В транзитной зоне аэропорта встретились двое: она возвращалась, он улетал. Он когда-то любил её, она нет. Но теперь уже всё – это последнее их свидание. Она знала его как Тони (Антонио Гомес, Тони-curiosity, любопытство – по названию марсохода: все их беседы сводились к Марсу, экзопланетам и гравитации), а Тони помнил её как Эл (Элла-Баффи – в связи с астероидом из области рассеянного диска, транснептуновый объект 2004 XR₁₉₀).

Стояло лето, июнь, аэропорт Вильнюса. Он спросил её: «Как ты?»

– Никак, – Баффи возвращалась из Барселоны. – Красиво, конечно, но дома лучше.

– Лучше?

Он не сказал бы. Во всяком случае, он не вернётся. В РФ ему плохо, и ладно бы плохо – стыдно. Тони стыдился своей страны, её президента и электората этого президента. Его страна нарушала границы, захватывала территории и убивала инакомыслящих. Он был как птица. К примеру, голубь, но голубь отравлен – ему не жить, трафарет мыши (а не мышь) или собака с глазами, полными слёз и уже мёртвая – с ней поквитался догхантер (православный активист и колорад).

Короче, он был собакой – мёртвой, а до того шатающейся переулками, считай бездомной, но совершенно безвредной. Последние год-два Тони работал астрофизиком в институте имени Штернберга, где хоть и не открыл ни одной звезды, планеты или астероида, зато немало придумал их – и свои звёзды, и планеты с астероидами (а художнику дом не нужен).

– Меня это не касается, – ответила Эл.

На том и расстались.

Она вернулась в Москву. Он прилетел в Лиссабон, а оттуда в Конди (Vila do Conde), где устроился дворником, снял комнату с видом на море и, казалось бы, зажил счастливо, но нет.

Время от времени, хватая метлу или заглядывая в мусорный бак, Тони перемещался на одиночный пикет в Россию. Подчас он путался – вроде бы и не РФ, но вокруг все пришибленные (глаза пустые, говорят по-русски). И точно – пару раз его занесло в Тирасполь, он «посетил» Харьков, Одессу, муниципий Комрат в Молдове, Сухуми в Грузии и метеостанцию «Прогресс» в Антарктиде. Завидев Тони на пикете (а пикет, естественно, запрещённый), милиционеры арестовывали его, насиловали шваброй и выбрасывали на помойку. На помойке Тони приходил в себя, и всякий раз помойка оказывалась помойкой в его родном уже Vila do Conde. Он был потрясён, но старался не выдавать себя и как ни в чём не бывало продолжал работу.

Вот и на этот раз, сунувшись в мусорку на авенида Бразилия, Тони будто ударился головой. Ударился больно. Он вскрикнул и вдруг очутился у Соловецкого камня в Москве. На шее у него болталась табличка «Путин хуй», Гомес был повёрнут к Политехническому музею, а часы у метро показывали второе августа, 9:49.

Всё правильно. Минуту назад, в 7:48 по Гринвичу, он подтаскивал последний на сегодня контейнер к мусоровозу RosRoca. Испанский производитель явно постарался: машина и выглядела красиво, и функционально была ничуть не хуже немецких или даже американских аналогов. Строго говоря, RosRoca являлся мировым лидером на рынке мусоровозов с фронтальной, боковой и задней загрузкой и с объемом кузова от 6 до 43 кубометров. Помимо мусоровозов компания производила мусорные контейнеры, мобильные станции очистки и автоматические пневмосистемы сбора отходов. Прекрасное оборудование, размышлял Тони, недорого и эффективно. В основе качества продукции RosRoca лежали ни много ни мало 60 лет опыта.

И на ж тебе – «Путин хуй». «Путин хуй», да ещё в Москве. Гомес сроду не выходил на одиночный пикет до отъезда, и вот случилось.

Воскресным утром в Москве безлюдно.

Лишь девятый троллейбус пошёл на круг, да собака (видно, беременная) едва держалась метрах в пяти и всё поглядывала на Тони, но хуй ли Путин или нет – ей было без разницы. Собака устала жить. И тут к Гомесу подошли два милиционера.

– Путин хуй, значит? – спросили они.

Гомес кивнул.

– Пройдёмте с нами.

И он прошёл.

Как и прежде, слуги режима отвезли его в участок, там изнасиловали (всё той же шваброй), а уже в 7:50 Тони очнулся в своём мире. В привычном мире русского отщепенца и дворника Vila do Conde: контейнер, помойка и RosRoca на шасси Mitsubishi Fuso. Мусоровоз имел фронтальную загрузку, эргономичный пульт управления и был оснащён прессующей плитой. Лишь запястья болели от наручников и жопа.

Хотя бы жопа, подумал Тони. В целом же он был здоров и вполне мог работать. «Кто не работает, тот не ест», – припомнил он надпись в своём институте, где никто не работал, но все как-то ели, и не болели у них ни жопа, ни запястья.

Гомес вообще сомневался, открыли ли его бывшие коллеги хоть какую-нибудь галактику, звезду или экзопланету. Вряд ли. Во всяком случае, после сталинской шарашки ни о чём таком тут не помышляли: не было ни денег, ни любопытства. Молодые сбегали, а старых гоняли на Поклонную – то Путину поклониться, то колорадам (донецким и своим, естественно) или даже Обаме («Обама, верни наши пенсии!»). Мусор, короче.

И то – после окончания университета Тони продержался здесь почти два года. Самые страшные, думалось ему, годы после советской власти: Россия захватила Крым, развязала войну в Украине и избавилась от лучших своих людей. Многие уехали (Маша Слоним, к примеру, Дмитрий Зимин и Илья Франк). Кто не успел – сидели по тюрьмам или умерли, а немало и поубивали. Специально или так случилось (какая разница, в самом деле), не стало Натальи Горбаневской, ушла Валерия Новодворская, умер Алексей Девотченко и был застрелен Борис Немцов. Убийство Бориса Немцова, в сущности, стало последней каплей для Тони – он больше не мыслил себя частью режима, РФ опротивела ему, и Гомес засобирался.

Как он и предполагал, самым трудным оказалось найти работу. И всё же, несмотря на кризис и безработицу, некоторые профессии за рубежом ещё были востребованы. В США, к примеру (уровень безработицы 5,3 %), требовались врачи, в Канаде (6,8) – лесорубы, а на Гаити (40,6) – бандиты. Германия (4,7) принимала беженцев из Африки, Англия (5,6) – владельцев футбольных клубов, а Греция (25,5) – левых радикалов и бездельников.

Астрофизиков без имени, естественно, никто не принимал. Как, собственно, никто не принимал писателей без имени, музыкантов без имени и без имени же диссидентов. Украина (11,0) принимала известных политиков, экономистов и даже русских (казалось бы!). Испания (23,8) принимала известных футболистов, Босния и Герцеговина была на распутье (43,3), и лишь Португалия не гналась за славой (13,7) – страна выбиралась из кризиса и набирала штат дворников.

Тони не имел ничего против дворников, да и сам он, если копнуть, был почти португальцем. Во всяком случае, его прадедушка слыл португальским социалистом. В период диктатуры Салазара он состоял в сопротивлении, был арестован и в 1947-м умер от пыток. Дедушка Гомеса (Вашку Гомеш) в 1961 году бежал от службы в армии в СССР, где обосновался под именем Василий Гомес (выдавая себя за испанца-коммуниста). В 64-м Вашку женился на русской, а в 66-м у них родился Вашку-младший (будущий отец Тони). Приехали.

Согласно словарю Ожегова, «вонь» – это дурной запах, и там же: «вонища» – очень сильная (нестерпимая) вонь. Возможно, в этой «вонище» и крылся (секрет успеха) механизм перемещения в «одиночный пикет», размышлял Антонио Гомес, дворник из Конди и запоздалый протестант на Лубянской площади. Ведь и запах, насколько он знал из биологии (да и вообще знал – «потерять нюх» в России означало рисковать жизнью), представляет собой сильнейший раздражитель мозга.

Пятого сентября Гомес прогулял работу и отправился к морю. Условно говоря, он сел в поезд и по примеру Джоэла из «Чистого разума» уехал в Монток («Вечное сияние чистого разума», Eternal Sunshine of the Spotless Mind, фильм Мишеля Гондри, снятый по сценарию Чарли Кауфмана, в главных ролях Джим Керри, Кейт Уинслет; США, 2004). «Какая же холодрыга на этом пляже! – (Тони цитировал персонажа Керри), – Монток в феврале». Но нет – на набережной Конди стояла жара, + 33 (при такой температуре мусор «излучал» не то что вонь – он смердел). Из головы не выходил запах помойки.

И тут вонь ушла.

Вонь ушла. Подул ветер. Ветер принёс с собой чистейший запах водорослей, свежей рыбы и аромат солнцезащитной косметики. Шум прибоя усилился, а к Антонио приближалась, радостно улыбаясь и подпрыгивая, Подравка Смешту – беженка из Чадыр-Лунга (Молдова) и уборщица в магазине бытовой химии Henkel. В самом имени этой Подравки слышался смех, и снег падал, и кто-то словно поддразнивал тебя.

Они познакомились в кафе с месяц назад и – странно – тут же притянулись. «Притягивающиеся стороны», – размышлял позже Тони, вообразив абстрактную и с элементами философского символизма картину. Картина содержала две повёрнутые горизонтально буквы «Т» – одна на жёлтом фоне, другая на зелёном. Буквы притягивались друг к другу подобно бамперам железнодорожных вагонов. Притягивались, но не касались, а их касание означало бы ошибку: вагоны сошли бы с рельс, пассажиры погибли бы, и на этом всё. Подравка Смешту была не подарок. Она, впрочем, и не скрывала, что не подарок, называя себя «мстительной сучкой». С этой «сучкой», как ни крути, Тони и мог разве что бегать по пляжу, но билеты у них были хоть и с одного вокзала, зато в разных вагонах, да и поезда, собственно, были разные. Сучка ехала, куда поезд вёз, а он всё ж таки в «Монток» – подальше от людей, ближе к морю и, образно говоря, к своему мусору (в надежде избавиться от него).

– Вряд ли избавишься, – словно угадав его мысли, возразила Подравка и, притормозив, кинулась к нему. – Как же я рада! – неожиданно тихо промолвила она, и тут из её глаз потекли слёзы.

– Ну что ты, Сучка? – Гомес растерялся и лишь прижал её к себе, не зная, как быть, и полагаясь на шутку. Полагаясь на время, случай и страшась беды. «Онкология – это накопленные ошибки», – припомнил он передачу на радио «Свобода» об онкологии в России. Главная проблема рака там заключалась в поздней диагностике (больные думают, что здоровы, но вскоре умирают).

Тони, как и все депрессивные люди, страдал от неспособности наслаждаться жизнью – вот что он думал о себе, и не зря. Гомес необычайно остро реагировал на грязь, а грязь так или иначе связывалась у него с РФ. В более широком плане – с диктатурой, озлобленностью населения, запущенностью мысли, науки, быта и так далее. Ведь пример заразителен: страны-изгои с удовольствием подражали русскому похуизму.

И не только изгои. Насколько он мог заметить, Европа и Португалия, в частности, скатывались туда же. Никто не хотел жить по средствам, левые партии брали верх, а коалиции с правыми топтались на месте. Иными словами, грязь, от которой давно уже избавились в США, прекрасным образом обитала в голове у европейцев. Её никто не вывозил. Более того, она прибывала извне (Аллах бах-бах), а от пособий чище не становится.

Наступил ноябрь. Год назад, в 2014-м, он как раз занимался визой, продавал квартиру и как-то пытался достучаться к Эл, но так и не достучался. Баффи, как и её прототип-астероид, кружила в окрестностях Плутона. В данном случае – вымышленного Плутона: чёрт знает где, увлечённая идеей русского превосходства и притянутая к идиотизму гравитацией Гостелерадио.

Прошёл год, и вот всё кончено. Элла притянута, а он наблюдает из своей свалки демонстрации Левого блока (Bloco de Esquerda). Начавшись в Лиссабоне, они докатились до Порту, и даже в крохотном Vila do Conde нет-нет да и развевались красные флаги популистов.

И ладно бы флаги, 24 ноября, во вторник, Тони снова попал на «пикет». В этот раз он переместился к дому Волошина в Коктебеле (Украина, Крым). Тони стоял лицом к морю. Набережная была пустынна. Собака да с десяток котов с надеждой взирали на него, но дать им было нечего. В карманах комбинезона оказались лишь перчатки из плотного брезента, защитная маска (по какой-то причине Гомес не надел её, а зря) и «Элементарные частицы» Мишеля Уэльбека (издание «Иностранки» – изрядно потрёпанное, с пометками на полях и с загнутыми через раз страницами). Тони любил эту книгу, помнил, где и когда купил её (в книжном РГГУ, шёл снег, приближался к концу две тысячи седьмой, но красочные витрины, как и люди вокруг – что неизбежно в обществе без цели, – лучились искусственной радостью), и не раз перечёл её с тех пор. Возможно, «Частицы» как раз и определили его будущее как учёного. Во всяком случае, Уэльбек и его персонаж – биолог Джерзински стали надолго его друзьями; да и сейчас оставались ими.

Справа от Тони нависал наполовину скрытый облаками Карадаг, слева источал мудрость Максимилиан Волошин (как и при жизни, необъятный, но уже в бронзе), зато чайки над пристанью неистово метались туда-сюда, хотя бы как-то оживляя угрюмую атмосферу колонии. Коты, Волошин и чайки были котами в оккупации, Волошиным в беспамятстве и чайками – призраками грядущей свободы.

Свобода, впрочем, была призрачной, до неё ещё топать и топать, что подтверждалось и надписью на табличке у Тони: «Свобода у кожного в голові, працюйте над собою» (свобода у каждого в голове, работайте над собой).

Гомес, к примеру, уже работал, готовясь к худшему, но милиционеров не было. Не торопятся, подумал он, странно, и решил пройтись. Снял табличку и, завидев неподалёку кафе, обрадовался: хотя бы согреюсь (вряд ли тут принимают евро). И точно: евро тут не принимали, зато кафе называлось «Пролог».

Что-то он не помнил тут никакого «Пролога» (разве что «Пролог» Волошина – тихое признание Андрею Белому в пацифизме, 1915), хотя не раз приезжал сюда и даже подумывал как-то, а не купить ли ему в Коктебеле дом. Небольшой дом, ближе к морю и на возвышенности. Бросить работу, установить под крышей телескоп и наконец-то заняться любимым делом – открывать звёзды. Не вымышленные, как в РФ, а самые что ни на есть реальные. Как Тони помнил, звёзды над Коктебелем буквально усыпали мельчайшей пылью от мела школьную доску в его поганом детстве (и оттого прекрасном своим изоляционизмом).

Образно говоря, украинское небо было в значительной степени более свободным (от искажений, обмана, насилия) в сравнении с небом над РФ. Дом он не купил, что и к лучшему – сейчас бы жил в оккупации, кормил бы оккупационных котов и ему опротивел бы весь этот серебряный век, включая Волошина с его «Прологом» и кафе «Пролог» в чужом теперь Коктебеле. В принципе ясно, о чём речь – прологом местные считали присоединение к России (и начало, как им казалось, новой жизни), а стихотворение Волошина, неверно истолкованное (на самом деле художнику и так хорошо, он отстраняется от войны и вообще отстраняется ото всего), служило им мантрой.

Да, так и было бы (кормить бы ему котов до конца жизни), ведь правды не спрячешь: Максимилиану Александровичу всё равно – в Украине он или в РФ, а Тони не знал бы, как убраться отсюда. Убрался бы, конечно (не сейчас, так позже), продав за бесценок дом, и куда – без разницы: в Киев, к примеру, Львов или даже в Черновцы – к Паулю Целану, поэту и мыслителю. И хоть в ранние годы Целан увлекался марксизмом, с возрастом (и в отличие от Волошина) уже точно знал цену советской власти (читай – путинской).

Ближе к утру Тони вскочил, как ему показалось, от шума за окном. И точно: начался ливень. Порывы ветра трепали ставни, судя по звуку, вывеску у входа, деревья вокруг. Вода обрушивалась на крышу, отчего и внутри магазина всё гудело.

Пахло сандалом, сырой глиной и акварелью. Пахло соломой от набивных чучел, а за компьютером сидела Наташа Хоппер и смотрела «Токийскую невесту» по роману Амели Нотомб. Невеста уже рассталась с иллюзиями и покидала Токио. Вряд ли она вернётся. Хотя как знать – романы Нотомб короткие, но с продолжением. Вот и Тони пора было убираться (Tokyo Fiancée, режиссер Стефан Либерски, в ролях Полин Этьен, Тайчи Иноэ; Франция, Канада, Бельгия, 2014).

– Вы проснулись? – Наташа привстала. Она была без трусов и в футболке Circa Survive – Descensus.

Спустя год с момента выхода альбом Descensus («Спуск») группы Circa Survive оставался почти незамеченным, а зря. Тони часами мог слушать тихие и вдруг взрывающиеся чуть ли не галактической тоской мотивы. Чего стоят хотя бы Schema, задающая тон альбому, Child of the Desert, Phantom и собственно заключительная композиция Descensus. Условность покоя и ощущение неизбежности, не важно – десерт ли это, надоевшая давно схема (естественный отбор и так далее) или фантом (опять же сплошь образы), помноженные на гений вокалиста группы Энтони Грина.

Вот и думай! Тони меньше всего ожидал секса, а ведь всё к тому шло. Короткая футболка, едва доходившая до пояса, ровно подстриженный лобок в форме прямоугольника, а главное – взгляд и выражение лица Хоппер, несомненно, сулили акт удовольствия. Три в одном – Тони замер, ощутив вдруг отчётливый порыв к порнографии: Шульман, продавщица сувениров и Амели Нотомб.

– Красивое кино. Вы читали Нотомб? – Наташа поставила фильм на паузу, подошла к окну и приоткрыла жалюзи. В помещение проник тусклый свет. – Однообразно серое небо, – тихо промолвила она и взглянула на Гомеса.

В воздухе искрилась пыль. Над Тони нависали балка и круг паутины в углу. По периметру белых стен расположились лотки и деревянные стеллажи с товаром, включая лепнину, виниловые пластинки, кассеты, а также связки тетрадей всевозможных форматов и толщины.

– Дневники, – пояснила продавщица, – мрак…

Её движения были порывисты. Она взяла Тони за руки, притянула к себе и, присев, раздвинула ноги, приглашая тем самым к разврату. Он встал на колени и медленно, не вполне ещё понимая, в чём суть (да и можно ли вообще понять цену радости, отсутствие боли, покой), стал лизать Хоппер: сперва лобок, затем чуть ниже и ещё – пока не слился языком с её клитором.

– Хороший у вас магазин, – признался Тони, улучив момент, а Наташа сменила позу и теперь повернулась лицом к компьютеру.

Она подалась вперёд, наклонив спину и, разведя руками ягодицы, принялась массировать большим пальцем анус. Анальное отверстие у неё было упругим, правильной формы и пахло косметикой «Джонсонс беби». Хоппер добавила ещё масла и ввела палец внутрь. Тони застыл – как же красиво и какой напряжённо приятной выглядела открывшаяся ему картина! Он вновь принялся лизать, на этот раз как бы снизу, одной рукой при этом мастурбируя себя, а другой – помогая Наташе сзади.

Хоппер уже постанывала, время от времени переходя на крик, когда он вдруг понял, что её ноутбук повёрнут к ним и снимает. Окно записывающей программы было развёрнуто примерно на четверть экрана. Деталей он, конечно, не различал, но в целом пара смотрелась. Теперь же, когда Гомес видел их со стороны, к Тони пришла пусть не развязка, но всё же мысль, не лишённая смысла: он был у себя в голове.

Нестерпимо захотелось оргазма. Дождь явно усилился. Хоппер всё глубже вводила его тонкие пальцы в себя. К звуку компьютера добавился сигнал о разряде батареи. Ветер неистово бился в окно, раздался гром, и в тот миг, когда новая вспышка молнии проре́зала жалюзи, Антонио наконец кончил.

Последнее, что он запомнил, – измождённое, но счастливое лицо продавщицы комиссионного магазина. Ещё с минуту Хоппер улыбалась ему с экрана Acer. Тот постепенно угасал. Сигнал разряда заметно ослаб. Затем изображение исчезло, и Тони очнулся.

Совершенно потерянный, он сидел у мусорного бака в Конди, не в силах подняться. Не в силах, но как-то поднялся, взглянул на часы и продолжил работу. Часы показывали 7:46, 24.11.2015. Потеря сознания длилась не больше минуты, а на деле он пережил настоящее приключение. Историю, полную чувств, не лишённую драмы, но со счастливым концом.

Как обычно, он загрузил с десяток контейнеров в мусоровоз, пройдя от Sacadura Cabral до набережной Ави, и к полудню уже был дома. Жизнь станет монотонно тревожной, подумал Тони, от безмятежности не останется и следа. Хоть он и вернулся, вопросов, однако, не убавилось. Напротив, их стало больше. И как вообще такое могло случиться? Ведь его не пытали, не насиловали, а выход оказался таким простым – всего лишь секс (но в нём ли дело?).

До сих пор он строил свои теории исходя из влияния на мозг запахов и весьма продвинулся. Во всяком случае, так казалось: причиной «пикетов» являлась вонь, из-за вони он впадал в транс, а благодаря обратимости субатомных процессов возвращался в прежнее состояние (и опять же благодаря вони).

Он сварил кофе, включил компьютер, на «Эхе Москвы» давали новости: в Крыму действительно кончился свет, турки сбили российский бомбардировщик, инфляция в РФ достигла рекордного уровня. Новые неприятности, как обычно, будут списаны на Обаму, и лишь редкие интеллектуалы, начитавшиеся Бердяева с Хаксли, задумаются об истинных причинах их бед. Как ни крути, короче, всё складывалось в пользу Путина: и блокада Крыма, и сбитый бомбардировщик, и инфляция.

Между тем запах кофе заполнил пространство и проник в голову. Тони полез за сигаретами и прислушался к звукам. Из окна доносился шум моря, редкие пешеходы вполголоса беседовали по-португальски – в основном пустое, скучная ерунда, зато операторы связи были явно при деле. И тут он внезапно подумал о книгах, немногочисленных, но весьма близких ему (с книгами приятней жить), что удалось привезти с собой из РФ, – то немногое, что фактически спасало Тони в последние годы от сумасшествия. С сотню книжек беспорядочно ютились в белоснежном шкафу из IKEA, словно вопрошая: «И что?»

Да так… Начиная с марта 2014-го они стали его убежищем (пусть виртуальным, но делать нечего – на психолога ни денег не было, ни желания). Он зачастил в «Библио-Глобус», и хоть магазин этот вызывал у Тони отвращение (откровенно провластный, с портретом Путина и толпами колорадов), немногочисленные полки с переводной литературой создавали иллюзию жизни. Будни казались не такими уж и бессмысленными, бесконечные «враги» отходили на задний план (врагов в России придумывали что ни день – от укрофашистов до лесбиянок), да и в целом он ощущал себя как бы в НАТО или, во всяком случае, не в РФ и ближе к нормальным людям.

Большую часть его «убежища» составляли издания «Иностранки» начала 2000-х (ныне уценённые, что, в общем, на руку) включая революционный по тем временам проект Ильи Кормильцева «За иллюминатором». Сюда же входили книжки AD MARGINEM, издательства Corpus, кое-что из «Азбуки» и – куда деваться – немного из «Эксмо» и «АСТ», специализирующихся на лёгком жанре (лёгком и вместе с тем издевательском, учитывая беспросветную глупость подавляющей части населения РФ).

Мураками, Кундера, Хорнби, Уэльбек, Барнс, Сутер, Бегбедер, Нотомб были для Гомеса не только интереснейшими рассказчиками, но и образовывали, в сущности, его единственный круг общения. Язык перевода, правда, подчас расстраивал (простоватый, местами вульгарный и явно взятый из советской действительности), однако Тони мирился. Мирился, на ходу менял слог, форму мысли и всё равно был доволен: за условные рубль двадцать он получал психолога, машину времени, а то и оргазм, как в случае с Катрин Милле, скажем (Катрин Милле, «Сексуальная жизнь Катрин М.»).

Книжные полки располагали к мысли.

Тони наугад вынул «Горький шоколад» Доминика Ногеза и вдруг ощутил и вкус этого шоколада, и запах, и то, каким он бывает горьким, включая парадигму боли, безвозвратной потери и тому подобного. «Я никогда особо не верил в сверхъестественное, – прочёл он на тринадцатой странице мысли рассказчика о своей подруге, – она даже издали не выглядела ни феей, ни привидением: она казалась, и именно это привлекало меня к её ускользающему облику, слишком живой».

За окном промелькнула ворона. Тогда-то он всё и понял. Не всё, конечно, но любое открытие, как известно, вначале кажется безусловным (тут вам и радость, и непреложность истины). Короче, Тони предположил следующее: что если дело в пограничных состояниях? Есть вонь (состояние раздрая, полный упадок), а есть и вполне ничего себе запахи (удовольствие, радость, минутное счастье). Вонь отправляла его на «пикет», а, образно, «Джонсонс беби» возвращал назад. Что до первых его «пикетов», когда, возвращаясь, он, кроме боли, ничего не чувствовал, эффект удовольствия мог быть обусловлен всего лишь окончанием пытки (или перерывом, как знать – милиционеры любят пытать подолгу). Помимо прочего гипотеза подтверждалась и ролью так называемых ароматов из физики элементарных частиц в управлении энергетической целостностью состояний.

Если Тони не ошибался, учёные различали шесть ароматов, по числу типов кварков: нижний аромат (down, d), верхний (up, u), странный (strange, s), очаровательный (charm, c), прекрасный (beauty, b) и истинный (truth, t). Кварк представляет собой фундаментальную частицу в Стандартной модели, обладающую электрическим зарядом, кратным e/3, не наблюдающуюся в свободном состоянии, но входящую в состав адронов (сильно взаимодействующих частиц, таких как протоны и нейтроны). «Кварки являются бесструктурными, точечными частицами, – узнал Тони из сайта Британской энциклопедии. – Это проверено вплоть до масштаба примерно 5·10⁻¹⁸ м, что примерно в 20 тысяч раз меньше размера протона». Важно, однако, следующее: аромат кварков сохраняется в сильных и электромагнитных взаимодействиях, но не сохраняется в слабых.

Не исключено, рассуждал учёный, он столкнулся с особой характеристикой переходных состояний воображения, когда модель верхнего уровня предполагает конечный набор ароматов для возврата к нижней модели. Требовалось создать лишь некий набор приемлемых запахов, удовлетворяющий условиям выхода.

В тот же день с помощью портала японской компании ChatPerf – лидера на рынке электронных генераторов запахов – Гомес синтезировал, так сказать, beauty-аромат (прекрасный и, возможно, истинный – он не знал), а пока работал, мысленно пережил недавний секс в магазине любовных принадлежностей, оргазм, запах соломы, исходивший от чучел, и тончайший аромат близости – Хоппер будто намеренно явилась к нему, следуя неизбежности совпадений. В ход пошли incense sticks (сандал, конопля, жасмин), молотый кофе «Марагоджип ирландский крем» из магазина напротив, ваниль и так далее.

Полученный аромат он назвал «Синтезированным компонентом выхода» (Synthesis Component of Leaving, SCL) – фактически первое изобретение Гомеса после завершения научной деятельности в РФ.

Пыль тоже грязь, но не совсем. Грязью она становится под воздействием влаги, а до того летает себе и кружится. Пыль оседает на поверхности, взрывается от ветра и образует космические тела в случае с межзвёздной или кометной пылью, имеющей минеральное и, не исключено, органическое происхождение.

Пыль в представлении Тони была чуть ли не первопричиной возникновения жизни, а на Земле – источником аллергии. Иначе говоря, пыль хуже грязи.

Незадолго до эмиграции Гомес заметил, как изменилось его поведение на улице. Он задумался. На самом деле его поведение изменилось уже давно, по меньшей мере с захватом Крыма. Тони надеялся, что пройдёт, но нет, ничего не прошло. Где бы Тони ни находился, он всё время старался (поначалу осмысленно, а позже и рефлекторно) изолировать себя от окружающих.

Тогда-то он и заключил: окружающие его люди – как пыль: пыль сбивается в комки, образуя стаи ненавистных ему сторонников диктатуры. Он избегал людных мест, отводил взгляд, чтобы не видеть людей, и затыкал уши, чтобы не слышать их. Тони и выглядел как пришибленный – смотрел в пространство, то задирал, то опускал голову и улыбался, словно даун. Дурачок, в сущности (а не пошли бы вы куда подальше).

Не пошли. Он уехал сам и в принципе прекрасно понимал своих оппонентов: единственный способ спастись – лицемерить; иными словами – притворяться, что все вокруг замечательные. На самом деле, это была догадка Фрейда и первое предсказание толерантности, по мнению Александра Гениса с радио «Свобода». Толерантность по-русски, впрочем, в отличие от европейской толерантности означала терпимость не друг к другу, а к власти. Именно к власти – бессовестной, бесконтрольной, и вряд ли кто-то тут мог помочь: ни Фрейд, ни Тони, ни Генис – автор «Русской кухни в изгнании».

Его страна давно уже управлялась шайкой бандитов. Пиздец какой-то, подумал Тони, и вдруг припомнил граффити из сериала «Сосны»: «Во времена всеобщей лжи оглашение правды является революционным действием» (Wayward Pines, режиссёр Чад Ходж, по мотивам трилогии Блейка Крауча, в ролях Тоби Джонс, Мэтт Диллон, Карла Гуджино и другие – в зависимости от сезона, всего три; США, 2015–2018).

Невзирая на правду своих пикетов, однако, он не чувствовал себя революционером. Не чувствовал, но и перемен к лучшему в новом году не предвидел. Если верить статистике, 18 % населения РФ намеревалось покинуть родину (покинут, правда, лишь некоторые – удовольствие не из дешёвых), остальных всё устраивало. Не зря говорят: хорошего человека найти непросто.

От жизни они как раз и болеют, размышлял Тони под впечатлением романа Майкла Каннингема «Снежная Королева», удобно устроившись на подоконнике в съёмной квартире на Sacadura Cabral. Вид из окна примирял с неизбежностью: черепица крыш, слева море, внизу тротуар – чисто выметенный самим же Тони; осень.

И тут внезапным порывом ветра отовсюду поднялись сухие листья – жёлтые с красным прообразы психически неуравновешенной радости. Поднялись и безумным многоголосием забились о стекло, раму, отдаваясь ужасом в голове у Тони, беспорядочно влетая в комнату, кружась там и плавно оседая на пол, клавиатуру компьютера, деревянный стул и книжные полки. Некоторые (и особо выдающиеся «психи») летели дальше и достигали входной двери, словно попали в тоннель под проспектом Мира у Крестовского моста в Москве и с жёлтыми лампами по стенам. Ехать бы в таком тоннеле бесконечно, подумал Тони, да и автобус в тоннеле – как «пикет» (следствие богатого воображения на фоне безответной любви, где вывоз мусора происходит на интервале между влюблённостью и равнодушием).

Спустя минуту листья стихли. Тони поднялся, включил пылесос и принялся за уборку. К несчастью, листья не давались. Они застревали в щётке, и оттого возникал надрывный шум. Пылесос не справлялся, что и понятно – он не рассчитан для сбора крупных частиц. Гомес насупился – мог бы и догадаться. Мог бы, но не догадался и теперь мысленно измельчал листья в пыль, надеясь улучшить конструкцию щётки, затем трубы, схемы управления и, наконец, системы утилизации. Пылесос походил на жизнь, и Тони казалось: усовершенствовав его, он упростит и своё положение в галактике.

В галактике между тем творилось невообразимое: последние изыскания указывали на присутствие в Млечном пути ещё одной чёрной дыры, планетологи из Калифорнии предсказывали новую планету в Солнечной системе, а специальные датчики в Антарктиде фиксировали стремительное ослабление магнитного поля Земли.

Тони собрал нападавшие листья в пакет.

На смену листопаду пошёл дождь. Колебания магнитного поля на самом деле были обычным явлением и в отсутствие приличной статистики имели лишь умозаключительную природу. Чего не скажешь об РФ: после оккупации Крыма Россия в большинстве развитых стран воспринималась как источник стратегической угрозы. Если дыру и девятую планету, размышлял Тони, надо ещё увидеть, то в случае с РФ её агрессивная природа давно доказана.

На лице у Гомеса отразилось смятение. Привычка играть событиями доставляла лишь кратковременное удовольствие, но дальше всё: возвращались уныние и неопределённость. Как и положено, принцип неопределённости Гейзенберга распространялся на всё сущее, включая дворников и астрономов-мечтателей. Зато днём раньше Тони купил наконец долгожданный телескоп – подержанную модель Sky-Watcher с зеркальной системой Ньютона, диаметром объектива 200 мм и максимальным увеличением в 400 раз.

Прибор хоть и был подержанным, но вполне работал. Как и планировал, Гомес установил его на крыше, а управлял им с компьютера, и уже первые снимки созвездия Треугольника вышли необыкновенно чёткими и даже красочными (Тони добавил им цвета – фотографии не уступали картинам «Хаббла»; было нечто ускользающее в них от определения, но понятное взгляду).

На взгляд Тони, снимки Треугольника побуждали думать и создавали вполне отчётливое настроение возможности перемен – перемен к лучшему, – ощущение лёгкости и в конечном итоге предчувствие счастья. В последние 2–3 недели он систематически сканировал небо и изготовил целую папку подобных и не менее впечатляющих работ. Каждую картину он сопроводил небольшим эссе из жизни инопланетян, распечатал и показал Лекстор.

– Тони, ты гений! – воскликнула медсестра. – Это можно продать. Всё ж лучше, чем вывоз мусора.

– Да кто ж это купит?

И всё же купили. Не сразу, конечно. Картины, признаться, были своеобразными, но не такой уж и андеграунд. Для начала Лекстор развесила их у себя в клинике, и больные обрадовались – с полотен им открывались звёзды, а заодно и чудо воображения. Постепенно «ожили» и Гомесовы инопланетяне – короткие тексты о них легко запоминались, от картины к картине тексты связывались в сюжет, хотя и без сюжета всё было ясно: жизнь за пределами Земли полна захватывающих событий, понятных, но не всегда доступных обычным людям (а тем более больным, как в случае с больными Лекстор).

Выставка в больнице привлекла также внимание специалистов галереи Берарду в Лиссабоне (Museu Coleccão Berardo), и после недолгих переговоров Лекстор продала им творчество Тони, включая будущие его работы на год вперёд. Деньги небольшие, зато при деле, подумал Гомес, да и больным приятно. Его картины были как пылесос: бесшумная модель с универсальной щёткой и минимальным энергопотреблением. Даже во сне больные проникались радостью и покоем.

Уже к лету он изготовил необходимое по контракту количество картин и вдруг задумался: что дальше? Работа дворника ему нравилась (Тони не собирался бросать её), незапланированные «пикеты» прекратились, и он по-прежнему был влюблён. Влюблён и точно знал почему: Тони привязался к ней, а Лекстор нет. Она ценила его дружбу, ей нравились его руки, но она не любила его. В отличие от отношений, близких к родственным (с перспективой скуки и так далее), отсутствие взаимности придаёт смысла, меняет цели и развивает воображение.

К воображению добавим звёзды (регулярные наблюдения за галактиками доставляли Тони ни с чем не сравнимое удовольствие), рассказы из жизни инопланетян и ставшие уже страстью для него опыты с перемещениями в пространстве. Короче, дел у него хватало, и вопрос о будущем (что дальше?) постепенно отпал.

Последние картины, к слову, выполненные им для Берарду, как раз и отражали настроение Тони: жить одним днём и в своё удовольствие. События его рассказов происходили в галактике М22 (фантастические виды, скопления сверхновых), а инопланетяне, обитавшие там, постоянно влюблялись. Они влюблялись, переживали сильнейшие эмоции, но этим их отношения и ограничивались. Вопрос о детях не стоял (при необходимости их получали путём клонирования), никакого брака, взаимной ответственности и совместного быта.

Вряд ли такой сюжет понравился бы папе римскому, но агенты Берарду съели (нетрадиционная этика и церковь – антагонизмы). Нынешний папа вообще был странный, и дело даже не в семейных ценностях, за которые он ратовал, – папа храбро разъезжал по миру, но ни разу не осудил РФ. Казалось, его не беспокоили ни захват Крыма, ни зверства в ОРЛДО, ни развязанные Россией войны и, конечно, ни поддержка Путиным бесчеловечных диктаторских режимов, включая латиноамериканские. А может, и беспокоили, но папа Франциск предпочитал не высовываться (кто ж поймёт?). От такого папы, стало быть, никакого толку, одно расстройство.

Подобно волне? «Для описания свойств квантовых объектов, – прочёл как-то Тони у Хуберта Мании в “Стивене Хокинге”, – был разработан математический метод, действительно показывающий, как электрон проходит все возможные пути от точки А до точки Б: “сумма выше всех предысторий” Ричарда Фейнмана. С помощью этого способа расчёта вероятности движений сквозь пространство-время Фейнману удалось проследить и суммировать все возможные пути электрона».

Каждому такому пути мастер квантовой термодинамики присваивал определённое число, а сумма этих чисел показывала вероятность перехода из одной точки в другую. При этом учитывались все вероятные пути предыстории (отсюда и метод – «сумма выше всех предысторий»). Для макроскопических объектов при таком подходе в конце исчезают все маршруты, за исключением одного.

Пришлось чинить кран, менять раковину и как-то разбираться с водой. Туннельное состояние воды было открыто в 2015 году учёными из Окриджской национальной лаборатории (Department of Energy's Oak Ridge National Laboratory, USA) совместно с коллегами из группы Резерфорда – Эплтона в Британии (Rutherford Appleton Laboratory). Статью об этом Тони нашёл в одном из старых номеров Physical Review Letters за шестнадцатый год плюс комментарии на околонаучных сайтах – в основном поверхностные, но в доступной форме объясняющие и теорию, и практическую сторону явления. Следует добавить: Гомес находил в «туннельной» воде также и эффектную метафору.

Туннельное состояние наблюдается при заключении водных молекул в шестиугольных сверхмалых – диаметром в пять ангстрем – каналах минерала берилла (ангстрем – 10^-10 метра, обычно такой диаметр имеет отдельный атом). В туннельном состоянии атомы кислорода и водорода молекулы воды «делокализованы» и присутствуют во всех шести равноценных с точки зрения симметрии позициях внутри канала одновременно.

Туннельное состояние, как он понял, должно помочь в описании термодинамических свойств и поведения воды в ограниченных средах. Такой как при диффузии, например, или передаче воды по каналам клеточных мембран и вдоль границ минералов.

По словам одного из авторов работы Лоуренса Эновица (Lawrence Anovitz), открытие даёт новое фундаментальное понимание поведения молекул воды и того, как она использует энергию своих связей. Что до метафоры, так захватившей Гомеса, – даже осязаемая материя, размышлял он, в состоянии преодолеть, казалось бы, непреодолимые барьеры. Макроскопический объект перемещается подобно античастице. Он нарушает законы классической физики. Почему бы и Тони, спрашивается, не вести себя так же и в соответствии с теми же механизмами нейронного рассеяния?

Совершенства нет и вряд ли возможно. Это признаю́т даже точные науки, но бесполезно – люди с неизменным постоянством предлагают очередную идеальную модель.

Политики-популисты выискивают врагов, СМИ сочиняют «распятых мальчиков», а религиозные фанатики обещают жизнь после смерти. Художники пишут идиллические пейзажи, писатели – романы со счастливым концом, а маркетологи оборачивают эту грязь в безупречно продаваемую упаковку. Так или иначе, люди врут и обманываются, создавая себе максимально комфортную понятийную среду, часто именуемую «внутренним миром». Каждый орган чувств возбуждает собственное ощущение, а вместе они «совершенствуют», так сказать, окружающую действительность (её модель, точнее). Это убедительно показал ещё Иоганн Петер Мюллер – немецкий биолог (сын сапожника и основатель сравнительной анатомии) в своём Законе специфических энергий.

Тони и сам был утопистом, предпочитая действительности модель. Постепенно он всё более ощущал себя художником, нежели учёным. То же касалось и его обязанностей дворника – вывоз мусора приобретал всё более метафорический смысл. «Карта лучше, чем территория», – вторил он Джеду из «Карты и территории» Уэльбека. Литературный персонаж был его лучшим другом, и Тони невольно подражал ему (приклеится однажды образ – тут тебе и конец).

Между тем он заметил, что стал меньше врать. Быть честным приятно, хотя и непросто – даже в Конди с, казалось бы, традиционным для Европы преобладанием права, Гомес прослыл белой вороной.

Ворона вела себя крайне осторожно, лишний раз не высовывалась, но при случае могла и клюнуть. Придурка коллегу, к примеру, с логотипом Bloco de Esquerda на лбу (Левый блок), мусульманина за тахаррушем («игры» в изнасилование), а то и тётю из Европарламента, утратившую чувство реальности. Впрочем, случалось такое не часто. Большую часть времени Тони проводил за книжкой, ноутбуком, или сядет себе у мусорки и сидит с видом Блаженного Августина – размышляет об идеальном. По словам автора «Исповеди» (Confessiones, Aurelius Augustinus Hipponensis), совершенство – всего лишь знание о несовершенстве себя. Надо же, как просто. Христианский теолог был не глуп. Или дело в религии? Если кто-то и мог рассчитывать на совершенство там, полагал Тони, то, естественно божество. Иисус ли это, Аллах – не важно. Скорее Гомес согласился бы с писательницей Перл Бак. Стремление к совершенству, по её мнению, делает некоторых людей совершенно невыносимыми.

Невыносимым, вероятно, был и Тони. Не зря люди чурались его. Лекстор терялась, Элла бежала – они словно чувствовали в нём опасность. Трудно объяснить. Временами он и сам себя боялся. Возможно, в нём преобладал советский опыт: с одной стороны – покорность (страх перед властью, государство превыше всего), с другой – несогласие, внутренний протест, тщательно скрываемый, но тлеющий и в любую минуту готовый выплеснуться наружу.

О причинах внутреннего протеста в ту пору он лишь догадывался, но теперь уже знал (было с чем сравнивать), и знал наверняка: РФ в нынешнем её виде – ничтожная страна-агрессор с извращённым пониманием добра и чести, хитрожопая, с покорным и доведённым до животного состояния населением. Тони ни в коем случае не желал подобной участи ни одной стране. Он невольно чувствовал малейшие поползновения к диктатуре, нацизму и всевозможным подменам, включая подмену закона понятиями. Его бывшие соотечественники будто с ума сошли, называя захват территорий соседних стран принуждением к миру, а то и присоединением, как в случае с Крымом. Он был как оголённый нерв. Окружающие понимали это, но даже те, кто сочувствовал ему, предпочитали не связываться. Они избегали острых тем, держались молчком, и хоть изредка улыбались, их радость выглядела наигранной (лучше улыбнуться лишний раз, чем рисковать привычным комфортом). Португальцы улыбались, следуя толерантности, русские – из страха.

Та же фигня творилась и в его Фейсбуке. Всего-то шесть или семь друзей. Он знал их в жизни – никакие не колорады, к тому же двое из них давно уехали из России. И то – они вели себя крайне осмотрительно: ни одного репоста, лайкали лишь фото (его студийные в основном работы – яркие, с приятным светом, о книгах, музыке, иногда вручную изготовленные коллажи с предельно ясным, словно детские раскраски, смыслом), а обсуждению предпочитали приветствия в чате – стандартные и в общем пустые: «Как сам?», «Неплохо» и так далее. Впрочем, как знать, колебался Тони, может, в этом и есть совершенство: лайкнул кота – условно – и порядок.

Знакомство с Тони, казалось, пошло ей на пользу. Во всяком случае, Эфи приободрилась (не всё потеряно), а узнав его ближе, ощутила давно забытое и оттого ещё более желанное состояние перманентной радости. Возобновляющейся, безотчётной, но всё же требующей мотивации. Любовь, как и сексуальное влечение, нуждается в образе. Отсутствие внешних раздражителей существенно ослабляет радость. Перманентная радость не перманентна, короче, если предмет обожания сидит в отеле и вот-вот отправится к себе в Конди (или откуда он там). Именно поэтому Эфи и явилась к Тони в Marina Atlantico Hotel сентябрьским днём в Понта-Делгада.

Его гаджет (изготовленный кустарным способом) был лишь предлогом. Она и без того всё знала: и принцип действия прибора (на сайте American Journal of Psychology Эфи нашла вполне доступное его описание), и о не ясных до конца последствиях использования DMS, и что – самое, как ей казалось, важное во всей этой истории с перемещениями – никаких перемещений в действительности нет. Гомес блуждает исключительно в своей голове; там он, в сущности, и живёт.

Зато «Диктатура» ей понравилась. Простая идея, но не в этом ли как раз и заключается талант художника (пусть и сумасшедшего) – найти и извлечь из запутанности вещей ясную мысль?

– Тони, – взглянув на колбу с водорослями, обратилась к Гомесу биолог, – вы сотворили яркое произведение искусства. А как там барбусы?

Суматранские барбусы заметно поутихли. У них убавилось, как видно, и радости, и сил.

– Я дал им имена, спасибо, – улыбнулся Тони. – Вон тот, самый бойкий, – Шендерович.

Энергичный, мужественного вида барбус метался, словно хотел приободрить всей своей сущностью окружающих. Он много шутил, смеялся (зря, что ли, комик), да и вообще держался молодцом.

Вечная ему память, подумала Эфи.

– Справа от Виктора и чуть поодаль, – продолжил Тони, – Владимир Путин (его представлять не надо), видите – ужё бьётся о стекло. Его будущее хорошо известно диктатору – Гаага, трибунал, вот и беснуется.

– Вижу.

– Между ними, собственно, все остальные. Ближе к сатирику (Тони провёл как бы черту по воздуху) – либералы, диссиденты, политзаключённые. Ближе к бандиту – его солдаты (депутаты обеих палат, военные, журналисты, ведущие новостных каналов, учителя, артисты, работники коммунальных служб, спортсмены, мотоциклисты, танкисты-колхозники и прочие патриоты). Солдатам тоже непросто (на войне как на войне), но и они как-то держатся. Во всяком случае, пока – уповая на чудо (или на что они там уповают – на Иисуса Христа, Аллаха, не знаю).

Эфи слушала и размышляла.

Рыбы как рыбы, думала Локошту. В нормальной стране их бы следовало показать ветеринару. Но в том-то и дело – показывать ветеринару уже поздно. Тони прав: «Диктатура» – исключительно предмет искусства. Хорошо бы выставить её в Берарду, к примеру, в галерее Tate Modern в Лондоне, а то и в Русском музее (чем чёрт не шутит).

На самом деле и чёрт не шутил, и Тони, как выяснилось, давно пристроил свою колбу.

– По Интернету, Эфи. Сахаровский центр в Москве любезно согласился принять подарок. Чего они только не собирают: фуфайки всякие (с тюремными номерами), радиоприёмники времён холодной войны, жестяные кружки, но такого экспоната, говорят, ещё не было.

– Поедешь в Москву?

– Пока не решил, как получится; может, почтой.

«Вам тут не место», – услышал Гомес, а когда понял, что обращаются к нему, удивился. Удивился, но было поздно – за ним пришли.

– Вы читаете мысли, – он пытался шутить.

Напрасно. Два полицейских – один с дубинкой и огромный, как конь, другой пониже, но с автоматом наперевес и в очках (вылитый Гиммлер) стояли рядом по обе стороны от него, преграждая тем самым дорогу к бегству:

– Напрасно вы шутите, предъявите паспорт.

Тони показал паспорт.

– Виза?

Никакой визы у него не было.

– Как вы попали сюда?

– По воздуху.

– Пройдёмте с нами.

Оказалось, за ним следили. Следили себе, следили и выследили.

Некоторое время назад астрономы из Португалии и Нидерландов обнаружили признаки звёзд первого поколения в относительно яркой для своего возраста галактике CR7. Она существовала уже в те времена, когда Вселенной было всего лишь 800 миллионов лет. В этой галактике нет твёрдых тел, зато присутствует светло-голубое облако, состоящее из гелия и водорода – отличительных признаков гипотетических звёздных предков.

В комментарии для New York Times Дэвид Собрал (David Sobral) из Лиссабонского университета назвал полученные данные первым прямым доказательством существования звёзд, обеспечивших трансформацию лёгких элементов в более тяжёлые, что впоследствии изменило химический состав Вселенной.

Свет галактики CR7 шёл до нас около тринадцати миллиардов лет. За это время в последующих поколениях звёзд произошли процессы, сформировавшие нынешний космос, включая Землю, Антонио Гомеса и полицейских из подземного перехода (конь с дубинкой и Гиммлер с автоматом). Из летучих веществ получились твёрдые. Точно так же в повседневной жизни абстрактные идеи преобразуются в конкретные действия, размышлял Гомес, сидя в камере на Ильинке. «Отдел полиции Китай-город» – гласила вывеска при входе.

Наутро его вызвали на допрос.

– У вас два варианта, Гомес, – начал следователь. – Сесть в тюрьму (контрабанда наркотиков, незаконное пересечение границы, антироссийская деятельность) – двадцать лет, а то и пожизненное. Или просить убежища (проклятый Запад, политическое преследование). Во всяком случае, мы не варвары и хотим лишь избавить вас от проблем.

С виду не конь и не Гиммлер, но что-то было в этом человеке отталкивающее. Гнилое, подумал Тони. Он и ртом вонял, и мысли у него были вонючие, как скатол. На секунду даже от вони Гомес потерял сознание (и уже приближался к Конди – над ним простиралось светло-голубое облако, как в галактике CR7), но тут же очнулся:

– Вы в своём уме?

– У вас в сумке нашли героин, в планшете – записи, подрывающие советский строй, и нет визы – вы даже не обращались за ней.

– Визы действительно нет, согласен, – признался Тони (скрывать ему нечего), – но это штраф, не более. Записи в планшете – моё личное дело, а наркотики вы придумали и прекрасно об этом знаете.

– Да как же придумали? Они даже из кармана у вас торчат, – и мусор ловко извлёк из Тониных штанов пакетик с порошком.

Прав Шендерович – напёрсточники. Цирк какой-то. Вонючка раскрыл пакетик, сунул внутрь палец и облизал его:

– Героин.

Он дал попробовать охраннику, амбал лизнул и согласился.

– Видите, Гомес.

Да, Гомес видел и лишь головой качал. Даже в кино подобные сцены выглядели куда убедительней.

– Мы связались с посольством, вам предоставят адвоката.

Так и вышло. Адвокат предложил сигарету, на неделе состоялся суд; как и предрекал напёрсточник, Тони получил 20 лет. Приговор вступил в силу 7 октября. Судья был суров, присяжные язык проглотили, а съёмочная бригада НТВ снимала фильм об иностранном лазутчике.

По сюжету Гомес был секретным агентом SIS (португальской разведки и госбезопасности, Servico de Informacoes de Seguranca). Он незаконно пересёк границу в районе Белгорода, выдвигался из Украинского села Уды – огородами, пешим ходом и с намерением совершить серию терактов на территории России. В дороге Гомес убил колхозника и доярку – ни за что, как сказано, ради удовольствия, распял мальчика в Курской области и напал на охранника в Сахаровском музее. Охранник в коме, и его показатели плачевны. «Вряд ли он выживет», – сообщал телезрителям голос за кадром. Телезрители негодовали, а 10 октября, в среду, к Тони явился консул Португальской Республики в РФ Жозе Мануэл да Силва Педру.

– Мы вас вытащим, – заверил Педру. Глазами, да и всей внешностью он был тих и спокоен.

– Когда? – спросил Тони.

– Рано или поздно.

– Ясно.

Однако ясно было одно – ни при каких обстоятельствах консул не станет ссориться с МИД, да и Лаврову, этому волку иностранных дел, судьба астронома была пофиг. Оставалось ждать, но ждать не хотелось. Он и без того уже засиделся тут. Гомес хотел домой.

– Не могли бы вы принести мой ингалятор? – обратился он к Жозе Мануэлу да Силва, – у меня астма.

– Астма?

– Бронхиальная обструкция, он в сумке.

– В сумке, говорите? – Педру поднялся.

– Для контроля гипоксии ингалятор присоединён к айфону – не пугайтесь, звонить я не буду, звонить мне некому, да и незачем.

Жозе кивнул, он был в растерянности. Педру и сам страдал аллергией (из-за климата, на еду, на новости – он так и не понял), но случай с Тони куда сложнее. Если подумать, с такой болезнью Гомесу в РФ не место. Он чуть замялся и, посчитав за лучшее промолчать, вышел из комнаты.

В комнате для свиданий летала муха. Тони смотрел за нею, стараясь не думать и не строить планов (получится – хорошо, нет – не страшно), и когда Педру принёс «ингалятор», Гомес не понял ни прелести момента, ни значимости события. Он ведь не Штирлиц и не писатель Семёнов, а план оказался вполне разумным. Осталось проверить, не села ли батарейка. Батарейка не села. У окна по-прежнему кружила муха, потирая лапками и тем как бы подбадривая незадачливого арестанта: «Беги уже!»

– Спасибо, консул, – едва слышно промолвил Тони. Он словно бормотал, подобно Дороти Паркер и со свойственной ей язвительностью. – Вы были неподражаемы.

Время застыло. Он настроил гаджет, взглянул на часы и, вдохнув спасительной вони, упал замертво. Именно замертво, а не потеряв сознание. Тони, в сущности, раздвоился: один его экземпляр в виде мёртвого тела (в наручниках и со следами пыток) остался в комнате для допросов, второй (и живой вполне дубликат) летел сквозь светло-голубое облако в Португалию. Скорость полёта была сравнима со скоростью света, а любой наблюдатель за дубликатом (воображаемый или реальный – не суть) мог находиться лишь в параллельной ОВД Китай-город реальности. ОВД всполошилось было: умер заключённый. Но умер и умер – агентом меньше.

Труп вынесли на помойку, расчленили и сожгли. «Вывоз мусора, – думал Тони, пока летел в Португалию, – весьма полезен и даже необходим вне зависимости от политического строя и развитости общества. Жаль только времени».

Выручив деньги за патент, проданный сначала Захарову («Виртуальный клон», Club of virtual implication), а затем Педру (хитрожопому консулу из РФ), Тони перечислил их на счёт украинского сопротивления в Крыму и стал подумывать о переезде в Шотландию на остров Скай.

И хотя спешить он не собирался, в животе поселилась тревога. Тони понимал – с него не слезут: однажды явится какой-нибудь Педру (а если не Педру, то русский Гиммлер) и застрелит его. Два выстрела в спину, контрольный в голову – и здравствуй, небо. На всякий случай он изготовил ещё пару гаджетов, подумав, мало ли – вдруг его экземпляр затеряется в окопах холодной войны. Была также мысль изготовить и отправить некоторое количество устройств в Украину, но Тони не знал, с кем связаться. Как бы на колорада не нарваться, рассудил Гомес, и отложил идею (вполне разумную, кстати, будь в Украине больше и попроворнее свободных радикалов) до лучших времён.

Неизвестно, правда, наступят ли они. За годы войны, во всяком случае, в Украине так и не сложилось сколь-нибудь действенное партизанское движение. Казалось, ни Крым им больше не нужен, ни ОРДЛО. В ОРДЛО работали диверсанты-одиночки, а на полуострове хоть и числилась группа сопротивления, но считать её эффективной было бы заблуждением. Отряд насчитывал человек тридцать, и то в основном фейсбучные хомяки: с десяток студентов, профессор – весьма пожилой интеллигент, писатели-неудачники и художник из Коктебеля, прибивший как-то свои яйца к набережной (вдохновлённый, видно, опытом Павленского). Артисты, словом – не сломленные, но и совершенно бесполезные в плане открытой борьбы.

Мысленно Тони требовал от них терактов. Именно теракты, как он считал, оставались единственным способом вернуть захваченные Россией территории, а местных колорадов – вынудить убраться (в родную гавань, так сказать). При этом нельзя было допустить и жертв. Целью терактов должны были быть исключительно объекты госуправления. Прокуратура, к примеру, здание горсовета, офис прокремлёвской партии. Типография вражеской газеты (там же), помещение суда, полицейский участок и, что важно, – ретрансляторы сигналов (может, с них и начать как раз).

Но это лишь мысленно. На практике, как и его студенты с профессором, Тони бездействовал. Разве что деньги, перечисленные в помощь группе. Посредником выступила Наташа Хоппер из Коктебеля. Гомес не сомневался – она поможет. Так и вышло. Шпион прибыл к ней ненадолго, правда (и времени не было, и рисковать не хотелось). Продавщица художественного салона призналась, что скучала по нему, но к делу. «За деньги, Тони, свободу не купишь», – заявила она, и всё же Хоппер хотя бы свяжется с кем надо.

– Кто эти люди?

– Ты их не знаешь, да и не надо тебе.

Удивительно – мы ничего не знаем также и о деятельности в Крыму «Правого сектора». По словам продавщицы, она разочарована. Максимум, на что сгодились правосеки после Майдана, – разгонять сборища колорадов (в большинстве своём престарелых и немощных), и то в Киеве где-нибудь, во Львове или Харькове.

Тоже работа, конечно, но скорей для отвода глаз. Степан Бандера не вынес бы, размышлял Тони, ведь и Бандера, и Дмитрий Ярош, кстати, считали «Правый сектор» наследниками легендарных ОУН, УПА (ОУН – Организация украинских националистов, УПА – Украинская повстанческая армия, боевое крыло ОУН).

– Как-то не тянут на радикалов, – ответил Гомес.

Наташа кивнула.

И вот теперь, сидя за компьютером в своём Конди, Тони задумался: что, в сущности, делает радикалов свободными?

Свободные радикалы в химии – это атомы, содержащие один или несколько неспаренных электронов на внешней оболочке. Они довольно стабильны, к тому же неспаренные электроны значительно усиливают реакционную способность соединения. Иначе говоря, это частицы, способные к независимому существованию. Может, и с людьми так же? Может, дело в способности к независимому существованию, задавался вопросами Тони. В их нравственной устойчивости, интеллекте, самодостаточности и способности отличать истину от вранья? В готовности умереть, отстаивая свои убеждения? Что есть эти неспаренные электроны применительно к личности?

Уж точно не способность лукавить, идти на сделку, избираться в Раду и получать свою долю бюджета. Или дело как раз в легализации? Пока ОУН, к примеру, была запретной – от неё и толк был. Во всяком случае, оккупанты (в разное время – Польша, Россия, Германия) воспринимали украинских радикалов как реальное сопротивление.

Тут вот ещё что (Тони явно увлёкся метафорой, но концы не сходились): в физиологии свободные радикалы считаются одной из главных причин старения, а как быть с обществом? Или видимый прогресс в социальном устройстве – заблуждение философов?

Радикалы и впрямь весьма свободолюбивые люди. Так сложилось, правда – они чересчур воинственны. В этой аллюзии не ясно – как именно воинственно настроенные патриоты способствуют обновлению социального организма и возможно ли это? По логике, наводя страху на человечество (пусть и из добрых намерений), свободные радикалы скорей возвращали бы его в прошлое. Лишая комфорта, безопасности, психического равновесия в социуме – могут ли они в принципе быть полезной частью современности? Что-то варварское чуял Тони в радикализме. Сомнения одолевали, но поделиться ими было не с кем.

На самом деле, радикалы (свободные или нет – без разницы) не так уж и опасны – смотря о каком организме идёт речь и насколько они свирепы. Скажем так: радикалы типа нашистов в России (православнутых активистов, так называемых «казаков» и им подобных) – это одно, движение «Русские» – другое, не говоря уже о радикалах-художниках (читай – Павленский, группа «Война» или Pussy Riot). Насчёт организма – все перечисленные радикалы обитают в стране, управляемой одним человеком и при полном отсутствии демократии. Задачей режима является удержание власти. Соответственно – здесь преследуется и всячески подавляется любое инакомыслие.

Теперь о различиях. Упомянутые нашисты не исповедуют инакомыслия, кормятся из бюджета и изображают поддержку власти. Они не свободны и уж точно не станут идти под пули, максимум – помахать флажками в камеру НТВ. Шестёрки Путина, в общем-то. Но бояться нечего: они не наводят страху, не лишают комфорта, безопасности и психического равновесия, поскольку шабаш в России дело привычное – им никого не удивишь.

В отличие от шестёрок движение «Русские» является запрещённым в РФ. Режим считает его экстремистским, а лидер движения Александр Белов сидит в колонии (и сидеть ему там, пока рак на горе не свистнет). Диктатору не понравилось, что «Русские» поддержали Майдан и не отправились в Донецк (или куда там они не отправились) воевать с укропами. «Россия для русских», короче, отказалась прислуживать, проявила характер, а ведь с виду и правда – недоумки. Образ националиста искажён ещё в пору Советской власти, успешно поддерживается ныне и удручающе гадок: глуп, вечно дерётся и гоняет «чурок». В том-то и прелесть, однако, острота момента, можно сказать: дураков хватает и среди либералов. Но наступит день (а ведь наступит), и именно эти – глупые, вечно дерущиеся, но свободные радикалы придут на Сахарова (или куда там они придут – на мост Немцова, к стенам Кремля, не важно), требуя перемен. Герои Небесной сотни, если кто забыл, убитые пророссийским отребьем, как раз и были истинными националистами. Не лезь к ним враг – не случилось бы и Майдана.

Опасность «Русских» в плане старения (возврат в прошлое, варварство – по ощущениям Гомеса) будет зависеть уже от новой власти, то есть социального организма Х, где x – число неудачных попыток смены режима плюс один. Если допустить, что будущее России – всё же демократия, волноваться нечего. В отличие от несменяемой власти демократическая модель предусматривает в том числе и вывоз мусора. Механизм не нов, он отлажен во многих странах и действует подобно реотонину – медицинскому препарату, защищающему миелиновую оболочку мозга от разрушительного действия свободных радикалов.

Что до художников – Тони и сам был в некотором роде художник. Он так же опасен, как кола со льдом. Более того – и кола со льдом, и свободное искусство вполне себе продвигают личность, социум, а в конечном итоге – науку и экономические показатели.

Существует теория, согласно которой сон подготавливает мозг к новым воспоминаниям, ослабляя нейронные связи или сокращая их количество. Не так давно учёные из Университета Висконсин-Мэдисон (University of Wisconsin-Madison, штат Висконсин, США), исследуя сон мышей, обнаружили в их мозге так называемые «защищённые синапсы», размер которых в течение суток не менялся. Возможно, эти синапсы как раз и хранят наиболее важные воспоминания.

«О чём вообще думает мышь, какие сны она видит, и что ценно для неё?» – задавалась вопросами Элла Пильняк, прибывшая из России в Нью-Йорк – налегке и транзитом через Гомесов Конди. В работах Висконсин-Мэдисон о мыслях мыши сказано не много (да и как узнать?), но несложно представить: мышь думает о еде. Еда ей снится, а главным воспоминанием мыши является наиболее комфортный способ её получения. В будущем мышь захочет (это следует из логики эволюции) упростить процедуру, так что без памяти ей никак. К сему добавим детали: особенности охоты, борьбу с конкурентами и хитрости выживания (ведь мышь и сама рискует быть съеденной). Иными словами, уборка памяти является непременным условием для развития, и напротив – обилие мусора способствует деградации.

Как и мышь, Элла не хотела ни деградации, ни быть съеденной. Не хотела, и теперь, хитроумным способом прибыв в Нью-Йорк, она, образно говоря, занималась уборкой памяти.

Сбежав от Тони после премьеры «Петрушки» в Метрополитен-опере, Элла словно спала и видела сон. В её мозге ослаблялись нейронные связи, их количество сокращалось, а защищённые синапсы сохраняли важные воспоминания. Среди этих воспоминаний, однако, не было ни Тони, ни уёбищной родины с её нищетой и дутым патриотизмом, а были преимущественно сцены насилия из русского кино, воспоминания о школе – в основном издевательства, учебник по биологии за десятый класс с теорией эволюции (Пильняк вообще воспринимала естественный отбор Дарвина как пособие) и всевозможные способы наёбки, почерпнутые из российского ТВ, быта простолюдинов и национального фольклора, включая «Петрушку» Игоря Стравинского. Опера ей понравилась, и, как мы помним, Элла весьма положительно оценила пассаж с избиением набивной куклы – она явно предпочитала Арапа непрактичному, по её мнению, и глуповатому Петрушке.

В Нью-Йорк Элла явилась по приглашению своего фейсбучного друга Лоуренса Стэнли – нейробиолога и начинающего предпринимателя с русскими корнями и вполне себе русскоязычного пиздобола. Впрочем, и Ларри жизнь потрепала. Он прекрасно осознавал всё прелести путинской «демократии». Его родители – Лев Ступак и Таня Ступак-Мацало ещё в 1981 году сбежали из Советского Союза. Ларри ценил свободу и рад был помочь любому диссиденту, а тем более красавице с обворожительным именем и впечатляющей внешностью (судя по фото). Можно догадываться лишь, что там Элла наплела ему, но как бы то ни было – Эл в Нью-Йорке (добро пожаловать в США).

Они встретились у Центрального вокзала и тут же отправились в магазин пластинок Fifth Avenue Records & Tapes, где их ждали друзья: Ира Сендлер – хозяйка магазина, Катя Скович из Рокленда, штат Мэн, и Энтони Бак – художник и декоратор из Бруклина, весьма успешный, не без таланта декоратор, но крайне застенчивый в плане секса.

– Застенчив, тих, зато успешен, – заметил Ларри, представив Бака новой подруге.

Элла смутилась, но не сильно: знакомство с художником было частью их с Ларри плана. Энтони холост, с деньгами и собственной студией в китайском квартале Sunset Park. Его папа, к слову, тоже был декоратором и декорировал в своё время прощальную мессу в Епископальной церкви Благодати (Grace Church) по случаю отпевания там Иосифа Бродского.

– «Художник. Он верил в свой череп. Верил. Ему кричали: “Нелепо!” Но падали стены, череп, оказывается, был крепок», – процитировал Энтони Иосифа Бродского на ломаном русском и покраснел.

– Энтони фанат Бродского, – пояснил Ларри.

Пожав плечами, Эл улыбнулась (фанат – и фанат). Существенным было другое – подруги Стэнли. Ира и Катя Скович как-то по-особому тепло приняли её. Казалось, они просто расстались с Эл некоторое время назад и теперь снова встретились. Обе прекрасно говорили по-русски, держались раскованно, но не завлекающе.

Милые люди, и даже Энтони, хоть и выглядел глуповато, на деле был умным и незлобивым. Внешне (да и манерами) он напоминал Леонарда Лики из сериала «Теория большого взрыва» (The Big Bang Theory, США, 2007–2018) – очкарик, сексуально озабоченный, но симпатичный и с чувством юмора (с ним не соскучишься; Леонарда играл Джонни Галэки).

– Вам говорили, вы похожи на Геллар? – спросил очкарик, разговорившись.

– Баффи?

Бак полез за смартфоном, потыкал в него и кивнул:

– Сара Мишель Геллар в роли Баффи. Она же Веро́ника («Вероника решает умереть», Veronika Decides to Die, по роману Пауло Коэльо, США, 2009).

– А вы – на Галэки, – объявила Баффи, тоже потыкала – сомнений не оставалось: Энтони был вылитый Джонни Галэки.

Теоретически уборка памяти способствует обучению. Важные воспоминания (какими бы они ни были – ничтожными, возвышенными, конструктивными или нет) характеризуют в том числе интеллектуальный уровень человека. При низких показателях его шансы на выживание уменьшаются, и высвобождение памяти позволяет несколько исправить положение. По словам нейробиолога Джулио Тонони (Giulio Tononi) из Университета Висконсин-Мэдисон, сон – это цена, которую мы платим за обучение. Не слишком дорого, если подумать. Проблема, однако, здесь не в расслабленности нейронов, а скорей сущностная – как правильно распорядиться свободным пространством? Кто вообще отвечает за наполнение памяти – человек или обстоятельства? Пильняк, к примеру, склонялась к логике мыши и определяла полезность знаний уровнем благосостояния. Гомес предпочитал идеалы свободы, а Ларри выискивал компромиссы, стараясь сочетать и то и другое.

– Дурак – дурак, а мыло не ест, – заметил он в шутку, наблюдая за Энтони – как тот старается угодить Эл и в то же время не очароваться ею до беспамятства.

Бак понимал, с кем имеет дело, и иллюзий не строил. Не в первый раз уже – то и дело Ларри подкидывал ему подругу (целенаправленно, причём из Восточного блока – из Украины в основном, Молдовы, Беларуси; правда, русской ещё не было), но всё заканчивалось довольно быстро, так и не начавшись. Все они были чересчур заносчивы, по любому поводу протестующие и не в меру начитанные. Вот и Элла туда же.

– А как вам «Петрушка», Энтони, – спросила она, – Стравинского?

– Петрушка?

Энтони и слыхом не слыхивал о «Петрушке». Стравинский – да, об этом человеке он что-то знал, но что – не помнил. Вероятно, русский, а если «Петрушка» – это спектакль, то скорей всего драматург. Писатель, в общем.

– Композитор, Энтони! Всё с вами ясно, – Эл покачала головой. – Ладно, проехали.

Улыбка у неё была как листья на ветру в Центральном парке после дождя и при неловком солнце (в июне, скажем, неважно) – от её улыбки хотелось и «Петрушку» полюбить, и драматурга Стравинского.

Да и вообще друзья провели прекрасный вечер. Ира ставила The Fall Of Troy, Brookside и неповторимых Dashboard Confessional (музыку из нулевых, не столь популярную сегодня, но и не забытую), Кэт ревновала, но прелестно и непонятно к кому, а Элла, казалось, не замечала, но обо всём догадывалась, и это заводило её.

Элла чувствовала себя всё более уверенно. Не такие уж они и умные, успокоилась Баффи. Да и художник этот вполне вменяемый, а застав его в помещении для персонала (Бак выискивал что бы съесть), перешла к решительным действиям.

– Сойлент ищите?

– Да хоть что-нибудь.

– Хотите, я сварю вам борщ?

– Хочу, – обрадовался Энтони.

– А за это вы позволите мне пожить у вас. День или два, не знаю. Можно?

Ещё бы! Бак всё ждал – когда же, и вот случилось.

Скупив полсупермаркета, они прибыли к нему в Бруклин. Студия в стиле бионики, кухня, оборудованная всевозможной техникой, ванная размером с её квартиру в Москве – всё это впечатляло и повергло Баффи в счастливый ступор. Сон как уборка памяти. Какой, к чёрту, сон! Безо всякого сна Элла моментально очистила память, а заодно облачный сервис в своём айфоне, адресную книгу, сбросила будильник и настройки конфиденциальности.

В постели Энтони был неплох, но важно другое – ему понравилось. Он забыл о еде, а наутро Элла приготовила лазанью, напекла кексов с вишнёвым конфитюром и сварила обещанный накануне борщ, обильно приправив его китайской зеленью, луком и грибами. Готовка нравилась ей, продукты были не в пример русским. Бак оценил:

– Элла, ты нечто!

– Это не сложно. На лице Энтони возник вопрос.

Это и вправду было не сложно. Легко, приятно и спокойно: ничто не мучает, делай, что нравится, и никто не выносит мозг. Никакой политики, заумных теорий, идеологий, войн и нравственных дилемм. У Эллы наступил в некотором роде splitting – расщепление, но не на чёрное и белое (что опасно для психики, она проходила это – спасибо), а на цвет и оттенки. И хоть гамма была довольно бедной, результат обескураживал. В сущности, она работала проституткой, но ни страха, ни угрызений совести Баффи не испытывала. Напротив – расщепление придавало сил, а сам эффект можно было сравнить с выходом из тюрьмы. Формально она не сидела в тюрьме и лишь догадывалась, каково это, однако и догадки хватало.

Днём позже Энтони предложил ей остаться.

– Неловко как-то, – Эл и в самом деле было неловко.

– Мне хорошо с тобой, – Бак тоже был чрезвычайно искренен.

На смену неловкости пришло любопытство. Она вдруг подумала о Тони (Тони-curiosity). Всё связано – ну что тут скажешь? Тогда же до неё дошло: Элла вполне могла называть Энтони – Тони. Новый друг, правда, существенно отличался от прежнего, но совпадение, казалось, о чём-то говорило. О чём – не ясно.

Итак, Баффи нашла своё место в жизни – фиктивный брак, гражданство, деньги. Бак привязался к ней, да и она тоже.

В 1925 году австрийский физик Вольфганг Паули открыл так называемый «принцип запрета», в соответствии с которым две частицы, имеющие одинаковый спин (для разных спинов это невозможно, отсюда – «запрет»), не могут существовать в одном и том же квантовом состоянии, то есть не могут иметь одинаковые координаты и скорости. Спустя полвека Стивен Хокинг успешно применил открытие Паули для объяснения механизма поддержания целостности звезды. Оказалось вот что: когда звезда уменьшается, частицы вещества очень сильно сближаются друг с другом. В силу же запрета Паули их скорости всё больше разнятся, частицы стремятся разойтись, и, таким образом, звезда вновь расширяется, оставаясь в сбалансированном состоянии.

В применении к людям, размышлял Гомес, чем ближе они друг к другу, тем в большей степени их связь становится бессмысленной, раздражённой и угрожающе взрывоопасной. Постепенно, однако, скорость и местоположение воюющих сторон меняются, что меняет и в целом архитектуру их связи: прежних отношений уже нет (скажем, любви, безумного секса, преданности), но нет и напряжения – идеальные условия для мирного сосуществования.

Перемещение на полюс, очевидно, пошло на пользу: Тони и скафандр испытал, и ума набрался. А подумать было о чём. Его проект по освоению космоса обещал быть захватывающим, но сулил также и треволнения: одно дело начитаться Хокинга (в теории всё не так уж и сложно), а другое – заделаться бозоном Хиггса в нерукотворном коллайдере космоса. Вероятность возвращения казалась ничтожной, да и хотел ли Гомес вернуться, он не знал.

Точка возврата и впрямь была не расположена к нему. Расположения, правда, он не искал, и всё же… Казалось, не только Россия, Конди, но и Земля уже не были столь желанны, как раньше. Как раньше уже не будет – Тони смирился. Вероятно, принцип запрета распространялся и на его связь с планетой. Они слишком сблизились. Земля надоела ему, как, впрочем, и он ей – близость грозила целостности системы.

Самое время, заключил Гомес, сменить скорость и координаты. Иначе говоря, момент настал. 24 июля, в пятницу, отработав положенные часы на свалке (на свалке в Порту), Тони вернулся домой и, облачившись в скафандр, полетел в космос.

Традиционно полёты в космос сопряжены с рядом неудобств: утомительная подготовка, продолжительность (как правило, полёт длится по нескольку месяцев), большие перегрузки, публичность (автоматически астронавт попадает в Википедию; его моча, сердцебиение, улыбка, направленная строго в камеру, становятся объектом пересудов, снисходительной и не очень критики) – далеко не всякий такое выдержит. Как в шоу-бизнесе, короче, – побеждают тупость, физическая выносливость и внешние данные.

Внешне он выглядел так себе, здоровьем не отличался, и хоть изрядно был туповат, перемещаясь на Баффи, Тони не испытал ни перегрузки, ни груза публичности. Не увидел он, правда, и облака (светло-голубого облака из водорода и гелия, возникающего у границ Евросоюза). Вместо облака на подлёте к транснептуновому объекту он погрузился в пугающий мрак. Погрузился, но ненадолго, и лишь коснувшись поверхности Баффи, замер – ему открылась невероятной красоты картина. Из чёрного пространства вакуума отовсюду, казалось, к нему устремились тысячи всевозможных размеров и цвета планет, астероидов, звёздной пыли, мусора, воспоминаний о будущем и искрящихся при прохождении сквозь унылую архитектуру мозга частиц реликтового излучения.

Баффи вращалась, и вместе с нею, словно дрон над вселенским каньоном, кружил Антонио – несусветное божество в образе астронавта-любителя. Камеры квадрокоптера исправно снимали объёмную панораму, записывая детали в Тонину память, хоть и прекрасной, но в общем бесполезной в практическом смысле рождественской гирлянды пояса Койпера, рассеянного диска и гипотетического по сути облака Оорта.

В какой-то момент Тони поддался панике, но взял себя в руки и вдруг отчётливо различил вдали с десяток плутино из внутренней части пояса, оранжевую планету за пределами Нептуна и сам Нептун.

На Баффи действительно было холодно, но не так уж и сильно (справочники привирали) – от минус ста до полутора сотни градусов по мере вращения планеты (и в зависимости, соответственно, от количества света, попадавшего на её поверхность). Поверхность выглядела каменистой и испещрённой миниатюрными кратерами. Изредка с неба падали тлеющие крупицы размером с гальку от беснующихся вокруг комет. Тони обрадовался свежей мысли. И точно – в сравнении с галькой черноморского побережья, скажем, местная явно выступала фактором активной планетарной деятельности: ударяясь о мёрзлый грунт, она как раз и образовывала угрожающие на вид рытвины. Угрожающие, но вполне безопасные – Гомес прошёлся, и хоть ушёл недалеко (метров на десять, может, больше), ни разу не упал и не споткнулся. Как знать, правда: свались такая крупица на астронавта – и возвращаться на Землю уже было бы некому.

В какой-то момент он подпрыгнул – гравитация почти отсутствовала. Тони ощутил, как обманчиво ему легко, и даже представил себя евреем в галактической печи Бухенвальда, когда под ногами вдруг что-то сверкнуло. Оказалось – камень с вкраплениями металла, похожего на платину или даже золото. Гомес поднял его (мысль о богатстве согревала) и огляделся: над выпуклым горизонтом поднималось гигантских размеров тело, заслоняя помимо красивейших видов ещё и перспективу здравомыслия. Пора было убираться. Он так и не увидел Землю – голубая, похоже, затерялась среди множества подобных ей и разноудалённых объектов (а глазомером Тони не отличался).

На июль 2020-го Баффи являлась тринадцатым по удалённости объектом в Солнечной системе. Расстояние до Земли составляло около 50 астрономических единиц, или 7,5 миллиарда километров – дистанция, о которой подумать страшно, а тем более оказаться заброшенным в такую даль, не имея при себе ни паспорта, ни приличного средства передвижения.

Кроме мысли. Тут Гомес нажал на кнопку для активации SCL и тихо промолвил: «Помни, я когда-то любил тебя», обращаясь к Баффи (карликовой планете), к себе и, вероятно, к Эл, с любовью к которой Тони носился полжизни и без которой вряд ли бы прилетел сюда.

Одним из Тониных кумиров (наряду с Мишелем Джерзински из «Элементарных частиц» Уэльбека) была Генриетта Ливитт – американский астроном (1868–1921). Бо́льшую часть жизни Генриетта упорядочивала каталог фотографий с изображениями звёзд, определяя их блеск в звёздных величинах. При этом Ливитт обнаружила более двух тысяч так называемых «переменных звёзд» и открыла зависимость между периодом изменения их блеска и светимостью. Впоследствии данное открытие («Гарвардский стандарт») позволило преодолеть существовавшие в то время ограничения и научиться измерять любые межгалактические расстояния относительно просто и с высокой точностью.

Приводя в порядок каталог, Генриетта Ливитт, в сущности, вывозила мусор. Как и Тони, образно, она работала дворником и, подметая небо, открывала неведомое. Подметая в Vila do Conde тротуары, Тони не мог, конечно, заниматься всерьёз каталогизацией миров, но хотел этого, и образ Ливитт воодушевлял.

Основной трудностью он считал (и в общем справедливо) разработку некоторой системы классификации, позволяющей идентифицировать реальность как новую. Необходимость такой системы неоспорима. В противном случае не избежать повторов или, напротив, потерь и как следствие – неверных интерпретаций, ошибок, запутанности и ложных выводов.

В качестве формальных критериев Тони принял статистику от некоммерческих организаций (пресловутых НКО), занимающихся политзаключёнными, правами человека, выборами, коррупцией, медициной и уровнем жизни. Таблица критериев насчитывала около двадцати показателей, таких как число политзаключённых, количество осуждённых по доносам, уровень фальсификаций на выборах, продолжительность жизни, смертность, число бездомных и так далее.

При этом вместе с формальными Гомес допускал и субъективные критерии, основанные на личном опыте. Применительно к РФ иначе и быть не могло – Россия близка ему, понятна, и даже беглого взгляда будет достаточно, полагал он, чтобы почувствовать малейшие отклонения в её здоровье безо всякой статистики. Предположительно имя реальности должно включать порядковый номер, год обнаружения и характеристику: «T» (Terrible, ужасная), «M» (Middling, посредственная), «I» (Impressive, впечатляющая) и «F» (Fine, прекрасная), к примеру, 001-22-T.

Методика получилась ясной и простой в использовании. Тони оформил её в виде приложения для айфона. Прибыв на место, программа автоматически сканировала заданные интернет-ресурсы, дополняла массив характеристик текущими значениями и, сравнив их с уже имеющимися, делала вывод – насколько реальность новая и что там с РФ.

Тони любил отыскивать на небе среди кажущихся на первый взгляд звёзд планеты. Вот и на этот раз он безошибочно определил Венеру.

– Ларри, Венера, – обратился он к Ларри часом позже.

Словно ярчайшая кварковая звезда в оконном проёме с витриной и надписью на ней Punk, маячила Венера, причудливо дополняя коллекцию панка начиная от Never Mind the Bollocks Sex Pistols (1977) и до «Любви на солнечных элементах» Дауна (2027).

– Венера? – Ларри ничуть не удивился.

Чего-то подобного он и ждал: сперва реальности (существующие лишь в голове у русского, – сомнений нет), теперь Венера, плавно перешедшая в рассказ о кварковых звёздах. Не зря эти звёзды называют «странными» (из-за s-кварков, на самом деле, составляющих основу их вещества). По мнению Ларри, его новый друг и сам состоял из странных кварков, был не в себе, хотя и ясно – умнейший человек, взять хотя бы его роман, не говоря уже о «Персонаже». Приложение впечатляло, сулило прибыль, и Ларри непременно займётся им. В будущем на основе CBH можно было бы устроить настоящий перформанс – новый мир из бесконечного числа художественных историй; литературный, вымышленный, но вполне осязаемый мир персонажей-андроидов (прощайте, игры, кино, театр и их производные).

Пока же он терпеливо (с долей иронии и снисхождения) изображал благодарного слушателя. Замаячил рассвет, однако. Венера существенно потускнела, и, улучив момент, Ларри обратился наконец к вундеркинду.

– Когда улетаешь?

– Сегодня, – Тони взглянул на часы (iWatch показывали 5:12). – Пора, наверно.

– А что с Эллой?

– С Эллой?

Тони замялся:

– С ней всё в порядке.

С Эллой и впрямь всё было в порядке. Она много смеялась, интереса к Тони не проявляла. Не судьба, видно, заключил он – избежала теракта, и ладно. Если подумать, впрочем, это он как раз избежал расставания с ней. Его любовь в некотором смысле как альбом Дауна – любовь на солнечных элементах, и Тони чудом эти элементы подставил солнцу.

Некоторое время назад группа исследователей из Стэнфордского университета (Stanford University) открыла весьма полезное для земной жизни явление. Как выяснилось, личинки мучного жука (Tenebrio molitor) могут поддерживать своё существование, питаясь исключительно пластиком.

Если верить учёным, пенополистирол, к примеру, полностью растворяется в кишечнике червей меньше чем за 24 часа (статьи об этом публиковались в журнале Environmental Science and Technology осенью 2015-го). В течение месяца личинок кормили одним только полимером, но, как ни странно, жизнь насекомых не стала хуже и не отличалась от жизни их родственников, питавшихся обычным кормом. Более того, биологам удалось выделить из кишечника личинок полистирол-разлагающий штамм бактерии Exiguobacterium sp. YT2; уникальный, как представлялось в то время, штамм, способный решить глобальную проблему пластикового загрязнения.

Ничего не вышло, однако. Дело ограничилось лабораторными исследованиями, а многочисленные патенты так и остались нереализованными. Личинки мучного жука оказались куда умнее, чем полагали специалисты: хитрые червяки согласны были питаться пластиком лишь некоторое время, вынужденно и чтобы не погибнуть с голоду. В дикой природе полимерам они предпочитали нормальную пищу.

Что интересно, вслед за Стэнфордом насчёт жуков обманулись и китайцы с русскими. Китайцы – из лаборатории биоэнергетики в Шэньчжэне, а русские – из показушного проекта Сколково. С этими, правда, чуть сложнее. Помимо науки в случае с Шэньчжэнем и Сколково весьма существенную роль играет человеческий фактор. Иначе говоря, азиаты могли судить о личинках по себе. И китайцы, и русские, – не секрет – обладают величайшим долготерпением. Веками они питались подножным кормом и свято верили в дядю-вождя. Вот вам и фактор – племенное сообщество мудаков, не совместимое ни с демократией, ни со здравым смыслом.

Но вернёмся на Лансароте. Утром следующего дня Эфи проснулась в приподнятом настроении, необычайно эротичная и соблазнительная. Чтение на ночь, подумал Тони, делает её лучше. Эфи выглядела загадочной и, недолго думая, перешла к делу: она тоже хотела каталогизировать реальности.

Ещё одна Ливитт. Но зачем? Вряд ли Тони нуждался в помощи, а если б и нуждался, он отнюдь не хотел тесных отношений (пусть бы даже и редких встреч, но регулярных – обмена данными не избежать) с кем бы то ни было.

– Не стоит, Эфи.

– У тебя паранойя.

– Спорить не стану.

– Ладно, как хочешь.

Признаться, Эфи и сама побаивалась чрезмерной близости. Приращение связей уменьшает независимое пространство, сокращая тем самым объём свобод и добавляя обязанностей.

И всё же к полудню, наигравшись любовью (преимущественно взаимной мастурбацией), Тони скачал на айфон Локошту своё приложение для каталога. Как ни крути, он понимал её желание не помочь даже, а скорее попробовать. В сущности, каталогизация сродни коллекционированию – увлекательнейшее занятие, особенно для любопытных. Это захватывает, подобно чтению, увеличению счёта в банке; или взять хотя бы его фейсбучные проекты с бумажными книгами. Лет десять тому назад он с удовольствием выложил к себе на страницу и страницы фан-клубов книги Уэльбека, Кундеры и Амели Нотомб из личной библиотеки (выходные данные, фрагменты текстов, связанные события и фото обложек). Не то чтобы посты пользовались успехом (книги – и книги; люди читают теперь всё меньше), зато, казалось, он вновь прожил сто новых жизней, пока работал и заново перечитывал отчасти забытые к тому времени хитросплетения сюжетов.

К полудню и Эфи стало понятно: Тони справится вполне один. Ассистент ему вряд ли нужен. Испытав оргазм, оба расслабились, словно найдя паллиатив для своих комплексов и отложив их решение на потом. Рагу из гадкого утёнка было невкусным, хотя в отличие от русских они не ели его, а лишь делали вид (играя и в шутку называя смешной печальную пьесу, до одури глупую пьесу биологической жизни). Подобно личинкам мучного жука, Локошту и Тони соглашались на опыт (чего не сделаешь ради науки), но в дикой природе рагу из гадкого утёнка предпочитали сказку Андерсена. В следующий раз они увидятся лишь спустя год и при совершенно удивительных обстоятельствах, но об этом позже.

Из Лансароте Эфи отправилась на Тенерифе. Тони сослался на работу (хотя работать не хотелось) и под соблазном сентиментальности переместился в кафе Pesto (проспект Мира, Москва). Была ли это ностальгия? Вероятно, да. А чем ещё он мог бы объяснить подобное безумство – новая реальность в его смартфоне показывала совершенно отвратительные характеристики: закоренелую диктатуру, облавы на диссидентов и удручающую бедность.

В кафе было шаром покати. Лишь в дальнем углу у туалета резвились дети. По виду местные. Вероятно, чеченцы, припомнил Тони их диаспору на Гиляровского. Да и Pesto уже было не Pesto, а что-то на «Аль» (он так и не понял). Дети похожи были на воробьёв, облепивших дерево; скажем, яблоню у Акведука. Воробьи оглушительно щебетали, визжали, чирикали, а со стороны ВВЦ в полнеба возвышались над миром «Рабочий и колхозница» – один из множества не осуждённых, не проклятых и вполне почитаемых ныне дурацких символов коммунизма. На смену прежней диктатуре пришла новая. Воробьи подъедали остатки яблок – сухие, сморщенные плоды эмбарго. Да и что им за дело до устройства мира – почирикали, поклевали, вот и жизнь прошла.

С такими мыслями Тони вышел на улицу, не попив кофе и не записав ни строчки (а так хотелось). В лицо ударило порывом ветра; на остановке две собаки стояли, прижавшись друг к другу, словно ожидая троллейбус, но троллейбус не приходил и вряд ли придёт: он присмотрелся – троллейбусных проводов больше не было. Вокруг вообще ничего не было из того, что Гомес помнил из прошлого: турагентства «Натали Турс», кафе «Гималаи» на Трифоновской (после – «Шанти»), «Кофе-Хауз», «Шоколадницы» и магазина для взрослых «Основной инстинкт». Он прошёлся в сторону Банного. Надо же – к вывеске «Банный переулок» опять добавили букву «ё». Из года в год, видно, добавляли одно и то же. Звучит красиво, но какая интрига – Тони не знал (да и была ли она?). Пройдя, однако, по переулку, он наткнулся на офис правящей партии (исполнительный комитет, приёмная), а рядом – мусорка с патриотическим граффити в виде танка, увитого полосатой лентой и профилем Путина на его башне. Диктатор выглядел залихватски, придурковато. Вот и интрига.

Впрочем, интриге этой четверть века (вряд ли интрига, если подумать). Тони устал. Он набрал «112» на телефоне и – будь что будет! – сообщил о бомбах у стен Кремля, в Останкино и в «ёБанном переулке».

– Каком переулке?

– Ёбаном, – уточнил Гомес и, взяв такси, поехал на кладбище к Борису Немцову.

На кладбище удивились:

– Немцов?

– Политик такой.

– Борис Ефимович? Он жив.

– И где же?

– В тюрьме сидит, – ответил сторож лет шестидесяти и с внешностью Даниэля Каца. – Вы откуда вообще?

(От верблюда.) В этой реальности Борис Немцов был действительно жив, но сидел в тюрьме, давно и надолго. Согласно сайту «Руси сидящей», он сидел с 2021-го, а когда выйдет – никто не знал. Хотя бы так, улыбнулся Тони. Смерть обратима.

«Смерть обратима, но не в реальности, к которой привязан, а в разных или хотя бы в воображении, – запишет он позже, вернувшись в Конди и пребывая (как в невесомости) в состоянии падающих с неба листьев. – Ограничив себя одним измерением, далеко не уедешь. Отправной точкой так и останется роддом, а конечной – Троекуровское кладбище. И хоть смена реальности вносит путаницу в ход событий, падение листьев столь замедленно, что есть время подумать, собраться с мыслями, а то и убраться в своём загаженном псевдопорядком мозге. Проблема в том, что при отсутствии работы мысли правда и ложь неразличимы. В том числе и поэтому животные с лёгкостью убивают друг друга и съедают на завтрак».

На завтрак он сварил себе кофе (кофеварка Polaris была его мамой, а папой – моющий пылесос Karcher) и отправился мести улицу, ничего не меняя и лишь продлевая тихую радость – смерть обратима. Реальность с живым Немцовым получила название 5847-29-I (впечатляющая), хотя с таким же успехом могла бы быть и ужасной (T), если бы не Борис; облавы на диссидентов мало чем отличались от еврейских погромов в гитлеровской Германии. Шокирующие кадры обошли весь мир, но со временем приелись и воспринимались теперь как нечто обыденное, сродни репрессиям на оккупированных территориях Украины, зверствам ИГИЛ или казням в Сирии. Людям свойственно приспосабливаться и забывать.

«Ты думаешь, я позволю Адольфу Гитлеру испортить мне молодость?» – смеялась Уна (Уна О'Нил, к тому времени леди Чаплин) на упрёки Сэлинджера в легкомыслии (Ф. Бегбедер, «Уна & Сэлинджер»). Война не касалась её. Она смеялась и действительно не позволила навредить ей, попросту вычеркнув из своей жизни проблему нацизма. Так же и ныне – обыватели из трусов выпрыгивают, чтобы не видеть, забыть и вычеркнуть преступления своих лидеров и правительств. Подобно Уне, они тоже полны решимости и, естественно, не позволят Адольфу Гитлеру испортить им молодость. Приспособившись и как-то устроив свою жизнь, конформисты изображают невинность и передают её по наследству.

Чистая биология, размышлял Гомес, подметая улицу, как вдруг услышал знакомый голос. Он обернулся. Перед ним стояла Мотя Левицкая.

– Здравствуйте, Тони, – улыбнулась Лекстор – медсестра, поклонница Кафки и антисоветчица.

– Лекстор? – опешил Тони.

– Не может быть! – она обрадовалась, но казалась растерянной, словно не знала, как поступить и уместна ли радость.

Обстоятельства встречи её смутили, а Гомес понял, куда вернулся, искал слова и не находил. В 2019-м их реальности разошлись, и хотя они жили рядом, иногда даже виделись, Лекстор не узнавала его и видела в Тони лишь дворника – как и она, гастарбайтера из восточной Европы с похожим акцентом; дворник – и дворник. Правда, он обращался к ней как-то (раз или два на улице) и даже звонил, представляясь Антонио; мало ли сумасшедших, однако (пусть бы и в Конди – тихое место, но людей хватает). Теперь же, обнаружив, что Тони – когда то влюблённый в неё безумец, возникший внезапно (из ниоткуда, можно сказать), Мотя почувствовала себя мухой после зимнего анабиоза.

– Ты как вообще? – только и нашлась она, что спросить.

– Пойдём, – он взял её за руку, бросил метлу у киоска с выпечкой и увлёк на набережную в кафе «Сервантес».

В кафе было пусто. На Euronews давали новости, а у бара спал кот (спал, судя по морде), играя с мышью в счастливом сне. Они взяли эспрессо, ром-колу, горячие тосты с беконом (если прислушаться, те издавали шум, похожий на дождь) и устроились у окна с бирюзовыми жалюзи. Сквозь жалюзи к ним устремились два фотона из темноты подсознания и космический ветер в форме реликтового излучения их прежней связи.

– Нет, ты не муха, – промолвил Тони. – Мы обитали просто в разных реальностях.

– И ты вернулся, – Лекстор взглянула на кота.

– Да, так и было, – Гомес прислушался (дождь поутих). – Число реальностей огромно, но повторы возможны. Они неизбежны, в сущности.

И он поведал ей о своих опытах с каталогизацией. Насколько Лекстор поняла, основной трудностью, как и прежде (да что там прежде – как всегда), была управляемость. Тони носился, если подумать, куда бог пошлёт. Процедура перемещения между реальностями была стохастической, непредсказуемой, а механизм, похоже, квантовым и соответствовал принципу неопределённости Гейзенберга. Перефразируя Фрэнка Герберта в романе «Дюна», – для управляемого перемещения надо затратить энергию, а истратив энергию, изменишь цель.

Тем временем кот проснулся, пощёлкал пультом и, поставив на ТВ мультики, вновь уснул. Вероятно, мультики подходили коту в большей степени, нежели новости Euronews; да и вообще любые новости теперь походили скорее на фильмы ужасов.

Литературное кафе «Сервантес» являлось на деле библиотекой, прокатом видео, музыкальным бутиком и фактически клубом для беспокойных; можно иначе – для озабоченных будущим городских сумасшедших. С наступлением сумерек образ первого романиста неизменно являлся сюда, и кафе набивалось странными личностями. Доморощенные художники, музыканты, писатели, очкарики из Лиссабона, Порту, безработные и успешные (но не понятые ни в сети, ни в жизни) приходили сюда продлевать время. «Новое время», по словам Кундеры («Искусство романа»). «Если философия и науки, – писал он, – действительно позабыли о человеческом бытии, то совершенно очевидно, что именно с Сервантесом сложилось великое современное искусство, которое есть не что иное, как исследование этого самого позабытого бытия».

Короче, «Сервантес» не только транслировал новости, мультики и был прибежищем для котов, но и являл собою не что иное, как механизм, деталь и независимый модуль глобальной машины познания. «Познание – единственная мораль романа» (всё тот же Кундера). Внезапно Лекстор заторопилась. «Мне нравятся люди, – вдруг обратилась она к Тони, – разговаривающие сами с собой, а не как бы с собой, но на самом деле с гарнитурой смартфона. И те и другие с виду похожи, однако взгляд, интонация, громкость, обрывки фраз безошибочно узнаваемы – одни близки мне, с ними спокойно; другие тут же исчезают в эфире пошлости».

– Мне спокойно с тобою, вот.

Впрочем, и Гомесу было пора.

– Ещё ром-колу?

– Не стоит, Тони.

Он бы и секс предложил, но не решился.

– А как там Майки?

– Майки умер.

– Умер? Он умер от ВИЧ в 2025-м. Лекстор пыталась его спасти, возила в Нью-Йорк, но без толку. Он умер в Рокленде, штат Мэн, как и хотел. Тони кивнул. Насколько он помнил, там утонула подруга Майки Лиза Фриманссон. Профессор Додж остался верен ей до конца, несмотря на расхожее мнение, что от любви (даже самой великой) в конечном итоге остаётся лишь пара-другая воспоминаний. Во всяком случае, поступок Доджа вполне соответствовал Тониным представлениям о чести – гадких утят Майки не ел. Не ела и Лекстор. Оставалась Подравка.

В тот же день он отправился на её поиски, но нашёл не сразу. Согласно городскому сайту, Подравка Смешту уже не работала в бутике Henkel, а частным образом ловила рыбу в Атлантическом океане. Её предприятие так и называлось «Сучкина рыба». Небольшая флотилия из двух лодок и с офисом в Порту поставляла свежайших окуней, треску и ракообразных в местные кафе. Смешту снабжала морепродуктами в том числе и «Сервантес». Записав телефон, Тони тут же связался с её офисом. Сучки не было, но, как выяснилось, скоро будет. Он взял такси и спустя час, борясь с неловкостью, уже ждал её у вывески Fish of bitch. Через дорогу плескалось море, у пристани качалась лодка, а на лодке стояла Подравка в рыбацком комбинезоне и с сигаретой.

– Тони? – удивилась Смешту, едва завидев его.

Удивилась, но не очень; она словно ждала. Не Тони, конечно, но, судя по жестам, голосу (жесты замедленны, голос слаб), ждала неприятностей. Каждый предчувствует их. Вот и Подравка, вероятно, предчувствовала, что за нею явятся. Синдром соцлагеря, подумал Тони о Чадыр-Лунге, откуда Смешту убежала (но убежала ли, кто знает?).

Он улыбнулся. Она спустилась, подошла к нему и, выкинув сигарету, обняла.

– Как же давно, – произнесла она едва слышно, по-русски и с заметным акцентом.

На следующий день он покинул реальность Смешту и, словно сбросив оковы прошлого, ощутил радость. Радость, однако, была недолгой – на карту не пришла зарплата, а на работе его не узнали. Точней, узнали, но на работе Тони знали как городского сумасшедшего (отнюдь не дворника) и завсегдатая клуба «Сервантес».

Что ж, нет так нет. Придя в «Сервантес», он погладил кота, взял капучино и, сев за столик у книжной полки, задумался: что не так? На самом деле всё было так; до сих пор просто Тони везло – последние годы его счёт пополнялся доходами от патентов, продаж картин и платины (зарплата дворника там терялась). Фактически он работал бесплатно, а единственной его премией была иллюзия устроенности. Некий порядок, который подспудно он связывал со свободой, приоритетом закона и своими правами.

И вот на ж тебе, прежней устроенности пришёл конец. Тони не знал даже, кто он. В кармане куртки нашлись два евро. Он расплатился за капучино, но на беду дома столкнулся с новым сюрпризом: домофон не сработал, в его квартире жили другие. В окнах мелькали чужие тени. Лишь океан оставался прежним, и то – придя к океану, Гомес заметил: нет запахов. Не пахло водорослями, дождём, протухшей рыбой, бензином, солью; вообще не пахло.

Первой мыслью было сменить реальность. Он так и сделал бы, но его приложение (приложение-каталогизатор на айфоне) показывало нечто особенное – с таким он ещё не сталкивался: к Земле приближался неопознанный объект. Нет, это был не Апофис (Апофис промчался мимо ещё 13 апреля), но что-то не менее угрожающее. Правозащитные сайты (как и большая часть Рунета) не работали, падение объекта ожидалось на центральную часть РФ, до столкновения оставалось чуть больше часа. Тони принюхался – ничего! – и решил дождаться, что будет дальше.

Дальше всё было, как в кино. Би-би-си сообщило об экстренном заседании Совета безопасности, лидеры ведущих стран мира переговаривались по Скайпу, а королевский дом Португалии пребывал в растерянности. В некоторой растерянности находился и президент России, источавший, однако (будучи военным и весьма крепкого телосложения) бравый пофигизм. «К нам летит астероид, он будет сбит, сохраняйте спокойствие», – обратился вояка к нации в 19:12. В 19:24 гарант конституции выехал из Кремля. В 20.05 Тони вернулся в «Сервантес», где был радостно встречен группой художников (как выяснилось, а он думал бомжей – весьма запущенного вида молодых людей с просветлёнными лицами, но совершенно обкуренных; так ведут себя обычно больные голуби, скучившись по двое-трое у лужи и легкомысленно озирающиеся).

Среди них он узнал Родригу (писателя из Сету́бала, Родригу ди Пончу). Взгляды их встретились. Писатель привстал и как-то странно заулыбался.

– Здравствуйте, Гомеш, слыхали? – Пончу слегка покачивало.

– Астероид?

– Можно и так.

Гомес поправил на писателе галстук. Тот снял очки.

– Так вы не знаете? Бомба.

– Бомба?

– Нейтронная бомба, – Пончу убавил громкость. – Русские втайне отправили её в космос (давно ещё) и держали там на орбите Марса.

– Под видом мусора, – догадался Гомес. – И что?

– Она вернулась.

Родригу был неплохим писателем. Тони читал его рассказы. Очень короткие, два-три абзаца. Форматом они походили на фейсбучные посты, и Гомес называл их бинарными, упрощёнными то есть до компьютерной логики (правда – ложь). Ассемблер, можно сказать, в сравнении с языком, например, Ивана Бунина, не говоря уже об абстрактной прозе, требующей от читателя столько же знаний, сколько и развитого воображения. Рассказы Пончу, короче, могла бы понять и собака (что, в сущности, как раз и требовалось среднестатистическому пользователю социальной сети).

– Мне жаль, Тони, вы ведь русский, – Пончу, казалось, извинялся.

– Они заслужили, – ответил Тони и взглянул на кота. Тот прохаживался по кафе и заигрывал с посетителями, прислоняясь к ним и мурлыча, сохраняя при этом вид недопонятой гениальности.

Но что такого было в рассказах Пончу? По мнению Тони, Родригу вернулся к наскальной живописи, предполагая как бы начать познание с начала. С простейших понятий, поскольку сложные деградировали. «Деградация ценностей» по Броху – вечная история. В этой связи персонажи Пончу воспринимались как версии лунатиков из «Лунатиков» Германа Броха, но совершенно дезориентированные в нравственном отношении. Да что там персонажи – если оглядеться, не в меньшей степени лунатиками были и реальные люди, подсевшие на популизм, всех континентов и островных территорий мирового океана.

И тут, не успев возразить насчёт Броха (или на что он там не успел возразить – «русские заслужили»), Пончу уставился в телефон, уронил челюсть и оцепенел. В 20:15 бомба прошла ионосферу и со скоростью девятнадцать километров в секунду упала на Королёв – наукоград и центр космической промышленности РФ, расположенный в тридцати километрах от Москвы (координаты такие-то – выдали «Карты Google»; там же скорость, направление ветра и схема движения радиоактивного облака). Облако двигалось на запад. Все птицы летят на Запад, подумал Тони. На самом деле они летели кто туда, спасаясь бегством и гонимые страхом смерти.

Вскоре облако, преодолев границу РФ, достигнет стран Балтии и, если там не прольётся, то в Польше прольётся, в Германии или даже во Франции дождём-вопросом: «Дождались?» Новое время как следствие деградации ценностей наступит неспешно и в форме естественных с виду осадков.

– Хотите сладкого? – предложил Пончу Тони.

Нет, сладкого он не хотел.

– Спасибо, – промолвил Тони и, распрощавшись, покинул «Сервантес» в надежде вернуть себе обоняние, успокоившись и оценив реальность как неизбежную при попустительстве Совета Европы, ЕСПЧ и Европарламента.

Так и случилось. На набережной он ощутил запах сырости, мокрой пыли и гамбургеров у «Макдоналдса». «Всё по евро» – обещала реклама в виде шара над головой. Шар покачивался, то открывая, то закрывая участок неба со следом от лайнера, направлявшегося, вероятно, в Лиссабон, и заходившего на посадку, судя по радиусу изгиба. След постепенно исчезал, но, подобно чернилам Тони, не пропадал, а трансформировался в иную сущность: пустое небо, чистый разум. Блокнот в линейку, подумал Тони и, зайдя в туалет «Макдоналдса», переместился куда бог пошлёт.

Надышавшись как-то дорожной соли, бензина на улицах Москвы, битума в метро и насмотревшись на пассажиров (там же) в марте шестнадцатого, я вдруг подумал о «Воздухе» Иоганна Баха. Подумал и – надо же! – переместился, подобно Тони, словно в другую реальность (писать романы – как терапия, интенсивная терапия под видом внутренней эмиграции), а в голове пошла сюита № 3 («Воздух»). Воздух свободы: никакой тебе соли, бензина, битума. Нет насилия, тихо. Нет гадкой рекламы, правящей партии, её символов. Никто не давит, ничто не бесит (размечтался). Ни Христа вокруг, ни Аллаха. Иоганна «Воздух» только Себастьяна Баха.

Придя, если честно, к четвёртой части этой книги, я понятия не имел, как продолжить её (и надо ли). Иногда действительно проще бросить, как поступил, в сущности, с «Коридорами» годом раньше. Иначе говоря, начинать новый этап в жизни Тони (беспокойного астронома, дворника и по совместительству разработчика невостребованных приложений) сил почти не было. Попав, однако, под влияние сюиты Баха, я словно ожил: придумал название для первой главы. Тогда же дошла и метафора: восстановление текста – не что иное, как воздух. Воздух и возможность, несмотря ни на что, новой жизни.

В поисках этой жизни Тони, собственно, и отправится (со своим гаджетом, лаймом, листьями – органическим подобием счастья) к другим реальностям – сомнений не оставалось. Самому любопытно стало: возможно ли вообще (пусть эфемерно, хоть как-нибудь) восстановление опротивевшей мне страны после ужасов путинизма и всеобщей деградации.

Днём позже Тони отправился в Эдинбург. Отправился морем, как годом раньше, и получая немалое удовольствие от плаванья. Жить с удовольствием приятно (а как ещё?). Другое дело – «жизнь не здесь» (фраза Рембо, цитированная не раз Бретоном, Кундерой и запечатлённая на стенах университета Сорбонны в 1968-м). Не здесь… Вот Гомесу и не сиделось. Быть замкнутым в одном пространстве довольно скучно. Не зря турбизнес столь успешен, невзирая на исламский террор, куда ни сунься, и собак Путина. «Собаками Путина» называли русских; Тони не возражал, а добравшись до Эдинбурга, поспешил на выставку в Национальную галерею имени Сэмюэла Джона Пепло. Выставка современной живописи предлагала смесь лирики, театрализованной порнографии и политического авангарда.

Посмотреть там и правда было на что. К тому же он с удивлением обнаружил среди Войцеха Бабски, Уоррена Чанга и эпатажных Young British Artists свою картину «Приближение» из коллекции Берарду. «Приближение» была датирована сентябрём шестнадцатого, но и теперь оставалась весьма актуальной. Во всяком случае, её сюжет, что называется, был на все времена: с приближением к предмету возрастает его энтропия (за счёт новых деталей и суммы их неопределённости). Издалека всё прекрасно, детали размыты. Нет насилия, войны, и даже смерть незаметна – поди пойми, прилёг человек или всё же убитым лежит на Большом Москворецком мосту февральской ночью (сюжет явно навеян фильмом Blow-up Микеланджело Антониони, «Фотоувеличение»). Понять действительно издалека отнюдь не просто. Птиц в этом смысле можно смело причислить к наиболее счастливым существам. С высоты их полёта деталей не разобрать, но даже вблизи им эти детали, естественно, пофиг.

У «Приближения», впрочем, не толпились посетители и не строчила экскурсовод с подчёркнуто правильной дикцией и в короткой юбке. Экскурсовод заправляла у «Осеннего ритма» Поллока. И «Ритм», и юбка, дополняя друг друга, опять же создавали эффект приближения, но не надолго: сущность фрактала бесконечна, да и под юбкой Тони угадывал весьма запутанный массив деталей с повторяющейся структурой и уникальным смыслом.

Не смыслом даже, – содержимым. Отсутствие зрителей, между тем, у картины Гомеса ничуть не тревожило его. Напротив, он давно уже знал – внимание (излишнее внимание к себе) напрягает, мешает работать и смещает акценты с творчества на ерунду. Ерундой, к слову, и занимались раскрученные и избалованные чрезмерным вниманием артисты. Хороши, в сущности, лишь те, кто быстро умер (тот же Поллок), подумал Тони, окинув взглядом «Осенний ритм» и собравшись было валить отсюда, как вдруг услышал тяжёлый и стремительно нарастающий гул. К ним приближался геликоптер.

Приблизившись, он, судя по звуку, завис над зданием и стал медленно опускаться, грохоча и приводя в ужас почитателей Мондриана и Гриши Брускина с шотландскими колористами. Экскурсовод и её туристы прижались к стенам. Арабы молились, попадав на пол (фанатам проще), остальные застыли, словно надеясь обездвиженностью замедлить бедствие.

Замедлить бедствие? Но как замедлишь? И арабы, и остальные терпели бедствие вместе с машиной. Машина падала. По недосмотру ли она падала наземной службы, из-за ошибки инженера, пилота ли – теперь без разницы. Почитатели Босха, Дали, Гогена, как и машина инженера, впрочем, пилота и Министерства по чрезвычайным ситуациям приближались друг к другу. Приближались себе, приближались, но вдруг всё стихло, и спустя мгновение раздался взрыв. Ужасающе громкий взрыв. Галерея приподнялась, обрушился потолок, и, словно чучело динозавра, но живое и беснующееся от ран, в зал к художникам с их фанатами упал геликоптер береговой охраны.

Лишь в последний момент отпрыгнув, Тони спас себя, но, ударившись головой о выступ у входа (чистый бетон), рухнул наземь и отключился. Придя в сознание, он привстал. Однако, поднявшись и едва сделав шаг в направлении двери, вновь упал, как подкошенный, от взрыва бензина (или как он там называется – керосин?).

О чём он думал? О юбке. Короткая юбка экскурсовода так и крутилась в его раненом мозге. Машина горела, и, отыскав глазами свою любовь, Тони приблизился к ней. Приблизился, насколько мог (огонь окружал их), и, ухватив за шиворот, поволок прочь.

Покидая здание, последнее, что он увидел (и увиденное запечатлелось сильнейшей метафорой), были кляксы по стенам. Кляксы крови, удивительно схожие с работами Джексона Поллока, выполненными в технике разбрызгивания. Если приблизиться к такой кляксе, обязательно различишь кляксы поменьше. Затем ещё меньше, и ещё, пока не достигнешь уровня клетки, сложнейших молекул, атомов и едва заметных (но всё же клякс) в виде субатомных частиц, состав которых до конца не изучен и представляет собой суть дальнейшей каталогизации мира. Приближаться, короче, к кляксам на стенах и хотелось, и нет. Во всяком случае, Тони не стал и, передав экскурсовода медикам, вернулся к лодке, оставленной у Trinity Cres.

Пережив бедствие, он некоторое время был на взводе, не мог нормально сосредоточиться и, казалось, осунулся, что, в общем, правда. Вероятность смерти, пришёл он к выводу, близка вероятности посещения выставки. И хоть выставку он посещал не часто, столь же опасным было и хобби Тони – перемещаясь между мирами, он реально рисковал жизнью. К примеру, в марте, вернувшись в Конди (на редиску), Гомес едва не угодил в больницу с приступом астмы. Насколько он понял, регулярная смена климата, постоянный стресс и вдыхание смеси (ежедневно и по нескольку раз) отнюдь не делали его сильней. Физически – нет, зато делали счастливее.

Отгородившись от людей и занимаясь любимым делом, он стал жить одним днём, изматывая себя, кидаясь в крайности и спасая экскурсоводов (с подчёркнуто правильной дикцией, в короткой юбке и изрядной долей энтропии под ней). Как выяснилось, быть счастливым, изматывая себя, куда приятней, чем не быть, избегая крайностей. Впрочем, и ясно также – счастье Гомеса было искусственным. Опасаясь глупости, недовольства собой и приступов декаданса, он намеренно ограничивал себя условиями, выполнение которых целиком поглощало бы его. Счастье выглядело иллюзорным, работа – неконструктивной, но ему нравилось, и, дождавшись июня, он посетил экзопланету Проксима-Б, о чём давно уже мечтал (и невзирая на низкий КПД своей жизнедеятельности).

Проксима-Б (Proxima b) – каменная планета земного типа, расположенная в обитаемой зоне звезды Проксима Центавра (ближайшей к нам соседней звезды). Расстояние до неё составляет четыре с лишним световых года, а по расчётам астрофизиков из Марсельского университета (Marseille University, Франция), Проксима-Б содержит воду (поверхностную воду глубиной до 200 метров), атмосферу, схожую с земной, и, возможно, там обитают живые существа, повидаться с которыми Тони, собственно, и надеялся.

Признаться, он был согласен и на бактерии (ни одной бактерии до сих пор не найдено вне пределов Земли, не говоря уже о более сложных организмах). Прибыв на место, однако, Гомес нашёл экзопланету не только населённой вполне разумными существами, но и с привычным для него воздухом (Иоганна «Воздухом» Себастьяна Баха). Ни Христа тебе, ни Аллаха, подумал Тони. Интернета, правда, тут тоже не было, зато айфон явно пытался что-то сказать ему – в непонятном гаджету формате, но сам сигнал уже (структурированный и принципиально отличный от галактического шума) свидетельствовал по меньшей мере о наличии у местных недюжинного ума.

Более того, пройдя чуть дальше от места высадки и поднявшись на холм, поросший травой наподобие сине-зелёных водорослей, он убедился: аборигены занимались не только пакетной радиосвязью, но и возводили довольно сложные сооружения. Внизу виднелась сеть искусственных водоёмов строгих форм и сообщающихся идеально прямыми каналами.

Не снимая скафандра и готовый покинуть планету в любой момент, Тони приблизился к воде. Вода светилась. Из глубины водоёмов (и, возможно, каналов – разобрать было сложно) исходил офисно-белый свет и торчали, казалось, антенны, по виду напоминавшие столбы-ретрансляторы с навесным оборудованием над поверхностью. У антенн при этом возились инопланетяне в комбинезонах аварийной службы и тоже с торчащими из них и всё время подрагивающими, словно живые, антеннами размером с руку.

«В крайнем случае вернусь назад», – Тони планировал уже план бегства, и не зря. Завидев пришельца, комбинезоны всполошились. Их лодки (скорей плоты с перилами – тонкими и блестящими от хрома) закачались, Гомес пригнулся, а пройдя ещё метров двадцать левее и как бы огибая холм, упал на водоросли, надеясь быть не столь заметным. Впрочем, напрасно – местные видели его; прекрасно видели, махали конечностями и издавали звуки, похожие на лай (не речь, конечно, или, напротив, такая уж у них речь). Последнее, что он запомнил: в другой части острова (а это был остров, и он уменьшался на глазах) расположился город размером с Нью-Йорк и с обтекаемыми, как сталагмиты, гигантскими зданиями. Здания, и без того уже находившиеся наполовину в воде, продолжали тонуть. Отовсюду прибывало море.

Море-океан, припомнил Тони Барикко (Алессандро Барикко, «Море-океан», роман о крайностях воображения), и вдруг, почувствовав буквально затылком движение воздуха, оглянулся – к нему приближалась чудовищных размеров волна, закрывавшая горизонт, Проксиму Центавра и полнеба буквально. Делать нечего – Гомес вынужден был бежать, и бежать быстро, времени не оставалось.

Крайности – не что иное, как последняя попытка неуверенного в себе и отчаявшегося человека испытать счастье. Население Проксимы-Б, правда (экзопланеты с неустойчивой гидросферой), страдало крайностями ничуть не меньше героя галактики Антонио Гомеса. Приливные волны последних тысячелетий вынудили местных уйти под воду, что, в общем, печально и вряд ли добавило им природного оптимизма на старте новой эволюции. От прежних счастливцев им досталось немного, включая картины регулярно поднимающихся из воды строений, склонность к выживанию, передающуюся половым путём, и неистребимую тягу к общению посредством сетей передачи данных. Возможно, крайности и есть общий признак существования, в том числе и разумной жизни на экзопланетах (а не только бактерий, скажем, или тех же животных с птицами, постоянно рискующих оказаться съеденными и, напротив, остаться довольными от возможности поесть самим).

Волна чудовищных размеров шла стеной. По мере движения – сомнений не было – изменялся и цвет волны, становясь устрашающе чёрным. Вскочив от ужаса, Тони активировал подачу возвратной смеси, однако, вспомнив о цели визита, притормозил. Смысл жизни, подумалось, – не умирать. Не умирать, чтобы тем самым не расстроить близких людей (и не доставить им хлопот в связи со смертью астронавта). Напоследок он отщипнул водорослей для гербария и, как можно сильнее вдохнув, отключился.

Вряд ли смерть астронавта кого-то расстроила бы. Разве что санитаров с места трагедии, и то вымышленных. Не расстроились бы ни Мотя Лекстор, ни Вика Россохина (Гомес, говорите?), и уж точно не прибавилось бы забот у Эллы Пильняк из Америки (умер – и умер). Огорчилась бы Эфи, пожалуй. Нельзя исключать, Локошту пошла бы даже на крайность и попыталась бы обратить его смерть, используя навыки перемещения и руководствуясь неразделённой любовью. Крайности как раз и свойственны любви и ненависти (конформисты и радикалы). Но Гомес не умер и прямиком из соседней галактики вернулся в Шотландию на остров Скай. При нём был скафандр (ещё мокрый и пахнущий морем), скриншот сигнала на айфоне (неопознанного формата), а также водоросли с далёкой планеты Проксима-Б.

«Правда и ложь, – записал он той ночью, – Майдан и покорность. Зима и лето, снег и дождь, конь и улитка», – а чуть помедлив, улыбнулся: Пильняк и Тони. «Положение крайних точек, – продолжил он, – определяет длину, в общем случае характеризующую сложность явлений, а применительно к власти – степень запущенности отношений с реальностью: чем в большей степени власть диктаторская, тем сложней или проще терпеть её (всё зависит от человека – насколько он глуп, хитёр и подвержен гипнозу; иными словами, конформист – их всегда большинство). Вот и выходит: в нормальных странах счастливых меньше (конформисты нормальных стран просто не знают, к кому приткнуться)». Зло побеждает, подумал Тони, подбив итог. Кидаясь в крайности, он и думал больше, и ошибался.

Соотношение конформистов и несогласных одинаково в любой стране и составляет примерно четыре к одному. Будучи счастливыми в России, конформисты на Западе отнюдь не испытывают великой радости. Тут Тони прав – им действительно трудно: вследствие регулярной смены власти граждане нормальных стран попросту не имеют возможности потакать лидеру слишком долго (на что уходила бы вся их жизнь – пусть и счастливая, но унизительная). При этом есть и нечто общее у конформистов двух систем – покорность; симбиоз в некотором роде Стокгольмского синдрома и стадности. В соответствии с биологией, стадным инстинктом обладают преимущественно животные. Однако и люди ничуть не лучше, если не думают.

«Сочетание понятий, форм, различных стилей, мелодий, запахов, крайних суждений бывает кстати, но, как правило, нет и преследует своей целью заморочить мне голову, – размышлял Тони сентябрьским утром 2030-го, прислушиваясь к шуму волн на Скае. – В науке это подтасовки, в искусстве – посредственность, у политиков – популизм, а в общем случае суть симбиоза – полуправда».

Да и сам Тони, если подумать, был полуправдой: ни родителей, ни друзей толком, ни страны в привычном смысле массива связей (а не только ментальности). Его реальность походила скорей на вымысел – роман, кино или компьютерную игру в духе антиутопии. Игра основывалась на сюжетах масскульта и совмещала в себе основные признаки полуправды: немного науки, искусства и чуть политики в сочетании с крайностями. Хотя бы так, убеждал он себя, но напрасно – виртуальные деньги его квестов съедала инфляция, и счастье стоило всё дороже. Даже не счастье – обычная радость; непродолжительная радость от симбиоза новых идей и сомнительных методов их реализации.

Наглядным примером подобного симбиоза явилась, к примеру, его новая авантюра с Проксимой-Б. С неделю назад он вновь посетил её, переместившись на тамошнюю траву (а на самом деле водоросли), и едва не утонул. Момент прибытия (он догадывался, конечно, но рискнул) совпал с моментом, когда Тони покинул планету при первом визите. Его тут же накрыло волной, и он всплыл только к вечеру – совершенно без сил, разбитый и пристыженный остатками здравомыслия.

Не без пользы, правда: придя в себя и блаженно покачиваясь на волнах, Гомес сделал открытие. Он вспомнил: где-то должны были сохраниться ещё одни водоросли – сине-зелёные водоросли-убийцы с острова Сан-Мигел. Осталось найти их, и тогда Тони мог бы и Эфи повидать, и ещё раз догадку свою проверить – вернуться в прошлое (в девятнадцатый год, если Гомес не путал). Нет, не путал, и найдя тетрадку с растениями – сухими и пожелтевшими от времени, – он добавил их в смесь и в первых числах сентября благополучно переместился к озеру Сети-Сидадиш одиннадцатилетней давности.

Метрах в пятидесяти от берега он приметил такси, в нём водителя и себя. Прежний Тони выглядел куда моложе его нынешнего, казался заносчивым, чуть снобом, но держался тихо и довольно сдержанно: на вопросы водителя отвечал односложно (нет, да, он учёный, всё верно – биолог). Весьма странно видеть себя же – вполне живым, с какой-то целью в голове, и цель эта пройдена. Он дал им уехать, а сам прилёг на берегу и задумался: что с ним не так? Ответ напрашивался сам собой: всё не так уж и плохо – сочетание черт. Симбиоз любопытства и глупости. Отношения симбионтов в данном случае обоюдополезны и мучительны одновременно. Неподалёку виднелся дом. Дом у озера продавался, на двери красовалась табличка Sale.

Красоваться, впрочем, ей недолго. Вскоре дом купит Эфи. При мысли об Эфи он оживился и, приметив у дома стебли полыни, собрал немного, сунув траву между страниц сборника Йонкер, впервые изданного по-русски (не без участия самого же Гомеса). Он любил Ингрид Йонкер, сделал несколько переводов её стихов и оплатил даже макет (книга вышла в Германии Print-On-Demand). Обойдя озеро, Тони решил не торопиться, не брать такси, и добрался до Понта-Делгада лишь к вечеру.

Насколько он помнил, утром прежний Тони встретится с Эфи. В этой связи сомнений не было – он должен увидеть её сегодня; так будет проще для обоих. Гомес, признаться, не представлял даже, как объяснил бы Локошту визиты двух разных Тони с интервалом в час (или в несколько дней – не важно). Никаких объяснений к тому же его план не предусматривал. Поднялся ветер. Близость моря ощущалась на расстоянии. Он подобрался к пристани, и тут из памяти словно явились давно забытые и, казалось, утраченные навсегда образы (а в действительности он вернулся в прошлое): на горизонте виднелся корабль. Как знать, куда он плыл; впрочем, не всё ли равно – плыл и плыл. Слева у пристани покачивалась лодка, а её свёрнутые паруса вкупе с мачтой напоминали крест. Заработал маяк. Надо бы пару рыбок добавить, подумал Тони, в аквариум с водорослями, травой и грунтом. Мысли полностью совпадали с прежними.

Опыт выглядел по меньшей мере любопытным, ветер усилился, и, взглянув на часы, Гомес отправился на встречу с Эфи в университет Азорских островов.

В фойе было тихо. Консьерж лет пятидесяти слушал радио и листал Хаксли. Новый мир (распрекрасный и дивный) был дяде пофиг – это читалось по лицу, усталому взгляду, а слушать радио – и проще, и думать не надо. Завидев Тони, он привстал:

– Что вам нужно?

– Нельзя ли как-то связаться с Эфи? – выпалил Тони. – Эфи Локошту, она работает здесь, добрый вечер.

– Все ушли, будут завтра. А кто вы?

– Антонио Гомес.

– Гомес? – мужчина заёрзал. – Тогда понятно, для вас письмо.

– Письмо?

– Эфи оставила сегодня утром. Держите.

И он протянул Тони конверт. Почтовый конверт без марки и с надписью на нём: «Антонио Гомесу лично, 2/09/2019». События явно развивались не так, как хотел он. Неожиданно развивались, интригующе и загадочно.

– Что ж, спасибо, – ответил Тони, стараясь выглядеть невозмутимым. – И как вам «Мир»? – обратился он к книголюбу, не то прощаясь, не то подъёбывая.

Консьерж смущённо пожал плечами. Гомес вышел на улицу и немедленно вскрыл конверт. Эфи писала: «Привет, Тони. Ты читаешь это, а значит, вернулся – из любопытства, думаю, но не суть. Возвращение на траву – довольно логично (вопрос времени). Не знаю, как ты, – я вернулась сюда из 2025-го; теперь тридцатый, и я по-прежнему в этой же реальности. Реальность, к слову, неплохая (Brexit и Трамп пошли на пользу. Во всяком случае, Европа взялась за ум. С Россией, правда, всё та же херь). Хочешь, увидимся. Прилагаю герберу из дома у озера (Эфи Локошту с тату на ладони «25/07/20»).

P. S. Подумала о симбиозе. Мы могли бы стать интересной парой (два симбионта, дополняющие друг друга)».

Приехали. Эфи оказалась куда проницательнее Гомеса. Айфон выдал статистику – реальность действительно была сносной. Не считая Китая, РФ и их сателлитов, мир вполне себе развивался – без крайностей и придерживаясь принципов либеральной демократии.

Вернувшись из двадцать пятого в девятнадцатый и оставшись там, Эфи добавила себе шесть лет, размышлял Тони, направляясь к Marina Atlantico Hotel (опасное место на самом деле; встреча с собой не привлекала, но он шёл – ноги сами словно вели туда). Эфи фактически прожила эти годы заново. Стала умней, наверно (он улыбнулся), но и старше. Отель? Не надо ему в отель, удержал себя Гомес в последний момент буквально и тут же, представив маяк на Скае, переместился назад в Шотландию.

Когда Тони был маленьким, он влюбился в учительницу лет на двадцать старше его, но в возрасте как раз и дело. Он представлял её в роли актрисы из эротических фильмов Эндрю Блейка. Она догадывалась, и в реальности изысканного кино (эстетика роскоши, кружева) ей было гораздо лучше, чем в реальности школы, придурков родителей и съёмной квартиры на пару с беженкой из Приднестровья. Иными словами, их возраст вполне подходил им (два симбионта, дополняющие друг друга). В период влюблённости возраст вселенной равен времени жизни бозона Хиггса.

С Эфи, однако, всё иначе. Его не смущала разница в возрасте, но и любить её он не любил. Биолог нравилась ему, и только. Возраст вселенной применительно к связи с Локошту измерялся реликтовым излучением, никоим образом не совпадавшим, естественно, с временем жизни бозона Хиггса.

Который день уже шёл дождь. Скай – как планета с неустойчивой гидросферой: в период дождей, вероятно, тут спокойно могли бы жить пришельцы с Проксимы. С годами их колония увеличилась бы до размеров материка, и спустя время о возрасте разумной жизни на Земле ходили бы сплетни. Тони поглядывал на герберу, то решаясь, то нет увидеться с Эфи и подспудно пытаясь уменьшить плотность событий последних недель, позволяя себе сомневаться, хотя давно уже всё решил: они встретятся, но ненадолго.

«Ненадолго», впрочем, существенно затянулось. А дело вот в чём. Прибыв к Локошту (Понта-Делгада, дом у озера), Тони увлёкся её гербарием. Это был не просто гербарий, а три в одном: календарь, дневник и возможность перемещения во времени. На каждый день, начиная со второго сентября 2019 года, гербарий Эфи содержал образец растения (стебель полыни, цветок мелиссы, скажем, ромашки или лист клевера, всевозможные водоросли, мох и злаки). С такой коллекцией можно было вернуться в любой из дней, чем Гомес не мог не воспользоваться.

В некотором смысле это были опыты над собой, призванные зафиксировать отношения Гомеса со временем. Время и возраст неразделимы, рассуждал Тони, словно готовя себя к старости. Однако ж нет, дело не в старости. Как выяснилось, мысли о прошлом и само пребывание в прошлом оказывали на Тони равный (или примерно равный) эффект: его настроение резко падало. Он подвергался как бы двойной атаке: ностальгии (она привлекала близостью счастья) и удручённости. Удручённости от повтора (повторяемости событий), невозможности изменить что-либо, предрешённости и мучительной скуки.

После серии опытов Гомес и правда стал ощущать себя старше. Возраст и время его бесили, он раздражался, срываясь на Эфи, расстраивая её и убивая тем самым совместный секс – последнее, что удерживало их рядом.

Так и шло бы всё, но однажды, переместившись в 2021-й и узнав подробности об РФ, Тони случайно обнаружил заметку в «Гардиан» об аресте Бориса Немцова. Он проверил (газета левацкая всё же) – реальность в целом была похожа на реальность двадцать девятого, зафиксированную в Москве (кафе Pesto, Троекуровское кладбище, 5806-29-F).

Точного совпадения не давал и айфон. Возможно, причиной тому – разница лет, убеждал себя Гомес (разница в возрасте). Как бы то ни было, его кумир в этой реальности не умер, и Тони решил непременно увидеть его. Не столько увидеть даже – просто рядом побыть. Из ностальгии ли, любопытства – сразу не скажешь. Видно, и правда Борис Немцов был для Гомеса последней связью с его страной. Вряд ли поездка будет приятной, и всё же надежда (пусть эфемерная – хотя бы так) прочно засела в подсознании. Тони и внешне преобразился. Он будто ожил, а Эфи, узнав о планах астронома, и расстроилась, и нет. Создавая надежду, подумалось ей, человек продлевает не столько страдание, сколько жизнь.

На прощание они обнялись, и Тони отправился в дорогу, переместившись для начала в 28 февраля 2020 года. Пять лет назад именно в этот день (Гомес всё помнил, помнил в деталях) он стоял как раз на мосту, где убили Бориса, в надежде узнать, опровергнуть, смириться. Узнал, но смириться так и не смог. Сев в самолёт, из Понта-Делгада он добрался до Лиссабона, оттуда в Таллин и к вечеру второго марта кое-как прибыл в столицу путинской России. Прибыл и, избегая полиции, людных мест и притворившись туристом, поел борща в кафе «Жан-Жак», изучил баннеры на Мясницкой (милитаристские в основном, тупые и беззастенчиво прославляющие режим) и снял номер в районе Солянки с окнами во двор (так тише). Так тише, безопасней, проще – Москва кишела патрулями. Патрулями, бомжами, бандитами из Лугандона, Чечни, Молдовы, узбеками и местной шушерой с колорадскими лентами на одежде, сумках, их собаках, котах, колясках с младенцами (и в сердцах, надо думать).

Он пожалел, что приехал, признаться. Ничто – ни время, ни твиты Навального, ни Немцов – ничего не меняли. Менялся лишь возраст почитателей власти. Они выглядели куда моложе, чем Тони помнил, наглей, хитрее и существенно лживей, из чего следовало: у России нет будущего. Он то надеялся, что есть – пусть хоть в одной, одной из множества доступных ему реальностей хотя бы признак перемен к лучшему. Ни перемен, ни к тому предпосылок, однако, Гомес не видел.

Не увидел Гомес и Бориса Немцова. У его дома дежурил мент, и если верить Фейсбуку, какое-то время уже политик жил в Киеве. Шестого марта Тони наведался к Баффи. Баффи не стала с ним говорить, а Ви из «Клона» не узнала. Митя Захаров удивился, пожав плечами:

– Мы вас не знаем.

– Но хоть Джонни вы знаете? Джонни Фарагута, – не сдавался Тони.

– Джонни в тюрьме.

В любой реальности, заметил Тони, этот их Джонни сидел в тюрьме. Даже Немцов – то нет, то жив. Видно, не время. Что-то родное он чуял в Джонни. Они и внешне были похожи.

– А вы похожи, – смутилась Ви.

Два распиздяя, подумал Тони, исключённые из реестра реальности и выкинутые на свалку. На свалку времени у Крестовского моста, куда явился он наутро взглянуть на рельсы. С высоты сплетение рельсов и впрямь походило на время – время упущенных возможностей. При мысли о свалке он оживился. Гигантских размеров сортировочный узел железной дороги вызвал у Гомеса прилив смятения. «Всякий раз, – записал он, припав к балюстраде, – переезжая на троллейбусе Крестовский мост, я представляю, что внизу река. Река, параллельная Москве-реке и впадающая в море Спокойствия, не обозначенное на картах и вряд ли доступное позитивной мысли. Но нет – внизу железная дорога, и она не доставит меня к воображаемой цели. Всё напрасно, – тут Гомес задумался – да, он прав, – при виде Крестовского моста на новой жизни можно было поставить крест».

Он и поставил. Собрав подснежников в Лосином острове, Тони купил билет до Риги (Рижский вокзал, мягкий вагон, в вагоне пахло туалетом – всё, как и раньше). Из Риги автобусом он добрался до Праги, из Праги в Берн и ночным поездом – из Берна в Лиссабон. Совсем как в фильме про Амадеу ди Праду, с той лишь разницей, что Гомес отнюдь не профессор Грегориус и тени прошлого ему надоели («Ночной поезд до Лиссабона», режиссёр Билле Аугуст, по роману Паскаля Мерсье «Ночной поезд на Лиссабон», в главных ролях Джереми Айронс, Мелани Лоран, Лена Олин; ФРГ, Швейцария, Португалия, 2013).

Надоели не только тени. Похоже, он сам себе надоел, а вернувшись в Конди, перекрестился. Свалка времени у Крестовского моста повлияла на Тони, как фенибут в период ломки – боль поутихла, но не прошла. Захотелось вернуться. Хоть куда-нибудь, где не больно. Что толку гоняться за тенями прошлого, включая диктаторов всевозможных мастей и их антиподов.

Жить в зависимости от настроения довольно просто, но вскоре бесишься: как же так? Столько упущенных возможностей, столько времени, денег, а изменить себя уже не можешь. Вот о чём думал Гомес, вернувшись в Конди и сварив себе кофе в алюминиевой турке (а не в кофемашине, от которой зависел все эти годы), стараясь что-то изменить, но, похоже, зря. Дело не в кофе на самом деле и не в турке. Вывод напрашивался сам собой: он был слишком зависим от укоренившейся в нём ментальности гедониста.

Ладно бы гедониста – он немыслимым образом сочетал в себе идеалы свободы (как условие жизни, правило, цель) и неспособность быть свободным по-настоящему, то есть порвать в любой момент с любой зависимостью. Иными словами, его личная декларация независимости в корне отличалась, скажем, от Декларации независимости Соединённых Штатов Америки. Да что там Америки, она уступала даже старейшей хартии в мире (и примитивной, в общем) – Арбротской декларации независимости Шотландии в период борьбы её за суверенитет (Declaration of Arbroath, 1320).

Добавим сюда такие аддикции Тони, как зависимость от лекарств, игроманию, интернет-зависимость, психогенное переедание в периоды творчества и, естественно, антипутинский фанатизм, со временем развившийся в настоящую русофобию. Русофобом быть отнюдь не просто. Вот он и бегал туда-сюда. «Перманентное бегство, – как заметила Эфи неделей раньше, – распиздяя не лечит».

Итак, Гомес вернулся из России почти разбитым. Разбитым, но не сломленным. Более того, «перманентное бегство» принесло и свои плоды: пусть он не вылечился, зато избавился от некоторых зависимостей. Гомес забросил Интернет, отказался от игр и перестал пить таблетки. От фенибута ему хуже, убедился он к декабрю, оставшись, правда, русофобом.

Да и как не остаться? Заканчивался тридцатый год, а ни в одной из реальностей он так и не встретил оправдания русским. Их пошлость, агрессия, нетерпимость, бесконечные войны, притворство, ложь всякий раз брали верх над рассудком и снисходительностью к ним. Совокупный портрет его бывших сограждан ничуть не менялся. С русскими – как с собакой: собака послушна, пока на привязи. При мысли о русских у Тони подёргивался левый глаз. Совладать с этим глазом он был не в силах.

К Рождеству кое-что прояснилось и с его «Персонажем». Прогнозы Ларри оправдались – в какой-то период (примерно год или два назад) приложение CBH, несомненно, было в фаворе у читающей публики, особенно в Штатах. Он связался со Стэнли, и тот подтвердил: действительно, предприятие вышло весьма успешным. В последнее время продажи упали, к несчастью, но как бы то ни было, Гомес получит свои проценты, лишь только вышлет реквизиты.

– И сколько там?

– Порядка ста тысяч минус налоги.

– Неплохо.

Какие налоги, Тони догадывался, но всё равно было приятно – не так часто ему удавалось конвертировать мысли, а зависимость от валюты он считал одной из прекрасных, всеобъемлющих и полезных зависимостей сродни любви.

– Спасибо, Ларри.

– Тебе спасибо, – Ларри держался как-то странно, и не поймёшь – он безразличен или скромен. – Будут идеи, обращайся.

– А как там Баффи?

Настала пауза. Стэнли тянул. На таких паузах, подумал Тони, словно предчувствуя беду, как раз и построен фармацевтический бизнес.

– Она погибла.

Баффи погибла на Манхэттене при том самом теракте трёхлетней давности. Смена реальности лишь отсрочила, образно говоря, действие фенибута. Фармацевтический бизнес – один из наиболее прибыльных. Благодаря медицине продолжительность жизни неуклонно растёт, но растёт также смертность от терактов и войн. Спасибо русским и исламистам – истинным спонсорам медицинской науки. Да что там науки – научно-технического прогресса. Мораль удручала: чем хуже, тем лучше.

– Мне очень жаль, – добавил Ларри.

На Рождество Тони отправился в Нью-Йорк. Нет смысла гоняться за будущим Баффи, твердил, как молился, Гомес в дороге, а у надгробья расплакался. «Элла Пильняк» (годы такие-то) – значилась надпись на белом камне и так растрогавшая Тони эпитафия: «Пока, Петрушка, не скучай».

– Как скажешь, Баффи, – смирился Тони. – Одной зависимостью меньше.

Кто-то поставил рядом ёлку. С десяток игрушек в германском стиле, изготовленных из невесомого стекла и присыпанных крошкой, похожей на сахарную пудру, чуть покачивались от ветра. Ёлка пахла зимой. Захотелось вернуться обратно в Москву, но он там уже был. И что только тянет его назад?

– Зависимость, – услышал Тони знакомый голос.

Он обернулся. Ларри и Сендлер подкрались сзади и улыбались. Два милых придурка (впрочем, счастливых) с букетиком лилий, бутылкой рома и бумажным пакетом, полным гамбургеров и пирожных, пришли подкормить его рождественским утром на кладбище Святой Троицы у Гудзона.

Ларри обнял его и, поправив очки, достал сигареты:

– Будешь?

– А можно эклер?

Съев эклер, он заметно воспрял, его щёки порозовели, а эпитафия показалась не такой уж и фантастичной. Не скучать, конечно, будет непросто, но выполнимо, утешился Гомес.

– Послушайте, Тони, вот тетрадка, – Сендлер протянула ему тетрадку, – Элла кое-что рисовала.

– Рисовала?

– Некоторые рисунки явно для вас. Хотите взглянуть?

– Хочу.

Он открыл тетрадку и сразу узнал себя. Надо же – Баффи, точно с натуры, писала смешные комиксы. На рисунках он был дворником за работой. В ярких одеждах, с метлой, иногда с лопатой, граблями и в огромных перчатках Гомес работал, что называется, не покладая рук. Работал весело; сразу понятно – человеку нравится, он увлечён и им движет благородная цель.

«Из цикла «Дворник»» стояла приписка под каждой картинкой и название к ней: «Дворник с метлой», «Дворник с лопатой», «Уборка снега», а последним рисунком значился опус «Дворник устал». На рисунке и правда Тони лежал, поджав колени, как эмбрион в счастливом неведении, словно прилёг отдохнуть.

От усталости он чувствовал себя полупрозрачным, подобно Смиту из «1984» Джорджа Оруэлла: «Казалось, если поднять ладонь, она будет просвечивать». И точно – подняв ладонь и взглянув сквозь неё на небо, Гомес увидел и ладонь, и небо. Небо было сумбурным от облаков. Облака там творили, что вздумается, воссоздавая хаос непогоды, а минутой позже закапал дождь. Едва ощутимый сперва, но с каждым порывом ветра становившийся всё сильнее, перейдя наконец в мокрый снег, чего и следовало ожидать.

– Чего и следовало ожидать, – отозвалась Сендлер, будто прочтя его мысли, и потянулась за зонтом.

Приткнув у камня остатки рома, эклер и лилии, Ларри и Сендлер засобирались.

– Пожалуй, останусь, – промолвил Тони.

– Идём, замёрзнешь, – у Сендлер по-прежнему не сходила улыбка с куриным подтекстом; что-то и впрямь было от курицы и в её облике, и конкретно в улыбке.

Возможно, клюв – тут Гомес терялся. Он и сам улыбался оскалом енота и заметно стеснялся своей улыбки. В контексте оскала, короче, улыбка клювом была даже приятной.

– А можно, Ира, я оставлю это себе? – обратился он к курице, указав на тетрадку.

– Тетрадку?

– Тетрадку.

– Оставьте, Тони, – ответила Сендлер, и они расстались.

Даже в слове «оставить» чувствуется усталость. И фонетически, и по смыслу слово прозрачно; оно устало. «Оставить себе», к примеру, добавляет ответственности (будешь носиться с этим «оставленным» до конца жизни), а остаться без Эллы – как последний эклер, допитый ром и увядшие лилии: одно уныние. «Оставить», в общем – осмысленный акт, а осмысленное тормозит. Осмысленный акт добавляет усталости, лишая существенной доли удовольствия и даже практического результата (как при осмысленном зачатии, например, – большинство беременностей случайно).

Случайно? Всё, что делал он, не случайно; отсюда, видно, и усталость, подумал Гомес. Всё надоело, включая будущее – ни малейшей интриги. Он словно знал всё наперёд, а источником радости уже долгое время были, образно говоря, перестановки. Не счастливая перемена, не случай, способный принципиально изменить ход событий, а именно что намеренное (от безысходности) изменение маршрута из одной точки в другую. Между домом и офисом он менял улицы, между странами – способ доставки, но и способ, и улицы представляли собой лишь банальный обмен (зачастую с доплатой в виде сломанной психики) надоевшими траекториями. Пока был выбор, была надежда, но траекторий (новых маршрутов) становилось всё меньше, а теперь они кончились.

И вдруг усталость как рукой сняло – с рисунка Баффи «Дворник устал» на Гомеса взирал Владимир Путин в форме солдата НКВД и с припиской под ним: «Причина». Солдат прятался в подворотне и явно следил за усталым дворником – на шее у Путина висел бинокль, а из кармана выглядывал пистолет системы Макарова.

Причина? Судя по сюжету её рисунка, Баффи явно считала причиной их бед Владимира Путина – президента России в недавнем прошлом и солдата НКВД (образ солдата, ищейки, чекиста был до одури точным). Не единственная, конечно, причина. Причин хватало (и в себе, и внешних), но и Путину, полагал Тони, место в тюрьме. Во всяком случае, в суде. Однако ж нет, никакого суда так и не было. Можно представить лишь состояние оппозиции – все их старания коту под хвост.

Ни один суд, включая Гаагский, не взялся за дело. Все многочисленные иски были отвергнуты (из-за «надуманности» обвинений, «недостаточности» улик). Более того, в защиту солдата выступили ЕСПЧ, «правозащитники» российских анклавов, Соединённые Штаты, Китай, Евразийский союз, Союз ветеранов Штази, Коллаборация нефтедобывающих стран и Лига наций. Пришло время решать, короче: терпеть и дальше несправедливость или всё же покончить с этим.

Покончить с этим – решился Тони и прямо с кладбища Святой Троицы, представив Путина из последнего репортажа на CNN («Человек года», блядь), переместился на образ. «Образ», как понял Гомес, находился в Сочи (в окрестностях Адлера, если точнее) и ловил карпа в специально устроенном для этой цели водоёме неподалёку от моря.

– Прекрасный день, – обратился он к Путину. – Клюёт?

– Клюёт, а кто вы?

– Я ваш новый биограф, – ответил Тони. – Устал с дороги, можно присесть?

– Новый биограф? А где же старый?

– Он отказался.

– И что его гложет?

– Он больше не может. Устал, наверно.

– Устал?

Усталость, по мнению Путина, была проявлением слабости. Сам он выглядел бодро и, невзирая на возраст, производил впечатление человека без устали, церемоний, хотя и с изрядной долей чванства. Не знай Тони, кто он, счёл бы обычным дядей, военным в отставке, скажем, пенсионером с советским прошлым и типичным мужланом за ловлей карпа.

Тони присел.

– И что?

– Что именно?

– Так и будете тут сидеть?

– Мне нравится.

– Нравится?

– За вами смотреть. Как вы ловите рыбу, к примеру, как держитесь. Чем не сюжет для новой главы?

Сюжет и правда был что надо. Путин закинул свою леску (два червяка – рыба ждала), а Тони вынул из рюкзака небольшую коробку с набором смесей из коллекции Эфи и электронной сигаретой с капельным испарителем.

– Хотите кальян?

– А с чем он?

– Вот и попробуйте, а то всё ловите. Каннабис, вишня, арбуз – на выбор.

– Не откажусь, – ответил Путин, на радость Тони и подсекая жирного карпа (тот трепыхался, понимая, что дела его плохи, жизнь подходит к концу). – Попался! Попался, пидор. Так где каннабис?

– Здесь, угощайтесь. Если хотите поинтересней, есть соль из Порту. Португальские соли сегодня в фаворе.

– Сойдёт каннабис.

На самом деле в коробке Тони был не каннабис, а возвратные смеси на каждый год начиная с 2019-го, приготовленные Локошту в Понта-Делгада на основе гербария, так впечатлившего в своё время Гомеса. Едва затянувшись, Путин обмяк, а его одутловатое лицо исказилось ухмылкой.

– Биограф, говоришь? – обратился он к Тони, угадывая подвох, но, не веря себе и стараясь отбросить дурные мысли.

– В каком-то смысле.

Продолжить Путин, впрочем, не смог. На помощь кинулся охранник (детина в «найках», солдат Аллаха), но было поздно: мёртвое тело бывшего президента уже не нуждалось в какой-либо помощи. Путин успешно переместился, как и планировал Гомес, на Азорские острова. Спустя минуту он очнётся у озера Сети-Сидадиш в Понта-Делгада. На дворе будет двадцать первый. Одним Путиным станет больше; но это в прошлом.

Детина лишь развёл руками, а Тони вернулся в Vila do Conde, не меняя реальность и наслаждаясь местью. Путин исчез из его жизни, превратившись в обезумевшего двойника величайшего из диктаторов и бессменного «Человека года» по версии различных СМИ. Заметим, и Гомес выступил – до сих пор он не совершал ещё столь значительной акции по вывозу мусора. Усталость как рукой сняло.

В окрестностях Адлера между тем остались два тела. Два мёртвых тела, и что с ними делать, никто не знал. Точнее, знали – тело Путина захоронят на кладбище в подмосковном Бородино, а тело Гомеса кремируют, установив предварительно его личность. Знали, конечно, но и Путин, и эта личность были не к месту. В представлении российской олигархии Путин был вечен. Во всяком случае, при их жизни Путин не должен был погибнуть от рук иностранного агента. Возникнут трудности: придётся портить отношения с Западом (а это деньги), к тому же нельзя допустить и веселья в рядах оппозиции. Допустишь веселье – только держись: на волне радости от их усталости не останется и следа. Жди протестов, а то и восстания – тогда ни денег тебе, ни власти.

Исходя из данных соображений, в общем, власть и решила выдать убийство за болезнь (внезапный приступ, кома, смерть), а тело Гомеса сожгли. Никто толком и не узнал, что же случилось в действительности.

Проблема тела тут интересна также с точки зрения механизма и этики его утилизации. Утилизации вообще (от традиционного кладбища к вариантам будущего) и в ходе перемещения с помощью MS-гаджета в случае с Гомесом. Открыв способ управляемого перемещения «на траву» и интенсивно лавируя в Понта-Делгада (преимущественно во времени и в пределах одной реальности), Тони столкнулся с необходимостью принципиально усовершенствовать процедуру утилизации своих тел при возвращении в исходную точку: а как избавиться, собственно, от мёртвого тела, особо не утруждая себя, сохраняя тайну и быстро? Процедура должна быть недорогой, с соблюдением гигиены и экологичной.

Простейшим казалось предать тело земле (неподалёку от дома, скажем, в укромном месте и желательно ночью, втайне от прочих), что он и делал поначалу, но вскоре понял – это не выход: весьма непросто было копать могилу (по нескольку раз иногда за сутки), к тому же опасно – нельзя по закону копать, где вздумается, а тем более хоронить. Ещё ладно бы кошку или собаку (с животными проще), но человека… Увидь полицейский или кто настучи – Тони мигом бы сел в тюрьму. Так же опасно было сжигать. Расчленять он не мог – противно; но пусть бы и так – что дальше? Не выкидывать же на свалку части тела. Проблема тела не отпускала, а ведь подумать – всего лишь тело.

В двадцатые годы основным трендом в развитых странах была кремация с широкой вариативностью – от захоронения на коралловом рифе до изготовления из праха всевозможных предметов (фаллоимитаторов, к примеру, электроники или кухонной утвари). Следуя тренду, в какой-то период Гомес наладил производство из праха мёртвого Тони деталей «Лего». Китайский станок обошёлся недорого, но опять же – приходилось сжигать (процедура рискованная и в общем гадкая).

Ритуальные услуги, однако, развивались (как и наука, взять те же проекты «Лаборатории смерти» при Колумбийском университете, штат Нью-Йорк), и к тридцатому году классических кладбищ с человеческими телами почти не осталось. Лишь в России, пожалуй. В нормальных же странах наибольшую популярность приобрела заморозка в азоте с последующим распылением (тот же прах, но дешевле и чище). Забавно – из «азотного» праха по просьбе родственников зачастую изготавливали банковские карты, электронные счета в виде вживляемых чипов, а также дисконтные микросхемы различных форм-факторов. Таким образом, живые не только сберегали память об умерших, но сберегали и деньги. Азотную заморозку в последние годы применяла и Эфи Локошту. Именно Эфи научила Гомеса заморозке, а тот, в свою очередь, научил её производству деталей для детского конструктора.

Из «Лего» они изготавливали фрагменты будущего, как им казалось: дома на сваях над океаном, воздушные замки, а в межзвёздном пространстве – вполне обитаемые поселения. Счастливые люди там (опять же из «Лего» азотной заморозки) отнюдь не чурались своих колоний, как чурался, к примеру, Гомес своей России, и не решали проблему тела: их тела распылялись в открытом космосе, превращаясь в звёздную пыль. Пыль Локошту придавала деталям оттенки радости, пепел Тони – печали. В целом же образы походили на мультик, рисунки хоботом и вполне подошли бы, скажем, для выставки примитивистского искусства. Как бы то ни было, фрагменты будущего в постановке друзей отнюдь нельзя было рассматривать как серьёзные. Тело – не повод для скучной молитвы, предмет уныния; скорей театр. Театр смятения, полагали романтики. (Ну что с них взять?)

Взять с Локошту и Тони действительно было нечего. В меру начитанные, без лишней придури и до наивности искренние, они не являли собой ни малейшего интереса для окружающих. В области философии преобладал утопический конструктивизм, в политике – постмодерн, в искусстве – абсурд. Казалось, люди поглупели, словно предчувствуя конец, и занимались отстранением. Отстранением занялся и Гомес.

«Ничто не трогало, – набрал он в планшете, вернувшись из Адлера в Vila do Conde. – Миновал “Шоколадницу”, “Mr. Чо”, билетные кассы у “Алексеевской” и вместе с Британскими авиалиниями виртуально отправился в кругосветное путешествие. Вернулся за полночь, а наутро узнал – одним диктатором стало меньше. Падал снег. Надо же – земля выглядела куда красивей».

Отправив Путина в прошлое, Тони словно родился заново. Это не был катарсис – он просто почувствовал себя рыбой, впервые выползшей из океана и положившей начало эволюции млекопитающих. Из океана торчали сваи, вокруг сновали другие рыбы, бесконечно шёл дождь, и чтобы выжить, он счёл разумным отстраниться от проблем своей родины и бывших сограждан. Мысль о них вызывала оторопь, сожаление, а подчас и злость. Что толку думать – себе дороже. Он старался не думать и вновь продолжил внезапно прерванную в Понта-Делгада работу над каталогом.

На этот раз, правда, он несколько изменил цель исследований. Заниматься Россией Тони больше не станет – бессмысленно. Он всё понял: никакая угроза не помешает российской власти управлять оппозицией. Власть научилась не просто врать, а обаять этим враньём, обеспечив тем самым бесконечность режима (ложь – это правда, война – это мир и так далее). Информация о России, собираемая смартфоном Тони через приложение-каталогизатор, отныне будет лишь исторической справкой, решил Гомес. Неким архивом объективных сведений в назидание другим, и преимущественно людям будущего, усомнившимся в демократии или уставшим, как это принято называть сегодня, от «истеблишмента».

Усталость западного избирателя выглядела смехотворной, будущее РФ отвратительным, но что действительно озаботило Тони – он сам. Трудно объяснить, но интерес к себе он почувствовал после выходки с Путиным. В сущности, он сделал то, о чём давно уже мечтали миллионы людей, так или иначе пострадавших от путинского беспредела, но в том-то и дело – это были приличные люди и они никогда не пошли бы на убийство. Он оказал им услугу, казалось бы, однако ж нет – из соцсетей стало понятно: приличные люди категорически осуждали «ужасный теракт, совершённый неизвестным» (лишь пять или десять восторженных отзывов, на этом всё). Быть невидимым Тони привык и всё же расстроился: а кто он вообще такой? Знает ли он себя и какова его судьба в других измерениях? Он стеснялся своего любопытства, хотя зря, наверно: заниматься собой – прямая обязанность любого человека.

Для удобства работы он ввёл в приложение-каталогизатор дополнительные настройки, обеспечивавшие ему сбор информации о себе из доступных источников: полицейских досье, провайдеров связи, налоговой службы, а также клиентских баз данных банков РФ, Таможенного союза, Европы и США. До сих пор он как-то не особенно интересовался самим собой в параллельных реальностях, а зря. Первые же опыты показали, насколько различна его участь в зависимости от обстоятельств. К тому же весело. Он словно присутствовал при монтаже кино: множество дублей – от чудовищных, откровенно испорченных до вполне себе состоявшихся, полных иронии, сарказма, трогательных и даже счастливых. Он также расширил классификатор реальностей, добавив к уже существующей системе индивидуальные характеристики Антонио Гомеса (в произвольной форме, например глуп, недостаточно развит, слишком лоялен, болен, несчастен, влюблён и тому подобные).

Особенно нравились ему Тони влюблённые (соответственно глупые и счастливые). Таких было немного, правда, но двое запомнились. В обеих реальностях его копии обитали в Москве (бежать не решились, Немцов был жив) и казались весьма довольными российской жизнью. Один – учёный (биофизик), другой – фотограф в интернет-магазине компьютерной техники. Оба донельзя отстранённые от политики, быта, других людей и влюблённые: фотограф – в Ви (Вику Россохину из «Клона»), а биофизик – в Эллу Пильняк.

Смешные любови, подумал Тони. Смешные в том смысле, что безответны, но при этом спасительны. Отстранение в данном случае пошло на пользу: и фотограф, и биофизик по крайней мере избежали пикетов и полицейской швабры. Дураком быть спокойней: не так опасно, а если и больно, то несильно.

Что лучше, впрочем, Гомес не знал, предполагая в качестве оптимальной схемы – симбиоз отстранения и причастности (всего понемногу). В контексте множественной реальности отстранение и причастность Тони рассматривал исключительно как теоретическую возможность индивидуальной свободы, не вникая в детали внутреннего мира своих двойников и максимально удерживая себя от вмешательства в их судьбу. С точки зрения наблюдателя оба понятия означали, по сути, степень вовлеченности в конфликт между гражданами и властью и для удобства исследования не пересекались. Здесь-то и трудность: в обычной жизни довольно сложно примирить правду и ложь. Подобный опыт даётся редко и, как правило, не без крови. Простейший способ – быть ироничным, и то на грани: малейший повод – и отстраниться уже не сможешь.

К концу года он изучил около тысячи своих копий, не забывая о гербарии с травой из новых реальностей, в декабре съездил к Эфи в Понта-Делгада и по традиции провёл рождественские каникулы на Скае. Скай – идеальное место для отстранения. Тони много читал, плавал на лодке и вновь продолжил свои занятия живописью.

Что его вдохновило? Лёгкость. Он словно выздоровел, выкинув мысли о порочной России на свалку забвения. Перестала болеть спина, он стал спокойней, и даже жопа будто подверглась амнезии – при виде швабры он больше не вздрагивал. Отстранившись, казалось, он стал менее раздражительным, категоричным и определённо умнее. В некотором смысле он стал даже полезней: окружающие уже не пугались его, напротив – находили в общении с Тони смысл (а не лезли на стену, как раньше), обретали уверенность и, что ценно, – вполне обоснованный (а не поверхностный) оптимизм в духе Шульман середины двадцатых (с тех пор и Шульман погрустнела).

Вернувшись к живописи, Тони оставил в покое космос, переключившись на предметы. Простые вещи, заметил Гомес, ничуть не хуже. Ключи, к примеру, книга, ластик помимо конкретного предназначения довольно символичны, а их совокупность подобна деталям конструктора «Лего» – надо только собрать. Что он и делал, помещая, как правило, вблизи предметы, а в перспективе давая фон (поверхность моря, скажем, асфальт, газон у дома или небо). Непременным условием были подробности. Мельчайшие особенности предметов, незначительные в обычной жизни, но важные для нового толкования. Нечто похожее на остранение в литературе. Не всегда получалось, конечно (механика слов куда мощнее визуальной абстракции), зато не скучно.

Восприятие времени зависит от увлечённости: если скучно, время тянется медленно, и напротив – в период бедлама ход времени ускоряется. После серии неудачных опытов картина Гомеса «Время» показалась ему вполне удавшейся. Во всяком случае, он получил удовольствие и от процесса создания картины, и от собственно результата. К тому же он выгодно продал её через Интернет, выручив значительную сумму и перечислив деньги в фонд украинского подполья в Крыму. Подполье обрадовалось, но не сильно. По всему было видно, что оно задолбалось уже вести подрывную деятельность безо всякого результата и ему не до смеха.

Как не до смеха было и пассажирам авиалайнера, упавшего в океан и помещённого Гомесом в виде всплывших фрагментов обшивки на самом краю холста (метрах в ста, наверно – может больше, – от наблюдателя). Никто не выжил. Среди обломков виднелись исключительно неживые и смутно различимые из-за удалённости предметы: ручная кладь, одежда, обувь. В центре композиции, однако, была не ручная кладь, а бортовой самописец, выброшенный на поверхность с помощью передовой системы на основе сжатого воздуха, изображённый крупным планом и расположенный в непосредственной близости к зрителю. По замыслу Тони, это устройство как раз и призвано было пробудить любопытство воображаемого посетителя выставки, переключив его внимание с драматического сюжета на технические детали гаджета и околосмысл.

Самописец был размером с тостер, в металлическом корпусе оранжевого цвета и с ребристой (подобно радиатору) горизонтальной поверхностью, оснащённой светодиодным прожектором, гидроакустическим маяком (пингером) и звуковой сиреной. Сбоку у «тостера» располагался экран, разделённый на окна с индикацией времени – до катастрофы и после.

Бортовой самописец покачивался на волнах. Отчётливо слышались плеск воды и шум ветра. Порывы ветра, то слабеющие, то вновь налетающие вместе с дождём, создавали эффект присутствия. Эффект присутствия достигался также и за счёт экрана. Экран рекордера был повёрнут к зрителю и представлял собой айпад с диагональю дисплея девять и семь десятых дюйма, прикреплённый к холсту и воспроизводящий специально отснятые Гомесом видеоролики. Они шли параллельно: в левой части экрана – прошлое (от запуска двигателей до момента крушения; время двигалось там чуть медленней), а справа – события, происходившие в реальном режиме на дне океана и чуть в стороне от места падения несчастливого рейса. Относительно прошлого время в правой части айпада заметно ускорялось, предвосхищая перемены на годы вперёд.

Последние час-полтора функционирования систем авиалайнера (как и жизни несчастных) не содержали ничего необычного. Хвост самолёта отвалился в одно мгновение и без особых причин. Падение заняло не больше минуты, а до того и самолёт, и люди в нём откровенно скучали: машиной управлял автопилот, пилоты спали, а большинство пассажиров смотрели скучнейшие, хоть и модные – с раздутым бюджетом – фильмы экшн на основе, как правило, комиксов и дешёвых романов в компьютерной графике. Иными словами, в левой части айпада не происходило ничего, сколь-нибудь стоящего. Во всяком случае, с точки зрения Гомеса. Гомес и сам смотрел эти комиксы и, признаться, хуел: столько упущенного времени. Но ведь и жизнь (жизнь отдельного человека) в масштабе вселенной мало что значит, утешал он себя.

Зато ролик о будущем был отнюдь не мультяшным и, хоть выглядел весьма необычно, всё же притягивал – ролик хотелось досмотреть, он не кончался, и от этого возникал азарт. Среди покоившихся на дне моря был и сам Тони. Тони, Локошту, Элла Пильняк, Подравка Смешту, Наташа Хоппер из Коктебеля, Мотя, Майки, Ирена Сендлер на пару с Ларри, Даун со Скович, Захаров, Вика, Борис Немцов и клон Бандеры. Помимо Тони и друзей в разбившемся лайнере находились также и вымышленные персонажи из литературных опытов Гомеса: Луиза Стива и Эшворт (исследователи Стикса), Ослик, Годье и Катя Смит (из романа «Девятая планета»), Бритва, Кафка, Милена Ясенская и почтовый голубь (из рассказа «Человек-бритва»), а также с десяток безымянных инопланетян из иллюстрированных очерков Антонио об инопланетянах.

Все эти люди, однако, не умерли, а стали рыбами. Постепенное превращение их в водоплавающих заняло около миллиона лет вполне счастливой и полной разнообразия жизни. Ролик наглядно демонстрировал наиболее интересные этапы метаморфоза, сопровождая их комментариями в нижней части дисплея. Первобытные рыбы, согласно титрам, впервые выползут из океана на рубеже принципиальных изменений в структуре генезиса, положив тем самым начало эволюции новых млекопитающих. «В реальном времени процесс займёт не менее 600 часов, – предупреждала надпись в виде бегущей строки. – Скучно не будет, спасибо».

Спустя минуту машина съехала с шоссе и плавно замерла. Метрах в пяти плескались волны, качалась лодка и словно прятались в тени кокосов с десяток бунгало в стиле хай-тек, геликоптер и маяк, стилизованный под астрономическую обсерваторию.

– Так задумано, два в одном, – встрепенулся Захаров. – Телескоп и маяк. Мы приехали, Тони. Мишель, мы дома.

Уэльбек спал. Но тут же вскочил и, как образцовый клон, включился в общий поток событий.

А события развивались следующим образом. Из ближайшего бунгало весьма решительно вышел мужчина лет шестидесяти в джинсах и кедах, худой и лысый (похоже, Джонни, подумал Гомес), схватил Тони за руку и приветливо улыбнувшись, увлёк его к геликоптеру.

– Рад, что вы здесь, спасибо, Тони, – выпалил Джонни, – нам нужно лететь, это рядом.

– Рядом?

– Я всё объясню, садитесь в машину.

Тони забрался в вертолёт:

– Вы пилот?

– Да, пилот.

Не прошло и минуты, геликоптер взмыл в небо, оставив внизу изумлённую Ви у бунгало с рекламой, клон Уэльбека и директора «Клубов виртуальной причастности». «Времени нет» – гласила реклама на том бунгало в стиле хай-тек.

Машина направилась строго на север.

– Мы летим на Макин, скоро будем на месте, – сообщил Джонни Тони, прикрыв микрофон (спокойно, отчётливо и отнюдь не стараясь перекричать шум мотора).

Как же приятно было слышать родную речь из уст «бандита, врага народа и либераста». По версии российских СМИ Джонни считался иностранным агентом. Но лучше агентом считаться с прекрасной речью, чем слыть патриотом с дикцией быдла. Последние двенадцать лет, проведённые Джонни в лагере, казалось, не только не сломили его, но сделали лучше.

Они летели минут двадцать и сели у озера на Макине, известном «Битвой за Макин», в ходе которой в ноябре сорок третьего американские войска освободили атолл от японцев.

– Ниндзя использовали остров как военную базу для гидропланов, – пояснил «враг народа».

Неподалёку от вертолёта виднелись хижина, с десяток пальм и моторная лодка, видавшая виды.

– Люблю бывать здесь. Красиво, тихо. Людей немного, почти нет. Хотите колы (кола со льдом)? Пойдёмте в дом, там хотя бы прохладно.

В доме действительно было прохладно. С виду хижина, но внутри дом был как номер в приличном отеле; скорее студия с кухней на подиуме, окна от пола, жалюзи, книжные полки (книги на русском), компьютер, кулер и веранда с дощатым низом, покатой крышей и поручнями из бамбука.

Как раз на веранде они и устроились (две колы, лёд).

– Мне нужно в прошлое, – начал Джонни. – Я знаю, вы можете. Не насовсем, на какое-то время; на год, к примеру. Поможете?

– Смотря куда. Поймите правильно, мои возможности, Джон, весьма ограничены.

– В две тысячи третий, Москва.

– Это вряд ли.

– Вряд ли?

– Необходима трава. Трава, скажем, листья, какой-нибудь клевер, гербера, не знаю. Растение, в общем, из прошлого времени. В моей коллекции, к несчастью, нет из две тысячи третьего ни герберы, ни клевера. Максимальная удалённость, – продолжил Тони, – девятнадцатый год, Португалия, Понта-Делгада.

Джонни задумался.

– Понятно, – сказал он внезапно, – сейчас вернусь, – и, подойдя к книжным полкам, стал наугад, казалось, вытаскивать книги и торопливо листать их.

Пролистав книжек пять, он вдруг замер и, усмехнувшись, извлёк из «Думают…» Дэвида Лоджа пожухлый лист.

– Лист акации, похоже.

– Ясеня, – поправил Тони.

– Пойдёт?

– Пойдёт.

Джонни в мельчайших подробностях помнил, откуда лист: он прилип к его худи по дороге в офис 20 сентября 2004-го. Накрапывал дождь, Джонни нравилось мокнуть под осенним дождём, и он был счастлив – в офисе Джо увидит Вику. Вику Россохину, его последнюю любовь. Их отношения были просты: он любил её, она нет.

– Была надежда, Тони, в этом всё дело. – Джонни полез за сигаретой. – Captain Black, будете? – предложил он Гомесу.

– Пожалуй, нет.

«Агента» словно подменили. Он погрузился в ностальгию. Для жизни Джонни, подумал Тони, явно требовался хотя бы ничтожный переизбыток эндорфинов. Возможно, в прошлом он и найдёт их, хотя сомнительно: эндорфины прошлого нестабильны. К тому же в прошлом один влюблённый уже есть.

– Джонни, подумайте ещё раз, зачем вам это? Стать ближе к Ви вряд ли получится. Здесь вы хотя бы с ней друзья, – Тони мучительно искал слова. – А там вообще никто. Верно?

– Не из-за Ви, – ответил Джонни. – Вы неправильно поняли, – он затянулся. – Просто побыть там.

– Просто побыть?

– Именно. Вернувшись в прошлое, Тони, будущего не изменишь, зато можно неплохо провести время. Память прекрасным образом сохраняет некоторые события (ту же влюблённость) и связанные с этими событиями чувства. Иначе говоря, вернувшись в прошлое, можно пережить настроение, сутью которого была надежда. Надежда не быть отвергнутым (применительно к любви) и вообще глобальная надежда на счастливое будущее. Человек в возрасте удручён, у него нет ни будущего, ни надежды. Он как раз и нуждается больше всего хотя бы в иллюзии этих конструкций.

– Ладно, допустим. Тогда слушайте. Вот сигарета, – Тони достал из кармана электронную сигарету с капельным испарителем. – Я приготовлю две смеси: одну из вашего листа, листа «акации», – он улыбнулся, – вдохнув эту смесь, вы окажетесь в прошлом, и возвратную смесь из листа, скажем, пальмы. Видите пальму, ближайшую к лодке?

Да, Джонни видел.

– Затянетесь возвратной смесью, когда решите вновь вернуться (представите лодку, начнёте курить и сразу вернётесь). Вернуться вы сможете только сюда. В это же место и в этот день. Не в будущее. В будущем вас не будет. Для друзей вы умрёте, – Тони задумался. – Если хотите, я расскажу им всё как есть?

– Пока не знаю.

– Захаров, Вика и тот клон останутся без вас. По сути, здесь возникают две реальности: реальность без вас и параллельная ей реальность с вами – начиная с момента, когда вы вернётесь. Вернувшись сюда, вы вернётесь в их прошлое. Ни Митя из прошлого, ни Вика, ни клон – никто не заметит, что вы исчезали (разве что стали немного старше). Когда вы вернётесь, я буду здесь, даже если уеду – «Тони из прошлого», можно сказать. Это несложно, сколько бы в прошлом вы ни прожили – день или год, скажем, сколько хотите. Согласны?

– Согласен.

– И последнее: переместившись в прошлое, вы здесь умрёте. Умрёте буквально, останется тело. Вернувшись назад, избавьтесь от трупа.

– От трупа?

– Или скажите, что мне с ним сделать.

– Выкиньте в море, – ответил Джонни.

– Тогда приступим.

К вечеру смеси были готовы. Джонни собрался: сложил рюкзак, взял пару книг. Они прошлись. Над океаном носились чайки.

– Если хотите, возьмите мой адрес. Правда, не знаю, узнаю ли вас, – Тони смутился. – Вряд ли, конечно.

– Не стоит, Тони. Сниму в отеле номер под крышей. Отель на Сретенке, к примеру. Были бы деньги. На самом деле, не волнуйтесь.

На прощание они обнялись.

– Позвоните Захарову, вот телефон, – Джо протянул Тони визитку. – Он заберёт вас, когда хотите, но избавьтесь сначала от тела. Не торопитесь, здесь красиво, продуктов хватит на неделю, свежайший воздух, лодка ваша. Скажите им за всё спасибо, я их люблю.

Прошлое встретило Джонни осенним дождём, как он и мечтал. Его никто там не ждал, и он был как пришелец из далёкой галактики, совершенно ничей. Под вывеской «Прекрасный мир компьютеров» в компании коллег, среди которых он узнал и себя, стояла Ви. Она курила, но вдруг, почувствовав инопланетное вторжение, отвела сигарету и присмотрелась. Нет, не пришелец, обычный дядя, разве что смуглый не в меру, улыбчивый и какой-то худой. В будущем Джонни, подумала Вика, будет такой же – смешной и старый, вернувшись из Крыма, скажем, или откуда он там вернётся.

Конец, согласно Оруэллу, уже содержится в начале («1984»). Будь люди немного порасторопнее, они могли бы с лёгкостью предугадывать будущее на основе реального положения вещей (а не с помощью лженаук, предчувствия и кофе).

Подумав о кофе, Тони сварил себе эспрессо и, сложив тело Джонни в моторную лодку, отправился в море. Лучше не медлить, на труп немедленно слетелись чайки. Он прихватил с собой два камня размером с тыкву (так надёжней). Лодку качало. «Как же приятно не знать, не слышать, отстаньте, люди», – крутилась мысль. Что же до связи между началом и светлым будущим, связь представлялась очевидной: лучше не станет. Как и всегда, возможность счастья отдельного человека будет зависеть от его начального капитала, что обусловлено, вероятно, животным происхождением вида. Это – сила (физическая выносливость), ум и деньги. Равных возможностей нет и не будет.

При относительном комфорте люди всегда будут страдать. Цена комфорта будет расти, неизбежны конфликты и как следствие – регулярный возврат к деспотии (правой ли, левой или гибридной по типу путинской). Надо признать, в настоящее время коллективное эго лишено здравомыслия. Скорость мутаций крайне низка, из-за чего в ближайшем будущем недостаток центризма вряд ли может быть компенсирован эволюцией гоминид.

Вернувшись на остров, Тони почувствовал себя разбитым. Ничего не хотелось. Он поставил Шопена (в коллекции Джонни преобладала классика), сварил батат и поужинал с пивом.

Поужинал с пивом и Джонни в Bilingua. «Как же приятно снова вернуться», – крутилась мысль. Снова увидеть прежние клубы, прежнюю Ви, услышать музыку, которой в будущем нет и не будет. В «Книгах О.Г.И.» он купил Бегбедера – «Каникулы в коме» и зачитался. Кафе закрывалось. Книги на полках пахли дождём. Запах свободы, кури, сколько хочешь, слушай Brand New.

– Мы закрываемся, завтра придёте? – спросила Лена (судя по бейджику).

– Приду.

До запрета свободных клубов, одиночных пикетов и браслетов с надписью «Путин хуй» оставалось чуть менее пятнадцати лет. Интернет станет полностью подконтролен бессменной власти. Джонни знал об этом и не спешил. Он не спешил и завтра, и через месяц, наслаждаясь бездельем, старыми книгами, музыкой и возможностью в любой момент, оставив всё, убраться прочь. Такой возможности как раз и не хватало Джо в прежней жизни. Нет, не всегда, конечно – начиная примерно с постановочных выборов президента России в восьмом году и особенно после вторжения русских в Грузию. Стало понятно: ему здесь не жить. Для нормальной эмиграции, однако, нужны были деньги, приличный диплом и как минимум знание языка. Быть несогласным с режимом и сочинять научно-фантастические романы – критически мало для получения вида на жительство за рубежом. В итоге он просто сбежал, пополнив тем самым ряды нелегалов в объединённой Европе.

Вернувшись в прошлое, к слову, без визы и не имея при себе даже загранпаспорта, Джонни вновь рисковал, но страха не было. Точнее, был, но скорей рефлекторный и оставшийся со времени заключения его в тюрьму. Возможность быстрого перемещения в Кирибати притупляла чувство опасности. Словами Милана Кундеры, «сатанизм своей нации» отныне Джонни не пугал (о немцах в гитлеровской Германии, «Искусство романа»). Пугало другое – он постепенно утратил интерес к Ви. К концу октября Джо перестал искать встречи с ней. Он ощущал себя совершенно иначе, чем в то время, когда бывал здесь изначально, и куда свободнее. Причиной тому, вероятно, было знание будущего. Знание будущего лишает интриги, а заодно и существенной доли дофамина (читай – эйфории и заблуждений).

То же касалось и его отношений с другими людьми. К примеру, в «О.Г.И.» он почувствовал себя Ричардом Докинзом: заговаривал ли Джо о книгах или просто курил, он вызывал любопытство и, безусловно, располагал к себе окружающих. Окружающие при этом не пробуждали в нём ни малейшего интереса. Плохо образованные, хвастливые и показушные (а раньше он думал о них – свободные) посетители и обслуга «О.Г.И.» явно гордились своей страной, ничуть не ведая об истинном положении вещей и к чему всё идёт. Иначе говоря, возможности Ви, прочих людей и его собственные возможности в новой реальности принципиально не совпадали.

Что действительно ценно, подумал вдруг Тони, наблюдая за приближением грозового фронта, надвигавшегося с востока, – иметь возможность. Не эфемерную и надуманную, а самую что ни на есть реальную возможность, подкреплённую материально и отсутствием обязательств, в любой момент убраться прочь.

Убираться, впрочем, не хотелось. Тони нравился остров, отсутствие людей и особенно «хижина» Джо. Теоретически он мог оставаться здесь, пока не кончатся продукты. Вряд ли Митя и Ви будут против. Разве что клон. Клон Мишеля Уэльбека, как ему показалось, искал скандала. Хотя в жизни обладатель Гонкуровской премии слыл вполне благоразумным и даже застенчивым (если верить, конечно, Доминику Ногезу – биографу писателя, «Уэльбек как он есть»).

Поднялся ветер, и едва Гомес причалил к берегу, зарядил дождь. Тони кинулся к вертолёту, выключил радио и, закрыв кабину, медленно, наслаждаясь ливнем, побрёл в укрытие. «Как же мне нравится летний дождь, – записал он в дневник, чуть обсохнув и устроившись на веранде с книгой Проффера об Иосифе Бродском. – От запаха мокрой пыли у меня эйфория». «Что касается Эллендеи, то он скорее ценил её внешность, чем интеллект: Иосифа нередко увлекали самые поверхностные вещи, – писал Проффер. – Он всерьёз полагал, что о книге можно судить по обложке».

«А разве нет?» – подумал Тони. Книга Проффера была оформлена из рук вон плохо: размытое фото Карла Проффера во весь формат и дурацкие надписи («впервые на русском», «содержит брань»). При чём здесь брань? Им лишь бы продать. На самом деле книга не содержит ничего нового: с Бродским непросто, а Эллендея и Карл – типичные леваки. С таким же успехом «Ардис» печатали бы кого угодно, невзирая на отношения авторов с советской властью, – от лимоновых до прилепиных (Карл Проффер, «Без купюр», издательство Corpus, 2017).

Издательство Corpus, кстати, как и вообще большинство российских издательств, могло бы сделать куда больше в пору путинской диктатуры для хотя бы её дискредитации. Имея возможность, «деятели культуры» не воспользовались ею, издавая лишь классику, патриотическое порно местных холуев и безвредные мемуары типа профферовских.

Дождь барабанил о покатый навес, вода стекала завесой в жёлоб и по нему уносилась в океан. Круговорот любви в природе. Гомес загуглил «Возможность – слово». Вот что писал Викисловарь: «Возможность – условие или обстоятельство, позволяющее сделать, осуществить что-либо». Возвращаясь к издательскому бизнесу – и обстоятельства, и условия просто кричали сделать хоть что-то в отместку режиму. Но нет – тысячи рукописей – дерзких, отчаянных – были отвергнуты. Отвергнуты молча и как бы помилованы: скажите спасибо, что вы ещё живы, что мы вас не сдали, а ведь могли бы.

Дождь продолжался с переменным успехом почти неделю. В ясные дни Тони плавал на лодке, нырял с аквалангом и ловил рыбу, исследуя заодно гавань и окрестности, включая заброшенные ангары и следы оборонительных сооружений японской армии из далёкого прошлого – у Сёва ведь тоже была возможность, но нет, не вышло. Зато вышло у Франклина Делано Рузвельта. В отличие от Рузвельта, заметим, Corpus даже не попытался, понимая, что будут трудности, могут закрыть, а директора, скажем, отправить в тюрьму. «Опасные» издавались сами. Подобно янки, они кидались на самураев в облике власти, а их линией обороны был Интернет: агрегаторы наподобие «ЛитРес», различные торренты и средства доступа к запрещённым ресурсам, такие как VPN, протоколы FriGate и другие.

При слове «другие» Антонио вздрогнул. «Другие» в контексте его «пикетов» являлись злом, и он не знал, что с ними делать. Сопротивление возможно, но как-то сложно. Сложно, болезненно, неэффективно; впрочем, и ясно – другого способа остаться честным не существует.

– Всё хорошо? – спросила Вика, вдруг позвонив спустя неделю.

– Да, всё нормально.

– А что там Джонни?

– Джонни в прошлом.

– Это возможно?

– Зависит от нас, у Джо получилось.

– Но он вернётся?

– Я сожалею. Хотите роллов? Свежайшие роллы из местных моллюсков в тонком омлете. Сам приготовил. Приехать за вами?

– Вы шутите, Тони?

– Джонни вернётся, но не сюда. Неделей раньше. Другая реальность, нас там не будет.

– Другие люди?

– Люди всё те же – другая возможность. И что же роллы?

– Пожалуй, не стоит.

Идея с роллами пришла внезапно. Никаких роллов у Тони не было. Зато были моллюски, приготовить недолго. Очень хотелось, увидеть Ви. Не зря он любил её в какой-то реальности. Видно, всё повторяется. Кажется – дежавю, а в действительности онлайн; онлайн-помехи локальной сети, устроенной как бы поверх глобальной.

Ближе к вечеру приплыл Захаров, чего и следовало ожидать.

– Что вы такое здесь творите? – бросил он с ходу. – Вика в истерике. Где Джонни?

– Джонни отправился в две тысячи третий или четвёртый, уже не помню. Как и хотел. Вы же сами меня позвали.

– Да, но не так. Мы полагали, что он вернётся.

– Он и вернётся, только не к вам. Не к вам конкретно. В другую реальность. Там будет и Вика, и вы, и клон. Клон Уэльбека, Кирибати и этот дом с вертолётом и лодкой, – Тони окинул взглядом местность. – Всё то же. Быть может, иная возможность. Точно не знаю. Смиритесь, Митя.

– Но как смириться? Был человек – и вдруг не стало.

– Что ж тут поделать. И вас не станет, и меня. Вот, почитайте, Джо оставил.

Гомес подал Мите записку. Тот нехотя взял. «В пруду», – прочёл Захаров вслух, и дальше:

Митя задумался, на минуту притих и вдруг, не выдержав, вероятно, острейшего прилива чувств, обрушил весь гнев на Тони:

– Шли бы вы, Тони, куда подальше!

– Что ж, как хотите.

Гомес собрался и наутро, 22 июля, во вторник вернулся в Конди. В контексте «пруда», заметим, Тони придумал игру, пока ждал в самолёте еду и напитки. Не игру, скорей – приложение. Приложение для айфона «Модель возможности» (Model of possibility).

По замыслу, на основе аккаунтов пользователя в соцсетях и всё тех же полицейских архивов программа должна была строить варианты реальностей как продолжение главных событий из жизни человека. Гомес, казалось, был близок к открытию «формулы альтернатив», так сказать, руководствуясь, правда, отнюдь не наукой, а интуицией и статистикой собственных перемещений. Подход как минимум сомнительный, зато эффективный. Первые же тесты подтвердили его догадку: повтор событий тем вероятней, чем в большей степени он обусловлен этикой человека, системы, сообщества. Путин, к примеру, его предприятие (АО «РФ», скажем, неважно) и впечатляющая поддержка быдла обуславливают захват территорий, подавление мысли, убийства немцовых и педерастов. Влюбившись однажды в условную Ви, будьте уверены – в параллельной действительности избежать этой связи будет непросто. Отклонение составляет чуть больше процента; вопрос времени, в общем, «опасных мыслей», неточных слов.

Отклонение от, казалось бы, нормы на первых порах незаметно (подобно мутации в начальной фазе), но со временем, обретая форму, может отчасти (пусть не существенно, однако всё же) менять события, включая главные события в жизни людей – те, что исправно повторяются в любой реальности.

В Конди стоял запах пожара. Как и всегда в это время, в Португалии горел лес. Спасало море – накупавшись, он брал машину в местном прокате и ехал на юг. У Лиссабона запах стихал. Тони усаживался за столик в прибрежном пабе, брал виски, колу, писал дневник и работал над алгоритмом «Модели возможности». Модель не давалась. Всё дело в деталях, как и обычно.

Именно в деталях Тони находил особую привлекательность своей идеи. То, что события параллельных жизней более-менее повторяются, довольно прозрачно, зато мелочи (отклонения, в сущности, на единицу процента, иногда больше – не суть) действительно таили в себе загадку; образно puzzle of artist, загадку художника. К примеру, в некоторых реальностях Тони не был знаком с Пильняк, зато был знаком (и даже влюблён) в Вику Россохину. Или взять Джонни – до последнего времени ни в одной из реальностей Тони не знал его лично. Иногда слышал о нём от друзей, что-то читал об «изгое» в Times, хотя – надо же! – они оба любили одного и того же человека. Убийство Немцова опять же: примерно в сотне из двенадцати тысяч каталогизированных измерений Борис Немцов не был убит в 2015-м, а иногда оказывался жив даже шестнадцатью годами позже.

Размышляя над деталями и пытаясь связать их в единый алгоритм формирования событий, Тони заметил одну особенность: степень влияния на событие конкретной «мутации» тем сильнее, чем на более ранних этапах она проявляет себя. Отсюда он ввёл понятие «свёртки», позаимствованное из компьютерной лингвистики, как последовательности всё более ощутимых (и потенциально влияющих на процесс генерации событий) фаз отклонения. «Сумма свёрток, – подытожил он спустя неделю довольно муторной работы, – настоящий мутаген».

Вот пример: он был влюбчивым человеком. От влюблённости терял голову, но уже спустя день или два отходил. Иначе говоря, для продолжительной связи Тони нуждался в отклонении, а импульсом для такого отклонения являлась совокупность мелких мутаций в виде предыдущих и на первый взгляд ничего не значащих мимолётных увлечений. Дело в химии, рассуждал Гомес, предполагая ускоренную репродукцию гормонов (дофамина прежде всего, адреналина и подобных) по мере возникновения коротких связей. Чем интенсивней возникают непродолжительные «умопомрачения», тем вероятней наступление длительной и не менее оглушительной привязанности с далеко идущими последствиями, вплоть до супружества. Химия, но не только. Процесс накопления (сумма свёрток) объясним также и с точки зрения психологии, то есть усталостью от коротких связей и подсознательным стремлением к более зрелым и продолжительным отношениям.

Итак, подобно большевистскому перевороту в царской России, главной причиной которого являлась усталость населения от войны (а ущемление свобод лишь усиливало протестные настроения), возникновение нового события, в соответствии с алгоритмами Тони, основывалось преимущественно на физиологии («химии любви» в случае с любовью) плюс психология и, естественно, цепь случайностей.

Определившись с алгоритмом и более-менее оформив спецификации Model of possibility, Гомес облегчённо вздохнул. Побуду рыбой, улизнувшей из сети, подумал он, и проплавал у мыса в Пениши (Peniche, мыс Карвуэйру) до конца июля. Жара усилилась, палящее солнце, горячий песок и пылающий в отдалении лес казались углями. «Раскалённые угли галактического барбекю», – зафиксировал Тони в своём дневнике, вернул машину и третьего августа прибыл в Нью-Йорк на ежегодную выставку орхидей в Бронксе.

Прибыл, но опоздал – выставка орхидей давно закрылась, а он и не знал. Как и влюбчивость, склонность опаздывать – тоже деталь. Внешность – деталь, задумался Тони (он был угрюм и неухожен), черты характера, менталитет и классовая принадлежность.

Из-за множества подобных деталей алгоритм его приложения был крайне запутан, грозил непредсказуемостью и нуждался в тщательной структуризации. Число модулей (независимых модулей, встроенных в открытую для модернизации архитектуру) перевалило за тысячу, когда, сняв номер у Ботанического сада, Тони увидел вдруг события ближайших дней. Склонность к предчувствию свойственна людям. Довольно часто они ошибаются и всё же, предчувствуя, что-то меняют, приближая тем самым (иногда отдаляя) в том числе и главные события жизни. Короче, деталь; деталь многосложная и, может статься, принципиальная для процесса мутации отклонений.

Так Тони придумал ещё один модуль для своего приложения – Premonition module (PM, модуль предчувствия). Через умный браслет модуль должен был получать физиологические параметры человека (показатели мозга прежде всего) и строить вокруг предчувствия основу будущих событий в альтернативной действительности. Вряд ли Тони всерьёз относился к предчувствию, но мало ли. Хуже не будет, надеялся Гомес (любитель гаджетов и орхидей).

Относительно орхидей – утром пятого августа он вновь отправился в Ботанический сад с целью разжиться (вдруг повезёт) «экспонатами прошлого»: семенами, цветами, листьями, оставшимися от предыдущих выставок. И точно, после недолгих переговоров с куратором выставки орхидей Нэнси Флуд (девушку тронули акцент Гомеса и внешность безумца-учёного из голливудских блокбастеров) его приняли в Pfizer – специальной лаборатории для изучения растений, функционирующей в Нью-Йорке с 2006 года.

При виде тамошней коллекции Гомес опешил. Тысячи семян и растений, упорядоченных в том числе по месту и времени сбора, представляли собой совершенно бесценный материал для перемещения Тони в прошлое, к тому же на любой континент и в самые отдалённые поселения. Экспонаты не продавались. Однако, сославшись на важность эксперимента для «судеб мира», Гомес кое-что выпросил – коренья, обрезки стеблей и сухие цветы (в основном шелуху, практически мусор) из различных гербариев за последние 20 лет. Нэнси Флуд всё допытывалась – зачем.

– Зачем вам столько, это же мусор? – ей хотелось знать правду.

И он вкратце поведал Флуд о сути опытов с перемещением между реальностями, включая демарши в недалёкое прошлое.

– Хотите попробовать?

– Спасибо, нет, – Флуд улыбнулась, и правильно сделала – не стоит связываться с незнакомцем. Возможно, он псих. Да и вообще, считать животным себя проще – не нужно думать.

– Что ж, как хотите.

Они расстались. Куратор выставки вернулась в офис (явно в смятении), а Тони отправился готовить смеси для предстоящей авантюры и в точном соответствии с недавним предчувствием.

«Склонность к предчувствию свойственна людям, – тщательно вывел по-русски Тони в своём блокноте на полях в разделе “Детали, Модель возможности, альтернатива”. – Иногда они ошибаются и всё же, предчувствуя, что-то меняют, приближая тем самым (иногда отдаляя) в том числе и главные события жизни».

Что за событие, Тони не знал, но полагал, что встреча с Баффи (а он предчувствовал такое) продлит не только её жизнь, но и вызовет принципиальное отклонение в его собственной жизни. «Событие икс, – зафиксировал он, – как функция от предчувствия игрек: x=f(y), f→PM, premonition module, прекогниция, картина Малевича “Сложное предчувствие”». Предчувствие не отпускало, и тогда он решился: а будь что будет. На основе шелухи орхидеи, выращенной в лаборатории Pfizer к выставке 2027 года, Тони изготовил необходимую для перемещения смесь, извлёк возвратный концентрат из листьев клёна в Центральном парке и, оплатив номер в отеле на неделю вперёд, отправился спасать Пильняк.

Очнувшись в оранжерее лаборатории, Гомес взглянул на календарь. Надо же, он промахнулся: подходил к концу май, теракт в Манхэттене уже случился, «Орхидеи» закрылись. Пришлось вернуться и скорректировать смесь для прибытия чуть пораньше. На этот раз он не спешил, прошёлся по городу, и странно – как бы ни чувствовал себя комфортно (со временем Нью-Йорк стал близким, почти как Конди или Скай), он словно был настороже, опасаясь подвоха; с судьбой ведь не знаешь, как отнесётся она к шутке – ответит тем же или убьёт.

После коррекции Тони прибыл на место 31 января, примерно за десять дней до гибели Баффи. Стояло утро. В бутике у сада он купил себе куртку, два капучино (один для Эллы), белых тюльпанов (те взялись инеем, искрясь на солнце звёздной пылью) и направился к дому Эл.

Баффи ответила не сразу (воскресным утром не до Тони, подумал Тони), но всё ж ответила.

– Кто там? – услышал Гомес в домофоне.

– Всё тот же Тони, Эл, привет. Со мной тюльпаны, капучино, немного пыли (звёздной пыли; похоже, иней).

– Да, вижу, Тони. Открываю.

При виде Баффи Гомес замер: Элла жива.

Совсем недавно он расставался с Пильняк на кладбище, не верил надписям (скучать не надо, годы такие-то) и всё твердил: «Одной зависимостью меньше». Оказалось, напротив: со смертью Баффи он к ней прилип ещё сильнее.

– Ещё сильней, да, Тони?

– Да.

Они обнялись.

– Эл, мне неловко, – промолвил Гомес, – ты не поверишь.

– Чему не поверю?

– Давай присядем. Кофе, тюльпаны, – он вручил ей тюльпаны.

– Ты ненормальный, в такой мороз… Тюльпаны долго не протянут. Кофе так пахнет. Спасибо. И что?

– Помнишь мой гаджет?

– Помню, конечно.

– Кое-что доработав в нём, как бы сказать… я могу теперь возвращаться.

– Ты и так возвращался.

– Не в этом смысле. Возвращаться во времени. Я прибыл из будущего.

– Из будущего? – Из две тысячи тридцать второго – уберечь тебя от теракта. Вот страница из новостей и видео. Теракт в Манхэттене, ты там погибнешь.

– Погибну?

Тони дал ей айфон: ролик с терактом, отчёты СМИ и фото с кладбища Святой Троицы у Гудзона от 25 декабря тридцатого года (надгробье, ром и Ларри с Сендлер).

– Ужас какой. А что Ларри так весел?

– Он пьян. Ты мне веришь?

– Не знаю, Тони… с таким не шутят. Скорее верю. Дай подумать.

Но думать Эл пришлось недолго. Ей позвонил кто-то с работы.

– Десятого? Среда, Манхэттен? Нет, это вряд ли. Ничего. Ничего не случилось. Возможно, уеду. Ладно, до завтра.

Баффи звонили из агентства.

– Пиздец один с этой рекламой. Работа на выезде. Похоже, ты прав.

– Не спеши, время есть.

– А как же другие?

– С другими не знаю. Мне никто не поверит. Хочешь, сама.

– Позвонить в ФБР? Сказать, предчувствие, догадка?

– Скажи как есть. Мне всё равно, – пауза, мысли, растерянный взгляд, вид из окна, – я возвращаюсь.

– В тридцать какой-то?

– Да, там неплохо.

– А я там есть?

– В других реальностях.

– Скучаешь?

– Скучаю, Баффи.

Да, он скучал, но если подумать, быть в состоянии безответной влюблённости куда приятней повседневной скуки, когда всё есть, всё надоело.

– Не стоит, Тони.

– Напротив, Баффи: скучать приятно. Пока люблю тебя – красиво. Как с умной книгой: пока читаешь, хотя бы чувствуешь себя нормальным. Похоже на голод: очень хочется есть, когда кончились деньги.

– Или на секс. Ты, наверное, голоден?

– Спасибо, нет. Хотя, знаешь, подумал… в тридцать втором есть прекрасное место, где можно поесть, и не только – живи… Живи, сколько хочешь; остров Макин в Кирибати. Там лето, безлюдно, тихий дом, океан. Моллюски, рыба, в доме книги. Ты любишь рыбу?

Любит, конечно. Что касается рыбы, Гомес и сам знал: любимые блюда у Баффи – из моря. Всевозможные роллы, салаты, мидии, тунец. Селёдка, скажем, в масле с луком, кальмары, крабы.

– Это возможно?

– Да, это просто.

– А как же здесь?

– В этот день и вернёшься, – Тони кивнул. – Для возврата назад я обычно использую листья растений, их стебли, цветы, различные фрукты, траву. Из тюльпанов, к примеру, – он взглянул на тюльпаны, – мы сделаем смесь, возьмём эту смесь на Макин, а когда надоест в Кирибати, ты вдохнёшь её (вот испаритель, электронная сигарета) и вернёшься назад. В этот день, в это время, плюс-минус минуты; может, час или два.

Сработало. Надо же…

Немного подумав (скорее для вида), Эл согласилась.

– А лодка там есть?

– Есть и лодка.

– Хочу выловить рыбу прямо из лодки и тут же запечь её на берегу.

– Шум океана, небо, звёзды…

– Ты, верно, шутишь?

– Собирайся.

Элла счастливо улыбалась.

– Я приготовлю пока смесь. И свяжи меня с Ларри кое-что обсудить.

В недавнем предчувствии он рассказывал Ларри о своём приложении, но так и не понял – возьмётся ли тот за его производство. Оказалось, возьмётся. «Модель возможности» (во всяком случае, идея) Ларри задела.

– Как сам? – спросил тот на прощанье.

– Всё хорошо.

– Рад, что ты с Эл. Ей кто-то нужен.

– Увидим, Ларри, – ответил Гомес, предчувствуя будущее и надеясь пробыть там как можно дольше.

Тони ошибся: несмотря на предчувствие и, казалось бы, идеальный вояж на острова Гилберта с Эл (они и впрямь ловили рыбу, занимались любовью и наслаждались переменой), спустя неделю, как и хотела, Баффи вернулась в Нью-Йорк.

Расставаясь, он вручил ей набор из смесей для возвращения в Москву, в Понта-Делгада, на Скай и в Конди. Всё зависит от Эл. Возвращение, как он понял (запоздалая мысль), суть любви. Можно сказать, её критерий. Без желания не вернёшься. Всё, в общем, просто.

– Спасибо, Тони.

– Помни – Манхэттен.

– Да как забудешь, – Эл смутилась.

За эти дни она загорела. В коротком топике, очках Элла выглядела почти как в юности: игривый взгляд, легкомысленные пассажи, ирония. Ей шла ирония. С возрастом Баффи смеялась всё реже, зато по делу и умея выразить свою мысль наиболее точно. Он так не мог, хотя старался. Как тяжела судьба людей, прямо взирающих на вещи, подумал Тони, склонившись над телом Эллы Пильняк, оставшись один и не находя себе места, как вдруг ужаснулся: в квартире Баффи её поджидают два трупа.

Пришлось вернуться, взять у Эллы машину и вывезти трупы куда подальше, дождавшись ночи. На самом деле Тони злился: что-то надо придумать; так не годится – возиться с трупами каждый раз. И он придумал. Идея пришла к нему в Понта-Делгада ближе к Новому году. В лаборатории Локошту на основе бактерий, выделенных из кишечника личинок мучного жука, он синтезировал вещество, разлагающее буквально в секунды любую органику, включая мёртвое тело, оставшееся после перемещения. Капсула с жидкостью, снабжённая таймером и взрывателем, помещалась в карман перед отправлением, а после взрывалась, вызывая тем самым разложение тела на исходные компоненты: воду, азот, метан… Оставались одежда, деньги, часы, браслеты, кольца, обувь – предметы, вполне пригодные для повторного использования и на продажу. Вторсырьё, так сказать, – куда более ценное, чем собственно тело (тело как мусор). Существенная часть проблемы мусора в понимании Тони была отныне решена.

«Возвращение тела на небо, – записал он в журнале наблюдений за опытом. – Тело как мусор, зато с каждым трупом в голове остаётся заметный след: надежда, раскаяние, новые знания, подчас опрокидывающие прежний цикл и формирующие устойчивую неприязнь к существующему устройству мира, страны, издевательскому режиму, любимой, прежде казавшейся самой красивой, утончённой и умной. Возвращение тела на небо – шаг к здравомыслию».

– Что ты всё пишешь? – спросила Локошту.

– Вот, почитай.

Она почитала.

– Странные мысли для научной работы. Не знай тебя, я решила бы – сумасшедший.

– А как писатель?

– Не знаю, Тони. Слишком заумно. Ты пишешь книгу?

– Пока нет.

– Пока нет, но хотел бы?

– Похоже, да. Я заметил, мне нравится: пока пишешь – приятно. В голове столько мыслей. Они как мусор – надо убрать; хочется выкинуть, вывезти и, когда вывезешь, начать всё заново (убирать).

– Так пиши, – Локошту задумалась. – Окружающим пофиг. Ты им не мешаешь. Мусор твой, вот и делай, что хочешь, с этим мусором. «Вывоз мусора», правильно?

– Как-то так.

На самом деле, название книги вполне подходило к его наваждению. Поддержка Эфи раскрепостила, и он загорелся. С чего начать, не являлось дилеммой. Тони и так знал – с Вильнюса: пятнадцатый, встреча с Баффи, транзитная зона, прощание, Конди, первый «пикет». Набросав план романа, Гомес увлёкся: книга лучше, чем жизнь. Ничто не сковывает, всё можно менять, в том числе и события, оставляя надежду, с которой в реальности приходилось расстаться. Возвращаться вообще было как превращаться; и он возвращался.

К началу мая Тони закончил первую часть, сделал правки и вернулся в Москву оживить представление о ничтожном. «Изгой, – зафиксировал он состояние человека в современной России, удручённого пошлостью и бесстыдством окружающих его “патриотов”. – Живёшь себе тихо, никому не мешаешь, а тебя донимают. Тобой занимаются лично директор, его собака и в полном составе совет попечителей, не считая охраны, отдела кадров, начальника, его шестёрок и местных троллей из складских, стремящихся уесть при встрече. Достают, приближают; отдаляют: “не наш”. А “не наш” себе пишет что-то о будущем, таская книжки в сумке, колу, бумагу, стёрку, карандаш».

Оживив представление (город уёбков), он убрался в Шотландию. На Скае тихо, умный дом, нормальные люди, еда и воздух. В ноябре (где-то ближе к Благодарению) была готова вторая часть; медленно, но роман продвигался. Тони думал о Баффи. Признаться, он ждал её и в Москве, и здесь. Ждал хотя бы звонка. «Звонок из прошлого» Бена Элтона перечитывал дважды – не помогло.

Зато в Конди, затеяв расследование, он обнаружил старых друзей. Все были живы, даже Майки. С реальностью последних лет Тони, казалось, повезло: ожили друзья, он спас Пильняк и даже отправил, как помнится, Путина в далёкое прошлое. Правда, профессор, Подравка Смешту и Таня Лекстор его не помнили (не знали). Но так ли важно в самом деле знакомство с тенью, подумал Тони; живы – и живы. Кстати, знакомиться (знакомиться заново) он с ними не стал, хотя был и соблазн. Смешту, к примеру, преобразилась и выглядела настоящей красавицей, но, поскольку возилась с рыбой, то пахла сельдью; на эти запахи у Тони чутьё.

Не пахла Наташа из Коктебеля. Она тоже была жива и тоже не знала его, но не пахла. Разве что морем. В Коктебель он приплыл на резиновой лодке нелегалом из Варны. Нарвал листьев полыни, вернулся в Конди, приготовил там смеси (для транзита «по воздуху» в оба конца) и впоследствии возвращался сюда для любви и терактов. Наташа Хоппер была блядью, но блядью с принципами – это важно. Они вместе как раз и взорвали оба парома и надоевший всем мост через Керченский в прошлом, а ныне «мост Путина» в декабре тридцать третьего. Возвращение в Коктебель и выпады против русских стали для Тони неотъемлемой частью его как автора протестной книги; во всяком случае, на время, пока диверсии не стали обычным делом для подполья (хотя бы что-то).

В июле он слетал на Эрос (астероид с большим содержанием редких металлов) и, выручив денег, предпринял круиз на Землю Виктории в Антарктиде. Реальное путешествие на корабле в отличие от трипа между измерениями (когда Тони «исследовал» полюс в две тысячи девятнадцатом) показалось ему куда интересней и, хоть вышло дороже, оставило яркий след. Он вернулся почти счастливым, привёз множество путевых заметок и существенно приподнял настроение книги, добавив иронии и смешных положений. Оставались последние главы. И всё же Гомес будто ждал откровения: важных событий, ключевой перемены, возможно, чуда – толком не знал. Не знал, но предчувствовал: вымысел будет лучше реальности.

В декабре тридцать пятого он поехал в Румынию, ближе к Чёрному морю (скорей от скуки и поддавшись соблазну дешёвого тура по Восточной Европе). Косово, Приштина, Белград, Варшава, Прага, София, Варна, Сулина. Сулина с виду походила на Конди («румынский Конди»): город-утопия, безлюдный пляж, кафе, две улицы, Музей искусства.

В этом музее он как раз и попался.

К нему подошли, усадили в машину и сдали русским за теракты в Крыму. Последнее, что он запомнил из Музея искусств, – картина «Chop-Suey» (чоп суи) Эдварда Хоппера (второе название «Двойники»). Сцена в кафе. Странное дело, в кафе пахло морем; он словно и сам был в этом кафе. В посольстве РФ ему выбили зубы, отобрали айфон, но после смягчились, разрешив покурить во время допроса, что стало ошибкой для них, а для Тони – спасительным бегством.

Вернувшись на Скай, он нашёл там письмо. Письмо от Пильняк; она приезжала. Писала, что вряд ли его дождётся – в Нью-Йорке дела. Ещё раз просила не волноваться. Во всяком случае, она жива, звонить не стала («Да что звонить?»), но ниже призналась, что потеряла его номер мобильника. Дом ей понравился. Она посетила к тому же Конди, Понта-Делгада, однако в Москву… «В Москву ездить не стала, – писала Баффи, – ну его на хуй».

Так обстояли дела в реальности. Элла то умирала, то возвращалась, а Тони любил её всё безотчётней, как ценят утраченное, смотрят кино, слушают музыку, читают книги за недостаточностью красоты в реальной жизни. «Красота, – заметил как-то Доминик Ногез, – другое название невозможности, никогда не бывает так далека, когда она приближается, и никогда не бывает настолько близка (близка, как жажда, как вирус, как рана), чем когда удаляется» (Доминик Ногез, «Горький шоколад»). Он остался без документов. Всё как-то глупо, думал Тони: и невозможно, и надоело. За ним вряд ли следят (в Сулине осталось мёртвое тело), но малейший прокол – и тогда уже точно его не отпустят.

Пришлось также расстаться с идеей издания книги в России. Чем меньше сношений с этой страной, тем ему безопасней. Идея и прежде не вдохновляла. Признаться, Тони слегка смущала его возможная причастность к современной культуре в российской действительности. Писатель в России сегодня – говно. За исключением редких примеров, таких как Улицкая и Шендерович, книги которых сперва изымались из магазинов, а там и вовсе запрещались на территории РФ, вся эта писательская «элита» была просто отстоем. Как и всё русское – подделка, зависть, самовлюблённость. Обман, проституция, умысел, взятки. Даже страдание – как нечто особенное и напоказ. Уроды, словом. Время от времени «элиту» трясли (типа репрессии; власть наслаждалась её покорностью). Однако Тони было не жаль ни хитрых писателей, ни их фанатов. И те и другие вполне уживались со своими тиранами, находя в «непростых» отношениях с властью некоторый пиар и тайно надеясь (как и издатели, включая Corpus, «НЛО», «Редакцию Шубиной» и так далее) на выгодное сотрудничество.

Сотрудничать с властью Тони не станет. Даже в Европе, прожив с полгода без документов и отдалившись («отделившись») от государства, он почувствовал себя проще. Спокойней, естественней; преимущество нелегала стало вдруг очевидным: больше свободы. Он был как птица в небе над Бронксом, собака в парке, кошка, крыса, а этим «мигрантам» государство до лампы.

Так Гомес и жил – между Понта-Делгада, Конди и Скаем, пока осенью тридцать шестого внезапно не сдал: усилились боли в спине, МРТ показала сильнейший артроз обоих суставов тазобедренной кости. Разрушение тканей на какой-то период можно было замедлить, сделай он операцию (даже в клинике Конди ему обещали лет пять или десять «нормальной» жизни после вмешательства), но Тони не стал. Дело не в деньгах, деньги нашлись бы. Тони просто не видел смысла. Он устал. Устал жить, ожидая пресловутого откровения (важных событий, ключевой перемены, возможно, чуда, но чуда любви – реальной любви, а отнюдь не иллюзии чуда спинальной науки). Ему всё надоело. История Тони приближалась к концу.

Как и Тонин роман. Книга включала основные события последних лет (начиная с пятнадцатого: бегство в Европу, его комплекс вины, расставание с Баффи) и в целом являлась документальной, невзирая на вымыслы по мелочам (время от времени они там встречались). Хотя, опять же, бывают события в реальной жизни почище вымысла. Человека не удивить (тем более в пору привилегии лжи) никаким из событий, будь то ложь или правда. Что до Тони, вообще-то он хотел больше сказки, а концовку романа сделать счастливой. Финал с продолжением, так сказать; жизнь после смерти.

Тогда-то Гомес и придумал так называемый «Браслет исхода» (BEND, Bangle End) – последний свой гаджет для мертвецов. Замысловатое устройство в виде браслета и микрочипа в голове создавало иллюзию новой жизни. Счастливой жизни после смерти (если точнее, в интервале от прекращения работы сердца до затухания электроимпульсов в мозге клиента) и в соответствии с заранее заданным сценарием. Хотя бы что-то. Сан-Джуниперо в каком-то смысле. Да и ловить в общем-то нечего в убогой реальности настоящего времени. Согласно Оруэллу, не сейчас. «О том, что при нашей жизни наступят заметные перемены, – как в воду глядел писатель, – думать не приходится. Мы покойники. Подлинная наша жизнь – в будущем. В неё мы войдём горсткой праха, обломками костей» (Джордж Оруэлл, «1984», перевод Виктора Голышева).

Изготовив браслет и чип, Тони тщательно испытал их на серии трипов между реальностями и всякий раз поражался: как же приятно умереть в счастливом сне. Гаджет работал, и, пока жив, Тони решил поделиться им с Джонни Фарагутом. Из всех знакомых ему людей Джо был самым старым; к тому же тот грезил о вечной жизни со своей Викой, был близким по духу и таким же усталым, как и Антонио.

Как найти Джона? Довольно просто: у Тони осталось немного смеси, с которой он отправил Фарагута из Кирибати в четвёртый год (Москва, Сухонская, офис у Яузы). Так и вышло: переместившись, он очутился у магазина Россохиной. Вика курила в кругу коллег, совсем ещё юная, и словно ждала их, ничуть не смущаясь, глядя на Джонни и метрах в пятнадцати от него – на Гомеса. «Ещё один тип, – подумала Ви. – Старый чем-то похож на Джонни; этот моложе, но тоже доволен, и тоже похож, кстати, слегка пришиблен; странные люди».

«Новые люди», припомнил Тони «Лангольеров».

– Антонио Гомес? – удивился Фарагут. Вы что-то осунулись.

– Болею, Джон. Есть дело, здравствуйте.

Джонни кивнул.

– И что за дело?

– Привёз вам гаджет, недавно придумал. Подумал, он может быть интересен для вас и для «Клона». Пусть не устройство – сама идея. Можно неплохо заработать, когда вернётесь на острова.

Они тут же отправились в «Проект О.Г.И.», где Гомес подробно всё объяснил. «Браслет исхода» Джо понравился.

– Счастливый сон. А как же вы?

– Всё надоело. К тому же закончил последнюю книгу.

– Последнюю книгу?

– Про мусор, – он медлил. Сходил за виски. – Вам принести?

– Спасибо, не стоит.

– Мусор вывезен, Джонни. С меня довольно.

– И какая мораль?

– Мораль? «Что бы мы ни говорили, что бы ни делали, мораль всегда где-то пасётся на лугах нашей биографии», – процитировал Тони по памяти Пажа (Мартен Паж, «Как я стал идиотом»).

– «Как я стал идиотом»? Отличная книга. Сам перечитывал недавно. Что ж, как хотите. А то оставайтесь. В прошлом ведь лучше?

– Может, и так.

– Тогда прощайте. Спасибо за гаджет.

Они расстались. Джонни направился в Bilingua (пешком недолго, минут десять), а Гомес в туалет, откуда переместился на Манхэттен в последний раз увидеть Баффи и оставить ей рукопись этой книги со счастливым концом.

Вернёмся в Сулину, Музей искусств. Тони рассматривал картину Эдварда Хоппера «Chop-Suey» (название сети ресторанов в Нью-Йорке; вероятно, китайских; подзаголовок «Двойники»). Банальный сюжет, сцена в кафе: два столика, люди (похожие люди), пальто на вешалке, витрина, в углу окно. С видом на море, подумал Тони, и в тот момент, когда агенты уже хотели его сцапать («Здравствуйте, Гомес» – «Какого хуя?»), Гомес исчез, переместившись на картину. Видно, проникся силой искусства, а может, просто всё надоело, включая агентов российской спецслужбы.

Как он и думал, за окном плескалось море. Никакой это не Нью-Йорк. Мысли художника скорей (на интервале изменений сюжетных линий), нашёлся Тони, присев за столик с двойниками. Те засмеялись:

– Привет, а кто вы?

Обе были похожи и друг на друга, и на Эллу. Пильняк, наверно, теперь всюду. В кафе заметно менялся свет, проникая извне и подыскивая верный угол падения. Вокруг всё было как бы вне времени, если не считать, правда, бегущей строки у входа в кафе. Строка торопилась, не уследить – давала рекламу, курсы валют, волнение моря, прогноз погоды на побережье, время и дату. Особенно дата куда-то спешила: 09/02/2100.

2100? Вероятно, сломалась строка, разбежавшись.

– Меня зовут Тони, привет. А простите, какой теперь год?

– Две тысячи сотый. Вы что, потерялись?

– Видимо, да.

Оказалось, он в Монтоке. Безлюдный пляж, две чайки, волны, сильнейший ветер. Вот Тони и в будущем. Прекрасно, Гомес. Айфон искал сигналы сети и, не найдя их, отключился. Идти вдоль моря становилось всё безмятежней. Он шёл примерно с полчаса, пока вдали не показался дом из «Сияния» (чистого разума). Лестница, поручни, песок, табличка «Сдаётся надолго» и терминал.

На очень долго. Терминал принял деньги (деньги всё те же), щёлкнул замок, и Тони вдруг стало совершенно до лампы, где он и как (время и место, курсы валют, волнение моря на побережье). Он оглянулся и представил у поручней Эллу Пильняк. Как же прекрасно. Она улыбалась, что-то записывая в блокнот, стараясь не выдать себя и быть неузнанной. «Это единственное, – припомнил Тони Дэвида Лоджа, – место на пляже, где можно [пауза] построить замок (Дэвид Лодж, «Думают…»). Попав сюда и размышляя (о чём – неважно), он стал делать всё больше пауз. Интервалы между осознанным периодически удлинялись, да и сами мысли постепенно утрачивали структуру и принимали образ обворожительно глупой импровизации.

Между тем Тони нравилось. Он хотел бы остаться здесь. Остаться надолго. Во всяком случае, пока есть деньги. Хватит ли денег? Хватит, наверно. Слетает за платиной, если потребуется, на астероид. Из еды он нашёл в холодильнике сыр, помидоры, бекон, колу, ром. В доме также имелись компьютер, библиотека из старых книг, стол у окна и телескоп (смотри на звёзды, сколько хочешь). На самом деле физически телескоп размещался на спутнике; в своём роде «Хаббл» для работы клиентов, таких как Тони – отстранённых и что-то там ищущих среди звёздных скоплений. Тони искал (в основном вечерами – время изгоев) и спустя где-то месяц открыл звезду. Судя по признакам – переменного типа, удалённую на две тысячи световых лет и расположенную в туманности Кольца.

Звезда меняла свою яркость (совсем как Элла), в реестре открытых объектов не значилась, и Гомес назвал её «Эл». Красиво было бы «Пила», но он не решился – вдруг Элла узнает. А она ведь узнает. Хотя вряд ли вообще-то: Пильняк не читает реестров (имеются в виду реестры космических тел, такие как NGC – Новый общий каталог туманностей и звёздных скоплений, Каталог Шарля Месье, Индекс-каталог Джона Дрейера, каталоги звёздного неба, списки экзопланет, планет, потенциально пригодных для жизни, газовых гигантов и тому подобные).

Если раньше, короче, он только придумывал новые звёзды, то теперь открывал их как бы реально. В этом «как бы» и суть: книга лучше реальности. Однажды в кафе он встретил Эфи. Эфи Локошту читала Басса («Роскошь изгнания», Луи Басс). Она увлеклась и была скорей в книге, чем в китайской сети ресторанов Chop-Suey с картины Хоппера. Он не стал ей мешать. Уже достаточно, что Эфи здесь. Было приятно. Не раскрыв себя, Гомес ушёл и вскоре вернулся в свой дом у моря.

«Книга лучше реальности, – записал позже Тони и улыбнулся. Улыбка вышла слегка кривой. Впрочем, понятно, ведь он не с Марса. – Жить всё печальней, а сделаться радостным (читай – ширнуться) безопасней всего, найдя замену реальности вымыслом. Вместо моря – морская соль (соль из аптеки, пакет на ванну), вместо солнца – солярий (минута – евро), вместо подруги – её клон. Вместо убийцы – Борис Немцов, вместо Бориса – ему табличка. Персонаж вместо друга, вместо секса – вибратор, вместо жизни – кино, абстрактная живопись и утопия. Утопий немного, но они всё же есть».

Тут как с дорожным пылесосом, водить который Тони мечтал и намеревался в будущем оснастить своим гаджетом. Утилизатор мусора, можно сказать: на входе мусор, на выходе – радость. В сущности, его новая жизнь и была пылесосом-утопией, построенной с помощью художественного вымысла на базе, образно говоря, подметально-уборочной машины вакуумного типа. С таким пылесосом не соскучишься, чем, собственно, он и хорош – короткие перемещения в любую точку и по принципу «кто чем пахнет». ОРДЛО, к примеру, пахнет трупами с MH17, РФ – дерьмом, Китай – лукавством, Европа – Генсбур (Шарлоттой Генсбур из фильма фон Триера «Меланхолия»), а сценарий счастливого сна в исполнении гаджета Тони BEND – Эллой Пильняк.

Это и был его сценарий.

Простой сюжет, последний сон.