении ущерба Козлов подверг критике также поведение красноармейцев, включая Первую Конармию С. М. Буденного. В результате их действий к осени 1921 г. погибло «более трех четвертей населения зоопарка»[238]. В заключении своего отчета путешественник подчеркнул, что для спасения этого когда-то уникального заповедника «необходим ряд героических мер со стороны правительств – Русского и Украинского, как в области материального обеспечения, так и в области экстренных отпусков к снабжению Аскании всем необходимым. Надо помнить, что Аскания-Нова не есть достояние только Украины или даже России, – Аскания-Нова есть достояние всего культурного Востока, Запада и Америки»[239].

В последний раз Козлов посетил Асканию в сентябре 1927 г. Эта поездка состоялась отчасти по его личной инициативе. В августе этого года он находился на отдыхе и лечении в санатории в Сочи. Здесь Козлов познакомился с председателем Всеукраинского ЦИК Г. И. Петровским, который «любезно разрешил» ему заехать в Асканию-Нова и подробно ознакомиться с современным состоянием заповедника. Козлов обратился к непременному секретарю Академии наук С. Ф. Ольденбургу с просьбой командировать его в Асканию от Академии наук. «Надеюсь, – писал он, – что собранный мной материал по освещению заповедника Аскания-Нова будет интересен и для Академии наук, и для Географического общества, в свое время принимавших близко к сердцу самое бытие Аскании с такими живыми формами как Equus Przewalskii»[240]. Директор Зоологического музея А. А. Бялыницкий-Бируля поддержал инициативу Козлова. В письме к Ольденбургу он подчеркнул, что «если бы Академия наук дала П. К. Козлову поручение ознакомиться с состоянием Аскании-Нова, он мог бы исполнить это лучше, чем кто-либо иной, так как хорошо знает историю этого учреждения»[241]. По итогам поездки Петр Кузьмич написал большой подробный доклад, с которым выступил 3 ноября 1927 г. в Большом конференц-зале АН СССР в Ленинграде[242]. Его сокращенный вариант был опубликован в журнале «Научный работник» за 1928 г.[243] Надо отметить, что Козлов провел полную ревизию представителей животного мира, населяющих Асканию-Нова в это время. В приложении к тексту доклада он представил список млекопитающих и птиц на 1 сентября 1927 г.

В целом положительно оценив состояние заповедника и те меры, которые принимаются к возмещению ущерба, нанесенного Гражданской войной, Козлов тем не менее отметил, что научная работа поставлена слабо. Завершая свой доклад, путешественник указал на необходимость ее усиления, что можно сделать, по его мнению, только при участии в судьбе Аскании академического сообщества. В связи с этим он высказал сомнение в правильности подчинения Аскании Наркомзему Украины, а не Всеукраинской Академии наук. «Мне кажется, – полагал именитый исследователь природы, – настала пора для того, чтобы Украинская АН подошла вплотную к государственному заповеднику с правом не только научно работать в нем, но и вообще руководить всеми научными работами в заповеднике»[244].

Козлов до конца своих дней с особым чувством относился к Аскании-Нова. Она была ему дорога как уголок «дикой природы», сохраненный стараниями близкого ему по жизненным убеждениям человека. В своих выступлениях и публикациях, посвященных этому уникальному заповеднику, он с неизменной благодарностью и глубоким уважением отзывался о его основателе – Ф. Э. Фальц-Фейне.

По завершении Монголо-Сычуаньской экспедиции 1907–1909 гг. Козлов записал в своем дневнике: «Большим путешествиям конец!», предполагая, что в дальнейшем он будет совершать легкие летние поездки. Но – «Путешественнику оседлая жизнь, что вольной птице клетка!»[246]. В начале 1911 г. Козлов обсудил с П. П. Семеновым-Тян-Шанским новый проект экспедиции в Центральную Азию. Ее главной целью на этот раз являлось изучение Лхасы и ее окрестностей. В число задач были включены: исследование природы (географические изыскания, астрономические определения, наблюдения за климатом, геологическое обследование, коллекторская работа) и изучение человека «в современном быте и в его историческом прошлом (монастыри как главные признаки древней тибетской культуры)»[247].

Вице-председатель РГО в письме к военному министру В. А. Сухомлинову 4 марта 1911 г. выразил уверенность в том, что экспедиция, учитывая текущую политическую ситуацию, является «совершенно своевременной и могущей блестящими успехами увенчать исследование Азии, начатое еще покойным Пржевальским»[248]. Он попросил Сухомлинова «испросить разрешение» императора, чтобы Козлов лично мог доложить ему о своем плане. Аудиенция состоялась 21 апреля 1911 г.[249] и продолжалась 35 минут[250]. Николай II с интересом выслушал подробный доклад Козлова и дал принципиальное согласие на экспедицию. Семенов-Тян-Шанский в своем письме к министру финансов В.Н. Коковцеву с просьбой выделить средства на ее снаряжение обращал его внимание, что «его императорское величество изволил выразить живое сочувствие к предложениям Козлова» и находит настоящий момент наиболее удобным «для мирных научных работ в Тибете при сочувствии как Духовного его главы, так и английских властей»[251].

Однако, если в феврале внешнеполитическое ведомство не видело «препятствий к ее осуществлению»[252], то к апрелю мнение МИД изменилось: ситуация во взаимоотношениях России с Великобританией и Китаем по тибетскому вопросу стала серьезнее, чем ее представлял себе император. Свои опасения высказал и русский посланник в Лондоне граф А. К. Бенкендорф. Тем не менее, Николай II для принятия окончательного решения об экспедиции поручил МИД еще раз обсудить этот вопрос с «Лондоном и Пекином». Реакция со стороны официальных властей Англии и Китая не способствовала осуществлению этого путешествия и Совет Министров 7 июня отклонил представленный на рассмотрение проект Козлова[253]. Новые исследования в Центральной Азии Петру Кузьмичу пришлось отложить до лучших времен в российско-британско-китайских отношениях.

Через три года Козлов повторил попытку организовать экспедицию и предложил на рассмотрение Совета РГО еще один план, несколько изменив маршрут 1911 г. На этот раз МИД не увидел препятствий к организации «научной экспедиции в Куку-нор и провинцию Сычуань», к востоку от маршрута, пройденного Козловым в 1899–1901 гг. Император, как и прежде, также поддержал путешественника и дал распоряжение выделить ему из Государственного казначейства необходимые для реализации проекта 50000 руб. Полностью сформированная и снаряженная экспедиция в августе 1914 г. должна была выступить в новое, трехлетнее, путешествие в Монголию и Тибет. Однако начавшаяся Первая мировая война разрушила все планы. По высочайшему распоряжению было «повелено считать <…> участие военных чинов в организуемой ИРГО экспедиции в Среднюю Азию недопустимым, а равно несвоевременным и материальное содействие этой экспедиции со стороны Военного ведомства»[255].

Вместо Азии полковника Козлова направили на Юго-Западный фронт, где он с ноября 1914 г. исполнял обязанности коменданта польского городка Тарнов (Турнов), а с марта 1915 г. – г. Яссы. Затем, в июле 1915 г. он был командирован в Монголию во главе особой правительственной экспедиции (Монголэкс) с целью организации закупок скота для нужд действующей армии[254]. Полтора года он жил между Иркутском, Кяхтой и Ургой. Эта поездка была сопряжена с решением многих, незнакомых Козлову, бюрократических и хозяйственных проблем. Но экспедиционный опыт позволил ему справиться с поставленными задачами. За успешное выполнение этого задания 16 декабря 1916 г. Военное министерство присвоило Козлову звание генерал-майора[256].

О том, как воспринял Козлов бурные события 1917-го, особенно Октябрьскую революцию, мы не знаем. В обширном личном архиве путешественника в РГО и в музее-квартире в Санкт-Петербурге отсутствуют какие-либо документальные свидетельства этого периода, позволяющие судить о его политических пристрастиях. Впрочем, учитывая, что царская семья оказывала немалую поддержку – моральную и материальную – его исследовательским проектам, можем предположить, какие чувства должны были вызвать у Козлова крушение монархии и установление большевистской диктатуры в России. В дневниках Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг. мы находим запись – впечатление Петра Кузьмича от чтения одного из томов гессеновского «Архива русской революции»[257], проливающее некоторый свет на его политические взгляды: «С вечера я долго читал „Архив революции“». Все воскресает в памяти. <…> Казалось в революции все тонет, однако, история идет своей дорогой, несмотря ни на какие пертурбации, и заносит на страницы своей книги все происходящее.< > Как никак, а личности М. В. Алексеева, Л. Г. Корнилова с одной стороны, и А. В. Колчака с другой, навсегда останутся в истории самыми светлыми, выдающимися, лучшими примерами разума, стойкости, патриотизма. Какой бы то ни был беспристрастный читатель всегда воздаст должное памяти этих великих сынов России»[258].

В принятии Козловым большевистской революции решающую роль, по-видимому, сыграла его востребованность новой властью. Уже в ноябре 1917 г. путешественника, как было указано ранее, назначают комиссаром от Академии наук в зоопарк-заповедник Аскания-Нова, где он пробыл с декабря 1917 г. по апрель 1919 г. А в это время, в декабре 1918 г., Петроградская ЧК конфисковала содержимое его сейфа в отделении Московского Купеческого банка – ценные подарки для Далай-ламы и его приближенных, заготовленные еще для экспедиции 1914 г., коллекцию нефритовых и фарфоровых табакерок, золотые медали, преподнесенные путешественнику западноевропейскими географическими обществами и многое другое. В течение нескольких лет Козлов безуспешно пытался вернуть свои ценности, но ему не помогло даже заступничество близкого друга семьи Н. П. Горбунова, в тот момент исполнявшего обязанности личного секретаря В. И. Ленина. На его официальный запрос в Гохран в сентябре 1922 г. был получен ответ: «Означенные ценности не могут быть выданы вследствие того, что сейфы вскрывались на местах и направлялись в Гохран в обезличенном виде, в общей массе с другими ценностями, а посему установить их наличие в Гохране невозможно»[259].

Кроме этих вещей у Козлова – невзирая на охранную грамоту Наркомпроса – были реквизированы охотничьи ружья, в том числе четыре ружья, принадлежавшие Пржевальскому, утрату которых Петр Кузьмич переживал особенно болезненно[260]. В 1918 г. было реквизировано и хранившееся в здании РГО снаряжение его несостоявшейся экспедиции 1914 г. – «до самых малейших, по-видимому, никому не нужных предметов включительно», – писал Козлов в докладной записке в Совет РГО[261]. Однако самая острая борьба с новой властью шла за квартиру. Начиная с лета 1919 г. районная администрация Петроград а-Ленинград а постоянно предпринимала попытки выселить Козлова из его квартиры или «уплотнить», подселив жильцов[262]. К счастью, при жизни Козлова этого не случилось, благодаря заступничеству Н. П. Горбунова.

После возвращения из Аскании-Нова Козлов был принят на работу в Наркомпрос, «при заместителе народного комиссара». Одновременно ему, как генералу царской армии, удалось получить очень важный в те времена документ. Всероссийский Главный штаб 4 июля 1919 г. принял решение не привлекать его как военного специалиста, «дабы дать ему возможность своевременно обрабатывать материалы, собранные им во время путешествий и имеющие общенаучный характер»[263].

В августе 1919 г. его командировали в Слободу «организовать сохранение дома и библиотеки Пржевальского». Затем он уехал в деревню Стречно, в Новгородской губернии, неподалеку от которой жил его верный спутник по экспедициям Г. И. Иванов. Здесь, в тиши новгородских лесов, Козлов закончил книгу «Тибет и Далай-лама», которая была издана в 1920 г., после чего принялся за неоконченное описание Монголо-Сычуаньского путешествия 1907–1909 гг.

В декабре 1920 г. Наркомпрос и РГО командировали его в Сибирь для налаживания связи с местными отделами и подотделами Географического общества, которые находились в трудном положении после революции и Гражданской войной. Их работа продолжалась только благодаря личной инициативе энтузиастов. Козлову была поставлена задача «обревизировать» научную деятельность отделов и по возможности установить контакт РГО с отделами народного образования Сибири «для плодотворной совместной работы на пользу просвещения Советской России»[264].

За три месяца, с конца декабря 1920 г. по март 1921 г., Козлов побывал в Барнауле, Красноярске, Омске, Иркутске, Верхнеудинске и Кяхте. Везде положение отделов РГО и их музеев оказалось очень тяжелое. Выживать на одном энтузиазме было сложно. Всюду Козлов слышал жалобы на действия местных властей и старался помочь своим коллегам. Так, например, в январе 1921 г. в Красноярске он пытался противостоять передаче музея местного Отдела РГО в ведение Наркомпроса, а недостроенного для него здания – под мельницу.

Затем в Иркутске Козлову пришлось спасать научные коллекции и уникальную библиотеку местного любителя-натуралиста С. Н. Родионова (1865–1937?). Потомственный почетный гражданин Иркутска, окончивший Петербургский университет, член Восточно-Сибирского отдела РГО, Родионов глубоко интересовался изучением природы. В своей усадьбе, в живописном месте на берегу р. Ушаковки, он устроил ботанический сад. Его особой гордостью являлась уникальная энтомологическая коллекция, которая была выставлена для всеобщего обозрения. Но в марте 1918 г. все недвижимое имущество Родионова было конфисковано и передано в народную собственность[265]. С просьбой помочь Родионову Козлов обратился к наркому просвещения А. В. Луначарскому, а также в РГО и в Академию наук. Однако все усилия путешественника оказались напрасными. В конце 1923 г. библиотека и коллекция Родионова были выдворены из его же дома и отданы владельцу, которому хранить их уже было негде. Козлов пытался передать коллекции в Зоологический музей АН[266]. К сожалению, озабоченный своими серьезными проблемами, Зоологический музей не смог ее принять.

Инспекционная поездка Козлова показала, что руководству РГО необходимо было принять срочные меры по спасению территориальных отделов и сохранению их музеев. Ю.М. Шокальский обращался в самые высокие инстанции с просьбой о помощи, не уставая напоминать о былом величии Общества и его учреждений. Однако Наркомпрос не видел целесообразности в продолжении деятельности отделов РГО, обвинив их в бедности «интеллигентными силами» и музейных коллекций. Козлов, несомненно, глубоко переживал все увиденное: рушился привычный ему мир, налаженные связи, многие близкие друзья остались без работы и возможности содержать свои семьи. Он и сам вынужден был постоянно думать «о хлебе насущном», вести переписку с советскими ведомствами о выплате ему заработной платы, которая была ему необходима и для помощи детям, и Надежде Степановне – бывшей жене.

После возвращения из Сибири и небольшого отдыха осенью 1921 г. Козлова командировали в хорошо знакомый ему акклиматизационный заповедник Аскания-Нова. Последствия военных действий, проходивших рядом с заповедником, были очень тяжелые, тем не менее, он с удовлетворением отметил, что «разрушение прекратилось, началось созидание»[267].

С окончанием Гражданской войны у Козлова появилась надежда на возобновление исследовательской деятельности, на новое путешествие в любимую Центральную Азию. Определенным стимулом для этого служило то, что большевистские вожди начали проявлять повышенный интерес к Востоку, особенно к Монголии, Западному Китаю (Синьцзяну) и Тибету, с целью усиления своего влияния в регионе. В 1921 г. Наркоминдел даже предпринял ряд шагов для установления дипломатических и торговых отношений с этими бывшими вассальными территориями Цинской империи. Среди них была организованная НКИД при поддержке Политбюро ЦК секретная экспедиция в Лхасу[268]. Козлов, несомненно, был в курсе этой инициативы благодаря давним связям с представителем Далай-ламы в России, ученым бурятским ламой Агваном Доржиевым (1853–1938), который принимал активное участие в организации этой поездки. Авторитет самого Козлова как одного из немногих экспертов по тибетским делам был также достаточно высок в глазах кремлевского руководства, поскольку он дважды встречался с Далай-ламой (в 1905 и 1909 гг.) и, что самое главное, сумел завязать с ним дружеские, доверительные отношения. Осенью 1922 г. Тибетская экспедиция НКИД возвратилась в Москву и Козлов решился еще один раз попытать счастья на тропах Центральной Азии.

В свою последнюю экспедицию П. К. Козлов отправился в 1923 г., когда ему было почти шестьдесят. За его плечами был большой опыт организации экспедиций в царской России. Теперь путешественнику предстояло пройти все знакомые этапы по утверждению далекого и долгого путешествия в условиях другой, уже советской системы государственных учреждений. Если до революции Козлов начинал действовать после обсуждения плана экспедиции с влиятельным в государственных кругах России вице-председателем РГО П. П. Семеновым-Тян-Шанским, то теперь у него появился новый патрон – управляющий делами СНК СССР Н.П. Горбунов. Заручившись его поддержкой, Козлов начал готовить проект нового путешествия в Монголию и Тибет. Для Козлова это была последняя возможность осуществить мечту Пржевальского и свою: попасть в столицу Тибета Лхасу. Этот «географический подвиг» должен был бы стать достойным завершением его исследовательской карьеры.

Руководство РГО (Ю.М. Шокальский, В. Л. Комаров) также горячо поддержало планы Козлова. Они рассчитывали с помощью новой большой экспедиции самого авторитетного на тот момент исследователя Центральной Азии поднять престиж Общества и возродить его былую славу главного организатора экспедиционных исследований внутри и за пределами страны.

Совет РГО рассмотрел план Козлова на своем заседании 27 сентября и постановил оказать проектируемой им экспедиции всемерную поддержку[270]. Шокальский и Комаров от имени РГО официально обратились в правительство с просьбой о выделении средств Козлову на организацию экспедиции, которая обещает быть «необыкновенно продуктивной». Этому способствуют, по мнению руководителей

Общества, «его глубокое понимание научных задач по всем отделам географической науки», «единственное в своем роде» знакомство с природой Центральной Азии, его организаторские качества и дружба «с целым рядом выдающихся деятелей Монголии и Тибета». Научная значимость была подкреплена, в духе времени, политически актуальной риторикой: экспедиция кроме научных результатов может иметь и «немаловажные практические результаты, завязав новые, более тесные сношения с народностями Центральной Азии»[271]. К письму прилагались намеченная программа исследований («Доклад П. К. Козлова»), практически повторявшая неосуществленный проект 1914 г., предложения по составу экспедиции и необходимого снаряжения, а также подробная смета. Общая стоимость трехлетней Тибетской (так она первоначально называлась) экспедиции оценивалась в 100 тысяч золотых рублей[272].

Решение вопросов с Наркоминделом Козлов взял на себя. 11 ноября он передал свой проект заведующему отделом Востока НКИД С. И. Духовскому. Уже через неделю (17 ноября) Духовский известил путешественника письмом о том, что Л. М. Карахан (заместитель наркома) ознакомился с его докладом и не возражает против научной экспедиции в Тибет[273].

Следующим этапом было утверждение сметы экспедиции в Госплане. Ее проект рассмотрели 26 января 1923 г. на заседании Особого временного комитета науки, который постановил на оборудование экспедиции Козлова в Тибет «отпустить 50 тыс. рублей в серебряных ланах и 50 тыс. в золотом исчислении советскими знаками»[274]. Только один член Комитета возразил против такого решения – вице-президент Академии наук академик В. А. Стеклов, назвавший проектируемую экспедицию «несвоевременной». Следует отметить, что, несмотря на тесные контакты с академическими учреждениями, Козлов не счел нужным посвятить в свои планы Комиссию по экспедициям РАН, поэтому обсуждение экспедиции Козлова в Комитете науки явилось неожиданным для академического сообщества[275]. Руководство РАН в лице Стеклова и непременного секретаря С. Ф. Ольденбурга было крайне обеспокоено ущемлением интересов Академии наук, тем более, что отпущенные Госпланом на экспедицию РГО средства в 10 раз (!) превышали стоимость запланированных на 1923 г. академических исследований[276]. Еще одним поводом для недовольства послужили научно-методические соображения – время экстенсивно-описательных экспедиций в духе Пржевальского, по мнению академиков, прошло; на современном этапе изучения Центральной Азии и развития естественных наук назрела необходимость планомерных специализированных исследований этого региона. Академия наук уже начала такие работы в Монголии: в конце 1922 г. туда была направлена Монгольско-Урянхайская экспедиция Геологического и Минералогического музея АН под руководством И. П. Рачковского.

Однако у экспедиции Козлова имелся большой плюс – с самого начала она задумывалась как правительственная, что придавало ей значение важной политико-идеологической акции. Поэтому 9 февраля 1923 г., несмотря на противодействие руководителей РАН, Малый Совнарком (СНК РСФСР) на своем заседании утвердил решение Госплана об отпуске средств на организацию Монголо-Тибетской экспедиции. А 27 февраля уже Большой Совнарком (СНК СССР) постановил:

«1. Признать своевременной и целесообразной экспедицию РГО в Монголию и Тибет под руководством путешественника П. К. Козлова сроком на 3 года;

2. Принять расходы экспедиции на средства Правительства»[277].

На том же заседании Совнарком поручил Наркоминделу рассмотреть совместно с Козловым вопрос о подарках Далай-ламе и его свите, для чего начальнику экспедиции правительство отпустило из казны дополнительно 4000 золотых рублей.

Снаряжение экспедиции заняло чуть более трех месяцев. 1 июня 1923 г. Козлов выступил с большим докладом на Совете РГО, в котором уточнил ее маршрут, цели и задачи, штат сотрудников[278]. Маршрут предполагался следующий: Урга, Хара-Хото, Гань-чжоу, Наньшань, Цайдам, затем подъем на Тибетское плато и движение вглубь горной страны к р. Мур-усу и оттуда к Лхасе. Предполагалось, что отряд будет состоять из 21 человека – начальник, два старших помощника (ботаник Н. В. Павлов и географ С. А. Глаголев), четверо младших (орнитолог Е. В. Козлова, врач-энтомолог Е.П. Горбунова – сестра Н.П. Горбунова, ботаник-коллектор А.Д. Симуков и геолог Б.М. Овчинников), три препаратора (П.С. Савельев, В. А. Гусев, В.М. Канаев), шесть человек конвойных (П.М. Саранцев, К. К. Даниленко, Н.Н. Барсов, В.М.Худяков, Н.Ю. Касимов, С.А. Кондратьев (вскоре он стал старшим помощником Козлова, руководил раскопками в Ноин-Уле)), один переводчик (Б. Мухрайн), два заведующих каравана (верные спутники по предыдущим экспедициям А. Мадаев и А. У. Бохин), кинооператор (М. В. Налетный)[279] и др.

Многих из присутствующих на заседании смутило то, что костяк отряда состоит из совсем молодых людей, не имеющих ни достаточной научной квалификации, ни экспедиционного опыта. Отсутствие в экспедиции Козлова высококвалифицированных специалистов делало ее уязвимой в глазах научного, прежде всего академического сообщества.

Экспедиция намеревалась выступить из Петрограда в конце июня 1923 г., однако неожиданно была задержана по распоряжению Москвы. Поводом послужил донос на Козлова в ГПУ – довольно голословное обвинение его и других путешественников в «белогвардейских настроениях»[280], что серьезно насторожило советское руководство, поскольку район предполагаемых исследований находился в сфере британского влияния. В результате по инициативе начальника Иностранного отдела ГПУ В.Р. Менжинского у членов экспедиционного отряда были отобраны загранпаспорта, якобы для проверки, которая вскоре завершилась отчислением из его состава двух младших сотрудников – Овчинникова и Барсова. В то же время (25 июня) председатель ГПУ Ф.Э. Дзержинский обратился в Политбюро с письмом о необходимости создания особой комиссии для рассмотрения вопроса о «целесообразности посылки в настоящей момент экспедиции в Монголию и Тибет». Такая комиссия была создана Политбюро 27 июня в составе четырех человек (член Политбюро ЦК Л. Б. Каменев, нарком иностранных дел Г. В. Чичерин, заместитель наркома просвещения М.Н. Покровский и Дзержинский). Одновременно было принято и предложение И. В. Сталина – прикомандировать к отряду Козлова политкомиссара – бурята-коммуниста Д. М. Убугунова, в прошлом сотрудника Монголо-Тибетской секции Дальневосточного секретариата Исполкома Коминтерна[281].

Такую меру, по-видимому, партийное руководство посчитало достаточной, и 17 июля последовало разрешение на выезд экспедиции в Монголию. Козлов вместе с 14 спутниками и экспедиционным багажом выступил в путь. 25 июля 1923 г. – в день отъезда экспедиции – Географическое общество, по традиции, устроило ей торжественные проводы, в которых приняли участие многие представители академических учреждений, в том числе академики А. П. Карпинский (президент РАН), С. В. Платонов, В. В. Бартольд и др.

На границе с Монголией, в Кяхте и Троицкосавске, к отряду присоединились буряты Б. Мухарайн и лама Ш. Эрдынеев, рекомендованные Козлову его старым другом, неофициальным представителем Тибета в РСФСР Агваном Доржиевым, а также партийные «контроллеры» – Д. М. Убугунов и Л. Е. Помытов (переводчик бурятского и монгольского языков).

В Ургу экспедиция прибыла 1 октября. Первоначально предполагалось, что она пробудет в столице Монголии недолгое время, необходимое для снаряжения каравана и получения из Пекинского МИДа Охранной грамоты и дорожных паспортов. Каких-либо трудностей с въездом в запретный для европейцев Тибет у Козлова, в отличие от других западных путешественников, не предвиделось, поскольку он имел специально посланный ему Далай-ламой в Ургу пропуск – случай почти беспрецедентный в практике научных путешествий по Тибету[282].

И все же Козлову не удалось выступить из Урги в намеченный срок. Экспедиционный караван уже был полностью снаряжен, однако Москва почему-то не давала разрешения на выезд. В советском полпредстве путешественнику объяснили задержку неожиданно возникшими сложностями с получением китайских паспортов советским дипломатическим представителем в Пекине. Тем временем Политбюро 27 сентября 1923 г. поручило В.Р. Менжинскому еще раз пересмотреть состав экспедиции Козлова. Эта новая «чистка» завершилась удалением из отряда, без какой-либо мотивировки, еще трех человек – старшего помощника Глаголева, препаратора Савельева и заведующего транспортом Саранцева. «И ничего, ничего не выйдет толкового, путного из нашей экспедиции», – сокрушенно записал Козлов в путевом дневнике 15 ноября 1923 г. «Как блестяще она началась и какие две раны – мучительные раны – она уже получила на своем пути: одну еще в Петрограде, когда навязали „украшение“ [политкомиссара] ученой экспедиции, другую здесь, в Урге, когда вырвали из ее среды самых нужных, толковых людей»[283].

Козлов, однако, не торопился отправлять «забракованных» спутников назад, возлагая надежды на заступничество своего высокого покровителя в Кремле – Горбунова. Разворачивающаяся в Центре интрига вокруг его путешествия была ему непонятна. В напряженном ожидании решения судьбы экспедиции он часто вспоминал свое предыдущее, Монголо-Сычуаньское путешествие, сравнивал отношение к его экспедициям в царской и советской России («прежде такой „истории“ не допускалось; прежде могли раздаваться голоса: „Пора бы ехать!“ – и только»[284]). Развязка наступила 27 ноября, когда Козлов получил телеграмму от Горбунова, уведомляющую его о решении правительства «отложить Тибетскую экспедицию на неопределенный срок в связи с осложнением международных отношений»[285].

Именно этой причиной биографы Козлова долгие годы объясняли вынужденный его отказ от своих первоначальных планов, связанных с исследованием Тибетского нагорья. Сложности международной обстановки действительно имели место. Но не это было главной причиной. Знакомство с рядом документов из Архива Президента РФ, РГАСПИ, ГАРФ позволяют говорить о том, что поездка Козлова в Тибет в действительности была сорвана главным образом усилиями руководителей ГПУ и НКИД Дзержинским и Чичериным.

Тибет привлек к себе внимание советских вождей вскоре после Октябрьской революции по причине своей сопредельности с Британской Индией. Этот геостратегический фактор приобрел особенно большое значение в контексте острого идеологического противостояния Советской России и Англии, в основе которого лежало возродившееся в послереволюционный период традиционное англо-русское соперничество в Азии[286].

В 1921–1922 гг. Наркоминдел РСФСР совместно с Дальневосточным секретариатом Коминтерна направил в Лхасу разведывательную экспедицию во главе с калмыком В. А. Хомутниковым, которой предстояло завязать дружеские контакты с Далай-ламой и его правительством и подготовить почву для дальнейшего сближения между двумя странами. Осенью 1922 г. (когда НКИД одобрил проект Козлова) в дипломатическом ведомстве уже полным ходом шла подготовка к новой собственной Тибетской экспедиции. Очевидно, что на тот момент планы путешественника, включая планируемую встречу в Лхасе с Далай-ламой, вполне согласовывались с планами Наркоминдела. Научная экспедиция в Тибет могла бы поднять престиж Советского государства в глазах наиболее влиятельных лидеров буддийского Востока и тем самым в известной степени содействовать политическим целям большевиков. Ситуация, однако, резко изменилась летом 1923 г. после получения Дзержинским доноса на Козлова. Тем более что 9 августа 1923 г. Политбюро приняло решение о посылке новой советской дипломатической миссии в Лхасу («2-й Тибетской экспедиции», как она именуется в официальных документах») во главе с бывшим сотрудником Восточного отдела НКИД С. С. Борисовым[287].

В этих условиях экспедиция настроенного якобы «по-белогвардейски» Козлова становилась помехой для Чичерина, ибо ее возможная «антисоветская агитация» могла, по мнению наркома, привести к срыву всей столь тщательно конструируемой им тибетской политики.

И все же советское руководство не решилось полностью ликвидировать научную экспедицию, позволив Козлову остаться с переформированным отрядом на зимовку в Урге. Между тем, невольный «конкурент» Козлова С. С. Борисов благополучно добрался со своей экспедицией до Лхасы уже летом 1924 г., несмотря на все «козни» англичан.

В начале 1924 г. Козлов командировал в Москву сестру правительственного куратора экспедиции Елену Петровну Горбунову, чтобы она, используя свои неформальные связи, постаралась выяснить, что все же ждет его экспедицию. О результатах своего «дипломатического вояжа» Горбунова рассказала Петру Кузьмичу уже по возвращении в Монголию в мае 1924 г. (писать из Москвы она не рискнула, потому что «письма читаются усиленно»). «Когда я приехала, – писала Горбунова, – я узнала, что экспедиция задержана не временно, но полная ее ликвидация прошла по всем инстанциям еще в ноябре месяце, и нашего возвращения ждали, не считая нужным отвечать на телеграммы. <…>. Я наткнулась на полную осведомленность, поразительно точную, и очень недоброжелательное отношение к Вам лично. За нами наблюдали, что вполне понятно и можно было предполагать давно, с первого дня нашей поездки <…>. Не нравился общий уклад нашей экспедиционной жизни, весь ее строй, не современный <…> По мнению лиц, от которых зависит судьба экспедиции, экспедиция должна быть выразителем идей Советской России, а не осколком старины. В научную работу не вмешиваются, хотя и интересуются ею очень. Внутренний уклад считают неподходящим, не соответствующим современности. В общем должна сказать, что летняя работа отвоевана с громадным трудом и на нее будет обращено очень большое внимание при рассмотрении осенью дальнейшей судьбы нашей экспедиции»[288].

Итак, весной 1924 г., в основном благодаря энергичным действиям Горбуновой, Центр отменил свое прежнее распоряжение и позволил Козлову остаться в Монголии. Состав его отряда, однако, подвергся дополнительной чистке – в Москву отозвали Худякова, Касимова и Помытова. Козлов вынужден был скорректировать планы экспедиции и заняться изучением богатой и своеобразной природы Ургинского района в надежде, что все же он получит разрешение на движение вглубь Азии. Еще до возвращения Горбуновой его внимание привлекли сообщения о многочисленных предметах старины, которые находили местные жители в курганах в горах Ноин-Ула, к северу от монгольской столицы. В конце февраля 1924 г. Козлов отправил на разведку своих сотрудников и затем, обследовав эти места лично, решил приступить к раскопкам. И вновь, как и в Хара-Хото, путешественника ждала большая удача. Древние курганы оказались захоронениями хунну. В погребениях Ноин-Улы были найдены ковры, шерстяные и шелковые ткани, золотые украшения, деревянные и металлические изделия, образцы керамики, волосы, заплетенные в косы, и другой археологический материал, характеризующий культуру хунну времени китайской династии Хань (III–I веков до н. э.). Особенно ценными и уникальными были ткани и ковры, прекрасно сохранившиеся в условиях вечной мерзлоты.

Сообщение об уникальных находках вызвало большой интерес в академических кругах. В помощь Монголо-Тибетской экспедиции были командированы ученые Академии наук. В конце 1924 г. по инициативе Ольденбурга Совнарком вызвал Козлова в Москву для отчета о проделанной работе и предварительной оценки ноин-улинских находок. С этой целью постановлением СНК СССР от 8 января 1925 г. была создана специальная комиссия под председательством Горбунова. Первое заседание комиссии состоялось 31 января 1925 г., в Ленинграде, в малом Конференц-зале Академии наук. Козлов выступил с большим докладом о работе экспедиции в 1923–1924 гг., проведенной в трудных условиях неопределенности ее статуса. Были заслушаны также сообщения ученых, направленных ему в помощь. После продолжительного обсуждения докладов комиссия полностью одобрила деятельность Монголо-Тибетской экспедиции, приняла решение об издании результатов ее работы и, кроме того, о продолжении изучения Монголии как непосредственно экспедицией Козлова, так и другими, уже академическими отрядами. Для «организации планомерного, систематического и всестороннего исследования Монголии» постановлением СНК СССР от 31 марта 1925 г. при правительстве была образована постоянная Монгольская комиссия под председательством Горбунова[289].

Отношение к экспедиции «наверху» после сенсационных археологических находок изменилось – Козлов стал вновь нужен советскому правительству, поскольку его открытие в Ноин-Уле получило широкий международный резонанс. Козлову утвердили план дальнейших работ экспедиции, главным пунктом которого по-прежнему являлось исследование Тибетского нагорья с организацией стационарной базы в Восточном Цайдаме – на ближайшем подступе к Тибету, откуда можно было совершать экскурсии вглубь Тибетского плато в направлении истоков р. Янцзы. На продолжение исследований Центр выделял Козлову дополнительно 12 тысяч золотых рублей. При поддержке Горбунова ему удалось «сдвинуть тяжелый камень дипломатии» – Чичерин обещал поручить полпреду в Пекине убедить Китай выдать пропуск экспедиции в ближайшее время. Однако при этом Чичерин рекомендовал правительству «до получения соответствующего сообщения от полпреда СССР в Пекине т. Карахана»[290] не торопиться финансировать географические исследования на китайской территории.

Козлов смог добиться возвращения в экспедицию Глаголева, а также взять еще одного сотрудника – юного Николая Пржевальского, внучатого племянника Н. М. Пржевальского. Удовлетворенный принятыми правительством относительно Монголо-Тибетской экспедиции решениями, в начале апреля 1925 г. он возвратился в Монголию к своим спутникам.

Чтобы ускорить получение разрешения на работы в Китае, Козлов решил лично поехать в Пекин[291]. Он выехал из Улан-Батора 9 мая 1925 г. и 12 мая прибыл в Пекин. Надо отметить, что китайские паспорта для экспедиции не были единственной целью этой поездки. Второй, не менее значимой, являлось желание увидеть юго-восточную часть Китая, познакомиться с Пекином, в котором Козлов никогда не был, сравнить свои впечатления с описаниями, сделанными Пржевальским. Это желание окрепло после его встречи в октябре 1923 г. в Урге со Свеном Гединым, который возвращался из Пекина домой.

Козлова в Пекине ждали. В советском посольстве и Пекинском университете были запланированы его лекции о раскопках в Ноин-Уле. В Пекинском университете ему был оказан очень теплый прием. Сказалось и то обстоятельство, что Университет был одним из центров политической жизни китайской столицы, и лекция путешественника из СССР вызвала не только большой научный, но и политический интерес.

Кроме лекции у Козлова состоялась еще одна встреча с учеными Пекинского университета, где он представил некоторые ноин-ульские археологические находки. Поскольку китайские коллеги сомневались в произведенной российскими учеными их датировке – период Ханьской династии, – Козлов обещал выслать им дополнительные материалы для уточнения времени погребений. В знак уважения к русскому исследователю ему предложили расписаться в книге почетных посетителей Университета.

Пребывание Козлова в столице Китая не осталось незамеченным и для иностранцев, проживавших в Пекине. Он был приглашен на ужин, организованный английским представительством. В свою очередь, глава советской дипмиссии Л. М. Карахан также устроил ужин в честь Козлова. «Вас принимали англичане, неудобно не сделать того же русскому послу» – объяснил он Козлову свое решение[292]. Но, скорее всего, это был хороший повод для организации мероприятия, которое могло бы способствовать так необходимому в этот момент укреплению советско-китайских отношений. На это мероприятие, состоявшееся 20 мая, были приглашены китайские ученые, представители правительства и иностранного дипломатического корпуса. Козлов поблагодарил китайскую сторону за «содействие и предупредительность» в отношении его прежних экспедиций, отметил значимость такого отношения в успехе его предыдущих путешествий и выразил надежду, что и сейчас, «при нашем единении с китайскими учеными», его новой экспедиции также будет оказана поддержка[293].

К сожалению, научные аргументы оказались слабее политических реалий. Карахан сразу же после отъезда Козлова из Пекина, как и обещал путешественнику, попытался получить китайские паспорта для Монголо-Тибетской экспедиции. Но попытка оказалась неудачной. 11 июня 1925 г. Чичерин сообщил Горбунову, что китайское правительство ответило отказом, аргументировав его заботой о безопасности русских путешественников «в виду наличия в соответственных местах значительного количества бандитов». Карахан пообещал воспользоваться каким-либо другим удобным моментом, «чтобы вновь поставить этот вопрос»[294]. Такой момент представился только через полгода, в ноябре 1925 г., когда изменить планы экспедиции было уже невозможно.

Вернувшись в Монголию, Козлов завершил работы в Ноин-Уле, и 1 августа экспедиция двумя партиями выступила на «светлые научные просторы Азии». Первая партия во главе с Козловым направилась в Южный Хангай, где его отряд пробыл около пяти месяцев – до весны 1926 г. Здесь Козлов стремился наверстать упущенное из-за отъезда в Москву: вел интенсивную археологическую разведку (в урочище Олун-сумэ им были обнаружены развалины древнего монастыря), занимался маршрутной съемкой, пополнял ботаническую и зоологическую коллекции. Весной – летом 1926 г. он провел палеонтологические раскопки вблизи реки Холт и орнитологические наблюдения на озере Орок-нор (вместе с Е. В. Козловой).

Целью второй партии во главе с С. А. Глаголевым являлось Хара-Хото. По заданию Козлова они должны были заняться дополнительными раскопками, снять план городища, провести ряд общегеографических работ и метеорологические наблюдения. В июне 1926 г. навестить Хара-Хото и проверить работу молодых сотрудников прибыл сам Козлов.

В конце августа 1926 г. путешественник вместе со своим отрядом вернулся в Улан-Батор. Здесь он встретился с китайским ученым и видным политическим деятелем Юй Юженем (1878–1964), возвращавшимся из Москвы в Пекин. По просьбе одного из руководителей Монгольского Ученого комитета Ц.Ж. Жам-царано Козлов показал Юй Юженю и его многочисленной свите ноин-улинские курганы, которые очень заинтересовали китайского гостя. Он даже оказал некоторую помощь в расшифровке иероглифов и датировке находок[295].

К началу сентября в Улан-Батор прибыл отряд Глаголева. Экспедиция завершила свои работы и 17 сентября 1926 г. отбыла на родину.

Такова вкратце история последней экспедиции П. К. Козлова. Начинавшаяся в 1923 г. под флагом РГО как Тибетская, экспедиция вернулась в Ленинград три года спустя уже как Монгольская. В истории науки она фигурирует под названием Монголо-Тибетской, в память о неосуществленных тибетских планах. Тем не менее научные итоги экспедиции оказались значительными: были изучены Ургинский район, юго-восточный Хангай, район Северной Гоби и долина р. Холт, степные и пустынные пространства от Урги до Хара-Хото; 3500 км маршрута было снято на планшет с определением астрономических и гипсометрических пунктов; проведены долговременные метеорологические наблюдения в Ноин-Уле, Хангае, Хара-Хото, имевшие большое значение для характеристики климата страны. О важности зоологических и ботанических сборов говорит тот факт, что с ними до сих пор работают специалисты Российской академии наук. И конечно, археологические находки в Ноин-Уле, которые стали вторым археологическим триумфом Козлова.

В трудной судьбе Монголо-Тибетской экспедиции как в зеркале отразился сложный и во многом противоречивый характер взаимоотношений власти и ученых. Козлов вынужден был искать общий язык и идти на компромиссы с советскими государственными структурами, ибо только таким образом он мог реализовать свои научные амбиции. В своих дневниках Козлов подчеркивает, что наука и политика – «две вещи разные», особенно для него, «искреннего любителя первой и совершенно не любящего вторую»[296]. Но когда научные исследования финансируются только государством, особенно, если они сопряжены со столь важным в геополитическом отношении для Советской России регионом, как Центральная Азия, наука в той или иной степени всегда связана с политикой. И, все-таки, высокие моральные качества, личное мужество и преданность Козлова идеалам своих великих предшественников оказались достаточно сильным противовесом давлению властей. Его Монголо-Тибетская экспедиция сумела оправдать возлагавшиеся на нее надежды и вписала еще одну славную страницу в летопись русской географической науки.

Петр Кузьмич Козлов, следуя традициям Н. М. Пржевальского, главными задачами своих экспедиций полагал наблюдение, описание и собирание коллекций. Все привезенные материалы он передавал затем специалистам для их последующей обработки. Наиболее тесные отношения у Козлова установились с сотрудниками Зоологического музея Академии наук. Эти контакты были взаимовыгодными: музей заказывал и получал требующиеся для научной работы материалы, а путешественник получал необходимые знания, инструкции и рекомендации для полноценного изучения фауны посещаемых им дальних стран.

По воспоминаниям сотрудников Зоологического музея, которые обрабатывали коллекции Козлова, он был не просто собирателем-коллектором, но и обладал способностью к научному наблюдению[376]. Зоологические сборы Козлова, как отмечал А. П. Семенов-Тян-Шанский, всегда были образцово законсервированы, заэтикетированы и упакованы[377]. Это объясняется постоянным общением путешественника с Зоологическим музеем, почетным званием корреспондента которого он был удостоен в 1896 г.

В разные годы Козлов поддерживал тесное общение с петербургскими зоологами С.М. Герценштейном, Е.А. Бихнером, В. Л. Бианки, Л. С. Бергом, А. А. Бялыницким-Бирулей, А. П. Семеновым-Тян-Шанским, П.П. Сушкиным, Б. С. Виноградовым, А. Н. Кириченко и др. В Москве он пользовался советами и указаниями Г. А. Кожевникова и М.А. Мензбира. В экспедиции Козлов обязательно брал их публикации по центральноазиатской фауне и пользовался составленными ими инструкциями для собирания коллекций. Накануне новой поездки он, как правило, «оживлял» в памяти «формы, могущие быть встречены в предстоящем путешествии», для чего систематически посещал Музей, просматривал его коллекции. Так, перед Монголо-Тибетской экспедицией 1923–1926 гг. он особое внимание уделил орнитологии, «оживил свою память представлением семейства Falconidae, Montifringilla, Ruticilla, Saxicola, Turdus et Merula и проч., и проч.», чтобы на месте «быстрее и вернее разбираться с намеченным орнитологическим материалом»[378].

Регулярное общение с учеными, внимательное отношение к их советам и рекомендациям являлось обязательным условием собирательской деятельности Козлова. Страницы его экспедиционных дневников, особенно последней, Монголо-Тибетской, полны ссылок на переписку с зоологами (с Бялыницким-Бирулей, Виноградовым, Сушкиным и др.), комментариями и отчетами об исполнении их просьб, заметками о пересылке коллекций в музей.

Если отметить, что письма из Ленинграда в Монголию и обратно в первой половине 1920-х гг. шли достаточно быстро (около двух недель), то можно говорить о постоянной координации его коллекторской работы с Музеем. Характер общения зоологов с путешественником достаточно наглядно характеризует одно из писем директора Музея Бялыницкого-Бирули. Он писал путешественнику в Монголию в 1924 г.: «Все, что Вы до сих пор выслали по млекопитающим, представляет большой интерес и желательно продолжение, особенно по мелким зверькам, которые быстро будут обработаны и, кроме того, гораздо меньше изучены, чем крупные. Б. С. Виноградов просит Вас обратить внимание на всех тушканчиков, сборы по которым в Монголии обещают дать много нового. Обратите также сугубое внимание на палеонтологию млекопитающих – присланные Вами зубы мамонта (южная граница распространения) и носорога очень заинтересовали наших палеонтологов, собирайте также и кости; для этого покопайтесь в пещерах, где таковые найдутся, и в речных обрывах»[379].

Интерес российских палеонтологов к Монголии был не случаен: в это время по соседству с экспедицией Козлова работала Центральноазиатская экспедиция Музея естественной истории в Нью-Йорке, возглавляемая Р.Ч. Эндрюсом. Американские исследователи сделали сенсационные палеонтологические находки – скелеты и кладки яиц динозавров. Козлов прислушался к совету зоологов и в первой половине 1926 г. предпринял поиск остатков ископаемых животных в долине р. Холт. Найденные материалы впоследствии были переданы для изучения в Палеонтологический музей Академии наук[380].

Как уже подчеркивалось, Козлов с большой ответственностью относился к выполнению просьб сотрудников Зоологического музея, но и в ответ требовал внимания к привезенным им коллекциям, настаивал на их скорейшем изучении и публикации результатов исследований. Многие зоологические сборы Козлова обрабатывались учеными сразу по завершении его экспедиций. Так, Виноградов, отвечая на вопрос Козлова об участии в изучении коллекций Монголо-Тибетской экспедиции, писал путешественнику: «Что касается обработки материалов, я с большой охотой готов взяться за эту обработку и надеюсь, что смогу ее закончить очень быстро по окончании экспедиции, тем более, что видовые определения я провожу тотчас по получении коллекций»[381].

Материалы Козлова, по сведениям, приведенным А. П. Семеновым-Тян-Шанским, были так или иначе использованы (по сведениям на начало 1930-х гг.) в работах 102 специалистов, написавших примерно 200 специальных научных работ[382]. Это число сегодня значительно возросло.

В переданных Козловым в Зоологический музей коллекциях есть несколько экземпляров, которые имеют «персональную» историю, что всегда представляет особый интерес при их использовании в музейной экспозиции. В «Кратком отчете о Монголо-Тибетской экспедиции» Козлов пишет: «Наибольшая из змей (Coluber schrenckey, совр. Elaphe Schrenckii (Strauch, 1873)), имеющая в длину около 2 м была изловлена мною в Летнем саду богдыханского дворца в Пекине»[383]. В дневниках экспедиции он подробно описывал, как это произошло. Во время пребывания Козлова в Пекине, в мае 1925 г., он был приглашен сотрудниками советского полпредства осмотреть императорский Летний дворец. Во время обеда в ресторане, расположенном в мраморном корабле на большом пруду дворцового комплекса, раздался крик: «„Большая змея плывет в пруду!“ Все сбежали вниз, – пишет Козлов, – сбежал и я. Вскоре я извлек змею шестом на борт и она оказалась в моих руках. Я сдавил ей горло, она извилась вокруг моей правой руки! Доктор, по моему указанию, перетянул ей ниткой шею у моих пальцев, и я спрятал ее в холстину. Правда, вначале змея была привязана у входа и там никто не проходил, пока я ее не убрал. Нас сфотографировали и я <…> укатил домой.

По дороге, в китайской аптеке, – продолжает рассказ Козлов, – купили жестянку спирта и посадили в него пленницу. Она только вечером погибла, я вынул ее и распростер в ванной, сделав 3 надреза ножом, чтобы зоологический объект не испортился. А в Тяньцзине затем прибавил еще VA бутылки спирта и змея, таким образом, отлично сохранилась и прибыла впоследствии в Ургу»[384].

Фотография, на которой запечатлен Козлов с пойманной змеей (длиной около 2 м), сохранилась в архиве путешественника. Позже змея была послана в Зоологический музей, С. Ф. Царевскому. К сожалению, она так и не была описана, хотя Козлов неоднократно просил сделать это и даже жаловался Бялыницкому-Бируле: «Давно я жду и не дождусь положительного ответа на мой запрос определить (Царевского) змей, ящериц и проч. Мне только обещают. Самыми обязательными являются только орнитологи и маммологи, а остальные не считают нужным написать Козлову и о составе представленного, и о том, что желательно [собрать]»[385]. Через некоторое время он вновь высказал свою озабоченность: «Досадно, что в [присланном] списке Царевского не упоминается экземпляр большой змеи (его определение) из Летнего дворца Богдо-гегена в Пекине»[386].

Следует отметить, что Козлов был прекрасным препаратором и, несмотря на специалистов, входивших в состав его экспедиций, нередко сам занимался обработкой животных, особенно птиц. Так, Р. Эндрюс во время одного из своих визитов к Козлову в Урге, в 1924 г., застал его за укладыванием птиц. Собранные экземпляры очень заинтересовали американского исследователя, он их внимательно осмотрел, интересовался названиями, восхищался искусством препараторов Монголо-Тибетской экспедиции. «Спрашивал, – вспоминал Козлов, – кто у меня этим отделом ведает и кто делает так художественно». Среди своих сотрудников путешественник выделил В. М. Канаева, работы которого были настолько профессиональны, что даже ему не приходилось поправлять, а лишь любоваться ими[387].

Из сотрудников Зоологического музея самые тесные дружеские отношения у Козлова сложились с энтомологом А. П. Семеновым-Тян-Шанским. В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН и в музее путешественника сохранилась их обширная переписка, которая велась в основном на почтовых открытках, причем преимущественно с орнитологической тематикой – рисунками разнообразных птиц. Такой выбор был не случаен: орнитология являлась любимым разделом зоологии для Козлова. Он превосходно разбирался в птицах, хорошо знал их биологические особенности, образ жизни, мог различать по голосам. Вспоминая о встречах с путешественником в 1922 г., известный биолог С.Я. Парамонов (С. Лесной) писал: «Рассказывал он о [птицах] толково, кратко и вместе с тем, живо»[388].

Глубокие знания в орнитологии проявлялись и в коллекциях, привозимых экспедициями Козлова. Так, оценивая сборы Монголо-Тибетской экспедиции, П.В. Серебровский отмечал, что «коллекция птиц несомненно велика. Удивляет то, что она пришла в таком свежем виде, как будто только что собрана. Сборы производились со знанием дела, весьма толково»[389]. По подсчетам А. П. Семенова-Тян-Шанского, орнитологическая коллекция Козлова, хранившаяся в Зоологическом музее, до войны насчитывала свыше 5000 экземпляров, среди них есть новые виды, некоторые из которых носят его имя: Tetraogallus Kozlovi Bianchi, Embenriza Kozlovi Bianchi, Accentor Kozlovi Bianchi. Но наиболее замечательны птицы, принадлежавшие к новым родам: Kozlovia Roborovskii и Kaznakovia Kozlovi Bianchi[390].

Дружба с А. П. Семеновым-Тян-Шанским наложила определенный отпечаток на приоритеты в собирательской деятельности Козлова. В последней экспедиции они явно сместились в сторону энтомологии. «В нынешней экспедиции и я пристрастился к лову [насекомых] более, нежели в прежних путешествиях, – писал он другу. – Наблюдая, ловя, много укладывая в энтомологические ящики, я не могу не заметить, что самым богатым и интересным отделом справедливо можно считать отдел мух. Так и передайте Ф. Д. Плеске. Ваш отдел тоже интересен, но он скорее богат в количественном, но не в другом отношении. Интересно в высшей степени, как вы все специалисты посмотрите на сборы экспедиции? Получите ли Вы, каждый в отдельности, удовлетворение?»[391] – беспокоился он о научной значимости коллекций экспедиции.

В Санкт-Петербургском филиале Архива РАН есть интересный документ, в котором приведена денежная оценка сборов Монголо-Тибетской экспедиции Козлова, поступивших в 1924–1925 гг. в Зоологический музей. Этот документ был подготовлен в январе 1925 г. по запросу Совнаркома СССР для заседания правительственной комиссии, на котором рассматривались предварительные итоги деятельности экспедиции.

Руководству музея пришлось решить непростую задачу по переводу научной ценности коллекции в рублевый эквивалент, который в ценах 1925 г. выглядел следующим образом: за указанный период в музей от Козлова поступило: «млекопитающих – мелких – 193 экз., стоимостью приблизительно по 4 руб. – 682 руб.; крупных – 15 экз., по 20 руб. – 300 руб. Птиц – 534 экз., стоимость на круг по 3 руб. – 1602 руб. Рептилий – 53 экз., стоимость на круг по 3 руб. – 159 руб. Насекомых – 9809 экз., стоимость, считая на круг по 20 коп. экземпляр – 1962 руб. Всего 4705 руб.

В круглых цифрах за такую коллекцию большие заграничные музеи дали бы до пяти тыс. руб.»[392].

Много это или мало? Относительно средств, затраченных на подготовку и проведение экспедиции (около 100 000 руб. золотом!), – не такие уж и большие деньги. Если же говорить об их научном и познавательном значении, эта сумма, как впрочем и любая другая, не будет соответствовать действительности. Ценность фауни-стических коллекций, привезенных экспедициями Козлова, имеет прежде всего огромное историческое значение: они позволили решить целый ряд научных проблем и познакомили с природой Центральной Азии не одно поколение россиян. Как сказал его друг А. П. Семенов-Тян-Шанский, Козлов дал «широкую возможность читать книгу природы, учиться и учить по ней»[393].

Зимой 1922–1923 гг., когда П. К. Козлов занимался организацией Монголо-Тибетской экспедиции, ему часто приходилось бывать в Москве. Здесь он неоднократно выступал с лекциями о своих путешествиях, особенно о последнем – Монголо-Сычуаньском 1907–1909 гг., увенчавшимся археологическими открытиями в Хара-Хото. На одной из лекций в Политехническом музее присутствовал немецкий путешественник Вильгельм Фильхнер (Wilhelm Filchner, 1877–1957), который приехал в Москву для решения вопросов об организации своей экспедиции в Центральную Азию. Они познакомились, и Козлов подарил Фильхнеру свою только что вышедшую книгу «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» (1923) и чуть ранее опубликованную «Тибет и Далай-лама» (1920)[395]. Фильхнер выразил восхищение итогами путешествия и прекрасно изданной книгой. В ответ Козлов высказал пожелание увидеть ее изданной в Германии на немецком языке.

Имя немецкого путешественника, географа и геодезиста Вильгельма Фильхнера хорошо известно исследователям истории изучения Центральной Азии и Антарктиды. Из его жизни, богатой яркими, нередко неоднозначными событиями, мы выделим несколько основных биографических фактов, имевших место до 1922 г., до начала нашей истории.

Фильхнер родился в Мюнхене, закончил Прусскую военную академию. В юности начал учить русский язык и в 1898 г., в 21 год, во время каникул побывал в России: посетил Петербург, Москву, Казань, Нижний Новгород, Самару, Крым. Через два года, в 1900 г., вновь приехал в Москву, откуда направился к южной российской границе, чтобы совершить путешествие верхом на лошади по Памиру. В 1903–1905 гг. совместно с Альбертом Тафелем он осуществил экспедицию в Западный Китай и Северо-Восточный Тибет, где проводил геомагнитные измерения[396]. Затем Фильхнер резко сменил регион исследований ив 1911–1912 гг. возглавил вторую Германскую Южнополярную экспедицию в Антарктиду на корабле «Deutschland». В шельфовых водах ледового материка он открыл и исследовал Землю Принца Луитпольда (Luitpold Coast) и гигантский ледник, который получил имя своего первооткрывателя – Вильгельма Фильхнера (Filchnerlce Shelf)[397].

В начале 1920-х гг. его исследовательский интерес вновь переключился на Центральную Азию. Фильхнер запланировал проведение геомагнитных измерений в Северо-Западном Китае (Кашмир, Синим, Тибет, Цайдам). Но начать работу он предполагал на советско-китайской границе. Чтобы получить разрешение на продвижение по территории Советской России, Фильхнер решил лично приехать в Москву, используя для этого благоприятный момент сближения двух стран после подписания в апреле 1922 г. Рапалльского договора и свои связи в дипломатических и правительственных кругах Германии.

Подавая документы на визу в советское посольство в Берлине, Фильхнер в качестве цели визита высказал желание прочитать для российской аудитории лекции о своей Антарктической экспедиции. Советское посольство поддержало идею видного немецкого исследователя. По совету представителя Наркомпроса в Берлине З.Г. Гринберга путешественник обратился к председателю РГО Ю.М. Шокальскому с просьбой помочь организовать его выступления в Москве, Ленинграде, Харькове и других городах, в том числе сибирских. При этом Фильхнер заверил руководителя РГО, что в своих лекциях он обязательно отметит «огромные заслуги русских исследователей в деле изучения северных и южных полярных областей»[398].

Свой визит в Советскую Россию Фильхнер начал с Петрограда, куда он прибыл в феврале 1923 г.[399] Фильхнер прочитал две лекции в РГО с демонстрацией фотографий о своей Южно-полярной экспедиции, вызвавшие большой интерес у слушателей, и был приглашен в Академию наук, где его встретили, как он пишет, «с подлинным русским гостеприимством»[400]. В Москве он также прочитал несколько лекций. Кроме того благодаря покровительству германского посольства и лично посла У. фон Брокдорф-Ранцау, он смог пообщаться с наркомом просвещения А. В. Луначарским и заместителем наркома НКИД М. М. Литвиновым и обсудить с ними возможность получения разрешения на проезд его проектируемой экспедиции по советской территории до китайской границы и проведения здесь геомагнитных измерений. Судя по его воспоминаниям, разговоры носили предварительный характер. Фильхнер по карте показывал маршрут, рассказывал о целях и задачах экспедиции, изучал реакцию своих слушателей[401]. Он понимал, что со стороны советских властей возможна определенная настороженность в связи с тем, что интересующий его регион являлся зоной геополитических интересов России.

В этой связи знакомство с Козловым давало ему возможность показать советскому правительству свое уважение к российским исследователям Центральной Азии. Услышав от Козлова просьбу о переводе его книги «Монголия и Кам» на немецкий язык, Фильхнер, как он позднее написал, посчитал для себя за честь исполнить желание уважаемого путешественника, работы которого по изучению Центральной Азии вызвали у него большой интерес[402]. В качестве одного из переводчиков Фильхнер пригласил известного исследователя Арктики Л. Брейтфуса (1864–1950). Он много лет прожил в России, возглавлял Мурманскую научную экспедицию, занимался изучением северных морей России, организацией спасения ряда российских северных экспедиций. В 1920 г. Брейтфус эмигрировал в Германию, где работал в Зоологическом музее в Берлине. Редакторскую работу провел сам Фильхнер, который, как мы указывали, знал русский язык. Фильхнер значительно сократил книгу Козлова, оставив самый интересный материал, содержащий новую информацию об исследованном регионе и, конечно, о раскопках в Хара-Хото. Он взял только авторский текст без пространственных дополнений из публикаций других авторов, которые Козлов посчитал нужным вставить в свой труд. Кроме того, Фильхнер в качестве приложения включил краткий перевод другой книги Козлова – «Тибет и Далай-лама».

Небольшое предисловие к книге написал Свен Гедин, в котором он отметил, что с радостью откликнулся на просьбу Фильхнера, поскольку Козлов был его старым другом. Несмотря на некоторые разногласия по Лобнорскому вопросу (определение географического положения и причин миграции озера Лобнор), они находились в постоянном общении и неоднократно встречались. Последняя встреча состоялась в ноябре 1923 г., в Урге, где только что начала работать Монголо-Тибетская экспедиция Козлова и куда шведский путешественник приехал из Китая, возвращаясь на родину. Он был рад видеть, что, несмотря на возраст, Козлов был полон энергии и глаза его блестели в предвкушении новых открытий. Свен Гедин был уверен, что все, кто интересуется «Страной снегов» – Тибетом, должны знать труды Козлова. В связи с этим немецкий перевод книги «Монголия и Амдо» будет иметь, по его убеждению, очень важное значение для европейских исследователей Центральной Азии[403].

Сам Фильхнер стремление опубликовать книгу о Монголо-Сычуаньской экспедиции Козлова в Германии объяснил своей симпатией к русскому народу вообще и к Козлову, в частности. Он хотел, чтобы в других странах те, кто не может читать по-русски, смогли бы узнать об успехах русского географа и его имя стало бы так же широко известным в Германии, как имя Свена Гедина или Фритьофа Нансена[404]. Кроме того, по мысли Фильхнера, это немецкое издание должно было способствовать «усилению чувства глубокого уважения» к «русским соседям и установлению более тесных отношений» между народами Германии и СССР[405].

Работа над книгой продолжалась чуть больше года. Сам Фильхнер написал введение, в котором кратко изложил историю изучения Центральной Азии и персональную деятельность Козлова. Он отметил, что «среди стран, занимавшихся исследованиями в Центральной Азии, первенствующее значение имеют Россия и Великобритания»[406]. В ряду российских исследователей выделил прежде всего Пржевальского, достойным преемником которого являлся Козлов. «С редким упорством осуществлял он свои планы исследования Азии и своими открытиями, – был убежден Фильхнер, – не только принес почет и уважение своему Отечеству, но и завоевал признание всего образованного мира»[407].

В самом начале 1925 г. книга Козлова на немецком языке «Zur toten Stadt» под редакцией Фильхнера вышла в свет. В марте сотрудники германского посольства в Москве передали ее Козлову, который приехал из Монголии для доклада правительству о работе своей Монголо-Тибетской экспедиции. Козлов был очень доволен таким подарком. Надо отметить, что в 1920-е гг. только две книги российских путешественников были переведены на иностранные языки: в 1924 г. – исследователя Дальнего Востока К. В. Арсеньева[408] и в 1925 г. – Козлова.

В сентябре 1925 г., закончив приготовления к новому центральноазиатскому путешествию, Фильхнер официально обратился к советскому правительству с просьбой разрешить его экспедиции въезд на территорию Советского Союза и проведение геомагнитных измерений на его южной границе, в Туркестане, чтобы в дальнейшем соединить магнитную сеть СССР с магнитной сетью Китая и таким образом «связать Китай с Европой»[409]. Он писал, что для осуществления научной программы ему «крайне необходима поддержка правительства СССР» для въезда в Китай через границу Китайского Туркестана. Со своей стороны Фильхнер приглашал к сотрудничеству российские научные учреждения, и предлагал «принять на себя исполнение тех или других указаний от ученых институтов и обществ в СССР». В заключение письма Фильхнер подкрепил свою просьбу, пожалуй, самым весомым и актуальным на тот момент аргументом. Он писал: «Осуществление благородной, но нелегкой научной задачи, исполненной немецким исследователем при поддержке Советского правительства даст новое доказательство сближения двух народов и обоюдного дружеского отношения к Китаю»[410].

В итоге Фильхнер получил разрешение на проезд и работу своей экспедиции на территории СССР. Второй раз он прибыл в Москву в декабре 1925 г. и в начале 1926 г. выехал в Ташкент, откуда по уже знакомому ему маршруту направился к советско-китайской границе. Перед отъездом из Москвы Фильхнер передал материалы своих предыдущих экспедиций в Библиотеку им. В. И. Ленина.

Не все складывалось удачно в этой экспедиции немецкого исследователя. Были серьезные проблемы с финансированием, нередко возникали конфликтные ситуации с местными властями, но, преодолев немало трудностей, он смог выполнить поставленные задачи. Результаты экспедиции были опубликованы в 1933–1937 гг.[411]Они содержат неоднократные ссылки на труды русского путешественника. С вою очередь Козлов, получив возможность познакомиться с трудами Фильхнера, также использовал их в своих работах[412].

В дальнейшем Фильхнер совершил еще несколько путешествий в Центральную Азию для измерений земного магнетизма. Но контактов с российскими географами у него больше не было. Пока он путешествовал, советско-германские отношения начали обостряться и научное сотрудничество между странами практически прекратилось.

Предсказание Фильхнера, что имя Козлова после публикации его книги на немецком языке будет известно в Германии, сбылось. Так, например, в марте 1925 г. Козлов получил письмо от немецкого ботаника Р. Шлехтера (R. Schlechter, 1872–1925), который писал: «С большим интересом читали мы в Германии о Ваших открытиях»[413]. Чуть позже известности Козлову прибавили его новые археологические находки, сделанные им в Монголии, в горах Ноин-Ула, в захоронениях хунну в 1924–1925 гг. О них много писали, в том числе и в Германии; находки были представлены в 1929 г. на международной выставке в Берлине. Российский археолог Г. И. Боровка, один из участников раскопок в Ноин-Уле, выступал в Германии с рядом лекций, в которых рассказывал о раскопках и находках.

Интерес с научному наследию Козлова в Германии не ослабевал. В 1955 г., уже в Германской Демократической Республике (ГДР), был осуществлен новый перевод «Монголии и Амдо» Козлова на немецкий язык, более приближенный к оригиналу. Книга называлась, как и оригинал, «Die Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto»[414]. В ГДР в 1971 г. вышла большая научно-популярная книга о жизни и деятельности Козлова Г. Вотта (Н. Wotte) «Unter Reitern und Ruinen»[415]. Продолжительный интерес к личности и делам П. К. Козлова в европейских странах, несомненно, является еще одним свидетельством его высокого международного авторитета и большого вклада в изучение Центральной Азии.

В 1920-х гг. в Монголии, практически по соседству, работали две экспедиции: Центральноазиатская экспедиция Американского музея естественной истории в Нью-Йорке, возглавляемая Р.Ч. Эндрюсом, и Монголо-Тибетская экспедиция П. К. Козлова. В данном очерке мы более подробно остановимся на обстоятельствах личных встреч двух замечательных исследователей, которые Козлов описал в дневниках своей экспедиции, а Р.Ч. Эндрюс (1884–1960)[417] – в материалах своей экспедиции[418]. В советской печати встреча двух ученых также была освещена[419].

С начала XX в. центральноазиатский регион стал притягивать пристальное внимание ученых всего мира. Достаточно многочисленные географические экспедиции конца XIX в. дали обширный материал для специалистов различных отраслей знания, изучение и систематизация которого требовала дополнительных исследований для подтверждения выдвигаемых в ходе его обработки научных предположений и гипотез. К этим исследованиям присоединился и Американский музей естественной истории, организовав по предложению Эндрюса серию центральноазиатских экспедиций. Эндрюс хотел проверить гипотезу одного из авторитетнейших американских биологов Г. Ф. Осборна (H.F. Osborn, 1857–1935) о том, что Азиатский континент является родиной многих видов млекопитающих нашей планеты. С этой целью в 1916–1917 гг. он и его жена совершили свою первую центральноазиатскую экспедицию в юго-западный Китай, в провинцию Юнань[420], а в 1919 г. – вторую, на этот раз в Монголию[421]. Эти поездки дали нью-йоркскому музею богатый материал по фауне исследованных регионов, до тех пор представленных там немногочисленными экземплярами.

Но работа по сбору коллекций не удовлетворяла Эндрюса. Он вспоминал: «За все время работы в качестве зоолога я всегда ощущал недостаток познаний в других отраслях науки и пришел к выводу – привлечь для решения вставших перед исследователями Центральной Азии вопросов целый ряд ученых специалистов»[422].

План новой большой экспедиции, рассчитанной на работу в течение нескольких лет, был поддержан Осборном, в то время президентом Музея естественной истории. В 1921 г. Эндрюс прибыл в Пекин, чтобы завершить последние приготовления, уладить разные дипломатические вопросы (Монголия де-юре входила в состав Китая) и отправиться в Центральную Гоби. Именно там, в основном на территории Монголии, предполагалось сосредоточить работу.

Экспедиция Эндрюса работала с 1921 по 1930 гг.[423] и была самой дорогостоящей наземной американской экспедицией своего времени – ее бюджет составил 700000 долларов. В состав экспедиции входило около 14 ученых и техников и около 20 человек – переводчики, проводники, обслуживающий персонал. Ее караван состоял из более чем 120 верблюдов, пяти-семи автомобилей, нескольких грузовиков. Объем проделанной экспедицией работы, территория, охваченная исследованиями, поражает и по сегодняшним меркам. Но, пожалуй, самой отличительной особенностью экспедиции является то, что она была действительно комплексная. В ее составе работали геологи, топографы, палеонтологи, археологи, герпетологи. Причем это был не случайный набор специалистов, а команда, которая работала по скоординированной, взаимно согласованной программе, направленной на выполнение одной общей задачи: поиск древних животных и следов первобытного человека в Центральной Азии.

Расчет Эндрюса оказался верным: экспедиция обнаружила в Монголии обширное распространение неизвестных ранее меловых отложений и собрала в них и в третичных осадках большую коллекцию ископаемых животных – млекопитающих, пресмыкающихся и др., частью неизвестных до тех пор науке. Особенно ценными стали находки кладки яиц динозавров рода Protoceratops с сохранившимися в них зародышами.

Эндрюс отмечал, что, насколько ему известно, его центральноазиатская экспедиция была единственной крупной экспедицией, применившей такого рода метод на практике для изучения Монголии. Хотя Монголия уже на раз была предметом пристального изучения со стороны, по его мнению, «превосходных исследователей, преимущественно русских», однако все исследования были рекогносцировочными, «ни одна из ее областей еще не изучена в достаточной мере при помощи точных научных методов», – заключал американский ученый[424].

Действительно, центральноазиатские экспедиции РГО и в начале XX в. носили преимущественно рекогносцировочный характер, методику проведения которых заложил еще Пржевальский. Хотя в конце XIX в. в состав экспедиций РГО начали включать специалистов, в основном геологов: К. И. Богданович (Тибетская экспедиция М.В. Певцова, 1889–1890 гг.), В. А. Обручев (экспедиция Г. Н. Потанина, 1892–1894 гг.), А. А. Чернов (Монголо-Сычуаньская экспедиция П.К. Козлова, 1907–1909 гг.). В одной из впадин пустыни Гоби, по пути из Урги в Калган, Обручев нашел осколки челюсти третичного носорога, которые стали первой зарегистрированной окаменелостью из Монголии до работы американской экспедиции[425]. Эта находка Обручева опровергала гипотезу о покрытии большей части Гоби внутриматериковым третичным морем Ханхай, выдвинутой еще в 1870-х гг. немецким ученым Ф. Рихтгофеном. Но Обручев тогда не смог сосредоточить свое внимание на продолжении исследований в этом направлении. К этим исследованиям приступила экспедиция Эндрюса в 1922 г.

Первый отзыв о работе американской экспедиции Козлов услышал в августе 1923 г., когда он возвращался из Маньчжурии, куда ненадолго съездил из Урги навестить родителей и брата жены, которые жили в Харбине, от американского советника китайского правительства Я. Шурмана (Ja.G. Schurman)[426]. В Урге он сразу же попросил Е. В. Козлову, прекрасно знавшую английский язык, перевести ряд статей Эндрюса по результатам уже им проделанной работы. После чего написал американскому ученому письмо с просьбой выслать материалы экспедиции[427].

Личное знакомство двух исследователей Центральной Азии состоялось 4 сентября 1924 г. в Урге. К этому времени Монголо-Тибетская экспедиция Козлова уже произвела раскопки нескольких курганов в горах Ноин-Ула. Эндрюс был первым иностранным ученым (кроме монгольских), который увидел уникальные находки и побывал на месте раскопок.

Вот как описывает Козлов первую встречу с Эндрюсом: «Сегодня у меня будут гости осматривать археологические ценности: Andrews и Жамцарано. Приемный день. Действительно, после 2 [часов] прибыл ко мне сразу приобретший известность американский исследователь Монголии Эндрюс. Это немолодой, но очень энергичный человек, настоящий тип американца. Он сказал: „Счастливый для меня день, день знакомства с выдающимся, как Пржевальский, мировым путешествен-ником“. Говорил о своих исследованиях, о результатах, о предстоящей большой деятельности, причем экспедиция его будет разделена на самостоятельные отряды по специальностям. Предполагает начать из Калгана, не заезжая в Ургу, с апреля 1925 г. Исходным пунктом предназначена Цзасакту-ханская ставка, откуда направление на юг. „Ну, – заключает Эндрюс, – не знаю, чем увенчаются наши большие труды“. Говорил также, что в Америке печатается его колоссальный труд в 12 томах[428], по специальностям. Причем мне обещано все в одном полном экземпляре.

Эндрюс с живым интересом осматривал и расспрашивал о моих раскопках в Суц-зуктэ. Его интересовало: где, когда, что, как велика площадь и многое другое. 1 И часа мы живо беседовали»[429].

На следующий день, 5 сентября, Эндрюс приехал в гости уже с двумя фотоаппаратами, чтобы сняться вместе с Козловым, и застал Козлова за укладыванием птиц. Собранные экземпляры очень его заинтересовали, он их внимательно осматривал, спрашивал названия и подолгу любовался, восхищаясь искусством препараторов Монголо-Тибетской экспедиции.

Через несколько дней, 9 сентября 1924 г., Козлов пригласил Эндрюса осмотреть место раскопок. Доехали, как пишет Козлов, «на прекрасной машине Эндрюса довольно успешно». А это около 100 км практически по бездорожью. Подъехав к так называемому Кондратьевскому кургану, где в это время шла работа, Эндрюс вслед за Козловым спустился на его дно и с большим интересом все осмотрел. Козлов восторженно отзывается об американском коллеге: «Какой он молодец: умница, живой, увлекающийся, говорит с жаром, его глаза горят огнем научного интереса. Просто, коротко – он очень понравился мне!»[430]. А Эндрюса поразил энтузиазм Козлова, с которым он, в свои «за шестьдесят» работал как двадцатилетний юноша»[431], – писал американский исследователь.

Затем состоялся подробный разговор о работе: «Долго, живо и много толковали мы: он о своих интереснейших ископаемых у подошв Ихэ-Бага-богдо, Арца-богдо и других. Толковали о рыбах в озерах этой долины, о том, что Центральная Азия – старинный, сухой материк – лучше и дольше всех сохранилась и уберегла памятники прошлого животного мира. Говорили о его сборах mammalia, о 13 видах Lagomys[432], о многих других. С другой стороны: о нынешних моих раскопках, о том, к какой эпохе они принадлежат. <…> Много говорили о Хара-Хото, Эндрюс восхищался им. Мои и его интересы сплелись в области исследования маммалии, в частности, грызунов»[433].

Эндрюс, описывая эту встречу с Козловым, отмечал, что он «много лет <…> восхищался этим знаменитым русским исследователем, и <…> очень хотел познакомиться с ним лично»[434]. На память об этом событии Эндрюс подарил Козлову свой портрет с дарственной надписью «Генералу П. К. Козлову, чьи выдающиеся достижения вдохновили американских исследователей», и книгу «Across Mongolian Plains»[435].

По-видимому, у Козлова и Эндрюса состоялась достаточно доверительная беседа, поскольку далее Эндрюс описывает все перипетии экспедиции Козлова, основной целью которой являлось исследование Тибета, но по непонятным тогда для Козлова причинам советское правительство неожиданно запретило экспедиции выйти из Урги. Именно поэтому Козлов вынужден был заняться изучением окрестностей монгольской столицы. «Генерал Козлов, – пишет Эндрюс, пребывал в сильном замешательстве, он не мог объяснить причину его задержки и также не мог получить какую-нибудь информацию относительно сложившейся ситуации. Он был генералом еще во времена царской России, но посвятил свою жизнь исследованиям и не принимал участия в политике»[436].

Во время работы в Монголии у Козлова и Эндрюса возникла общая проблема – вывоз найденных естественно-исторических коллекций на родину в связи с принятым 5 сентября 1924 г. в Монголии законом «Об охране памятников старины», который ограничивал вывоз из страны научных коллекций, добытых иностранными экспедициями и учеными. Поводом для издания закона как раз и послужили палеонтологические находки американской экспедиции и археологические – российской. Вывозить находки разрешалось только по специальному распоряжению монгольского правительства.

Козлов, поддержанный советскими полпредством в Монголии, смог заключить специальный договор с Ученым комитетом МНР на вывоз своей археологической коллекции для обработки в СССР с последующим возвращением части находок в Монголию.

У Эндрюса переговоры с Ученым комитетом шли тяжелее. В дневниках Козлова, в частности, имеется такая запись от 7 сентября 1924 г.: «Еще с вечера я узнал, что Эндрюс в великом горе: его теснят, не хотят допустить к новым работам, и, главным образом, на него озлоблен и негодует сильно председатель Учкома Жамцарано[437]. Много нужно было потратить такта и дипломатии, чтобы устранить между Эндрюсом и Учкомом всякие трения, сблизить их настолько, чтобы вначале и Эндрюс, и Жамцарано поехали со мною на раскопки, затем Эндрюс мог войти в Учком и надеяться на получение разрешения на предстоящую свою экспедицию с весны, апреля, 1925 года. Для этого Эндрюс сделает доклад о своих результатах прежней поездки, затем даст за прежнее и торжественно пообещает дать всего по экземпляру из предстоящей экспедиции. Тогда можно надеяться на все удовлетворительное и, самое главное, достижение цели – получение разрешения на производство работ! На производство новых палеонтологических раскопок в Монголии»[438].

Через два дня, 9 сентября, Козлов с удовлетворением отмечает: «Теперь об отношениях Эндрюса с Ц.Ж. Жамцарано. Кажется, все удовлетворительно. Эндрюс написал доклад-письмо для представления правительству и копии Жамцарано. В нем излагает свои отношения и благодарность монгольскому правительству, его обязательства перед Монгольским Ученым комитетом, связь с ним, обмен литературой и проч., проч. Мы – я и Эндрюс – восхищаемся друг другом»[439].

Жамцарано остался доволен итогом переговоров с руководителем американской экспедиции. В письме к Ольденбургу он писал, что Эндрюс обещал создать «павильон своих коллекций, снимков, карт, трудов и моделей из гипса динозавров»[440].

Когда в мае 1925 г. Козлов приехал по делам в Пекин, шведский геолог и археолог, советник китайского правительства Й. Андерссон (/. G. Andersson, 1874–1960) благодарил Козлова за помощь, оказанную Эндрюсу при переговорах с Монгольским Ученым комитетом[441].

Вторая встреча путешественников произошла 4 июля 1925 г. Эндрюс зашел неожиданно, когда Козлов занимался препарированием птиц. «Я с восторгом обнял Mr Эндрюса и расцеловался с ним, пишет Козлов. – Беседа носила простой, непринужденный характер и мы обменялись самыми последними моментами наших экспедиций, их деятельности, открыли друг другу карты на будущее и условились непременно встретиться в окрестности Бага-богдо – массива Монгольского Алтая и прилежащего к нему в северной котловине озера Цаган-нор.

В беседе с Эндрюсом я узнал, что он отправляется в пустыню Гоби сегодня, поэтому <…> я направился к нему и мы вместе с моим другом поговорили. Его очень интересовали размеры Орок-нора, характер и высота Ихэ-богдо, но больше всего вопрос: Пройдет ли его машина в долине Эцзин-гола и на запад от последнего, туда, куда с еще более далекого запада забредают дикие верблюды. Чем отличаются эти последние от домашних и как велик и далек от Гашун-нора район диких лошадей? <…> Расставание было самое трогательное: уверение в дружбе, преданности и свидании в горах, в области долинного соленого озера Цаган-нор»[442].

Эндрюс также посчитал новую встречу с Козловым приятным событием. Его восхитил энтузиазм, с которым Козлов готовился к долгожданному выходу своей экспедиции из Урги, на просторы Центральной Азии, в Хара-Хото. «Такой энтузиазм в 66-летнем человеке, – пишет американский исследователь, – был достоин восхищения. <…>. Мы планировали, что наши две экспедиции встретятся в горах Алтая недалеко от Шабаран-Усу, но эта встреча так и не состоялась. Экспедиция Козлова вновь была задержана, и он оставался в Урге до поздней осени»[443].

Больше Козлову и Эндрюсу встретиться не довелось. Хотя Козлов продолжал внимательно следить за деятельностью американской экспедиции и искренне переживал за него. Так, 29 июля 1925 г. Козлов записывает в дневнике: «Я получил известие об Эндрюсе – американскому путешественнику в последнее время что-то не везет! Он перебрался в Гурбун-сайхан. Прикомандированные к ним (американцам) молодые люди бурят-монголы оставили их, демонстративно ушли за их, будто бы надменное, гордое отношение, словно к прислугам. Мне неприятно и больно за моего друга-путешественника, который в начале лета с таким подъемом направлялся к Цаган-нору!»[444]

Козлов даже пытался в июле 1925 г. уговорить летчиков, прибывших в Улан-Батор (участников перелета Москва-Пекин), подбросить его до экспедиции Эндрюса, «отдать ему визит в условиях несколько своеобразных»[445]. Он полагал, что это было не только весьма интересно, но и «знаменательно и поставлено на хороший вид перед американцами»[446].

Эндрюс в своих путешествиях также не забывал о работающем по соседству русском коллеге. Так, в горах Ихе-Богдо, долго плутав по бездорожью, участники экспедиции наконец-то вышли на удобную тропинку, которую назвали «тропинкой Козлова», предположив, что эта была та дорога, которой проходил по этим местам знаменитый русский исследователь[447].

Надо сказать, что палеонтологические находки экспедиции Эндрюса подвигли Козлова также попробовать себя на этом поприще. В северной Гоби, в долине р. Холт весной-летом 1926 г. в береговых обрывах красной глины он обнаружил небольшое «палеонтологическое кладбище». Результаты раскопок хотя и не оказались столь сенсационными – материал принадлежал хорошо известной пикермийской фауне[448], – но не были лишены определенного интереса. По возвращении экспедиции Козлова на родину сделанные находки были отданы для изучения в Палеонтологический музей Академии наук, профессору А. А. Борисяку.

После завершения в 1930 г. Центральноазиатской экспедиции Эндрюс пытался организовать совместную советско-американскую экспедицию в Русский Туркестан и Иран в 1933 г. По этому поводу он приезжал в Ленинград и Москву, общался с уже академиком А. А. Борисяком и с заместителем наркома иностранных дел Л. М. Караханом[449]. Хотя финансирование практически полностью брал на себя Эндрюс, попытка закончилась неудачей: в условиях укрепления тоталитарного сталинского режима международное научное сотрудничество советских ученых уже не находило правительственной поддержки, особенно, в геополитически важном для СССР регионе.

В конце сентября 1935 г. Эндрюс откликнулся на смерть Козлова пространным некрологом, в котором высоко оценил значение его деятельности для изучения Центральной Азии. Он подчеркнул, что «Козлов был одним из величайших русских исследователей. Мир потерял одну из исторических фигур в области исследования Азии. Каждый исследователь высоко ценил профессора Козлова за его труды и преданность исследовательской работе»[450].

Результаты Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг. подтвердили высокий профессиональный авторитет П. К. Козлова, а уникальные археологические находки – то, что путешественнику сопутствует удача. И хотя, как мы постарались показать в предыдущих очерках, все удачи и счастливые случайности в его судьбе и в исследовательской деятельности явились итогом напряженной работы и той ответственности, которую Козлов принимал на себя в трудных жизненных ситуациях, в общественном восприятии он, несомненно, представлялся баловнем судьбы. Вспомним слова немецкого путешественника В. Фильхнера, которые мы привели в качестве эпиграфа к одному из очерков книги: «Счастливый Козлов! Удача сопутствует ему в изучении Центральной Азии».

Но одна мечта, завещанная ему «незабвенным» Пржевальским, осталась неосуществленной: Козлову так и не удалось, несмотря на неоднократные попытки, попасть в столицу Тибета – Лхасу. Особенно близок к осуществлению заветного желания он был во время своей последней экспедиции. Опыт, накопленный в пяти предыдущих путешествиях, и личное приглашение духовного главы Тибета Далай-ламы XIII позволили бы ему преодолеть трудный путь и обещали дружеский прием со стороны тибетцев. Однако, как мы знаем, возможности достигнуть Лхасы и в этот раз не представилось. И не только из-за в целом неблагоприятной внешнеполитической конъюнктуры, сложившейся вокруг Тибета в эти годы, но и во многом из-за противодействия экспедиции Козлова со стороны двух влиятельнейших ведомств НКИД и ОГПУ по политическим и идеологическим причинам.

Незадолго до окончания путешествия, 3 мая 1926 г., Козлов с сожалением записал в дневнике: «Ужели мне не удастся побывать в Тибете, его сердце? Я согласился бы поехать туда, даже пожить там, и если нужно – то и умереть там! Но, – добавляет путешественник, – предварительно написав книгу о Тибете <…>. Тогда можно было бы сказать: „Довольно! Пора на покой!“ Ну, а пока надо будет действовать! Я почему-то чувствую, что мне правительство наше может предложить отправиться именно в сердце Тибета. И что же, эта марка по мне. Но по-другому надо снарядиться. Откровенно говоря, туда, именно туда, меня сильно тянет. Пшева был вблизи Тибета, его центра с Далай-ламой, а я, его последователь, должен непременно побывать в Потале[452], в Лхасе, в гостях у Далай-ламы!»[453]

Новые надежды на исполнение мечты появились у путешественника в сентябре 1926 г. после первого в его жизни полета на самолете. Советские летчики, находившиеся в это время в Монголии, предложили ему посмотреть Улан-Батор с борта самолета. Вид города и его окрестностей с птичьего полета и необыкновенные возможности и скорость передвижения произвели на Козлова сильное впечатление. Он задумал реализовать свою мечту в духе времени – организовать перелет до Лхасы на самолете, что стало бы, по его мнению, мировым рекордом советской авиации: «Ведь теперь все мировые рекорды в этом отношении: и через моря и океаны, и по сушам осуществлены, остается один на долю нашу – это полет в Тибет!»[454]

По этому поводу Козлов провел совещание с летчиками, на котором был даже выработан конкретный маршрут («на двух аэропланах через Монголию, Наньшань, Цайдам, Тибетское нагорье в Лхасу»), определено количество участников («12 человек, из них половина моя, половина – летчики и механики и т. д. Обязательно хирург и аптека!»), подсчитана стоимость предприятия («с базами, бензином и т. д. от 5 – до 71/2 сот тысяч, а с подарками, экстраординарными, до 1 миллиона»)[455]. Но, после спада эмоций и более рационального подхода к проекту стало ясно, что технически он невыполним: в условиях высокогорья невозможно найти место для посадки самолетов.

Однако Козлов не сдался. Возвратившись на родину, он в ноябре 1927 г. представил на рассмотрение Академии наук и Географического общества план новой трехлетней экспедиции в Тибет, к истокам Янцзы, с посещением Лхасы. Проект предлагал использовать уже проверенные для этого региона средства передвижения – лошадей и верблюдов. Не изменил путешественник и рекогносцировочному – экстенсивно-описательному – методу исследования. План был рассмотрен на заседании специальной Комиссии Географического общества 15 ноября 1927 г. В ее состав вошли также представители Академии наук, ее непременный секретарь С. Ф. Ольденбург и академики П. П. Сушкин и Ф. И. Щербатской.

Предполагалось, что участники экспедиции (20 человек) в мае 1928 г. отправятся по железной дороге до Верхнеудинска, затем на автомобилях до Улан-Батора, откуда тем же транспортом, после окончательного снаряжения, двинутся в хо-шун Юм-бэйсэ (Монгольский Алтай), затем, уже на верблюдах, направятся через пониженную часть Наньшаня в Цайдам. В мае – июне 1929 г. экспедиция (груз – на быках, участники – верхом на лошадях) двинется дальше к югу, придерживаясь зимнего маршрута Третьего центральноазиатского путешествия Пржевальского, и лето 1929 и 1930 гг. проведет, исследуя близкие и далекие окрестности Мур-усу, в особенности западные, с истоками Янцзы. По «окончании этой своей трудной задачи экспедиция повернет к северу, приняв обратный путь наиболее близкий и наиболее продуктивный в научном отношении». На это путешествие Козлов запросил вначале 125 000 руб., из них золотом 35 000, позже стоимость проекта увеличилась до 175000 руб., из них золотом 60 000[456].

Совет Географического общества признал организацию экспедиции в Тибет под руководством Козлова «крайне желательной в интересах науки» и постановил просить правительство «не отказать в рассмотрении» проекта, поскольку поставленная Козловым задача исследовать истоки Янцзы – белое пятно на карте Азии – представляет громадный научный интерес, а сам исследователь «является, быть может, единственным лицом, которое, вследствие своего опыта и вследствие знания жизни и природы Центральной Азии, способно в настоящее время выполнить такую задачу». Экспедиция несомненно привлечет к себе самое пристальное внимание не только наших ученых, но и исследователей Западной Европы и Америки и «составит крупный факт международной научной жизни», – были уверены руководили РГО Шокальский и Комаров[457].

На этот раз Козлова поддержал и Ольденбург, отметив, что он – «один из немногих наших путешественников, близко знакомый с условиями исследовательской работы в Центральной Азии». Поэтому его опыт, знания и кипучую энергию важно использовать именно сейчас, когда «наши научные задачи в Азии становятся особенно важными и значительными»[458]. Нарком просвещения А. В. Луначарский в своем письме в Управление делами СНК СССР также подчеркнул большой научный интерес и «широкое не только общесоюзное, но и международное значение» этой экспедиции[459].

Однако исследовательские амбиции Козлова, по-видимому, стали явно мешать советскому правительству в проведении внешнеполитических акций в этом регионе, и поэтому Наркоминдел и ОГПУ были категорически против экспедиции. На запрос управляющего делами Совнаркома Н.П. Горбунова влиятельные ведомства подробно разъяснили свою позицию. НКИД прежде всего отметил, что «тибетское правительство, под давлением англичан, вряд ли пустит Козлова в интересующие его районы. А если пустит, то велика опасность вооруженного конфликта экспедиционного отряда с тибетцами, что будет политически использовано англичанами и китайцами» против советского правительства, что, по мнению внешнеполитического ведомства, «при данной обстановке» было бы «совершенно нежелательно».

В письме также обращалось внимание Горбунова на тот факт, что «успех всех былых экспедиций Пржевальского, Потанина, того же Козлова и др. основывался на наличии у них специальных пекинских паспортов, дававших им возможность не только спокойно передвигаться, но и требовать содействие от местных китайских властей». В текущий момент рассчитывать на получение от китайских властей таких документов не приходилось. В этом случае экспедиции придется ограничить свою работу в пределах Монголии. Но для ее обследования «экспедиция проектируемого типа, т. е. с заданиями собирания сырых материалов по геологии и зоологии и транспортировки их в СССР для обработки нашими научными учреждениями», по мнению внешнеполитического ведомства, являлась уже неактуальной. Советское влияние в Монголии, указывалось далее в письме, «делает ненужной посылку туда громоздких и дорогостоящих экспедиций устаревшего военно-разведочного типа с вооруженным конвоем, с соответствующим образом приспособленной программой работы и пр.»[460].

В свою очередь ОГПУ, считая Козлова, еще со времени предыдущей экспедиции, идеологически неблагонадежным, также полагало, что «посылка экспедиции Козлова в такой момент, когда сближение СССР с буддийским Востоком особенно важно, совершенно нецелесообразна»[461].

Дело об организации Тибетской экспедиции прошло по разным инстанциям довольно быстро, менее чем за три месяца. Чиновники проявили удивительное терпение и почти несвойственный для советской бюрократии такт по отношению к путешественнику, что, по-видимому, было вызвано его большой популярностью не только в СССР, но и за рубежом. Однако мнение НКИД и ОГПУ было решающим. 28 февраля 1928 г. Козлову сообщили, что осуществление экспедиции «в настоящем году не представляется возможным по причинам политического характера»[462]. При этом, учитывая «исключительные заслуги» Козлова в исследовании Центральной Азии и, видимо, отчасти смягчая отказ в организации экспедиции, постановлением СНК от 26 октября 1928 г. путешественнику была назначена персональная пенсия[463].

Но Козлов не отрекся от своих планов. В письме к Горбунову с благодарностью за персональную пенсию он напоминает о своем долге перед памятью учителя. Об этом, подчеркивает Козлов, ему напоминают и его друзья, которые интересуются: «Когда же в путь? Еще одно путешествие ты должен сделать, ты должен выполнить последний из заветов твоего учителя!». И далее в письме он пытается найти поддержку своего предприятия уже у Горбунова-путешественника, недавно вернувшегося из Памирской экспедиции[464]. «Теперь Вы сами путешественник, – акцентирует внимание Козлов на новой деятельности государственного служащего, – теперь Вы лучше всех других понимаете стремление, мое стремление в заветные страны! Говоря откровенно, только Вы один и могли бы устроить мою новую экспедицию. Устройте же ее». Пытаясь увлечь Горбунова новыми перспективами, Козлов добавляет: «И кто знает, может быть [Вы] еще впишите красивую страницу в историю исследования Центральной Азии»[465].

Видя в Горбунове последнюю надежду в осуществлении своей мечты, через три месяца Козлов предпринимает очередную, отчаянную попытку заинтересовать его экспедицией в Тибет. 20 января 1929 г. в очередном письме он предлагает совершить это путешествие вместе и очень необычным, хотя опять же в духе времени, способом – полететь в Тибет на дирижабле! «Я давно помню Вашу мысль: отправиться в „заветный“ край по воздуху. Мы долго беседовали с Вами, кладя в основу аэроплан типа „Юнкерса“ или ему подобный. Нас справедливо останавливал вопрос устройства баз и т. д. И мы нашу мечту отложили, отложили, но не предали забвению. И вот <…> встал на сцену дирижабль. Для дирижабля не надо баз, дирижабль „возьмет“ все заставы и т. д. Дирижабль не обмерзнет даже над горами Тибета. Дирижабль от Урги – последней своей посадки – возьмет курс на юго-запад, на Лхасу и, чудовищно сказать, в двое суток доплывет по воздуху от столицы Монголии до столицы Тибета.

Завидная задача, но возможная, более реальная, нежели полет на полюс!»[466]

Мы не знаем, что ответил Горбунов на это предложение Козлова. Как бы то ни было, но «мировой рекорд» по перелету Улан-Батор (так с конца 1924 г. стала называться столица Мнголии) – Лхаса на дирижабле установлен не был. И не только в силу технической нереальности его организации. Пришли другие времена, другие регионы стали более важными для внешней политики государства, Советской России были нужны другие, молодые герои, которые олицетворяли бы происшедшие в стране социальные перемены. Старый путешественник явно не вписывался в этот образ. В стране появились новые «идейные» ориентиры. Претерпели изменения и подходы к организации полевых исследований: с развитием технических средств передвижения меньше оставалось недоступных мест, в том числе в Центральной Азии, углубилась специализация исследований. Наступило время, по определению Пржевальского, «жрецов науки». Пионерные, рекогносцировочные работы уходили из Центральной Азии на другие континенты, еще не охваченные такими широкими исследованиями.

И Козлов наконец отступил. Лхаса так и осталась его неосуществленной мечтой.

Перед тем как отстраниться от публичной жизни он невольно оказался втянутым в избирательный процесс в Академию наук СССР. В 1928 г. были объявлены выборы новых действительных членов. По отделению географии были представлены Л. С. Берг и П. К. Козлов. В Академию избрали (выборы состоялись в 1929 г.) Берга, действительно авторитетного ученого, ихтиолога. Его научные заслуги были высоко оценены в международном сообществе, и он более соответствовал требованиям, предъявляемым к действительным членам Академии наук. Однако Петр Кузьмич также не остался без академического звания. Несколько ранее, в 1928 г., прошли выборы во Всеукраинскую академию наук, куда он был избран в действительные члены. Известный орнитолог С.Я. Парамонов (С. Лесной) свои воспоминания о Козлове так и назвал – «Академик-путешественник П. К. Козлов»[467].

Увлеченность Козлова исследовательской деятельностью в Центральной Азии, желание поделиться своими знаниями не проходила с возрастом. Так, например, известный писатель К. И. Чуковский вспоминал о встрече с Козловым в санатории в Кисловодске в сентябре 1929 г. Чуковский отмечал, что возраст Козлова был незаметен, «до того молодо, оживлено и ярко он говорит <…>. Едва приехав сюда, Козлов стал искать научные книги о Кисловодске, его флоре и фауне – вообще видно, что предмет свой он считает интереснейшим в мире и весь наполнен им до краев». После его лекции для отдыхающих и местных жителей писатель отметил в дневнике: «Лекция имела огромный успех и ему аплодировали минуты две. Он был счастлив, а перед лекцией волновался ужасно»[468].

В последние годы Козлов подолгу жил в деревне Стречно, под Старой Руссой, в глуши новгородских лесов. Он построил себе небольшой дом – вдали от суетной городской жизни, где он мог спокойно работать в тесном общении с природой; ходить в лес, на охоту. Здесь он написал несколько научных и популярных статей для разных журналов, в том числе «Кочующие реки Центральной Азии» и воспоминания о Далай-ламе[469].

В середине 1934 г., однако, его здоровье заметно ухудшилось в связи с серьезным сердечным недугом. Предчувствуя, что жить ему осталось недолго, 21 января 1935 г. он написал трогательное письмо своим друзьям: «Дорогие Президенты РГО, под флагом которого я работал всю мою жизнь, – Юлий Михайлович Шокальский и Николай Иванович Вавилов. Простите. В последний раз „благословите“ в далекое путешествие – в „потусторонний мир“»[470]. П. К. Козлов умер в ночь с 26 на 27 сентября 1935 г., находясь в санатории в Старом Петергофе от острого приступа стенокардии. Похоронили Петра Кузьмича Козлова в Ленинграде, на Смоленском лютеранском кладбище.

Многие центральные и ленинградские газеты напечатали некрологи по поводу его смерти. Почетный президент Географического общества Шокальский представил информацию о смерти Козлова в ленинградскую «Красную газету» и в центральные «Известия». В своих кратких сообщениях Шокальский, один из немногих оставшихся в живых друзей Козлова, смог очень ёмко отметить самые важные особенности его исследовательской деятельности: «П. К. Козлов был выдающимся знатоком во многих отраслях изучения природы. Он был замечательным коллекционером по ботанике, по зоологии, умелым топографом и астрономом и, что особенно важно, он лично описывал природу посещенных мест»[471]. И как результат этих способностей: «оставленные П. К. Козловым описания своих путешествий по своей точности, красочности и занимательности останутся крупнейшими памятниками его ученых трудов»[472]. Шокальский отметил и лекторский талант Петра Кузьмича: «Его рассказы о путешествиях увлекательны и дают яркую живую картину тех местностей, которые он посетил»[473].

Научное сообщество также отметило выдающиеся результаты его исследовательской деятельности. В «Известиях Государственного географического общества» вышла большая статья А. П. Семенова-Тян-Шанского «Зоологические результаты экспедиций П. К. Козлова»[474]. В журнале «Советская ботаника» Б. А. Федченко дал оценку его ботаническим коллекциям[475].

О вкладе Козлова в археологическую науку написал монголовед Н.Н. Поппе. Он отметил, что историки и археологи – исследователи Центральной Азии – «премногим обязаны П. К. Козлову», который «поразительно, как много сделал для них». Поппе также подчеркнул, что Петру Кузьмичу сопутствовало «удивительное счастье» во всех его путешествиях. Причиной такого везения являлись, по мнению ученого, «удивительная стойкость, неустрашимость, редкая дисциплинированность» Козлова, его требовательность к себе, «честное и искреннее отношение к делу, умение выбирать людей и знание их. Все эти качества и сделали русского путешественника кузнецом своего счастья и счастья его предприятий», – заключил Поппе[476].

Свои соболезнования по случаю смерти Козлова выразили Географическому обществу различные научные и общественные организации и отдельные люди, в том числе прислал телеграмму Горбунов, который в это время был непременным секретарем Академии наук и вице-президентом Общества. Он писал: «Выражаю глубокую печаль по случаю смерти великого исследователя Центральной Азии и Тибета, сподвижника Пржевальского, члена нашего Общества и моего учителя П. К. Козлова. К большому сожалению не могу лично приехать в виду болезни. Прошу передать мое соболезнование его семье и друзьям»[477]. А чуть позже в письме к Шокальскому написал: «Я был совершенно огорошен смертью Петра Кузьмича Козлова, которого считаю своим учителем. Было приятно узнать о том внимании, которое было проявлено советским правительством семье Петра Кузьмича»[478].

Откликнулись и европейские издания, в том числе «The Geographical Journal» Лондонского географического общества[479]. Как уже отмечалось, большой некролог написал Р. Эндрюс, о чем сообщили советские газеты.

Через десять дней после смерти путешественника, 5 октября, в «Правде» было опубликовано распоряжение Правительства СССР: «В целях увековечения памяти знаменитого путешественника-исследователя Петра Кузьмича Козлова Совет Народных Комиссаров Союза ССР поручил Академии наук издать сборник его трудов. Кроме того, установлены две аспирантские стипендии им. П. К. Козлова на географическом факультете Ленинградского государственного университета и специальная премия в 5000 руб., которая будет выдаваться каждые три года за лучшую научную работу по географии или археологии Азии.

Вдове покойного тов. Козловой-Пушкаревой Е.В. Совнарком выразил благодарность за переданные ею государству ценные коллекции, назначил ей персональную пенсию в размере 400 руб. в месяц и предоставил в ее пожизненное пользование занимаемую ею квартиру в гор. Ленинграде»[480].

Одновременно «Известия» напечатали заметку «Завещание П. К. Козлова», из которой становится понятно, какие именно ценные коллекции были переданы в дар государству: «Скончавшийся на днях известный путешественник П. К. Козлов завещал свои ценнейшие коллекции, собранные во время путешествий по Центральной Азии и Монголии. Коллекции состоят из 200 позолоченных бронзовых статуэток буддийского культа, величиной от одного см до полуметра, из нефритовых изображений людей, животных, птиц и различных украшений, работы монгольских и китайских мастеров-резчиков. К числу оставшихся после П. К. Козлова ценных вещей относятся также штуцер Ланкастера и охотничье ружье Пердэ. Эти ружья в свое время принадлежали учителю и другу П. К. Козлова, знаменитому путешественнику Н. М. Пржевальскому»[481].

Через год, 26 ноября 1936 г. в Большом зале Географического общества состоялось Торжественное собрание, посвященное памяти Петра Кузьмича. На вечере с воспоминаниями о путешественнике и сообщениями о его деятельности выступили Ю.М. Шокальский, Н. Н. Поппе, А. П. Семенов-Тян-Шанский, Б. А. Федченко и сотрудник Монголо-Тибетской экспедиции, в последние годы его секретарь С. А. Глаголев.

Надо отметить, что с течением времени имя П. К. Козлова не было забыто. Так, в 1947 г. были переизданы две его самые известные книги «Монголия и Амдо» и «Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото», в публикации которых активное участие принимал его сын В. П. Козлов[482]. Он же инициировал издание избранных трудов отца в честь его столетия, в 1963[483]. Кроме книг в память о П. К. Козлове в 1951 г. в серии «Ученые нашей страны» была выпущена почтовая марка.

В 2013 г. в честь стопятидесятилетия Козлова в РГО прошла большая международная конференция, а также выставка его трудов и публикаций о нем в Библиотеке Академии наук и большая выставка в Зоологическом музее, посвященная его исследовательской деятельности. И сегодня в академических учреждениях и в Государственном Эрмитаже продолжается изучение коллекций, привезенных экспедициями П. К. Козлова из Центральной Азии.

Петр Кузьмич Козлов с 1883 по 1926 гг. совершил шесть путешествий в Центральную Азию: участвовал в 4-й Центральноазиатской экспедиции Н. М. Пржевальского 1883–1885 гг., Тибетской экспедиции М. В. Певцова 1889–1890 гг., Тибетской экспедиции В. И. Роборовского 1893–1895 гг.; возглавлял в 1899–1901 гг. Монголо-Камскую, в 1907–1909 гг. Монголо-Сычуаньскую и в 1923–1926 гг. Монголо-Тибетскую экспедиции. Экспедиции Козлова обследовали Китайский Алтай, до Кобдо включительно, отдельные хребты Монгольского Алтая, северную, центральную и южную Монголию, Алашань и Алашаньский хребет, район озера Кукуй ор и прилегающие к нему хребты Наньшаня, Цайдам, озеро Лобнор, северо-западную часть провинции Ганьсу, Северо – и Юго-Восточный Тибет – области Кам и Амдо. Привезенные им естественно-научные и археологические коллекции обогатили российские музеи и позволили приобщиться широкой аудитории к природе и культуре изученных им регионов Центральной Азии.

В Козлове удивительным образом сочетались прагматизм и романтизм, удачливость и точный расчет, преданность учителю и собственные честолюбивые исследовательские амбиции. Его интерес к Центральной Азии был предопределен Пржевальским. Но, как нам представляется, являлся также и рефлексией «вызова неосвоенного пространства». Именно этот вызов заставлял его вновь и вновь идти в экспедиции, познавать и изучать неведомые еще европейской науке территории. Путешествия стали для него основным способом познания самого себя и окружающего мира. Природу Козлов воспринимал как один из важнейших факторов, формирующих человеческую личность. Он считал, «что человек в тесном общении с природой делается лучшим. Своим обаянием природа захватывает человека и дольше сохраняет в нем чистоту, цельность и чуткость души. Среди природы человек легче дышит, шире мыслит, глубже чувствует, чище любит»[484].

Путешествия были не только формой, но и смыслом существования Козлова, источником его жизненной энергии, самым приемлемым для него способом организации своей жизни. При этом он был убежден, что «в экспедицию нельзя идти ни по обязанности, ни ради славы, ни из-за выгоды <…>. Нужно всею душою любить это дело. Нужно с радостью отречься от комфорта цивилизованной жизни, от общества, от развлечений. Нужно там чувствовать себя лучше, чем здесь, – только тогда начинающий путешественник принесет пользу науке»[485]. Еще один аспект, важный для Козлова: путешествие – не только удовлетворение собственных честолюбивых планов, но прежде всего принесение общественной пользы, чтобы оправдать «доверие и симпатии народа».

Один из почитателей Козлова в посвященном ему стихотворении очень точно, на наш взгляд, выразил его жизненный путь: «Соединил с реальностью мечту». Счастливая встреча с Пржевальским определила жизнь Козлова. Работая с ним, он сформировался как профессиональный путешественник-исследователь, стал достойным преемником и продолжателем его идей и рекогносцировочного метода, крупнейшим специалистом по изучению Центральной Азии. Экспедиции Козлова завершили «эпический» период экстенсивно-описательного изучения Центральной Азии. Этот был, по определению непременного секретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга, «способ путешествий от Пржевальского до Козлова». Его Монголо-Тибетская экспедиция 1923–1926 гг. передала эстафету специализированным исследованиям региона Академии наук и другим научным учреждениям, которые продолжают и развивают традиции, заложенные российскими путешественниками в XIX–XX вв.

Доклад П. К. Козлова о планируемой экспедиции в Монголию и Тибет

21 июля 1922 г.,

Петроград

Александры (1845–1894) – российский император, царствовавший в 1881–1894 гг. 13, 15, 19, 147.

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918) – генерал от инфантерии, начальник штаба Ставки Верховного главнокомандующего (1915), после революции создал, а затем возглавил Добровольческую армию. 62.

Андерссон Й. (Andersson Johan Gunnar, 1874–1960) – шведский геолог и горный инженер, в 1920-е гг. советник китайского правительства. 111.

Анучин Дмитрий Николаевич (1843–1923) – географ, антрополог, этнограф, археолог, музеевед, проф. Московского университета, академик АН[498] (1896), почетный член АН (1898), основатель отечественной школы географов. 36–38,40, 77–78.

Арсеньев Владимир Клавдиевич (1872–1930) – путешественник, географ, этнограф, исследователь Дальнего Востока. 105.

Артамонов Николай Дмитриевич (1840–1918) – генерал от инфантерии, геодезист, картограф, начальник Военно-топографического училища, начальник Корпуса военных топографов (1903–1911), принимал активное участие в деятельности РГО, помощник председателя РГО (1912–1917). 33.

Афутин — волонтер, участник Монголо-Камской экспедиции П. К. Козлова 1899–1901 гг. 27.

Бадмажапов Гомбоджаб Гармаевич (Томбо) – казак Забайкальского казачьего войска, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг., брат Ц. Г. Бадмажапова. 34–35.

Бадмажапов Цокто (Цогто) Гармаевич (1879–1937) – бурят, участник Монгол о-Камской экспедиции П. К. Козлова 1899–1901 гг.; затем сотрудник Торгового дома «Собенников и бр. Молчановы», служащий канцелярии Военного Губернатора Восточной Сибири, сотрудник сибирского отдела Торгового дома «Бр. Нобель», чиновник особых поручений при русском финансовом советнике правительства Монголии, в 1920-е гг. сотрудник Минюста и Монценкопа в Улан-Баторе. В 1931 г. выслан в СССР. Арестован в 1937 г., расстрелян. 25, 34–36.

Байнов Б. – урядник Забайкальского казачьего войска, участник Тибетской экспедиции В. И. Роборовского и Монголо-Камской экспедиции П. К. Козлова 1899–1901 гг. 20,25.

Балдын-цзасак — монгольский князь. 36.

Баллод А. Я. – техник российско-монгольского золотопромышленного общества «Монголор» в Монголии. 76–78, 80, 83, 87.

Баллод Деметиста Макаровна — жена А. Я. Баллода. 79.

Барадийн Бадзар Барадийновин (1878–1937) – бурятский монголовед, тибетолог; нарком просвещения Бурят-Монгольской АССР (1923–1926), председатель / зам. председателя (1923–1930) Бурятского ученого комитета / Бурятского института культуры. С 1936 жил в Ленинграде, работал в Институте востоковедения АН СССР. Арестован в феврале 1937, расстрелян. 84.

Барсов Николай Николаевич — студент Киевского Высшего техникума внешних сношений. Был приглашен П. К. Козловым участвовать в Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг. 67–68.

Бартольд Василий Владимирович (1869–1930) – востоковед, академик АН (1913), членРГО. 68.

Бекер Теодор (BeckerTheodor) – английский энтомолог. 30.

Бенкендорф Александр Константинович, граф (1849–1916) – русский дипломат; в 1902–1916 возглавлял российскую миссию в Лондоне. 61.

Берг Лев Семенович (1876–1950) – зоолог и географ, академик АН (1946), президент Географического общества СССР (1940–1950). 97, 118.

Бианки Валентин Львович (1857–1920) – зоолог, сотрудник Зоологического музея АН. 17,21,30,97.

Бихнер Евгений Александрович (1861–1913) – зоолог, сотрудник Зоологического музея АН. 17,97.

Богданов Николай Николаевич (1875–1930) – земский деятель, член Государственной думы II созыва; после Февральской революции комиссар Временного правительства в Таврической губернии. С 1919 г. в эмиграции. 56.

Богданович Карл Иванович (1864–1947) – геолог, горный инженер, путешественник; участвовал в Тибетской экспедиции М. В. Певцова (1889–1890), в 1919 г. уехал в Польшу. 15–16, 109.

Борисов Сергей Степанович (1889–1937) – сотрудник Дальневосточного секретариата ИККИ (1921–1922), Восточного отдела НКИД (1922–1933, 1935–1937), начальник секретной Тибетской экспедиции НКИД СССР (1923–1925). Арестован в 1937, расстрелян. 70.

Борисяк Алексей Алексеевич (1872–1944) – палеонтолог и геолог, академик АН (1929). 91, 113, 130.

Боровка (Боровко) Григорий Иосифович (1895–1941) – археолог, исследователь культур Евразии в скифо-сарматскую эпоху; участник экспедиций в Монголию в 1924 г. в составе Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова и Монгольской комиссии СНК СССР в 1925 и 1926 гг. Арестован в сентябре 1930 г. по «академическому делу», приговорен осенью 1931 к десяти годам лагерей; освобожден в 1940 г., вновь арестован в 1941 г., расстрелян. 85–87, 89, 91, 94–96, 106.

Бородин Иван Парфентьевич (1847–1930) – ботаник, академик АН (1902), зачинатель природоохранного движения в России. 56.

Бохин Александр Уварович — фельдшер, участник экспедиций П.К. Козлова: Монголо-Камской (1899–1901), Монголо-Сычуаньской (1907–1909) и Монголо-Тибетской (1923–1926). 25,67.

Брейтфус Леонид Львович (Людвиг Готлиб) (Breitfuss Ludwig Gottlieb, 1864–1950) – зоолог и гидролог, исследователь Арктики. 104.

Брокдорф-Ранцау Ульрих, фон (Brockdorff-Rantzau Urlich, von, 1869–1928) – немецкий дипломат, посол Германии в СССР в 1922–1928 гг. 103.

Буденный Семен Михайлович (1883–1973) – советский военачальник, маршал; один из организаторов красной кавалерии в ходе Гражданской войны, командовал Первой конной армией. 58.

Бутаков Алексей Иванович (1816–1869) – военно-морской деятель, контр-адмирал (1867), один из первых исследователей Аральского моря. 44.

Бялыницкий-Бируля (Бируля) Алексей Андреевич (1864–1937) – зоолог, зоогеограф, полярный исследователь, директор Зоологического музея АН (1921–1929). Снят с должности директора в ноябре 1929 г.; арестован в 1930 г. по «академическому делу», приговорен к трем годам лагерей. 59, 91, 97—100, 130.

Вавилов Николай Иванович (1887–1943) – биолог, генетик, ботаник, растениевод, академик АН (1929); академик, президент (1929–1935) ВАСХНИЛ, директор ВИР (1930–1940) и Генетической лаборатории (Институт генетики) АН СССР с 1930 г., президент Географического общества СССР (1931–1940). Арестован в августе 1940 г., умер в заключении. 53, 119.

Ванновский Петр Семенович (1822–1904) – генерал, государственный деятель: военный министр (1881–1898), министр народного просвещения Российской империи (1901–1902). 19.

Васильев Алексей Николаевич (1878/1880—1940/1941) – советский дипломат, первый полномочный представитель СССР в МНР (1924–1925), генеральный консул в Мукдене (1925–1926), торговый представитель в Персии, Турции, Египте (1926–1929), управделами АН СССР (1929–1930), юрисконсульт торгпредства в Париже (1931–1935), директор Музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Репрессирован. 91, 130.

Вахтеров Василий Порфиръевич (1853–1924) – педагог, методист-словесник, деятель народного просвещения. В. П. Вахтеров был одним из учителей юного П. К. Козлова в Духовщинском городском училище (1875–1879). 8.

Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) – ученый естествоиспытатель, мыслитель, общественный деятель, академик Академии наук (1911). 58.

Виноградов Борис Степанович (1891–1958) – зоолог, сотрудник Зоологического музея / Зоологического института Академии наук. 39, 97–99.

Витковский Василий Васильевич (1856–1924) – геодезист и топограф, генерал-лейтенант, член РГО. 28.

Витрам Федор Федорович (Готлиб Фридрих Теодор) (1854–1914) – астроном и геодезист, сотрудник Пулковской обсерватории и Академии Генерального штаба. 17.

Владимирцов Борис Яковлевич (1884–1931), востоковед-монголовед, академик АН (1929), сотрудник Азиатского музея АН, профессор Петербургского университета/ЛГУ. 91, 130.

Воейков Александр Иванович (1842–1916) – метеоролог, климатолог, географ, профессор Петербургского университета, председатель метеорологической комиссии РГО. 33.

Вольский — полковник, флигель-адъютант императора Николая II (1902). 27.

Воронов Ефим Павлович (1895–1957) – сотрудник аппарата Совнаркома СССР (1925–1934), в 1934 г. был переведен на хозяйственную работу. В 1938 г. исключен из партии (восстановлен в 1955 г.); участвовал в Великой Отечественной войне; в 1945–1951 на различных административных должностях. 135, 137.

Гедин Свен Андрес (Hedin, Sven Anders, 1865–1952) – шведский путешественник, исследователь Среднего Востока и Центральной Азии. 21, 29, 32, 40, 72, 104.

Герценштейн Соломон Маркович (1854–1894) – зоолог, сотрудник Зоологического музея АН. 97.

Глаголев Сергей Анатольевич (1893 – после 1970) – географ, выпускник Географического института в Петрограде, участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг. 67–68, 71, 73, 82, 121.

Голубков Платон Васильевич (1786–1855) – купец, благотворитель, оказывал большую помощь научным обществам, в том числе РГО. 29.

Горбунов Григорий Петрович (1895–1942) – полярный гидробиолог, зоолог, брат Н.П. Горбунова. 49,72,81.

Горбунов Николай Петрович (1892–1938) – государственный деятель, химик, академик АН (1935), секретарь СНК РСФСР и личный секретарь В. И. Ленина (1917–1920), управляющий делами СНК РСФСР / СССР (1920–1928), председатель Монгольской комиссии СНК СССР (1925–1927), непременный секретарь АН (1935–1937). Арестован в июле 1937 г., расстрелян. 4, 49, 56–58, 62–63, 65, 67, 69, 71–73, 80–81, 90, 116–118, 120, 130–131, 134, 137–139.

Горбунов Петр Михайлович (1861–1940) – инженер-технолог, директор Красносельской писчебумажной фабрики, отец Н.П., Г.П. и Е. П. Горбуновых. 49.

Горбунова Елена Петровна (1888–1973) – сестра Н.П. Горбунова; участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг. В начале 1920-х гг. училась в Женском медицинском институте и Географическом институте в Петрограде. В 1924 вышла замуж за советника по юридическим вопросам правительства МНР П. В. Всесвятского (1884–1938). До 1930 г. жила с мужем в Монголии, где работала при советском полпредстве; с 1937 г., после ареста мужа, в Алма-Ате; преподавала в школе, позже в Казахском государственном пединституте им. Абая. 49, 67, 70, 80, 86.

Григорьев Александр Васильевич (1848–1909) – географ, зоолог, секретарь РГО (1883–1903). 16–17,22,33,37.

Гринберг Захар (Захарий, Зорах) Григорьевич (1889–1949) – нарком просвещения Союза коммун Северной области (1923); впоследствии член правления Исторического музея в Москве, заместитель директора Оружейной палаты. 103.

Грум-Гржимайло Михаил Ефимович (1861–1921) – военный, путешественник, изобретатель, специалист по армейскому снаряжению, брат Г. Е. Грумм-Гржимайло. 16.

Грумм-Гржимайло (Грум-Гржимайло) Григорий Ефимович (1860–1936) – географ, энтомолог, путешественник, исследователь Западного Китая, Монголии, Тувы, Тянь-Шаня, вице-председатель РГО (1920–1931). 16, 46, 132, 134.

Грюнведель Альберт (Gmnwedel Albert, 1856–1935) – немецкий археолог, тибетолог, историк искусства. 38.

Гусев Василий Андреевич — участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., препаратор. По ее окончании работал в Иркутском противочумном институте. 67, 80–81, 86, 133.

Давыденков Мартын — участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг., наблюдатель метеостанции в Дэньюаньине (Дынь-юань-ине). 34.

Далай-лама XIII Тубтен Гъятцо (1876–1933) – светский и духовный правитель Тибета. 4–6, 24, 27, 32–33, 40, 62–64, 67–69, 102, 104, 114–115, 119, 129.

Данзан А. – полпред МНР в СССР в 1925 г. 89.

Даниленко Константин Константинович (1905–1931) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг. По ее окончании учился вЛИЖВЯ. 67,86.

Дарвин Леонард (Darwin Leonard, 1850–1943) – президент Королевского Лондонского географического общества. 44.

Демиденко Влас — гренадер, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. 34.

Дзержинский Феликс Эдмундович (1977–1926) – советский политический и государственный деятель; с 1917 г. председатель ВЧК (с 1922 г. – ГПУ, ОГПУ). 68–69.

Доржиев Агван Лобсан (1853/54—1938) – бурят, религиозный и политический деятель, дипломат, идеолог и лидер обновленческого движения бурятского ламаистского духовенства. В 1920—1930-е гг. выступал в роли «полномочного представителя» Тибета в СССР. Арестован в 1937 г., умер в заключении. 64, 68, 138.

Доржсурэн Цогданзангийн (1923–1994) – монгольский археолог. 96.

Достоевский Андрей Андреевич (1863–1933) – географ, секретарь РГО (1903–1914), член Совета РГО (1930–1931), заместитель председателя отделения статистики РГО (1929–1931). Племянник Ф. М. Достоевского. 31–33.

Дубасов Николай Васильевич (1850—?) – генерал-квартирмейстер Генерального штаба. 32, 34.

Дубровин Николай Федорович (1837–1904) – историк, академик АН (1890), генерал-лейтенант (1888). 14,21.

Духовский С. И. – заведующий Отделом Востока НКИД в 1920-х гг. 66.

Ежо Иосиф Янович (Иоганович) – польский колонист в Монголии (пос. Цзун-модо, в отрогах гор Ноин-Ула). 79–80, 82.

Ермолов Николай Сергеевич (1853–1924) – генерал, российский военный агент в Великобритании. 44.

Жамцарано Цыбен Жамцаранович (1880–1942) – монголовед, организатор науки в Монголии, ученый секретарь Ученого комитета Монголии (1921–1929); с 1932 г. жил в Ленинграде, сотрудник Института востоковедения АН (1932–1937). Арестован в августе 1937 г., умер в заключении. 73,79–80,84,88,93,95, 109, 111, 132.

Жаркой Семен (?) – забайкальский казак, участник экспедиций Н. М. Пржевальского, (1883–1885), М.В. Певцова (1889–1890), В. И. Роборовского (1893–1895), П. К. Козлова (1899–1901); старший урядник Верхнеудинского полка. 20, 25.

Иванов Гавриил Иванович (?—1922) – унтер-офицер, участник экспедиций Н.М. Пржевальского (1883–1885), М.В. Певцова (1889–1890), В.И. Роборовского (1893–1895), П. К. Козлова (1899–1901, 1907–1909). 14, 19–20,22,25,27,34,36, 63, 133.

Игумнова Юлия Ивановна (1871–1940) – художник, секретарь Л. Н. Толстого (1898–1908); в 1908 г. уехала в заповедник Аскания-Нова, где работала художником. 57.

Казакевич Владимир Александрович (1896–1937) – монголовед, окончил ЛИЖВЯ (1926), преподавал в ЛИЖВЯ и ЛВИ (1924–1934), работал в Монголии в Ученом комитете и одновременно в полпредстве СССР (1923–1925), участник экспедиции Монгольской комиссии АН СССР в 1927 г.; с 1929 г. сотрудник Института востоковедения АН. Арестован в августе 1937 г., расстрелян. 81.

Казнаков Александр Николаевич (1871–1933) – офицер, помощник П.К. Козлова в Монголо-Камской экспедиции 1899–1901 гг.; директор Кавказского музея естественной истории и Тифлисской публичной библиотеки; участник Первой мировой и Гражданской войн. Эмигрировал во Францию. 24–27, 30, 35.

Каменев (Розелъфелъд) Лев Борисович (1883–1936) – советский партийный и государственный деятель, председатель Моссовета (1918–1926); с 1922 г. заместитель председателя СНК СССР, председатель СТО (1924–1926), член Политбюро ЦК партии (1919–1926). В 1936 г. осужден по делу «Троцкистско-зиновьевского центра» и расстрелян. 68.

Каминский Антон Антонович (1862–1936) – метеоролог, климатолог, сотрудник Главной геофизической обсерватории (с 1883 г.). 30.

Канаев Василий Михайлович (1903—?^> – препаратор, участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг. 67, 100.

Карахан (Караханян) Лев (Левон) Михайлович (1889–1937) – заместитель наркома иностранных дел (1918–1920, 1927–1934), полпред СССР в Китае (1923–1926), полпред в Турции (1934–1937). Арестован в мае 1937 г., расстрелян. 66, 71–73, 113.

Карпинский Александр Петрович (1846–1936) – геолог, академик АН (1896), первый выборный президент РАН (1917–1936). 68.

Касимов Надыр (Насир) Юсуф (1900—?) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг., переводчик китайского и тюркского языков. 67, 70.

Келти Джон Скот (John Scott Keltie, 1840–1927) – географ, секретарь Королевского Лондонского географического общества (Geographical Society of London) (1892–1916). 43–44.

Кириченко Александр Николаевич (1884–1967) – энтомолог, сотрудник Зоологического музея / института АН. 97.

Клеменц Дмитрий Александрович (1848–1914) – революционер-народник, археолог, этнограф. 77–78.

Кожевников Григорий Александрович (1866–1933) – зоолог, сотрудник Зоологического музея АН. 58,98.

Козлов Владимир Петрович (1897–1971) – сын П. К. Козлова от первого брака, ученый-почвовед, окончил ЛГУ. Принимал участие в переиздании трудов отца. 23, 29–30, 94, 121.

Козлов Кузьма Егорович (1832–1893) – отец П. К. Козлова. 7–9.

Козлова Матрена Федоровна — жена С. К. Козлова. 8.

Козлов Платон Кузьмич — брат П. К. Козлова. 7–8.

Козлов Спиридон Кузьмич (1871—?) – брат П. К. Козлова. 7–8.

Козлова (Камынина) Надежда Степановна (1870–1942) – первая жена П. К. Козлова (1896–1912). 23,29,48.

Козлова (Пушкарева) Елизавета Владимировна (1892–1975) – вторая жена П.К. Козлова (с 1912 г.), видный зоолог (орнитолог), д. б.н., сотрудник Зоологического института АН СССР. Участница экспедиций в Монголию в 1929 и 1930 гг. 10, 12, 14, 23, 47–54, 56, 60–61, 67, 73, 86, 96, 109, 120, 133.

Козлова Анна Кузьминична — сестра П. К. Козлова. 7.

Козлова (Мясоедова) Ольга Петровна (1903–1982) – дочь П.К. Козлова от первого брака, художник-иллюстратор. 8, 23.

Козлова Прасковья Никитична — мать П. К. Козлова. 9.

Коковцев Владимир Николаевич (1853–1943) – государственный деятель, министр финансов (1904–1905; 1906–1914), председатель Совета министров Российской империи (1911–1914). 60–61.

Колчак Александр Васильевич (1874–1920) – адмирал, в 1916–1917 гг. командующий Черноморским флотом; в 1918 г. объявил себя Верховным правителем России и Верховным главнокомандующим. 62.

Комаров Владимир Леонтьевич (1869–1945) – ботаник, флорист-систематик, академик АН (1920), президент АН (1936–1945), председатель Монгольской комиссии АН СССР (1930–1945). 65–66,78,85,90, 116, 128–130, 132, 134.

Кондратьев Сергей Александрович (1896–1970) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг., проводил археологические раскопки Ноин-Улинских курганов (1924–1925), занимался исследованием музыкального фольклора монголов, работал в Ученом комитете МНР (1925–1931). После возвращения в Москву заведовал музыкальной частью Московского драматического театра и был дирижером Центрального театра Красной Армии. 15, 67, 78–83, 86.

Конов Фридрих (Konow (Konov) Friedrich Wilhelm, 1843–1908) – немецкий энтомолог. 30.

Константин Константинович Романов (1885–1915) – великий князь, президент Императорской Санкт-Петербургской Академии наук (с 1889 г.). 4, 39, 45–46.

Констен Герман (Consten Hermann, 1878–1957) – немецкий путешественник, исследователь Монголии и Китая. 77–78.

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) – генерал от инфантерии, в июле – августе 1917 г. Верховный главнокомандующий. В декабре 1917 г. совместно с генералом М. В. Алексеевым организовал Добровольческую Армию и стал ее первым главнокомандующим. 62.

Кропоткин Петр Алексеевич, князь (1842–1921) – географ и геоморфолог, революционер-анархист. С 1876 г. в эмиграции, в 1886–1917 гг. жил в Англии, в 1927 г. вернулся в Россию. 43,138.

Крыжановский Владимир Ильич (1881–1947) – геолог, минералог, геохимик, ученый хранитель Геологического и минералогического музея АН (с 1912 г.); участник экспедиции в Монголию в 1924 г. в составе Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., ученый секретарь Монгольской комиссии АН (1927–1929). Арестован по «академическому делу» в июне 1930 г., осужден на пять лет лагерей. После возвращения работал в Ленинграде, с 1946 г. директор Геологического музея АН. 87,91.

Кузнецов Алексей Александрович — сотрудник российско-бельгийской золотопромышленной компании «Монголор» в Монголии в 1910 – начале 1920-х гг. 79, 82.

Кулагин Николай Михайлович (1860–1940) – зоолог, энтомолог, профессор МГУ. 58.

Курилович — участник Тибетской экспедиции В. И. Роборовского 1893–1895 гг. 20.

Куропаткин Алексей Николаевич (1845–1925) – генерал от инфантерии (1900), военный министр (1898–1904), член Государственной совета (с 1906 г.). 24, 27, 29.

Кучеров П. С. – председатель первого Совета рабоче-крестьянских депутатов в заповеднике Аскания-Нова. 57.

Ладыгин Вениамин Федорович (1860–1923) – участник Тибетской экспедиции (1893–1895) В. И. Роборовского 1893–1895 гг. и Монголо-Камской экспедиции П.К. Козлова 1899–1901 гг. С 1912 г. старший коммерческий агент КВЖД в Харбине. 19–20, 22, 25, 27, 30.

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) – первый глава советского правительства (СНК) (1917–1924). 49, 56–57, 62, 105.

Лессар Павел Михайлович (1851–1905) – инженер и дипломат, русский чрезвычайный посланник в Пекине (с 1901 г.). 27.

Литвинов Максим Максимович (1876–1951) – советский дипломат, государственный деятель, заместитель наркома по иностранным делам РСФСР / СССР (1920–1930), нарком иностранных дел СССР (1930–1939). 103.

Лубо-Лесниченко Евгений Иосифович (1929–2001) – историк искусства, сотрудник Государственного Эрмитажа. 95.

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) – нарком просвещения (1919–1929). 4,64, 103, 116, 134–135.

Мадаев Арья (Арьяшка) (?– 1937) – участник экспедиций П.К. Козлова: Монголо-Камской 1899–1901 гг. и Монголо-Сычуаньской 1907–1909 гг. 34, 36, 67.

Мадаев Буянты — казак Забайкальского казачьего войска, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. 34, 36.

Марр Николай Яковлевич (1864/1865—1934) – востоковед, лингвист, академик АН (1912), вице-президент АН (1930–1934), председатель ГАИМК. 85.

Масальский Владислав Иванович (1859–1932) – ботаник, географ, путешественник, исследователь Кавказа и Средней Азии. 33.

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934) – советский партийный и государственный деятель, председатель ОГПУ (1926–1934). 68.

Мензбир Михаил Александрович (1855–1935) – зоолог и зоогеограф, профессор (с 1886 г.) и ректор Московского университета (1917–1919), академик АН (1929). 98.

Мережковский Константин Сергеевич (1855–1921) – ботаник, зоолог, философ, писатель. 30.

Миддендорф Александр Федорович (Alexander Theodor von Middendorff’ 1815–1894) – географ, зоолог, ботаник, натуралист, путешественник, академик АН (1852). 44.

Мирошников Иван Иванович (1894–1938) – советский государственный деятель, заместитель управляющего делами СНК СССР (1925–1933). Арестован в 1938 г., расстрелян. 131.

Молессон Мария Ивановна (1858–1922) – преподаватель, краевед, член Троицкосавско-Кяхтинского отделения Приамурского отдела РГО. 47.

Молчанов Иннокентий Александрович (1884–1945) – геолог, сотрудник Томского политехнического института. 33, 133.

Муравьев Егор И. – рядовой 1-го лейб-гвардейского Екатеринославского Его Величества Александра III полка, участник Монголо-Камской экспедиции П. К. Козлова 1899–1901 гг., наблюдатель на метеорологической станции в Цайдаме. 26.

Мухарайн (Мухрайн) Булат — бурят, участник Тибетской экспедиции НКИД под руководством С. С. Борисова (1923–1925). 68.

Налетный Марк Васильевич (1893—?) – кинооператор, участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг. 67.

Нансен Фритьоф (норе. Fridtjof Nansen, 1861–1930) – норвежский полярный исследователь. 104.

Напалков Петр Яковлевич (1874–1937) – топограф, капитан Военно-топографического управления, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. После революции жил в Омске, работал гидрографом в Управлении Главсевморпути. Арестован в 1937 г., расстрелян. 34, 36.

Никитин Сергей Николаевич (1851–1909) – геолог, географ, сотрудник Геологического комитета. 33.

Николай //(1868–1918) – последний российский император, царствовал с 1894 по 1917 гг. 4, 19, 22, 25, 27, 34, 40, 60–61, 129.

Николай Михайлович Романов (1859–1919) – великий князь, генерал от инфантерии; лепидоптеролог, историк. 4, 24, 27, 39.

Обручев Владимир Афанасьевич (1863–1956) – геолог, географ, академик АН (1929), директор Института мерзлотоведения АН (с 1939 г.), почетный президент Географического общества (с 1947 г.), председатель Монгольской комиссии АН СССР (1946–1953). 28, 35, 46, 109.

Овчинников Борис Михайлович (1903 —?) – геолог. Был приглашен П. К. Козловым участвовать в Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг., но исключен из ее состава накануне отъезда в Монголию; в дальнейшем секретарь П. К. Козлова. 67–68, 133.

Огородников М. Е. – казначей РГО (1900-е гг.) 33.

Ольденбург Сергей Федорович (1963–1934) – востоковед-индолог, академик (1908), непременный секретарь АН (1904–1929), директор Азиатского музея / Института востоковедения АН (1916–1934). 4, 17, 33, 37, 41, 46, 58–59, 66, 71, 85–91, 93–94, 111, 115–116, 123, 130, 132–136, 139.

Осборн Генри Фэрфилд (Osborn Henry Fairfield, 1857–1935) – американский геолог, палеонтолог: президент Американского музея естественной истории в Нью-Йорке (1908–1933). 107–108.

Охочинский Петр Владимирович (?—1909) – статистик, географ, член РГО, управляющий Государственным комитетом погашения долгов. 33.

Павлов Николай Васильевич (1893–1971) – ботаник, участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг.; участник экспедиции Монгольской комиссии в 1926 г.; академик АН Казахской ССР (1946). 67, 91.

Парамонов Сергей Яковлевич (псевдоним – Сергей Лесной, 1894–1967) – энтомолог, с 1943 г. в эмиграции, с 1947 г. жил в Австралии. 100, 118.

Пачоский Иосиф (Юзеф) Конрадович (польск. Jozef (Juzef) Konrad Paczoski, 1864–1942) – российский и польский ботаник и энтомолог; в 1922–1923 гг. заведовал ботаническим отделом заповедника Аскания-Нова, в 1923 г. уехал из России в Польшу; исследователь и знаток флоры Беловежской пущи. 56.

Пашеткин X. П. – купец, владелец винокуренного завода в селе Слобода, Поречского уезда Смоленской губ. 9.

Певцов Михаил Васильевич (1843–1902) – путешественник, исследователь Центральной Азии, генерал-майор (1891). 15–18, 23, 109, 122.

Петри Бернгард Эдуардович (1884–1937) – этнограф, географ, проф. Иркутского университета, сотрудник Восточно-Сибирского отдела РГО. 77–78.

Петров Федор Николаевич (1876–1973) – начальник Главнауки Наркомпроса (1923–1927), председатель ВОКСа (1929–1933). 91.

Петровский Григорий Иванович (1878–1958) – советский партийный и государственный деятель, председатель Всеукраинского ЦИК (1920–1938). 58.

Платонов Сергей Федорович (1860–1933) – историк, академик РАН (1920), член РГО (с 1893). 68.

Плеске Федор Дмитриевич (Эдуардович) (1858–1932) – зоолог-орнитолог, систематик, директор Зоологического музея АН (1893–1896). 101.

Покровский Михаил Николаевич (1868–1932) – историк, академик АН (1929), заместитель наркома просвещения (1918–1932). 68.

Полосьмак Наталия Викторовна — археолог, член-корр. РАН, сотрудник Института археологии и этнографии СО РАН, руководитель Российско-Монгольской археологической экспедиции (2006–2010), производившей раскопки в Ноин-Уле. 96.

Полынов Борис Борисович (1877–1952) – почвовед, геохимик, географ, академик АН (1946); участник экспедиций в Монголию в 1924 г. в составе Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг. и Монгольской комиссии в 1925 и 1926 гг. Арестован в мае 1937 г., освобожден в марте 1939 г. 87, 91.

Полютов Ефим Павлович — участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. 34.

Помытое (Памытов) Лаврентий Ефимович — переводчик монгольского и тибетского языка, участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова 1923–1926 гг. 68,70.

Поппе Николай Николаевич (1897–1991) – этнограф, филолог, член-корр. АН (1932), специалист по алтайским языкам, автор учебника монгольского языка (1932); участник экспедиций Монгольской комиссии СНК СССР / АН СССР 1926,

1927 и 1929 гг. Исключен из состава АН в 1946 г. по обвинению в коллаборационизме. С 1949 г. жил в США, профессор университета в Сиэтле. 120–121.

Потанин Григорий Николаевич (1835–1920) – путешественник, исследователь Центральной Азии и Сибири, совершил пять экспедиции в Монголию и Китай: 1876–1877, 1879–1880, 1884–1886, 1892–1894, 1897–1899 гг. 19, 32, 35, 109, 116.

Потанина Александра Викторовна (1843–1893) – путешественница, исследователь Центральной Азии, первая женщина член РГО; жена Г. Н. Потанина. 47.

Потапов Роальд Леонидович — зоолог, д. б.н., сотрудник Зоологического института РАН. 53.

Пржевальская Елена Евгеньевна (Лёля) – племянница Н. М. Пржевальского, дочь Е. М. Пржевальского. 22–23.

Пржевальский Владимир Михайлович (1840–1900) – московский адвокат, общественный деятель, брат Н. М. Пржевальского. 11, 19.

Пржевальский Евгений Михайлович (1844–1925) – математик, брат Н. М. Пржевальского. 19, 23.

Пржевальский Николай Владимирович — участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., внучатый племянник Н. М. Пржевальского. 71.

Пржевальский Николай Михайлович (1839–1888) – путешественник, исследователь Центральной Азии, генерал-майор, почетный член Петербургской АН и РГО. 3–5, 7–8, 11–19, 21–24, 42, 44–45, 48, 50, 55, 60, 62–63, 65–66, 71–72, 97, 105, 108–109, 114–116, 118, 120–123, 125–126.

Пушкарев Владимир Владимирович (1889–1926) – брат Е.В. Козловой, юрист, до революции служил в Министерстве финансов. После революции работал в Русско-Азиатском банке в Шанхае, позже – член правления КВЖД. С 1922 г. жил в Харбине. 48–49.

Пушкарев Иосиф Владимирович (1858–1924) – отец Е. В. Козловой, врач, закончил Медико-хирургическую академию, действительный член Общества русских врачей. До революции врач Главного управления уделов, затем заведующий больницей завода им. Ленина (Невский судостроительный и механических завод) (до 1922 г.). С 1922 г. жил в Харбине. 48–49.

Пушкарева Вера Владимировна (1859–1942) – мать Е.В. Козловой. Окончила школу фельдшериц при общине св. Георгия, работала в Боткинских бараках. После революции фельдшер амбулатории завода им. Ленина (1920–1922). 48–49.

Радде Густав Иванович (Radde Gustav Ferdinand Richard, 1831–1903) – русский географ и натуралист, исследователь Восточной Сибири, Кавказа, Закаспийского края. 44.

Радлов Василий Васильевич (1837–1918) – востоковед-тюрколог, этнограф, академик АН (1884), директор Музея антропологии и этнографии АН (1894–1918). Организатор и руководитель ряда экспедиций (1885–1891), в том числе Орхонской экспедиции АН в Монголию (1891). 77–78.

Раковский Христиан Георгиевич (1873–1941) – советский и украинский партийный и государственный деятель, председатель Совнаркома УССР (1919–1923), затем на дипломатической работе. Арестован в 1927 г., повторно в 1937 г., расстрелян в 1941 г. 57–58.

Рачковский Иван Петрович (1878–1961) – геолог, специалист в области геологии и тектоники Центральной Азии, сотрудник Геологического и минералогического музея / Геологического музея АН (1912–1935), с 1935 – Геологического института АН, ученый секретарь / заместитель председателя Монгольской комиссии АН СССР (1931–1948); участник экспедиций в Монголию Минералогического общества (1903), Геологического комитета (1916–1917, 1920), руководил Монголо-Урянхайской экспедицией АН (1922–1923), экспедициями Монгольской комиссии АН СССР (1927, 1930, 1931, 1933). 67, 91.

Редигер Александр Федорович (1853–1920) – военный деятель, генерал, военный министр Российской империи (1905–1909). 29.

Рибергер Генрих Иванович — сотрудник заповедника Аскания-Нова. 56.

Риттих Петр Александрович (1874–1920) – полковник, исследователь Персии, Афганистана, Балкан. 32.

Риттер Карл (Ritter Karl, 1779–1859) – немецкий географ, один из основоположников современной географической науки. 29.

Рихтгофен Фердинанд, фон, барон (Richthofen Ferdinant, von, 1833–1905) – немецкий геолог, географ, путешественник; основоположник геоморфологии; президент Берлинского географического общества (с 1873 г.). 21, 109.

Роборовский Всеволод Иванович (1856–1910) – путешественник, исследователь Центральной Азии; участник двух экспедиций Н.М. Пржевальского (1879–1880 и 1883–1885) и Тибеткой экспедиции М. В. Певцова 1889–1890; в 1893–1895 гг. возглавил Тибетскую экспедицию РГО. 8, 11, 14–16, 18–25, 28, 55, 122.

Родионов Семен Николаевич (1865–1937?) – иркутский купец, любитель-энтомолог, член Восточно-Сибирского отдела РГО; после революции сотрудник Восточно-Сибирского филиала Института защиты растений СО АН СССР. Арестован в 1937 г., умер в заключении. 63–64.

Российский Дмитрий Михайлович (1865–1933) – зоолог, орнитолог; один из зачинателей природоохранного движения в России. 58.

Ростовцев Михаил Иванович (1870–1952) – русский и американский историк античности. 93–94.

Руденко Сергей Иванович (1885–1969) – антрополог, этнограф, археолог, музеевед, сотрудник Русского музея; руководил работой Забайкальской, Алтайской, Казахской и Башкирской экспедиций АН, член Монгольской комиссии в 1927–1930 гг. Арестован в 1931 г., осужден на десять лет лагерей, освобожден в 1934 г. 94.

Рыкачев Михаил Александрович (1840 / 41—1919). – гидрометеоролог, академик (1900), директор Главной физической обсерватории (1896–1913). Автор трудов по метеорологии, океанографии, земному магнетизму и физической географии. 28, 33.

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) – зам. председателя СНК (1922), председатель СНК СССР (1924–1930). 85, 130.

Савельев Петр Семенович (1890—?) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., препаратор. 67–68.

Санакоев Матвей — унтер-офицер, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. 34.

Саранцев Павел Михайлович (1898—?) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., конвойный.67–68.

Сатунин Константин Алексеевич (1863–1915) – зоолог, с 1907 г. старший специалист Департамента земледелия по прикладной зоологии и охоте на Кавказе. 30.

Семенов-Тян-Шанский Андрей Петрович (1866–1942) – энтомолог, профессор, сотрудник Зоологического музея / института АН, член РГО (с 1889 г.). 97, 99—101, 119, 121.

Семенов Тян-Шанский Вениамин Петрович (1870–1942) – специалист в области экономической географии, член РГО, возглавлял отделение статистики РГО (1918–1932), преподавал в ряде учебных заведений Ленинграда. 33.

Семенов-Тян-Шанский Дмитрий Петрович (1852–1917) – ученый-статистик, специалист по сельскому хозяйству; сын П. П. Семенова-Тян-Шанского. 33.

Семёнов-Тян-Шанский Петр Петрович (1827–1914) – географ, ботаник, статистик, государственный и общественный деятель, вице-председатель РГО (1873–1914). 10, 16–17, 27–28, 32–35, 44, 60.

Сергей Александрович Романов (1857–1905) – великий князь, генерал-лейтенант, Московский генерал-губернатор (с 1891), командующий войсками Московского военного округа (с 1896). 25.

Серебровский Павел Владимирович (1888–1942) – зоолог, сотрудник Зоологического музея / института АН. 100.

Симуков Андрей Дмитриевич (1902–1942) – участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг. После ее окончания остался работать в Монгольском Ученом комитете (1926–1939). Занимался географическим исследованием страны. В 1939 г. арестован, умер в заключении. 67, 80–82, 86, 95–96.

Сиянко Климент Евдокимович (1868–1946) – заместитель заведующего зоопарка в заповеднике Аскания-Нова. В 1930 г. был отстранен от работы в заповеднике, в 1933 г. арестован по обвинению в участии в асканийской контрреволюционной организации, осужден к трем годам условно, отпущен из заключения. 56–57.

Смирнов — урядник, участник Тибетской экспедиции В. И. Роборовского 1893–1895 гг. 20.

Содбоев Бабасан — казак Забайкальского казачьего войска, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг. 34.

Соколов А. И. – учитель в Духовщинском городском училище в 1870-е гг. 8.

Сомов Михаил Михайлович (1908–1973) – ученый-океанограф, полярный исследователь. 45.

Стейн Аурелъ (Stein Mark Aurel,1862—1943) – английский археолог и путешественник, исследователь Центральной Азии. 40, 44.

Стеклов Владимир Андреевич (1863/1864—1926) – математик, академик АН (1912), вице-президент РАН (1919–1926). 66.

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) – государственный деятель, министр внутренних дел (1906–1911), премьер-министр Российской империи (1906–1911). 34.

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) – генерал от кавалерии, военный министр (1909–1915), генерал-адъютант. 60.

Сушкин Петр Петрович (1868–1928) – зоолог, палеозоолог, академик АН (1923), сотрудник Зоологического музея АН. 50–51, 97–98, 115, 132–134, 136.

Талиев Валерий Иванович (1872–1932) – ботаник, ботаникогеограф, один из основоположников природоохранного движения в России. 58.

Тальгрен Арне Михаэль (фин. Tallgren Aarhe Michael, 1885–1945) – финский историк и археолог. 93.

Тафель (Tafel Albert) (1877–1935) – немецкий географ, путешественник, исследователь Центральной Азии. 103.

Тачалов Николай Алексеевич (1855—?) – астроном-наблюдатель Санкт-Петербургского университета, сотрудник кафедры астрономии и геодезии (1882–1915). 28,30.

Телешов Пантелей Прокофьевич (1861–1925) – забайкальский казак, участник двух экспедиций Н. М. Пржевальского (1879–1880, 1883–1885) и двух П.К. Козлова: Монголо-Камской 1899–1901 гг. и Монголо-Сычуаньской 1907–1909 гг. 13,25,34.

Теплоухов Сергей Александрович (1888–1934) – археолог, антрополог, этнограф, заведующий сибирским отделением Этнографического отдела Русского музея; работал в Монголии в 1924 г. в составе Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова. Арестован в марте 1934 г., дело прекращено в связи с его самоубийством. 80, 83, 85–88,91,94–95.

Тревер Камилла Васильевна (1892–1974) – историк, искусствовед, член-корр. АН СССР (1943). 92.

Тугаринов Аркадий Яковлевич (1880–1948) – орнитолог, географ, директор музея, правитель дел и председатель Красноярского подотдела Восточно-Сибирского отделения РГО (1907–1926), заведующий отделением орнитологии Зоологического музея /института АН (1928–1948); участник экспедиций Монгольской комиссии в 1926 и 1928 гг. 52.

Убугунов Даниил Михайлович (1897–1938) – сотрудник Дальневосточного секретариата Коминтерна (1921), политком Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова. После освобождения от этой должности (в 1925 г.) занимал ряд ответственных постов в БМ АССР. 68.

Уварова Прасковья Сергеевна (1840–1924) – графиня, ученый-историк, археолог; жена археолога графа А. С. Уварова (1825–1884). 77.

Умэхара Суэдзи (Umehara 5we/7,1893–1983) – японский археолог. 94.

Уорнер Лэнгдон (Warner Langdon, 1881–1955) – американский археолог, историк искусства. 40.

Фальц-Фейн Фридрих Эдуардович (1863–1920) – основатель степного заповедника Аскания-Нова в Херсонской губ. 55–57, 59.

Фатеев Иосаф Львович — генерал от артиллерии, товарищ Н. М. Пржевальского по Варшавскому юнкерскому училищу и Академии Генерального штаба. 9.

Федченко Борис Алексеевич (1872–1947) – ботаник, систематик, географ, заведующий гербарием Ботанического сада АН, профессор ЛГУ. 119, 121.

Федченко Ольга Александровна (1845–1921) – ботаник, путешественница, жена исследователя Средней Азии и Памира А. П. Федченко (1844–1873). 47.

Ферсман Александр Евгеньевич (1883–1945) – минералог и геохимик, академик АН (1919), вице-президент АН (1927–1929); с 1919 г. организатор многочисленных экспедиций по исследованию сырьевых ресурсов страны. 4, 66, 90, 95, 130.

Филоненко С. – сотрудник заповедника Аскания-Нова в 1920-х гг. 57.

Фильхнер Вильгельм (Filchner Wilhelm, von, 1877–1957) – немецкий путешественник, исследователь Антарктиды и Центральной Азии. 40, 42, 46,102–106,114.

Хлоплянкин И. – управляющий делами СТО в 1920-е гг. 131.

Ходукин Яков Николаевич (1877–1937) – историк, в 1920-х гг. заведовал Музеем Восточно-Сибирского отдела РГО в Иркутске, с 1928 г. сотрудник Иркутского университета. Арестован в 1937 г., расстрелян. 76–78.

Худяков Виктор Матвеевич (1886—?/ – участник Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова 1923–1926 гг., конвойный. 67, 70.

Царевский Сергей Федорович (1887–1971) – зоолог-герпетолог, сотрудник Зоологического музея АН (до 1929 г.); священнослужитель. В 1930 г. арестован, приговорен в пяти годам лагерей, после освобождения выслан в Казань. 99—100.

Чернов Александр Александрович (1877–1963) – геолог, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П.К. Козлова 1907–1909 гг.; один из открывателей Печорского угольного бассейна. 33–34, 36, 39, 109.

Черская Мавра Павловна (1857–1940) – жена и сподвижница исследователя Сибири И. Д. Черского (1845–1892). 47.

Четыркин Сергей Сильвестрович (1876–1938) – путешественник, участник Монголо-Сычуаньской экспедиции П. К. Козлова 1907–1909 гг., экспедиции на Новую Землю В. А. Русанова (1910). В 1919 эмигрировал в США; участвовал в экспедициях американского проф. В. Биби (1924, 1925) и др. 34.

Чихачев Петр Александрович (1808–1890) – геолог, географ, путешественник; исследователь Алтая и Малой Азии. 45–46.

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) – нарком иностранных дел РСФСР / СССР (1918–1930). 68–73,131.

Чуковский Корней Иванович (1882–1969) – поэт, публицист, переводчик, детский писатель, журналист. 118–119.

Шлехтер Рудольф (Schlechter Rudolf‘ 1872–1925,) – немецкий ботаник. 106.

Шокальский Юлий Михайлович (1856–1940) – океанограф, картограф, президент РГО (1917–1931). 33, 46, 53, 64–66, 84–85, 90, 103, 116, 119–121, 128–129, 132–134.

Штейн Пауль (Stein Paul, 1852–1921) – немецкий энтомолог. 30, 38, 97.

Шурман Якоб (Schurman Jacob Gould, 1854–1942) – советник США при китайском правительстве в 1921–1925 гг. 109.

Щербатской Федор Ипполитович (1866–1942) – востоковед-индолог, академик АН (1918). 115, 134.

Эндрюс Рой Чапмен (Andrews Roy Chapman, 1884–1960) – американский путешественник, натуралист, палеонтолог, руководитель Центральноазиатской экспедиции Американского музея естественной истории (Нью-Йорк) (1921–1930). 88, 98, 100, 107–113, 120.

Эрдынеев Шагдар (Эрдениев, Эрдениэ Шахдар) – бурятский лама, участник Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова1923—1926 гг. 68.

Юнкер Василий Васильевич (1840–1892) – доктор медицины, географ и путешественник, один из первых исследователей Африки. 45.

1. АВП РФ – Архив внешней политики РФ

2. АН – Академия наук

3. БМ АССР – Бурят-Монгольская АССР

4. ВСО РГО – Восточно-Сибирский отдел РГО

5. ВЦИК – Всероссийский центральный исполнительный комитет

6. ВЧК – Всероссийская чрезвычайная комиссия (1917–1922)

7. ГАИМК / РАИМК – Государственная / Российская академия истории материальной культуры

8. ГА РФ – Государственный архив РФ

9. Главнаука – Главное управление научных, музейных и научно-художественных учреждений Наркомпроса

10. ГПУ, ОГПУ – Государственное политическое управление, Объединенное государственное политическое управление

11. ИВР – Институт восточных рукописей РАН

12. ИИМК – Институт истории материальной культуры РАН

13. ИРГО / РГО – Императорское Русское географическое общество

14. КВЖД – Китайская восточная железная дорога

15. ЛГУ – Ленинградский государственный университет

16. ЛИЖВЯ – Ленинградский институт живых восточных языков

17. МГУ – Московский государственный университет

18. МИД – Министерство иностранных дел

19. МНР – Монгольская Народная Республика

20. Монголэкс – правительственная экспедиция по заготовке скота в Монголии для нужд действующей армии (1915–1917)

21. Наркомзем – Народный комиссариат земледелия

22. Наркоминдел, НКИД – Народный комиссариат по иностранным делам

23. Наркопрос, НКП – Народный комиссариат просвещения

24. РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории

25. РГВИА – Российский государственный военно-исторический архив

26. РГИА – Российский государственный исторический архив

27. СНК, Совнарком – Совет народных комиссаров

28. СПФ АРАН – Санкт-Петербургский филиал Архива РАН

29. СТО – Совет труда и обороны СССР

30. ТКО РГО – Троицкосавско-Кяхтинское отделение РГО

31. Учком – Ученый комитет Монголии, МНР

32. ЦИК – Центральный исполнительный комитет

Петр Козлов, 1883

Петр Козлов со Знаком отличия Военного ордена 4-й степени

(Георгиевский крест), 1885

Участники 5-й Центральноазиатской экспедиции Н.М. Пржевальского, 1888.

Сидят слева направо: П.К. Козлов, Н.М. Пржевальский, В.И. Роборовский. Архив РГО

Подорожная П.К. Козлова от Санкт-Петербурга до Каракола, 1888. Архив РГО

М.В. Певцов (1843-1902). Архив РГО

В.И. Роборовский (1856-1910).

Архив РГО

Разрешение на работу

Тибетской экспедиции В.И. Роборовского

1893-1895 гг. на территории Китая. Архив РГО

П.К. Козлов, 1907. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов, Н.С. Козлова (Камынина), Володя Козлов. 1901.

Музей П.К. Козлова

Володя и Оля Козловы. 1907 (?).Музей П.К. Козлова

Козлов с участниками Монголо-Сычуаньской экспедиции 1907-1909 гг. Архив РГО.

Сидят слева направо: П.Я. Напалков, А.А. Чернов, П.К. Козлов, Ц.Г. Бадмажапов.

Во втором ряду в центре Г.И. Иванов

П.К. Козлов в Дын-Юань-ине. Китай, 1908.

Музей П.К. Козлова

Развалины Хара-Хото (вид с северо-запада). 1908, март. Архив РГО

П.К. Козлов на выставке находок из Хара-Хато в РГО.

1910, февраль. Архив РГО

Рукописи, привезенные из Хара-Хото. РГО, 1910, февраль. Архив РГО

Общий вид выставки находок из Хара-Хото в РГО. 1910, февраль. Архив РГО

Полковник при Генеральном штабе П.К. Козлов. 1912.

Музей П.К. Козлова

Фотография П.П. Семенова-Тян-Шанского с дарственной П.К. Козлову.

Музей П.К. Козлова

Имя П.К. Козлова на памятных досках в Королевском Лондонском географическом обществе. Фото автора, 2013

Диплом о награждении П.К. Козлова Золотой медалью

Итальянского географического общества, 1911.

Архив РГО

Диплом о присуждении П.К. Козлову премии им. П.А. Чихачева

Французской академией наук (Institute ), 1913.

Архив РГО

Грамота Ученого комитета Монголия об избрании П.К. Козлова почетным членом, 1924. Архив РГО

Грамота Ученого комитета Монголия об избрании П.К. Козлова почетным членом, 1924. Архив РГО

Академик П.П. Сушкин (третий слева) и сотрудники Орнитологического отдела Зоологического музея. Третья справа Е.В. Козлова, 1923. Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова (Пушкарева) и П.К. Козлов, 1912.

Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова, Монголия, 1925.

Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова.

Монголия, Урга, 1923.

Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова в хранилище зоологических коллекций

Зоологического института АН СССР, 1970-е гг. Музей П.К. Козлова

Ф. Фальц-Фейн на балконе квартиры Козловых в Санкт-Петербурге (Смольный пр., 6, кв. 32). 1913.

Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова и П.К. Козлов в Аскании-Нова, 1913. Музей П.К. Козлова

Е.В. Козлова и П.К. Козлов в Аскании-Нова, 1913. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов (2-й в третьем ряду) и Е.В. Козлова (3-я в третьем ряду) с Ф. Фальц-Фейном (в центре), членами его семьи и сотрудниками в Аскании-Нова,

1913. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов и Е.В. Козлова (некоторое время служила сестрой милосердия в санитарном поезде). Петроград, осень 1914. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов с сотрудниками «Монголэкс»,

Иркутск, 1915-1916. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов и Е.В. Козлова осматривают энтомологическую коллекцию С.Н. Родионова. Иркутск, 1916. Музей П.К. Козлова

Участники Монголо-Тибетской экспедиции П.К. Козлова.

В центре: П.К. Козлов и Свен Гедин. Монголия, Урга, ноябрь 1923. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов. Монголия, Урга, 1923.

Музей П.К. Козлова

Разрешение, выданное монгольским правительством П.К. Козлову, на провоз коллекций через границу. 1926. Архив РГО

Разрешение Монголо-Тибетской экспедиции работать на территории Китая, 1925.

Архив РГО

Ц.Ж. Жамцарано

(1881-1942).

Интернет-ресурс

Юй Южень (Yu Youren,

1879-1964). Архив РГО

Доклад П.К. Козлова в Большом конференц-зале Российской академии наук.

Ленинград, 11 марта 1925. Музей П.К. Козлова

Встреча Монголо-Тибетской экспедиции в Ленинграде, сентябрь 1926.

Слева акад. В.Л. Комаров; в центре П.К. Козлов, В.П. Козлов, О.П. Козлова, Е.В. Козлова. Музей П.К. Козлова

К.К. Даниленко, С.А. Кондратьев П.К. Козлов, Е.В. Козлова, В.А. Гусев.

Монголия, Ноин-Ула, урочище Судзукте. 1924

П.К. Козлов и С.А. Теплоухов в лагере Монголо-Тибетской экспедиции в урочище Судзукте, осень 1924. Музей П.К. Козлова

На выставке, организованной Монголо-Тибетской экспедицией в Ученом комитете Монголии. Урга, ноябрь 1924. Музей П.К. Козлова.

Сидят слева направо: Ц.Ж. Жамцарано, П.К. Козлов, С.А. Теплоухов.

Стоят слева направо: С.А. Кондратьев, Г.И. Боровка

Сидят слева направо: Е.В. Козлова, Б.Б. Полынов, Н.К. Рерих, Ц.Ж. Жамцарано, П.К. Козлов

Стоят слева направо: С.А. Глаголев, С.А. Кондратьев, Б.М. Куплетский, Н. Гомбодчийн (?), Ю.Н. Рерих. Монголия, Улан-Батор, 13 сентября 1926.

Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов с археологическими находками из Ноин-Улы.

Ленинград, январь 1925

Фрагмент ковра «Лось с грифоном».

Раскопки ноин-улинских курганов. Монголия,

1924. Музей П.К. Козлова

Фрагмент ковра «Всадники».

Раскопки ноин-улинских курганов.

Монголия, 1924. Музей П.К. Козлова

Диплом корреспондента Зоологического музея П.К. Козлова, 1896. Архив РГО

П.К. Козлов с пойманной змеей. Пекин, парк Летнего дворца, май 1925.

Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов, Пекин, парк Летнего дворца, 1925. В руках – узел с пойманной змеей. Музей П.К. Козлова

В. Фильхнер (Wilhelm Filcher, 1877-1957).

Архив Alfred-Wegener-Institut,

Германия, Бремерхафен

П.К. Козлов и Свен Гедин (Sven Anders Hedin, 1865-1952),

Монголия, Урга, октябрь 1923. Музей П.К. Козлова

Обложка книги «Kozlow P.K. Zur Toten Stadt: Mongolei, Amdo und die tote Stadt

Chara-Choto / Hrsg. W. Filchner.

Berlin, 1925»

Обложка «П.К. Козлов.

Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» на словацком языке

(Martin, 1951)

Обложка «П.К. Козлов.

Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» на китайском языке

(Изд-во Ланьжоуского ун-та, 2003)

Обложка «П.К. Козлов.

Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» на немецком языке

(Leipzig,1955)

Обложка «П.К. Козлов.

Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото» на японском языке

(2003)

Ц.Ж. Жамцарано, К.К. Даниленко, К.В. Козлова, С.А. Кондратьев, Р.Ч. Эндрюс, В.М. Гусев. Монголия, Ноин-УЛа, урочище Судзуктэ, сентябрь 1924. Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов и Р.Ч. Эндрюс. Монголия,

Урга, 1924. Музей П.К. Козлова

Р.Ч. Эндрюс (Roy Chapman Andrews. 1884-1960). На фотографии дарственная Р. Эндрюса П.К. Козлову, октябрь 1924.

Музей П.К. Козлова

П.К. Козлов и Е.В. Козлова перед полетом на «Юнкерсе».

Монголия, Улан-Батор, 14 сентября 1926. Музей П.К. Козлова

Доклад П.К. Козлова о результатах Монголо-Тибетской экспедиции в Русском географическом обществе. 1926. Музей П.К. Козлова

Мурзаев Э. М. Русское географическое общество в истории Российской империи // Русское географическое общество. 150 лет. СПб.; М., 1995. С. 74.

Овчинникова Т.Н. П.К. Козлов – исследователь Центральной Азии. М.: Наука, 1964.

Житомирский С. В. Исследователь Монголии и Тибета П. К. Козлов. М.: Знание, 1989.

Кравклис Н. Н. Жизнь и путешествия Петра Кузьмича Козлова. Смоленск: Полиграмма, 2006.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926 / Ред. – сост. Т. И. Юсупова, сост. А. И. Андреев, отв. ред. А. В. Постников. СПб.: Наука, 2003.

Andreev А. I., Yusupova T.I. Pyotr Kuz’mich Kozlov, 1863–1935 // Geographers Biobibliographical Studies. Vol. 34 / Ed. by H. Lorimer and Ch.W. Withers. London; New Delhi; New York; Sydney: Bloomsbury Academic, 2015. P. 127–164.

Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, полевые исследования, коллекции. 1870—1920-е гг. / Под ред. А. И. Андреева. СПб.: Нестор-История, 2013.

См., напр.: Цыремпилов Н.В. Новые сведения о советско-тибетских отношениях в 20-х годах XX в. // Письменные памятники Востока. 2011. № 2. С. 238–247; Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб.: Изд-во СПбГУ; Изд-во А. Терентьева «Нартанг», 2006; Кулешов Н. С. Россия и Тибет в начале XX века. М.: Восточная литература, 1992.

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский – первый исследователь природы Центральной Азии. СПб.: Электро-Типография Н.Я. Стойковой, 1913. С. 84

Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки, исследование северной окраины Тибета и путь через Лоб-нор по бассейну Тариму. СПб.: Тип-я В. С. Балашева, 1888. С. 3.

Сейчас административный центр Духовщинского района Смоленской обл.

Кравклис Н. Н. Жизнь и путешествия П. К. Козлова. С. 13.

Даты приведены в записке Платона Козлова, б/д. (Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 29. Л. 8).

Козлов П. К. Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. № 14. С. 4. Прасол (устар.) – оптовый скупщик скота, мяса, рыбы. (Ожегов С. И. Словарь русского языка. Изд-е 16-е, испр. / Под ред. Н. Ю. Шведовой. М.: «Русский язык», 1984. С. 499).

Кравклис Н. Н. Жизнь и путешествия П. К. Козлова. С. 14–15.

Так, например, в Архиве РГО сохранилась расписка, выданная Советом Духовгцинского вольного пожарного общества П. К. Козлову 25 сентября 1907 г., в том, что он дал 500 руб. в залог за Матрену Федоровну Козлову (жену брата Спиридона) «в обеспечении исправной службы по предоставленной ей Советом должности приказчицы – заведующей буфетом Пожарного общества». (Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 29. Л. 7).

Цит. по: Житомирский С. В. Исследователь Монголии и Тибета П. К. Козлов. Изд. 2-е. М., 2014. С. 8–9. Архив Музея П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 8. Д. 15. Козлова 0.77. Из воспоминаний об отце (машинопись), 1963.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 29. Л. 8. Записка Платона Кузьмича Козлова, б/д.

Козлов П. К. Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. №. 14. Л. 4; Козлов П. К. Заметки о моем замечательном учителе В. П. Вахтерове // География в школе. 1951. № 4. С. 30–35; Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 8. Л. 5-10. Козлов П. К. Заметки о школе, 1934 (?).

См., например: Бутунина Л. В. Педагогическая концепция В.П. Вахтерова: автореф. дис… к. пед. наук. Смоленск, 2006.

Сейчас Вильнюс, столица Литвы.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 29. Л. 36. Письмо инспектора Духовщинского городского училища к П. К. Козлову, 23 августа 1901.

Пржевальский Н. М. Путешествие в Уссурийский край. СПб., 1870; он же. Монголия и страна тангутов. Т. 1. СПб., 1875; Т. II. СПб., 1876; он же. От Кульджи за Тянь-Шань и на Лоб-Нор в 1876 и 1877 гг. СПб., 1878; Из Зайсана через Хами в Тибет и на верховья Желтой реки. СПб., 1883.

Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. С. 3.

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский – первый исследователь природы Центральной Азии. С. 20.

Цит. по: Овчинникова Т. Н. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 6.

Архив Музея П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 21 ноября 1910.

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский – первый исследователь природы Центральной Азии. С. 20.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 1. Д. 130. Л. 1. Козлов П. К. Личные воспоминания о П. П. Семенове-Тян-Шанском, 12 января 1927.

Разряд определялся образованием вольноопределяющегося. По 1-му разряду шли выпускники университетов или других высших учебных заведений. По 3-му разряду – лица, окончившие образовательные учреждения с общим шестилетним сроком обучения (городские и уездные училища, учительские семинарии, разные специальные училища и др.).

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский – первый исследователь природы Центральной Азии. С. 85.

Пржевальский Н. М. Как путешествовать по Центральной Азии // Пржевальский Н. М. 4-е путешествие в Центральную Азию. От Кяхты на истоки Желтой реки. СПб., 1888. С. 66.

Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. С. 201–208; РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 7 об. Послужной список П. К. Козлова, 1898.

Знак отличия Военного ордена – награда, причисленная к ордену Святого Георгия. Он являлся высшей наградой для солдат и унтер-офицеров в царской армии за боевые заслуги и за храбрость в схватках с неприятелями. Георгиевским крестом Знак отличия стал называться с 1913 г. Георгиевский крест П. К. Козлова хранится в Доме-музее Н. М. Пржевальского в пос. Пржевальское Смоленской обл. Его передала в музей Е. В. Козлова в 1972 г. (Архив Музея П.К. Козлова. Ф. 3. Оп. 27. Опись переданных материалов, 2 декабря 1972). После возвращения экспедиции в Петербург П. К. Козлову за проявленное мужество дополнительно к воинской награде были высочайше пожалованы 500 руб. (РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 4 об. Послужной список П. К. Козлова, 1898).

РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 4 об. Послужной список П.К. Козлова, 1898. Н.М. Пржевальский, как начальник экспедиции, обладал правами командира пехотного

полка, т. е. применительно к нижним чинам мог самостоятельно производить их в унтер-офицерский чин.

Известия ИРГО. 1887. Т. XXIII. С. 81.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 552. Л. 108. Письмо Н.М. Пржевальского к П.К. Козлову, 20 мая 1887.

РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 5 об. Послужной список П. К. Козлова, 1898.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 552. Л. 108–109; 110. Письмо Н. М. Пржевальского к П. К. Козлову, 20 мая; Предписание П. К. Козлову, 18 марта 1888.

Подробно см., наир.: Дубровин Н. Ф. Николай Михайлович Пржевальский. Биографический очерк. СПб., 1890; Энгельгардт М.А. Н. М. Пржевальский. Его жизнь и путешествия. СПб., 1891. Гавриленко В. М. Русский путешественник Н. М. Пржевальский, М., 1974.

Козлов П. К Николай Михайлович Пржевальский – первый исследователь природы Центральной Азии. С. 139.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 17 октября 1910.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 84. Л. 7. Приказ начальника Каракольского гарнизона, 23 октября 1888.

Жизнь и научная деятельность С. А. Кондратьева (1896–1970) в Монголии и в России / Сост. И. В. Кульганек, В.Ю. Жуков. СПб.: Петербургское Востоковедение, 2006. С. 90.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Т. 1, 2. СПб., 1905–1906.

Известия ИРГО. 1888. Т. 24. С. 564.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2Д. 84. Л. 1. Выписка из доклада Военного министра, 10 декабря 1888.

Басханов М. К. Русские военные востоковеды до 1917 года. Библиографический словарь. М.: Восточная лит-ра, 2005. С. 178–180; Селиханович В. Г. М.В. Певцов. Путешественник, географ и астроном, М.: Геодезиздат, 1956.

См. отчеты об этих экспедициях: Певцов М. В. Путевые очерки Чжунгарии / Записки Западно-Сибирского отдела ИРГО. 1879. Кн. 1. С. 1—140. Омск, 1879; он же. Очерк путешествия по Монголии и северным провинциям внутреннего Китая / Там же. 1883. Кн. 7. Омск, 1883.

Известия ИРГО. 1888. Т. 24. С. 588.

Практически одновременно с экспедицией М.В. Певцова, в противоположной, восточной стороне Турфанской впадины, в оазисе Люкчун такие же результаты получила экспедиция братьев Г.Е. и М. Е. Грум-Гржимайло 1889–1890 гг.

Труды Тибетской экспедиции 1889–1890 гг. под начальством М.В. Певцова. Ч. I. СПб., 1895; Ч. II, 1892; Ч. III. СПб., 1896.

Козлов П. К. Поездка на реку Конче-дарью. Рекогносцировка северного берега озера Баграш-куля // Труды Тибетской экспедиции 1889–1890 гг. под начальством М. В. Певцова. Т. III. СПб., 1896. С. 93–116.

Овчинникова Т. Н. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 62.

Козлов П. К. Географическое распределение млекопитающих и птиц в местностях, исследованных Тибетской экспедицией М.В. Певцова // Ежегодник Зоологического музея. 1899. Т. 4. С. 257–287.

Известия ИРГО. 1891. Т. XXVII. С. 326.

Известия ИРГО. 1892. Т. XXVIII. С. 104.

РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 5об. Послужной список П. К. Козлова, 1898.

Козлов П. К Памяти Михаила Васильевича Певцова// Известия ИРГО. 1902. Т. XXXVIIL С. 615–620.

Козлов П. К. Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. № 14. С. 4.

Там же.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1928. Д. 41. Л. 353. Ольденбург С. Ф. Отзыв о трудах П. К. Козлова, 1928.

Цит. по: Овчинникова Т. Н. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 64.

Козлов П. К. Русский путешественник в Центральной Азии. Автобиографический очерк (1911)// Козлов П. К. Русский путешественник в Центральной Азии. Избранные труды. К столетию со дня рождения (1863–1963). М.: Изд-во АН СССР, 1963. С. 25.

Тэтунг (совр. назв. Датунхэ) – река в китайских провинциях Цинхай и Ганьсу, приток Хуанхэ.

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский, первый исследователь Центральной Азии. С. 91.

В. И. Роборовский участвовал в третьей (1879–1880) и четвертой (1883–1885) Центрально-азиатских экспедициях Пржевальского. О нем см.: Басханов М.К. Русские военные востоковеды до 1917 года. Библиографический словарь. С. 204–205; Соколов Б. С. Всеволод Иванович Роборовский – выдающийся исследователь Внутренней Азии // Вопросы истории естествознания и техники. 2002. № 3. С. 507–517; Юсов Б. В. Всеволод Иванович Роборовский. М.: Географгиз, 1952.

В XIX – начале XX в. российские и зарубежные исследователи в качестве равнозначных названий внутренней, бессточной части Азиатского материка использовали наряду с Центральной Азией (Central Asia) также «Нагорная Азия» (High Asia), «Внутренняя Азия» (Inner Asia), «Срединная Азия».

Пржевальский Н. М. Как путешествовать по Центральной Азии // Пржевальский Н. М. От Кяхты на истоки Желтой реки. С. 65–66.

Известия ИРГО. 1892. Т. XXVTII. С. 599–600.

Роборовский В. И. Предварительный отчет об экспедиции в Центральную Азию в 1893–1895 гг. // Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 1.

Известия ИРГО. 1893. Т. 29. Вып. 2. С. 98. Роборовский В. И. Труды экспедиции ИРГО по Центральной Азии, совершенной в 1893–1895 гг. Ч. 1. Отчет начальника экспедиции В. И. Роборовского. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1900. С. 14.

Там же. С. 3.

Пржевальск – так назывался г. Каракол в 1889–1922 и 1939–1992 гг.

Роборовский В. И. Предварительный отчет об экспедиции в Центральную Азию в 1893–1895 гг. // Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 4.

Козлов П. К. Отчет помощника начальника экспедиции // Труды экспедиции ИРГО по Центральной Азии, совершенной в 1893–1895 гг. под начальством В. И. Роборовского. Т. II. СПб., 1899. С. 17–18.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 85. Л. 12. Приказ по Военному ведомству, 23 января 1896.

Там же.

РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. Л. 6 об. Послужной список П.К. Козлова, 1898. Этой медалью награждались лица, имевшие отношения к военным походам и экспедициям в Среднюю Азию. Медаль имела два варианта – серебряный и бронзовый. В конце XIX в. Средней Азией стали преимущественно называть территории Западного и частично Восточного Туркестана, а Центральной Азией – территории к востоку от Памира.

Роборовский В. И. Предварительный отчет об экспедиции в Центральную Азию в 1893–1895 гг. // Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 58–59.

Овчинникова Т. Н. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 81.

Гидрографии озера Лобнор и реки Тарим (также меняющей свое русло) посвящены две публикации Козлова: Козлов П. К. Лобнор // Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 60–113; он же. Кочующие реки Центральной Азии // Известия ГГО. 1935. Т. LXVII. С. 599–601.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 11. Л. 14. Письмо Н. Ф. Дубровина, 9 ноября 1896.

Андреев А. ИГнатюк Т. Ю. Зоологические коллекции // Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, целевые исследования, коллекции. 1870—1920-е гг. С. 214.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 14. Диплом члена-корреспондента Зоологического музея, декабрь 1896.

Роборовский В. И. Труды экспедиции ИРГО по Центральной Азии, совершенной в 1893–1895 гг. Ч. I–III. СПб., 1900–1901.

Григорьев А. В. О трудах В. И. Роборовского и П.К. Козлова по исследованию Центральной Азии // Отчет ИРГО за 1897. СПб., 1898. С. 15.

Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 227.

Ф. 18. Оп. 2. Д. 85. Л. 13. Доклад по Главному штабу, 10 февраля 1896.

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. I. 1894–1904 / Отв. ред. С. В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2011. С. 251.

Архив Музея П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 13 октября 1910.

Известия ИРГО. 1898. Т. XXXIV. С. 761.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 86. Л. 2. Доклад по Главному штабу, 30 марта 1899.

См. подробно: Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб., 2006; он же. Несбывшиеся мечты о Лхасе: Тибет в исследованиях П. К. Козлова (научные и политические аспекты) // Российское изучение Центральной Азии: исторические и современные аспекты (к 150-летию П. К. Козлова) / Отв. ред. К. В. Чистяков, Ред. – сост. Т.И. Юсупова, ред. Т. Ю. Гнатюк. СПб.: Политехника-сервис, 2014. С. 278–296.

Цит. по: Андреев А. И. Несбывшиеся мечты о Лхасе: Тибет в исследованиях П. К. Козлова (научные и политические аспекты) //Российское изучение Центральной Азии: исторические и современные аспекты. С. 284.

Правильно – Квантунский полуостров, или Гуаньдун – полуостров в северо-восточной части Китая. В марте 1898 г. полуостров был арендован Российской империей сроком на 25 лет. Здесь, в гавани Люйшунькоу (Порт-Артур) была создана военно-морская база российского флота. После поражения России в русско-японской войне 1904–1905 гг. полуостров перешел в аренду к Японии.

Цит. по: Андреев А. И. Несбывшиеся мечты о Лхасе: Тибет в исследованиях П. К. Козлова (научные и политические аспекты) // Российское изучение Центральной Азии: исторические и современные аспекты. СПб., 2014. С. 283. (Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 265. Письмо А. Н. Казнакова к П. К. Козлову, 7 февраля 1899).

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 86. Л. 6. Перевод Охранного листа, 20 февраля 1899.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д 86. Л. 1,2. Доклад по Главному штабу, 30 марта 1889, с резолюцией 1 апреля 1899.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Т. 1.4. 1. По Монголии до границ Тибета. СПб., 1905.

C. 3–6.

Архив. РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 86. Л. 13. Записка П. К. Козлову из его полка о представлении командующему, апрель, 1899.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 87. Л. 1–2. Приказ П. К. Козлова по экспедиции, 14 июля 1899.

Цит. по: Овчинникова Т. Н. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 86 (Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 622. Л. 3–4. Письмо П. П. Семенова к П. К. Козлову, 1 июня 1899).

К сожалению, русские названия этих хребтов сейчас не используются в международной картографической практике.

Козлов П. К. Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. № 14. С. 4

РГВИА. Ф.1. Он. 1. Т. 33. Д. 61657; СПФ АРАН. Ф. 902. Он. 1. Д. 3. Л. 1. Речь П. П. Семенова-Тян-Шанского, февраль 1902.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Т. 1.4. 2. Кам и обратный путь. СПб., 1906. С. 691–693.

Там же. С. 719.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 86. Л. 18. Уведомление о приеме у Военного министра 24 января 1902, 21 января 1902.

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 1. 1894–1904. С. 645.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 86. Л. 20–21. Рукописная записка П. К. Козлова, б/д.

Козлов П. К Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. № 14. С. 5.

См., напр.: DenikerJ.yoyage du lieutenant Kozlov’ en Asie centrale // La Geographic bulletin de la Societe de Geographie. 1902. № 4. P. 273–278; Nachrichten von der Expedition von P. K. Koslow // Dr. A. Petermanns Mitteilungen aus Justus Perthes’ Geographischer anstalt. 1902. Bd 48. Heft VI. S. 137; Heft VII. S. 163–165; The Russian Tibet Expedition 1899–1901 // The Geographical journal. 1902. Vol. XIX. № 5. P. 576–597.

Отзывы о трудах ILK. Козлова. СПб., 1903. 15 с. (Перепечатано по распоряжению ИРГО из Отчета ИРГО за 1902 г.)

Отчет ИРГО за 1902 год. СПб., 1903. С. 38–39.

СПФАРАН. Ф. 902. Оп. 1. Д. 3. Л. 1. Речь П.П. Семенова-Тян-Шанского, февраль 1902.

РГИА. Ф. 1343. Оп. 36. Д. 11561. О сопричастности к дворянскому сословию; Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 17. Грамота о дворянстве П. К. Козлова, 29 января 1901.

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 2864. Л. 1–3. Письмо П. П. Семенова к А. Ф. Редигеру, 1 июля 1906.

Казнакое А. 77. Мои пути по Монголии и Каму // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершённой в 1899–1901 гг. под руководством П. К. Козлова. Том II. Ч. I. СПб., 1907\ Ладыгин В. Ф. Поездка на верховье Урунгу и пересечение Гоби // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершённой в 1899–1901 гг. под руководством П.К. Козлова. Т. II. Ч. II. СПб., 1907.

Тачалое 77 А. Астрономические наблюдения П.К. Козлова // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершённой в 1899–1901 гг. под руководством П. К. Козлова. Т. III. Ч. I. СПб., 1907; Каминский А. А. Метеорологические наблюдения и гипсометрические определения экспедиции П.К. Козлова // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершённой в 1899–1901 гг. под руководством П. К. Козлова. Т. III. Ч. II. СПб., 1907.

Бианки В. Материалы для авифауны Монголии и Восточного Тибета // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершенной в 1899–1901 гг. под руководством П. К. Козлова. Т. V. СПб., 1907.

Бекер Т., Штейн 77, Конов Фр. Двукрылые и перепончатокрылые // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершенной в 1899–1901 гг. под руководством П.К. Козлова. 1899–1901 гг. Т. VII. СПб., 1908.

Мережковский К С. Диатомовые водоросли Тибета // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершённой в 1899–1901 гг. под руководством П. К. Козлова. Т. VTII. СПб., 1906.

Сатунин К A. (Satunin). Neue Nagetiere aus Centralasien. Ежегодник Зоологического Музея АН. Т. VII. 1902; Сатунин К А. Новые виды кошек из Центральной Азии. Ежегодник Зоологического Музея АН. Т. IX. 1905.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901) /Подред. В.П. Козлова. М.: ОГИЗ, 1947.

Козлов П. К. Путешественник П. К. Козлов о себе // Огонек. 1927. № 14. С. 4.

Инбер В. Полное собрание произведений. В 4 т. Т. 1. М.: Художественная лит-ра, 1965. С. 147–148.

СПФ АРАН. Ф. 723. Оп.1 Д. 90. Л. 38. Письмо П.К. Козлова к А. А. Достоевскому,

октября 1906.

³ Речь идет о третьем Тибетском (Трансгималайском) путешествии Свена Гедина 1905–1908 гг., ознаменовавшемся многими важными географическими открытиями. Gedin Sv. Trans-Himalaya: Discoveries and Adventures in Tibet. Vol. 1–3. New York; London: Macmillan, 1909–1913.

Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. С. 105–153.

Подполковник П. К. Козлов был прикомандирован к Главному управлению Генерального штаба «с назначением в распоряжение начальника Генерального штаба» (РГВИА. Ф. 409. П/с 361–123. Послужной список П. К. Козлова, 1914 г.; Ф. 2000. Оп. 1. Д. 1450. Л. 15. Приказ начальника Генштаба Ф. Ф. Палицына, 3 августа 1906).

Архив РГО. Ф. 1—1907. Оп. 1. Д. 5. Л. 3. Письмо заместителя начальника Генерального штаба Н. В. Дубасова к П. П. Семенову, 19 мая 1907.

Там же. Л. 3 об.

Экспедиция для исследования Месопотамии и Курдистана была инициирована членом РГО, штабс-капитаном лейб-гвардии Егерского полка П.А. Риттихом. На ее организацию и проведение по императорскому указу было отпущено 25 000 руб. Начало экспедиции планировалось на осень 1903 г., но она, в силу разных политических и организационных проблем, таки не состоялась. АРГО. Ф. 1—1903. Оп. 1. Д. 1.

На заседании присутствовали: П.П. Семенов-Тян-Шанский, М.А. Рыкачев, Ю.М. Шокальский, Д.П. Семенов-Тян-Шанский, В.П. Семенов-Тян-Шанский, А. В. Григорьев (помощник председателя РГО), П.В. Охочинский, Н.Д. Артамонов, С. Ф. Ольденбург, А. И. Воейков, С. Н. Никитин, князь В. И. Масальский, А. А. Достоевский, М. Е. Огородников (казначей РГО).

Известия ИРГО. 1907. Т. XLIII. С. 43.

Там же. С. 49.

Козлов П. К. Тибет и Далай-лама. Пг., 1920; переизд.: Козлов П. К. Тибет и Далай-лама. М.: Тов-во научных изданий КМК, 2004. В это издание включен «Дневник поездки в Монголию [в 1905]» П.К. Козлова (Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 94). Целью поездки, инициированной С.Ф, Ольденбургом и поддержанной МИД и Главным штабом являлись: «а) приветствия Далай-ламы и поднесения ему подарков от имени ИРГО за гостеприимство, оказанное экспедиции в 1899–1901 гг., Ь) выяснить вопрос, чем могла бы быть полезна Россия по отношению к Тибету, или иначе, чем должна быть выражена помощь первой страны ко второй и с) негласная разведка в Восточной Монголии». (Там же. С. 98)

Известия ИРГО. 1907. Т. XLIII. С. 46.

Архив РГО. Ф. 1—1907. Оп. 1. Д. 5. Л. 12. Письмо министра внутренних дел П.А. Столыпина к П. П. Семенову-Тян-Шанскому, 30 июня 1907.

Архив РГО. Ф. 1—1907. Оп. 1. Д. 5. Л. 35. Письмо вр. и. д. начальника Генерального штаба Н. В. Дубасова к П. П. Семенову, 4 октября 1907 г.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Сычуаньской экспедиции, 1907–1909 / Ред. – сост. Т. И. Юсупова, сост. Т. Ю. Гнатюк, отв. ред. А. И. Андреев. СПб.: Нестор-История, 2015. С. 23–24.

О С. С. Четыркине см.: Кравклис Н. Н. Путешественник Сергей Четыркин. Смоленск, 1999.

См.: Юсупова Т.И. (подг. публ., коммент.) Переписка Ц.Г. Бадмажапова с П.К. Козловым // Известия РГО. 2004. Вып. 2. С. 75–96.

Там же. С. 83. Письмо Ц. Г. Бадмажапова к П. К. Козлову, 15 мая 1907.

Потанин Г. Н. Тангутско-тибетская окраина Китая и Центральная Монголия. Т. 1. СПб., 1893. С. 464.

Обручев В. А. Центральная Азия, Северный Китай и Нань-Шань. Отчет о путешествии. Т. II. СПб., 1901. С. 399–400.

Казнаков А. Н. Мои пути по Монголии и Каму // Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершенной в 1899–1901 гг. под руководством П.К. Козлова. Т. II. Вып. I. СПб., 1907. С. 47–53.

Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. Пг.: Госиздат, 1923. С. 101.

Из экспедиции Козлова // Русские ведомости. 1909. 20 сентября.

Козлов П. К Дневники Монголо-Сычуаньской экспедиции, 1907–1909. С. 57.

Вести из Монголо-Сычуаньской экспедиции под начальством П. К. Козлова // Известия ИРГО. 1908. Т. XLIV. Выл. VII. С. 453.

Козлов П. К Дневники Монголо-Сычуаньской экспедиции, 1907–1909. С. 76.

Там же. С. 64.

Там же. С. 74.

Овчинникова Т. 77. П. К. Козлов – исследователь Центральной Азии. С. 123.

Вести из Монголо-Сычуаньской экспедиции под начальством П. К. Козлова (28 марта 1908 г.) // Известия ИРГО. 1908. Т. XXXXTV. Вып. 7. С. 453–458.

Письмо П. К. Козлова к С. Ф. Ольденбургу, 28 марта 1908 // Козлов П. К. Русский путешественник в Центральной Азии: избранные труды. С. 446–447.

На самом деле Хара-Хото не являлся столицей тангутского государства. Однако эта ошибка еще до сих пор периодически появляется в публикациях о Хара-Хото.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 184. Письмо А. В. Григорьева к П. К. Козлову, 9 сентября 1908.

Анучин Д. Н. Из экспедиции Козлова // Русские ведомости. 1909. 20 сентября.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 14. Л. 5. Письмо Д. Н. Анучина к П. К. Козлову, 20 сентября 1908.

Анучин Д. 77. Из экспедиции Козлова Русские ведомости. 1908. 20 сентября. С. 2.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Сычуаньской экспедиции, 1907–1909. С. 318.

Там же. С. 323.

Там же. С. 332.

Там же. С. 336.

Специальное геологическое изучение этой местности провел участвовавший в экспедиции геолог А. А. Чернов. См.: Черное А. А. Низовье Эдзин-гола. Вести из Монголо-Сычуаньской экспедиции под начальством П.К. Козлова // Известия ИРГО. 1908. Т. XLIV. Вып. VII. С. 459–466; Чернов А. А. От Гурбан-Сайхан через низовье Эдзин-гола в Дын-юань-ин. Вести из Монголо-Сычуаньской экспедиции под начальством П. К. Козлова // Известия ИРГО. 1909. Т. XLV. Вып. I. С. 126–146.

Итс Р. Ф. Китайские коллекции Петра Кузьмича Козлова в собраниях МАЭ // Сборник Музея Антропологии и этнографии. Т. XX. М.; Л., 1961. С. 5—29.

Виноградов Б. С. Заметка о своеобразном новом роде и виде тушканчика из Хара-Хото (Монголия) // Козлов П.К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. М.; Пг.: 1923. С. 540–545.

В зале собралось более двух тысяч человек.

Фоторепортаж с выставки был опубликован в журнале «Огонек» (Огонек. 1910. № 6. С. 8–9).

Дневники императора Николая II. 1894–1918 / Отв. ред. С. В. Мироненко. Т. II. Ч. I. М.: РОССПЭН, 2013. С. 463.

РГВИА. Ф. 407. Оп. 1. Д. 102. Л. 140. Рукописный список генерал-майоров, получивших чин с 22 мая 1916 по 9 февраля 1917.

Козлов П. К. Русский путешественник в Центральной Азии и мертвый город Хара-Хото. СПб., 1911; он же. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету. СПб., 1913; он же. Мертвый город Хара-Хото // Сборник в честь семидесятилетия профессора Дмитрия Николаевича Анучина. М., 1913. С. 31–45; он же. Тибет и Далай-лама. Пг., 1920.

Kozlov Р. К. Zur Toten Stadt / Ubers. von L. Breitfu|3, P. Zeidler. Berlin: Verlag Neufeld & Henius, 1925.

Kozlov P. K. Die Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-choto / (Ubers. von H. Straubig). Leipzig: Brockhaus, 1955.

Kozlov P. Mrtve mesto Chara-Choto (Mongolsko a Amdo). Expedice Ruske zemepisne spolecnosti 1907–1909. Praza: Pokrok, 1929; Kozlov P. K. Mrtve mesto Chara-Choto (prelozil

A. M. Eubomiersky). Martin, 1951.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л. 50 об. Отзыв о трудах П. К. Козлова, 1928 г.

Filchner W. Zum Einfuhnmg // Kozlow P. К. Zur Toten Stadt: Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto / Hrsg. W. Filchner. Berlin, 1925. S. XII; XIV (Пер. И. Белозеровой).

Kozloff P.K. The Mongolia-Szechuan Expedition of the Imperial Russian Geographical Society // The Geographical Journal. 1909. Vol. XXXIV. № 4, October. P. 384–408; The Geographical Journal. 1910. Vol. XXXVI. № 3, September. P. 288–309.

Архив Королевского Лондонского географического общества: RGS / IBG Archives. Correspondence Block. 1881–1910. Kozloff P.K. Письмо от 23 декабря 1908. Автор выражает благодарность д. и.н. А. И. Андрееву за предоставленные материалы.

Kozloff P.K. The Russian Tibet Expedition 1899–1901 // The Geographical Journal. 1902. Vol. XIX. № 5. P. 576–597.

RGS / IBG Archives. Correspondence Block. 1881–1910. Kozloff P.K. Письмо П.К. Козлова от 3 июля 1910.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 1 Д. 129. Л. 5. Козлов П. К. Заметки о П. А. Кропоткине.

RGS / IBG Archives. Correspondence Block. 1881–1910. Kozloff P. К. Письмо Дж. С. Келта от 19 июля 1910.

Маркин В. А. Неизвестный Кропоткин. М.: Олма-Пресс, 2002. С. 274.

Архив Музея П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 29 сентября 1910.

Stein A. Innermost Asia: Detailed Report of Explorations in Central Asia, Kansu and Eastern Iran. 5 vols. Oxford: Clarendon Press, 1928.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 12. Л. 1. Письмо Дж. С. Келти в РГО, 16 марта 1911.

Meetings of the Royal Geographical Society, session 1910–1911. Anniversary Meeting, May 22, 1911 //The Geographical Journal, 1911. Yol. 38. №. 1, July. P. 83.

Gold Medal recipients: URL: http://www.rgs.org/NR/rdonlyres/C5962519-882A-4C67— 803D-0037308C756D/0/GoldMedallistsl8322011.pdf (Дата обращения: 19.03.2013)

Kozlov Pietro. Spedizione nella Mongolia e nel Seciuan // Bollettino della Societa Geografica Italiana. Serie IV. 1911. Vol. XII. № 6. P. 758–775; № 7. P. 865–885.

Cerreti C. Segni d’Onore. Forme di legittimazione e metodi di cooptazione nella storia della Societa Geografica Italiana: le onorificenze // Bollettino della Societa Geografica Italiana Roma. SeriaXI. Vol. IX (1992). P. 9–55.

Архив Музея П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 3. Д. 24. Письмо П. К. Козлова в РГО, 22 июля 1922.

Юсупова Т. И. Премия Французской академии наук русскому путешественнику П. К. Козлову // Исторический архив. 2010. № 6. С. 200–204.

Весной 1913 г. Р. Бонапарт посетил Санкт-Петербург, где 24 марта встречался с великим князем Константином Константиновичем, который так описывает эту встречу: «Потом весь вечер проговорили с принцем Бонапартом. Он член Парижской Академии наук, натуралист, его специальность – папоротники. Он собирается представить к Чихачевской премии нашего ученого путешественника Козлова и просил меня доставить о нем подробные сведения. Написал об этом непременному секретарю». (Дневники Великого князя Константина Константиновича (К.Р.). 1911–1915 / Отв. ред., сост. В. М. Хрусталев. М.: Проза и К, 2013. С. 260).

СПФА РАН. Ф. 208. Оп. 3. Д. 502. Л. 18–19. Письмо великого князя Константина Константиновича к С. Ф. Ольденбургу, 24 марта 1913.

GaujaP. Les Fondation de Г Academie des sciences (1881–1915). Hendaye, 1917. P. 288–292; Jaisson M. Fondation, prix et subvetions (1916–1996). T. II. Brepols, 2003. P. 1042–1048.

Filchner W. Zum Einfiihnmg//Kozlov R K. Zur Toten Stadt / Ubers. von L. Breitfup, P. Zeidler. Berlin, 1925. S. XIV.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 2. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 1 марта 1911.

См., наир. Валькова О. А. Ольга Александровна Федченко, 1845–1921. М.: Наука, 2006; она же. Женщины-естествоиспытатели Российской империи (конец XVIII – начало XX в.): Дис… д. ист. н. М.: ИИЕТ РАН, 2015.

Подробнее о ней см.: Гнатюк Т.Ю. Орнитологические исследования Е. В. Козловой в Монголии в 1929 и 1931 годах (по страницам экспедиционных дневников) // Историко-биологические исследования. 2014. Т. 6. Вып. 4. С. 60–79; Среди людей и птиц: орнитолог и путешественница Е.В. Козлова (1892–1975) / Ред. – сост. Т.Ю. Гнатюк; отв. ред. А. И. Андреев. СПб.: Нестор-История, 2007.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, июль 1910.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 1. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 23–24 октября 1910.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 4. Д. 13. Выписка из метрической книги, бракосочетавшихся за 1912 г., Скорбященская надвратная церковь Александро-Невской лавры, Санкт-Петербург.

Смирнов А. В. Григорий Петрович Горбунов (1894–1942) // История океанографии. Материалы VII Международного конгресса по истории океанографии. Ч. 1. Калининград, 2004. С. 5—28; он же. Друзья называли его «Гри-Гри» // Природа. 2005. № 3. С. 92–96.

Личный архив автора. Копия отрывка воспоминаний Е. П. Горбуновой (любезно предоставлена ее сыном, А. П. Горбуновым).

Музей П.К. Козлова. Библиотека: надпись на книге: Trever К. Excavations in Northern Mongolia (1924–1925). Leningrad, 1932.

Подробнее см.: Гнатюк Т. Ю. Аскания-Нова в жизни четы Козловых // BicTi Бюсферного заповцщика «Асканш-Нова». 2013. Т. 15. С. 246—257

Козлова Е. В. Поездка в столицу Монголии Ургу // Землеведение. 1916. Кн. Ill – IV. С. 1–41.

Козлова Е. В. Аскания-Нова. Зоопарк в южно-русских степях. Пг., 1923. С. 61–62.

Архив Музея П.К. Козлова. Ф. 2. Оп. 16. Д. 19. Козлова Е.В. Отрывок из автобиографии. С. 4. Рукопись.

Козлова Е. В. Птицы высокогорного Хангая. По наблюдениям зоологического отряда Монгольской экспедиции 1929 г. Л., 1932.

Список научных трудов Е. В. Козловой // Среди людей и птиц: орнитолог и путешественница Е. В. Козлова (1892–1975). С. 127–128.

Архив Музея П.К. Козлова. Ф. 2. Оп. 16. Д. 14. Козлова Е. В. Страницы моей жизни. Рукопись. С. 6.

Козлова Е. В. Общий обзор орнитофауны Центральной Азии // Известия Всесоюзного Географического общества. 1940. Т. LIX. Вып. 4–5. С. 679–689.

Козлова Е. В. Авифауна Тибетского нагорья, ее родственные связи и история // Труды Зоологического института АН СССР. 1952. Т. IX. С. 964–1028.

Козлова Е. В. Гагарообразные и трубконосые // Фауна СССР. Птицы. Т. I. Вып. 3. М.; Л., 1947; она же. Ржанкообразные. Подотряд Чистиковые // Фауна СССР. Птицы. Т. II. Вып. 3. М.; Л., 1957;.она же. Ржанкообразные. Подотряд Кулики // Фауна СССР. Птицы. Т. II. Вып. 1. Ч. 2. М.; Л., 1961; она же. Ржанкообразные. Подотряд Кулики // Фауна СССР. Птицы Т. II. Вып. 1. Ч. 3. М.; Л., 1962.

Среди людей и птиц: орнитолог и путешественница Е. В. Козлова (1892–1975). С. 48.

Козлов П. К. Путешествие в Монголию, 1923–1926 гг. Дневники, подготовленные к печати Е. В. Козловой // Записки Всесоюзного географического общества. Новая серия. 1949. Т. 7. М., 1949.

Козлов П. К. Аскания-Нова (Чапли). Первые опыты акклиматизации животных в России. Пг., 1915. С. 43.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершенной в 1899–1901 гг. под руководством П.К. Козлова. Т. I. Ч. 1. По Монголии до границ Тибета. СПб., 1905. С. 18–22. Там же. С. 23.

Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. Экспедиция ИРГО в Нагорной Азии П.К. Козлова 1907–1909 гг. М., 1923. С. 195–196.

Козлов П. К. Монголия и Кам. Труды экспедиции ИРГО, совершенной в 1899–1901 гг. под руководством П.К. Козлова. Т. I. Ч. 1. По Монголии до границ Тибета. СПб., 1905. С. 50–51.

Козлов П. К. Монгольский заповедник Богдо-ула // Известия РГО. 1924. Т. LVL Вып. 1. С. 169–173.

Ясинецкая Н. И. История открытия, отлова в природе и завоза в зоопарки лошади Пржевальского // Российское изучение Центральной Азии: исторические и современные аспекты (к 150-летию П. К. Козлова). Тезисы докладов / Отв. ред. К. В. Чистяков, Ред. – сост. Т. И. Юсупова. СПб.: Политехника-сервис, 2013. С. 113–114.

Козлов П. Правда о дикой лошади Пржевальского (Equus Przewalskii) // Землеведение. 1913. Кн. III. С. 69–73; он же. Аскания-Нова в ее прошлом и настоящем. Современное положение Аскания-Нова // Русская старина. 1914, июль. Кн. VTI. С. 19–38; он же. Аскания-Нова (Чапли). Первые опыты акклиматизации животных в России // Постоянная комиссия народных чтений. № 309. Пг., 1915.

СПФ АРАН. Ф. 125. Оп. 1. Д. 499. Л. 90, 91. Письмо к И.П. Бородину, 17 апреля 1917; тлг Богданова, апрель 1917.

Известия Российской Академии наук. 1917. Т. 11. Вып. 17. С. 1423.

Борейко В. Е. Аскания-Нова: тяжкие версты истории. 1826–1997. Документально-публицистическое исследование. Киев: Киевский эколого-культурный центр, 2001. С. 23.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 632. Письмо К. Е. Сиянко к П. К. Козлову, 21 января 1928.

Козлов П. К. Современное положение зоопарка «Аскания-Нова» // Природа. 1919. № 10–12. С. 467–482.

Там же. С. 471–472.

Известия Российской Академии наук. 1921. Том XV. С. 93.

Борейко В. Е. Аскания-Нова: тяжкие версты истории. 1826–1997. С. 40.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 43. Л. 11. Удостоверение Госкомитета, август 1921.

Козлов П. К. Аскания-Нова // Наука и ее работники. № 6. 1921. С. 32–36.

Там же. С. 36.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1/1927. Д. 25. Л. 269–269 об. Письмо П. К. Козлова к С. Ф. Ольденбургу, 30 августа 1927.

Там же. Л. 267–268. Письмо А. А. Бялыницкого-Бирули к С.Ф. Ольденбургу, 6 сентября 1927.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 1. Д. 131. Государственный заповедник Аскания-Нова в его прошлом и настоящем, 10 октября 1927 г. Ленинград. Машинопись с авторской правкой. 30 л.

Козлов П. К. Государственный заповедник Аскания-Нова // Научный работник. 1928. № 1. С. 12–23.

Там же. С. 23.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 134. Запись от 18 февраля 1924.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Сычуаньской экспедиции, 1907–1909. С. 23.

Архив РГО. Ф. 1—1911. Оп. 1. Д. 40. Л. 3. Записка П.П. Семенова-Тян-Шанского, 1911.

Тамже. Л. 1. Письмо П.П. Семенова-Тян-Шанского к В. А. Сухомлинову, 4 марта 1911.

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. II. Ч. 1. 1905–1913. С. 558.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 2. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 21 апреля 1911.

Архив РГО. Ф. 1—1911. Оп. 1. Д. 40. Л. 4. Письмо П. П. Семенова-Тян-Шанского к В. Н. Коковцеву, 29 апреля 1911.

Там же. Л. 16. Письмо Первого департамента МИД к П. К. Козлову, 8 февраля 1911.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 6. Д. 2. Письмо П. К. Козлова к Е. В. Пушкаревой, 4 августа 1911.

Архив РГО. Ф. 1—1911. Оп. 1. Д. 40. Л. 45. Письмо Главного управления Генерального штаба к РГО, 28 июля 1914.

Оськин М. В. «Особая» экспедиция П. К. Козлова в Монголии в период Первой мировой войны (1915–1917) // Mongolica – XII. СПб., 2014. С. 36–42.

РГВИА. Ф. 407. Оп. 1. Д. 102. Л. 140. Рукописный список генерал-майоров, произведенных с 22 мая 1916 по 9 февраля 1917 г.

Архив революции /Сост. Г. В. Гессен. Т. 1–22. Берлин, 1922–1937.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 134.

Николай Петрович Горбунов. Воспоминания. Статьи. Документы / Отв. ред. Б. В. Левшин. М.: Наука, 1986. С. 216.

ЦГА Санкт-Петербурга. Ф. 2551. Оп. 1. Д. 134. Л. 16. Письмо Наркомпроса о возвращении ружей П. К. Козлову, 7 июля 1919.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 10. Л. 302–304. Доклад П. К. Козлова в РГО, 21 июля 1922.

Музей П. К. Козлова. Ф. 1. Оп. 4. Д. 24. Документы по сохранению квартиры заП.К. Козловым, 1919–1931 гг.

ЦГА Санкт-Петербурга. Ф. 2551. Оп. 1. Д. 134. Л. 6. Письмо Компроса в Госконтроль при Компросе, 5 февраля 1920.

Там же. Л. 21. Мандат на имя П. К. Козлова, 1 декабря 1920.

Романов Н. С. Летопись города Иркутска за 1902–1924 гг. Иркутск, 1994. С. 283.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 597.

Козлов П. К. Аскания-Нова // Наука и ее работники. 1921. № 6. С. 32–36.

Андреев А. 77 Большевики в борьбе за Тибет. Тайные экспедиции Наркоминдела в Лхасу в 1920-е гг. // Андреев А. И. От Байкала до Священной Лхасы. Новые материалы о русских экспедициях в Центральную Азию в первой половине XX века (Бурятия, Монголия, Тибет) // СПб.; Самара; Прага, 1997. С. 121–226.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 349.

Архив РГО. Ф. 1-1922. Оп. 1а. Д. 95. Л. 7. Протокол заседания Совета РГО, 27 сентября 1922.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 10. Л. 305–305 об. Письмо Ю. М. Шокальского и В. Л. Комарова в Совнарком, 24 октября 1922.

Архив РГО. Ф.18. Оп. 2. Д. 107. Л. 7—11. Доклад П.К. Козлова (Л. 7–9), смета экспедиции (Л. 10–11).

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 107. Л. 4. Записка Заведующего Отелом Востока НКИД С. И. Духовского к П. К. Козлову, 17 ноября 1922.

РГАЭ. Ф. 4372. Оп. 1. Д. 126. Л. 343, 366–367. Выписки из протоколов заседания, 26 января 1923.

См.: Юсупова Т.И. Организация экспедиционной деятельности в Академии наук: 1921–1930 гг. // Вопросы истории естествознания и техники. 2012. № 4. С. 91.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1—1923. Д. 1. Л. 148. Письмо А. Е. Ферсмана в Госплан, 12 октября 1923.

ГАРФ. Ф. 2307. Оп. 2. Д. 79. Л. 39. Выписка из протокола заседания СНК СССР, 27 февраля 1923.

Архив РГО. Ф. 1-1923. Оп. 1а. Д. 97. Л. 22–23. Протокол заседания Совета РГО, 1 июня 1922.

К сожалению, фильм так и не был снят: Козлов исключил оператора из экспедиции за пьянство еще по дороге в Монголию.

Подр. см.: Андреев А. И., Юсупова Т. И. История не совсем обычного путешествия: Монголо-Тибетская экспедиция П.К. Козлова (1923–1926 гг.) // Вопросы истории естествознания и техники. 2001. № 2. С. 51–74.

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 362. Л. 6. Протокол Политбюро, 27 июня 1923; Ф. 76. Оп. 3. Д. 293. Л. 1. Записка Ф. Э. Дзержинского. Политбюро ЦК РКП (б) – ВКП (б). Повестки дня заседаний. 1919–1952. Каталог. Т. I. 1919–1929. М.: РОССПЭН, 2000. С. 30.

Цыремпилов Н. В. Новые сведения о советско-тибетских отношениях в 20-х годах XX в. // Письменные памятники Востока. 2011. № 2. С. 238–247.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 73.

Там же. С. 25.

Там же. С. 82–83.

См.: Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб., 2006; Andreyev A. Soviet Russia and Tibet: The Debacle of secret diplomacy, 1918—1930e. Leiden; Boston: Brill, 2003.

Подробнее см.: Андреев А. И. От Байкала до Священной Лхасы. Новые материалы о русских экспедициях в Центральную Азию в первой половине XX века (Бурятия, Монголия, Тибет). СПб.; Самара; Прага, 1997.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 177. Л. 2–3. Письмо Е.П. Горбуновой к П.К. Козлову, 15 мая 1924.

Подробнее см. Юсупова Т. И. Монгольская комиссия Академии наук. История создания и деятельности (1925–1953). СПб.: Нестор-История, 2006.

АВП РФ. Ф. 183. Оп. 4. Папка 107. Д. 28. Л. 55. Письмо Г. В. Чичерина к Н.П. Горбунову, март 1925.

Подробнее см. Юсупова Т.И. Поездка П.К. Козлова в Пекин в 1925 г.: биографический факт в историко-научном аспекте (по страницам дневников Монголо-Тибетской экспедиции 1923–1926 гг.) // Российско-китайские научные связи: проблемы становления и развития / Отв. ред. Э.И. Колчинский, Ред. – сост. Т.И. Юсупова. СПб.: Нестор-История, 2005. С. 73–82.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 504.

Там же. С. 507.

ГАРФ. Ф. 8429. Оп. 4. Д. 41. Л. 24. Письмо Г. В. Чичерина к Н. П. Горбунову, 11 июня 1925.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 934–936.

Там же. С. 349.

Брюсов В. Я. Избранные сочинения / Сост. А. Козловский. М., 1980. С. 212. (Выделено Т.Ю.)

СПФ АРАН. Ф. 142. Оп. 2. Д. 26. Л. 1–3. Письма А. Я. Баллодав ВСО РГО, 9 марта 1913.

Последующие события описаны по переписке ВСО РГО с разными учреждениями и учеными по поводу находок А. Я. Балл ода, опубликованной в 1926 г. Я. Н. Ходукиным в его небольшой брошюре «Первые раскопки в горах Ноин-Ула» (Иркутск, 1926).

Рисунки и фотография, к сожалению, очень плохого качества. Они хранятся вместе с письмом Баллода в СПб АРАН (Ф. 142. Оп. 2. Д. 26).

Ходукин Я.Н. Первые раскопки в горах Ноин-Ула. Иркутск, 1926. С. 7, 10–11. Копия описи, сделанная Баллодом, находится также в Архиве РГО. Ф. 18. Оп. 1. Д. 321. Л. 30–31.

Там же. С. 7.

СПФ АРАН. Ф. 142. Оп. 2. Д. 89. Л. 59–59 об., 62–63. Машинописные копии писем А. Я. Балл ода.

Ходукин Я. Н. Первые раскопки в горах Ноин-Ула. С. 9—10.

Кондратьев С. А. Дневник 1923–1924 гг. // Жизнь и научная деятельность С. А. Кондратьева (1896–1970) в Монголии и России. С. 142.

Архив РАН. Ф. 277. Оп. 4. Д. 772. Письмо П.К. Козлова к В. Л. Комарову, 16 марта 1924.

Юсупова Т.И. Ц.Ж. Жамцарано – ученый секретарь Ученого комитета Монголии // Вопросы истории естествознания и техники. 2011. № 4. С. 189–202.

Кондратьев С. А. Дневник 1923–1924 гг. // Жизнь и научная деятельность С. А. Кондратьева (1896–1970) в Монголии и России. С. 145–146; Архив РГО. Ф. 18. Оп. 1. Д. 102. Л. 4.

Там же. С. 147.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 144.

ГАРФ. Ф. 8429. Оп. 4. Д. 41. Л. 40. Письмо из Главнауки к Н.П. Горбунову, 19 мая 1924.

ГАРФ. Ф. 8429. Оп. 4. Д. 41. Л. 39. Письмо Н. П. Горбунова в Главнауку, 23 мая 1924.

Казакевич В. А. Памяти П. К. Козлова // Советская этнография. 1935. № 6. С. 141–142.

О нем см.: Симуков А. Д. Труды о Монголии и для Монголии. Т. 1–3 / Сост.: Ю. Конагая, С. Баяраа, И. Лхагвасурэн. Осака: Государственный музей этнологии, 2007–2008. После окончания экспедиции А. Д. Симуков остался в Монголии, работал в Ученом комитете, занимался географическим исследованием страны. Автор «Географического атласа МНР» и других работ по географии и этнографии Монголии. Арестован в сентябре 1939 г. в Монголии, умер в заключении.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 194.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 1. Д. 102. Л. 1 об. Козлов П. К. Предварительный отчет об археологических работах Тибетской экспедиции в горной местности Ноин-Ула, Южный Кентей, Монголия.

Козлов П. К. Дневники Монгол о-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 199.

Там же. С. 201.

Там же. С. 277.

Верхний курган, или курган № 6, разрабатывали дважды: весной 1924 г. и в марте 1925 г. Раскопки этого кургана «открыли» и «закрыли» археологические работы Монголо-Тибетской экспедиции в Ноин-Уле.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 193.

Всего Монголо-Тибетская экспедиция с марта 1924 г. по май 1925 г. произвела раскопки шести больших (не считая баллодовского кургана и кургана № 24, раскопанного С. А. Теплоуховым), двух средних и трех малых курганов.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 169–170.

Бажанов В. А. Научные открытия и специфика их оценки и ассимиляции // Вопросы истории естествознания и техники. 2007. № 3. С. 179–185.

Козлов П. К Раскопки в районе Дзун-Модо // Ургинская газета. 1924. 23 июня. № 81.

П. К. Козлов о своих работах в Монголии (письмо начальника Тибетской экспедиции путешественника П. К. Козлова) // Известия ВЦИК. 1924. 15 июля 1924 г.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 334.

Архив Института истории материальной культуры (ИИМК) РАН. Ф. 2. Оп. 1924. Д. 144. Л. 2. Письмо С. Ф. Ольденбурга в правление РАИМК, 18 июля 1925.

Выполненные на невысоком профессиональном уровне, раскопки в Хара-Хото в свое время вызвали серьезные нарекания археологов.

Архив РГО. Ф. 1-1924. Оп. 1. Д. 5. Л. 33. Письмо Н.Я. Марра к Ю. М. Шокальскому, 24 июля 1924.

Архив РАН. Ф. 277. Оп. 4. Д. 772. Л. 3. Письмо П. К. Козлова к В. Л. Комарову, 16 марта 1924.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1923. Д. 24. Л. 31–31 об. Письмо А. И. Рыкова в полпредство СССР в Монголии и П. К. Козлову, 2 августа 1924.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1924. Д. 23. Л. 80. Письмо С. А. Теплоухова к С.Ф. Ольденбургу, 13 октября 1924 г.

Теплоухое С. А. Раскопки кургана в горах Ноин-Ула // Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П. К. Козлова. Л.: Изд-во АН СССР, 1925. С. 13–22.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 331.

Там же. С. 359.

Там же. С. 332–333.

Кроме археологов С. А. Теплоухова и Г. И. Боровки в Монголию были командированы почвовед Б. Б. Полынов и минералог В. И. Крыжановский, также за счет средств Монголо-Тибетской экспедиции П. К. Козлова. Юсупова Т. И. Монгольская комиссия Академии наук. История создания и деятельности (1925–1953). СПб., 2006. С. 40.

Козлов П. К. Северная Монголия – ноин-улинские памятники // Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П. К. Козлова. Л., 1925. С. 12.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1924. Д. 23. Л. 69. Письмо Ц.Ж. Жамцарано к С. Ф. Ольденбургу, 2 октября 1924.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 10. Л. 9. Протокол заседания комиссии, 7 февраля 1925 г.; Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 357.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 363. Оригинал соглашения находится в СПФ АРАН (Ф. 339. Оп. 1—1931. Д. 14. Л. 38). В данном экземпляре указано, что соглашение составлено 7 ноября 1924 г., подписано же оно было, судя по дневникам Козлова, 17 ноября 1924 г.

ГАРФ. Ф. 5446. Он. 37. Д. 10. Л. 242; СПФ АРАН. Ф. 2. Он. 1-1924. Д. 23. Л. 195. Выписка из протокола заседания СНК СССР, 31 марта 1925.

Советско-монгольские отношения. 1921–1974. Документы и материалы. Т. I. 1921–1940 / Отв. ред. Ф.И. Долгих, Г. Цэрэндорж. М.; Улаанбаатар: Международные отношения, 1975. С. 111. Письмо А. Данзана, 17 мая 1925.

Архив ИИМК РАН. Ф. 2. Оп. 1926. Д. 107. Л. 37–37 об. Опись вещей, передаваемых Ученому комитету Монголии, 1926.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 107. Л. 24. Договор Ученого комитета с П.К. Козловым, 11 сентября 1926.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 82. Л. 6 об. Письмо П. К. Козлова к Ю. М. Шокальскому, 25 июня 1925.

Вскоре работы на Мокром кургане были вновь остановлены и возобновлены в четвертый раз 10 февраля 1925 г. (Козлов П. К. Новые достижения Тибетской экспедиции // Известия. 1925. 27 мая).

АВП РФ. Ф. 183. Оп. 4. Папка. 107. Д. 28. Л. 37. Выписка из постановления СНК СССР, 8 января 1925.

Козлов П. К. Дневники Монгол о-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 406.

Подробно об этом заседании см.: Юсупова Т.И. Монгольская комиссия Академии наук. История создания и деятельности. 1925–1953 гг. СПб., 2006. С. 55–62.

Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П. К. Козлова. Л., 1925. С. 22.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 10. Л. 89, 83. Стенограмма заседания комиссии, 31 января 1925.

См. подробно: Юсупова Т. И. Случайности и закономерности в археологических открытиях: Монголо-Тибетская экспедиция П. К. Козлова и раскопки Ноин-Улы // Вопросы истории естествознания и техники. 2010. № 4. С. 55–61.

Trever К. Excavations in Northern Mongolia (1924–1925). Leningrad, 1932.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 406.

Архив ИИМК. Ф. 2. Оп. 1—1925. Д. 68. Л. 5. Стенограмма заседания комиссии, 7 февраля 1925.

Одними из первых информацию о раскопках П. К. Козлова в Ноин-Уле опубликовали Blustrated London News (1 August 1925) и французский журнал L’Anthropologie (1925. Vol. 35. № 3. Р. 521–522).

Yetts W. P. Discoveries of the Kozlov Expedition // Burlington Magazine. 1926. April. P. 168–185.

Скифский роман. Сборник о жизни и творчестве М.И. Ростовцева / Под общ. ред. Г.М. Бонгард-Левина. М.: РОССПЭН, 1997. С. 505.

Имеется в виду издание: Краткие отчеты экспедиций по исследованию Северной Монголии в связи с Монголо-Тибетской экспедицией П. К. Козлова. Л.: Изд-во АН СССР, 1925.

Rostovtzeff М. Animal Style in South Russia and China. Princeton, 1929. P. 110.

Umehara S. Studies of Noin-Ula Finds in North Mongolia. Tokyo: The Toyo Bunko, 1960.

Козлов В. 77. Научное значение археологических находок П. К. Козлова // Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. 2-е изд. М., 1947. С. 17.

Руденко С. 77. Культура хуннов и ноинулинские курганы, М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1962.

Лубо-Лесниченко Е. И. Древние китайские шелковые ткани и вышивки V в. до н. э. – III в. н. э. в собрании Государственного Эрмитажа. Каталог. Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1961.

Боровка Г. И. Археологическое обследование среднего течения р. Толы // Предварительные отчеты лингвистической и археологической экспедиций о работах, произведенных в 1925 г. Л.: Изд-во АН СССР, 1927. С. 43–87.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1926. Д. 58. Л. 59. Телеграмма Г. И. Боровки, август-сентябрь 1925.

Юсупова Т. И. (подг. публ., коммен.). Письма А. Д. Симукова к П. К. Козлову и Е. В. Козловой // Mongolica – VTI. СПб., 2007. С. 105.

Фотография этой чашечки была впервые опубликована в книге: Доржсурэн Ц. Умард хунну. Улаанбаатар, 1961. С. 93.

Симуков А.Д. Труды о Монголии и для Монголии. Т. 3. Ч. 1. Осака, 2008. С. 40–45.

Полосъмак Н.В., Богданов Е. С., Цэвэндорж Д. Двадцатый ноин-улинский курган. Новосибирск: Инфолио, 2011.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 405.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 14. Л. 2. Диплом корреспондента Зоологического музея, декабрь 1896.

О зоологических сборах П.К. Козлова см. подробно: Андреев А. И., Гнатюк Т.Ю. Зоологические коллекции: Коллекции П. К. Козлова // Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, полевые исследования, коллекции. 1870—1920-е гг. С. 212–233.

Семенов-Тян-Шанский А. П. Зоологические результаты экспедиций П.К. Козлова // Известия Государственного Географического общества. 1937. Т. LXIX. Вып. 1. С. 136.

Козлов П.К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 26.

СПФ АРАН. Ф. 55. Оп. 1. Д. 175. Л. 170. Письмо А. А. Бялыницкого-Бирули к П. К. Козлову, 11 апреля 1924.

Козлов П. К. Краткий отчет о Монголо-Тибетской экспедиции Государственного Русского географического общества 1923–1926 гг. Л., 1928. С. 45.

СПФ АРАН. Ф. 55. Оп. 1. Д. 160. Л. 273 об. Письмо Б. С. Виноградова к П.К. Козлову, 22 декабря 1925.

Семенов-Тян-Шанский А.П. Зоологические результаты экспедиций П.К. Козлова // Известия Государственного Географического общества. 1937. Т. LXIX. Вып. 1. С. 136.

Козлов П. К. Краткий отчет о Монголо-Тибетской экспедиции Государственного Русского географического общества 1923–1926 гг. С. 4.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 504–505.

СПФ АРАН. Ф. 55. Оп. 1. Д. 182. Л. 174. Письмо П.К. Козлова к А. А. Бялыницкому-Бируле, 15 октября 1925.

СПФ АРАН. Ф. 55. Оп. 1. Д. 160. Л. 217. Письмо П.К. Козлова к А. А. Бялыницкому-Бируле, 13 февраля 1926.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 297.

Лесной С. «Академик-путешественник» П. К. Козлов (из личных воспоминаний) // Природа. 1993. № 4. С. 122–128.

Козлов П. К. Краткий отчет о Монгол о-Тибетской экспедиции Государственного Русского географического общества 1923–1926 гг. С. 46.

Семенов-Тян-Шанский А.П. Зоологические результаты экспедиций П.К. Козлова // Известия Государственного Географического общества. 1937. Т. LXIX. Вып. 1. С. 135.

СПФ АРАН. Ф. 722. Оп. 2. Д. 500. Л. 220. Письмо П. К. Козлова к А. П. Семенову-Тян-Шанскому, 25 февраля 1924.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1924. Д. 23. Л. 117. О стоимости коллекций Монголо-Тибетской экспедиции, январь 1925.

СПФ АРАН. Ф. 722. Оп. 1. Д. 64. Л. 12. Семенов-Тян-Шанский А.П. Отзыв о трудах П. К. Козлова.

Filchner W. Zum Einfuhnmg // Kozlow P. К. Zur Toten Stadt: Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto / Hrsg. W. Filchner. Berlin, 1925. S. XII; XIV (Пер. И. Белозеровой).

Козлов П. К. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. Экспедиция РГО в Нагорной Азии 1907–1909. М.; Пг., 1923; Тибет и Далай-лама. Пг., 1920.

Filchner W. Ein Ritt tiber den Pamir. Berlin, 1903; Wissenschaftlichen Ergebnisse der Expedition Filchner nach China und Tibet 1903–1905. Bd. 1—11. Berlin, 1906–1914; Filchner W. Quer durch Ost-TiBet. Berlin, 1925.

Filchner W. Zum sechsten Erdteil. Die zweite Deutsche Stidpolar-Expedition. Berlin, 1923.

Архив РГО. Ф. 1-1922. Оп. 1. Д. 1. Л. 6. Письмо В. Фильхнера к Ю. М. Шокальскому, 20 декабря 1922.

В своей автобиографической книге, написанной в конце 1940-х гг., Фильхнер ошибочно датирует поездку в СССР 1924 годом, а работу над переводом книги Козлова 1920 годом. (Filchner W. Ein Forscherleben. Wiesbaden: E. Brockhaus, 1950. S. 168, 171).

Filchner W. Ein Forscherleben. Wiesbaden, 1950. S. 172.

Filchner W. Ein Forscherleben. Wiesbaden, 1950. S. 173.

Архив РГО. Ф.18. Оп. 3. Д. 724. Письмо В. Фильхнера к П. К. Козлову, 23.12.1924 г.

Gedin Sv. Zum Geleit // Kozlow P. K. Zur Toten Stadt: Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto / Hrsg. W. Filchner. Berlin, 1925. S. VII–VIII.

Архив РГО. Ф.18. Оп. 3. Д. 724. Письмо В. Фильхнера к П. К. Козлову, 23.12.1924 г.

Filchner W. Zum Einfuhrung // Kozlow P. К. Zur Toten Stadt: Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto. Berlin, 1925. S. XIV.

Там же. S. IX.

Там же. S. XII; XIV.

[Arsenjew W.K.] In der Wildnis Ostsibiriens. Forschungsriesen im Ussurigebiet von Prof. Wladimir K. Arsenjew / Ubers. von F. Daniel. Berlin: A. Scherl, 1924. Bd. 1–2.

ГАРФ. Ф. 2306. Оп. 69. Д. 457. Л. 3. Письмо В. Фильхнера, 15.09.1925 г.

Там же. Л. 5.

Filchner W. Kartenwerk der Erdmagnetischen forschungsexpedition nach Zentral-Asien. 1926–1928. Bd. 2. Gotha: Perthes,1933–1937.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 540.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 3. Д. 771. Письмо Р. Шлехтера к П. К. Козлову, 10 марта 1925.

Kozlov R К. Die Mongolei, Amdo und die tote Stadt Chara-Choto / Ubers. von H. Straubig. Leipzig: Brockhaus, 1955.

Wotte H. Unter Reitern und Ruinen. Die Riesen des Zentralasienfoschers Pjotr Koslow. Leipzig: Buchdruckerei Richard Pries KG, 1970.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. New York: American Museum of Natural History, 1932. P. 235.

Одна из последних работ, посвященных Р.Ч. Эндрюсу: Gallenkamp Ch. Dragon Hunter. Roy Chapman Andrews and the Central Asiatic Expeditions. New York, 2001.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. New York, 1932.

См., напр.: Козлов П. К. В песках монгольской пустыни // Огонек. 1925. № 10 (101). С. 12–13.

Andrews R. Ch. Camps and Trails in Cnina. New York, 1919.

Andrews R. Ch. Across Mongolian Plains. New York; London, 1921.

Эндрюс P. Ч. По следам первобытного человека. Л.: Изд-во П. П. Сойкин, 1927. С. 8.

Полевые исследования в Монголии (на территории современного государства Монголия) экспедиция проводила в 1922–1925 гг.; в 1928 и 1930 гг. – на территории Китая.

Эндрюс Р. Ч. По следам первобытного человека. С. 8.

Об этой находке В. А. Обручев впервые сообщил в: Краткий геологический очерк караванного пути от Кяхты до Калгана // Известия ИРГО. 1893. Т. XXIX. С. 347–390. Р. Эндрюс также упоминает о ней: Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 194–195.

Козлов П.К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 37–38. П. К. Козлов ошибочно называет Я. Шурмана «американским послом в Китае».

Среди людей и птиц: орнитолог и путешественница Е. В. Козлова (1892–1975). С. 91.

Американский музей естественной истории предполагал опубликовать результаты Центрально-азиатской экспедиции в 12 томах, под общим названием «Природоведение Центральной Азии». Однако работа не была выполнена в полном объеме, вышло только 7 томов. (См.: Гольман М. И. Изучение истории Монголии на Западе. XIII – середина XX вв. М.: Наука, 1988. С. 103–110).

^м Козлов П. К Дневники Монголо-Тибетскойэкспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 296.

Там же. С. 301.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 235.

Lagomys – пищуха.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 301.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 234.

Книга и портрет хранятся в Музее П. К. Козлова в Санкт-Петербурге.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 234.

Ц.Ж. Жамцарано был ученым секретарем Ученого комитета МНР, председателем являлся монгольский ученый О. Жамъян.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 299–300.

Там же. С. 301.

СПФ АРАН. Ф. 2. Оп. 1-1924. Д. 23. Л. 69. Письмо Ц.Ж. Жамцарано к С.Ф. Ольденбургу, 2 октября 1924.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 504.

Там же. С. 514–515.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 262.

Козлов П.К. Дневники Монголо-Тибетскойэкспедиции. 1923–1926. СПб., 2003. С. 552.

Там же. С. 537.

Там же. С. 536.

Andrews R. Ch. The New Conquest of Central Asia. P. 294.

Козлов П. К. Краткий отчет о Монгол о-Тибетской экспедиции Государственного Русского географического общества 1923–1926 гг. С. 29.

Gallenkamp Ch. Dragon Hunter: Roy Charman Andrews and the Central Asiatic Expeditions. P. 287–288.

Цит. по: Американская печать о смерти проф. Козлова // Вечерняя газета (Ленинград). 1935. 28 сентября.

Козлов П.К Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926 гг. С. 807.

Потала – резиденция Далай-ламы в Лхасе.

Козлов П. К. Дневники Монголо-Тибетской экспедиции. 1923–1926. С. 807. Запись от 14 сентября 1926.

Там же. С. 947–946.

Там же. С. 946.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л. 10, 10 об. Письмо Ю. М. Шокальского и В. Л. Комарова в СНК СССР, 2 декабря 1922.

Там же. Л. 9, 9 об.

Там же. Л. 12 об. Письмо С. Ф. Ольденбурга в СНК СССР, 27 декабря 1927.

Там же. Л. 3. Письмо А. В. Луначарского в СНК СССР, 21 декабря 1927.

Там же. Л. 10–13. Письмо Отдела Востока НКИД в ОНУ СНК СССР, 21 февраля 1928.

ГАРФ. Ф. 8429. Оп. 4. Д. 38. Л. 8. Письмо ОГПУ к Н. П. Горбунову, 3 января 1928.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л.16. Письмо ОНУ СНК СССР в РГО, П.К. Козлову и в АН СССР, 28 февраля 1928.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л.55. Выписка из протокола заседания СНК СССР, 26 октября 1928.

Об участии Н. П. Горбунова в этой экспедиции см.: Копелевич Ю.Х. Памирская экспедиция. 1928 // Советско-германские научные связи времени Веймарской республики / Отв. ред. Э.И. Колчинский. СПб.: Наука, 2001. С. 257–270.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л. 25, 25 об. Письмо П.К. Козлову к Н.П. Горбунову, 19 ноября 1928.

ГАРФ. Ф. 5446. Оп. 37. Д. 11. Л. 23–24. 20 января 1929.

Сергей Лесной. Академик-путешественник П. К. Козлов // Природа. 1993. № 4. С. 122–128.

Чуковский К. И. Дневник 1901–1929. М.: Современный писатель, 1997. С. 469–470.

Козлов П. К. Кочующие реки Центральной Азии // Известия ГГО. 1935. Т. LXVTI. С. 599–601; он же. Далай-лама // Известия РГО. 2003. Т. 135. Вып. 2. С. 77–92.

Архив РГО. Ф. 44. Оп. 2. Д. 313. Л. 7. Письмо П.К. Комарова в Ю.М. Шокальскому и Н. И. Вавилову, 21 января 1935.

Красная газета (Ленинград). Утренний выпуск. 1935. 27 сентября.

Известия ЦИК СССР И ВЦИК (Москва). 1935. 27 сентября.

Красная газета (Ленинград). Утренний выпуск. 1935. 27 сентября.

Семенов-Тян-Шанский А.П. Зоологические результаты экспедиций П.К. Козлова // Известия Государственного географического общества. Т. LXIX. Вып. 1. 1937. С. 129–137.

Федченко Б. А. Петр Кузьмич Козлов // Советская ботаника. 1936. № 1. С. 155–156.

Поппе Н. Н. Значение путешествий П. К. Козлова для археологического изучения Центральной Азии // Известия Государственного Географического общества. 1936. Т. LXVTII. Вып. 5. С. 753.

Архив РГО. Ф. 18. Оп. 2. Д. 162. Л. 4. Телеграмма Н. П. Горбунова, 27 сентября 1935.

Архив РГО. Ф. 44. Оп. 2. Д. 220. Л. 2. Письмо Н. П. Горбунова к Ю. М. Шокальскому, 20 октября 1935.

The Geographical Journal. Vol. 87 (2). P. 190–191. Vol. 88. P. 483.

Правда. 1935. 5 октября.

Известия ЦИК. 1935. 5 октября

Козлов П. К. Монголия и Кам. Трехлетнее путешествие по Монголии и Тибету (1899–1901) / Под ред. В.П. Козлова. 2-е изд., сокращ. М.: Географгиз, 1947; он же. Монголия и Амдо и мертвый город Хара-Хото. 2-е изд., сокращ. / Под ред. Б.Ю. Юсова, вступ. ст. В.П. Козлова. М.: Географгиз, 1947.

Козлов П. К Русский путешественник в Центральной Азии. Избранные труды. К столетию со дня рождения (1863–1963). М., 1963.

Козлов П. К. Николай Михайлович Пржевальский, первый исследователь природы Центральной Азии. С. 73–74.

Новая газета. 1907. 19 июля.

Документы публикуются в соответствие с современными правилами орфографии и пунктуации.

Торговля в Китае, даже в 1920-х гг., велась преимущественно на вес серебра, которое отливалось или в виде ступкообразных слитков (ямбы), или в виде плиток (как правило, европейская отливка, «гамбургское серебро). См.: Российские экспедиции в Центральную Азию: Организация, полевые исследования, коллекции. 1870—1920-е гг. С. 69–70.

Правильно Цзунлиямынь – название управления по иностранным делам Цинской империи.

Так в тексте.

Правильно: Цокто.

Цинки – закатанные жестяные коробки для хранения патронов или гранат.

По-видимому, имеется в виду пребывание войска барона Унгерна в Урге осенью 1920 г.

Так в тексте.

Правильно: Дуньхуан, город в китайской провинции Ганьсу, рядом с которым находится знаменитый пещерный храм Цяньфодун («Пещера тысячи будд»).

Имеется в виду переданная в Геологический музей РАН коллекция остатков ископаемых животных, собранных проф. В. П. Амалицким на Северной Двине в конце XIX–XX в. Она стала основой для организации специального одноименного отдела, в 1930-е гг. переданного в Палеонтологический институт АН, в Москву.

ОКИ САР – Особый комитет по исследованию союзных и автономных республик АН СССР, функционировал в 1926–1928 гг.

В именной указатель внесены только имена из текста книги. Фамилии авторов публикаций, на которые приводятся ссылки, не указываются. Список использованной литературы прилагается.

Здесь и далее имеется в виду ординарный/действительный член Академии наук (Императорской Санкт-Петербургской (1724–1917), Российской (1917–1925, с 1991), АН СССР (1925–1991)).