Все права защищены

Všetky práva vyhradené

All rights reserved

то смысле это мой вид психотерапии, проработки. Это не развлекательное чтиво и не размышления о высоком. Речь пойдет о жестокости, беспринципности и лицемерии. В том числе и с моей стороны.

Это моя история. Другой жизни у меня не было.

Кто я? Меня зовут Сергей. Наверное, вы мало что обо мне знаете.

Не думаю, что подробная история моей жизни может кого-то заинтересовать. Ограничусь общим описанием. Лучше, если я буду упоминать о своем прошлом во время рассказа, когда это покажется важным.

Я родился в 1989 году в Минске, столице Республики Беларусь, вторым ребенком в самой обычной семье. Родители всегда пропадали на работе, стараясь обеспечить себя и детей всем необходимым, но мы с сестрой, распиханные по детским садам и школам, особых проблем не создавали. Детство, кажется, ничем примечательным отмечено не было, ярких воспоминаний о ранних годах у меня почти не осталось. А вот школа была куда интереснее. Вписаться туда у меня так до конца и не получилось, отношения со сверстниками складывались довольно-таки хреново. Но я очень хорошо учился, и со временем это сильно помогло наладить контакты с одноклассниками.

В моем подростковом возрасте — кажется, мне было лет четырнадцать — мать с отцом разошлись окончательно. Меня это, впрочем, не удивило, все давно к этому шло. Я остался с матерью. Хоть мнением подростка тогда никто и не интересовался, но вряд ли мое собственное решение было бы иным. Отчасти, возможно, потому, что я чувствовал свою вину за его уход. Дело в том, что я — гей. Осознание это пришло ко мне достаточно рано, и к пубертату у меня сомнений уже не оставалось. Конечно, в какой-то степени это было причиной сложных отношений с другими детьми. Не сама моя гомосексуальность, а, скорее, мое отношение к ней. Несмотря на то, что в Беларуси нет специального законодательства, которое угнетало бы права ЛГБТ-людей, несмотря на то, что жили мы в столице, Беларусь была и остается гомофобной страной. Да что говорить, даже уголовная статья за мужеложество была упразднена только в 1994 году. И в целом дискриминация по признаку сексуальной ориентации дискриминацией не считается. Политика государства в то время мало отличалась от нынешней. Теле- и радиоканалы эту тему обходили, а если уж и брались рассказывать, то гомосексуальность всегда называлась извращением, психическим расстройством и прочими происками сатаны. Соответственно, и моя голова была полна примерно таких же представлений. Даже понимая свою инаковость, я в то же время думал, что являюсь неправильным, испорченным, грязным и просто бракованным извращенцем. Примерно так.

Многие люди замечали, что я отличаюсь, но, как правило, мне ничего при этом не говорили. Но, когда ушел отец, именно свою бракованность я и посчитал причиной и стал винить себя, хотя, конечно, к правде это никакого отношения не имело. В любом случае на мне это отразилось сильно, и любые проявления гомосексуальности давились мной на корню и были спрятаны подальше. Мне понадобилось много времени, чтобы осознать, что от такого подхода становится только хуже. В общем, продолжая тайком засматриваться на мальчиков, встречаться я пытался с девочками. Мне (как, наверное, и им) никакого удовольствия это не доставляло. До своего совершеннолетия поползновений в сторону однополых отношений я так и не сделал. Запретил себе. Частично потому, что надеялся «переболеть». Где-то внутри надежда на то, что в окружающей меня действительности звалось «нормальностью», еще теплилась. Не думаю, что я действительно верил в то, что гомосексуальность может пройти, как простуда или ветрянка, — нет. Но надежда такая штука, ей плевать на здравый смысл. К тому же, несмотря на отмену уголовной статьи о мужеложестве, внутри еще оставались отголоски, что это преступно.

В школе все было как обычно. К восьмому классу я уже обзавелся друзьями и постоянной компанией. Мы вместе отдыхали, лазали по недострою, ездили купаться, жгли костры в ближайшем лесу, начали курить и пить, смеялись над шутками и обсуждали новинки видеоигр. Но когда друзья заговаривали о девушках, я всегда чувствовал себя чужим. Пытался подыгрывать, смеялся, делал вид, что мне тоже интересно, но внутри все сжималось: «Только бы никто не узнал». Рассказать кому-то о своей «страшной тайне» я боялся до одури. Все вокруг осуждали гомосексуальность, смеялись над теми, кто «не такой, как все». Ведь все вокруг не могут ошибаться! Не хотелось снова становиться мишенью для издевательств. Казалось, что если кто-то узнает, то жизнь превратится в кошмар. В то время информация не была такой доступной, как сейчас, а поговорить толком было не с кем.

После своего совершеннолетия я наконец начал встречаться с парнями, и любые сомнения в своей ориентации у меня отпали. Появились друзья «в теме», время от времени случались какие-то «отношения». Хотя чаще это бывал быстрый перепихон в укромном месте на один-два раза, и все. Ни одного открытого гея среди моего окружения не было, а сама тусовка подходила больше для веселья, чем для серьезных бесед на волнующие темы. Какое-то комьюнити, конечно, существовало. В Минске даже проводили гей-прайд в начале 2000-х годов (первый и единственный, который официально разрешили власти, если я не ошибаюсь). Впоследствии госпропаганда использовала его для дискредитации оппозиции действующего режима с лозунгами типа «Вам нужна в нашей стране вся эта педерастия? Голосуйте за оппозицию!». Конечно, не такими словами, но суть угадывалась без труда. Не назову Минск гомофобным. Но и до толерантного ему тоже далеко. Это биполярный город. Мой родной биполярный край. Так что я продолжал жить в своем «шкафу» и выходить оттуда не планировал.

Мать умерла в 2009 году — хроническая ишемическая болезнь сердца. В последние годы она много болела. Это, естественно, сильно отразилось на мне. От чувства вины я, наверное, никогда не избавлюсь. Не успел сказать, не смог понять. Я зачастую был плохим сыном. Она много страдала, а у меня хорошо получалось быть только идиотом с подростковым максимализмом. Мы тогда жили вдвоем с ней. Я нашел ее утром и как-то сразу понял, что это конец. На автопилоте вызвал скорую. Заварил себе еще кофе и позвонил на работу, предупредил, что не приеду. Потом позвонил сестре и отцу, но все были на работе, так что скорую дожидался в одиночестве. А она все не ехала. Такие вызовы не в приоритете, врачи торопятся к еще живым людям. Мертвым спешить некуда. Медики забежали всего на несколько минут, вызвали полицию и наказали ждать.

— А зачем полиция? — глупо спросил я.

— Порядок такой. При смерти в отсутствие медицинского работника.

— От чего она умерла?

— Сердце, наверное. Будет ясно только после экспертизы, — и врачи убежали.

Я снова пил кофе и ждал. Хотелось выпить чего-то покрепче, но денег не было совсем. Да и опасался я уходить, менты могли приехать в любое время «в течение дня», как сказали доктора. Появились они сильно за полдень, когда от кофеина у меня уже началась тахикардия. Походили везде в обуви, усыпали все горизонтальные поверхности серым порошком и засобирались на выход.

— Стойте, а мне-то что делать? — окликнул я синих человечков уже у двери.

— Труповозку ждать, мы вызвали.

Слово отрезвило, как ведро воды. Труповозка. Ждал я их до вечера, мыслями плавая в бульоне из чувства вины и бесконечных «если бы»… Как я не услышал, что ей стало плохо? Такое никогда не отпускает. До конца своей жизни я буду просить у нее прощения. Я знаю, она меня любила. А я не успел ей сказать то же самое. Открыться ей в своей гомосексуальности мне тоже смелости не хватило. Не знаю почему. К моменту ее смерти мне было уже 20 лет, у меня даже был постоянный парень, а внутри сам себя принять я не мог. Внутри я так и оставался бракованным.

Спецмашина для трупов наконец появилась. Два хмурых дядьки поднялись к нам на пятый этаж, проклиная отсутствие лифта, и оглядели «фронт работ». По необъяснимой причине носилок у них с собой не оказалось, и они попросили простыню. И вот так, обернув то, что осталось от моей матери, в старую тряпку, они скрылись в лестничных пролетах.

С отцом у нас сохранились хорошие отношения, хотя у него давно была другая семья, подрастала дочь, моя сводная сестра Яна. Ездили друг к другу в гости на праздники, иногда созванивались, нас он не забывал, старался помогать. Холодности никакой не было, напротив, он всегда меня поддерживал. В тот вечер он приехал и забрал меня к себе на пару дней. Наверное, я весь день пребывал в каком-то шоке, потому что эмоции накатили на меня только ночью. Когда все в доме уже спали, я сидел перед телевизором, смотрел почти без звука «Евровидение» и плакал. Победил Александр Рыбак.

Важно отметить, что раньше я никогда не покидал границ Беларуси. С моим бюджетом невозможно было планировать какие-либо путешествия.

Но вот к лету я поехал в Россию. За несколько дней просто собрался и уехал. Одна из самых глупых моих авантюр. Именно поэтому меня все отговаривали: и сестра, и отец, и друзья, да и просто знакомые… Я тогда был слишком самоуверенным. Наивным. И, конечно, «самым умным». Раньше я всегда чувствовал какую-то ответственность и подстраивался под общепринятые нормы. Позволял себе лишнее, но в пределах разумного. Забывался, но быстро приходил в себя. А тут вдруг ощутил себя никому не нужным и что меня в целом ничего не держит. Это было странно, и я не знал, что с этим делать.

Сейчас я точно знаю, что это были неопытность, глупость и излишний романтизм. Но как бы мне хотелось и сейчас видеть мир теми глазами! Те глаза видели красоту, верили людям, те глаза миру смеялись. Того взгляда больше нет. Я часто по нему скучаю. Придумав себе причины и даже считая их весомыми, собирался в путь. Но я забегаю вперед.

Знакомый звал меня давно. Мне не хватало решимости, и, как мне казалось, обязательства сдерживали меня. Работа, все родные и друзья были здесь, зачем куда-то ехать? 23 года на одном месте все-таки. Конечно, мне было трудно решиться. Но тем летом сложилось все, одно к одному. Тогда мне казалось, что воздуха не хватает. Что я и не жил вовсе.

К вопросу о романтизме. К чему он тут? Дело в том, что я поехал не просто к знакомому. Раньше я во всех интервью и во всех публикациях туманно говорил, что поехал «к знакомому» и «на заработки». Конечно, это было очень неправдоподобно, но я не был готов к таким откровениям, особенно с учетом интереса ко мне со стороны средств массовой информации и общественности.

Наше с ним знакомство было заочным, но я себе уже все нафантазировал, воображая счастливое будущее. Да, все верно. Я — идиот. И, видимо, всегда им был. Не так много людей знают эту историю полностью. Только теперь, понимая, что все уже позади и мне можно без опаски за свою жизнь просто быть собой, я решил написать все так, как оно было. Да, без этой детали моей личности многие мотивы и поступки выглядели странными и непонятными. Здесь я не оставлю вопросов. Здесь я дам вам ответы.

В переписках он был умен, на фото — красив, у нас было много общих интересов и взглядов. В общем, я влюбился. Наверное. Это достаточно просто, если почти не с чем сравнивать. Все предыдущие мои связи были отрывочными и фрагментарными, бывал в отношениях (недолгих, как правило, и обычно я сам все портил), боялся всех и вся и попытки сблизиться считал странными. В нашем насквозь гомофобном мире ценится анонимность. В этот раз все было как-то иначе. Сильнее. Наверное, именно оттого, что это походило на какое-то приключение. Сказалось и отсутствие негативного опыта. С открытыми проявлениями гомофобии или агрессии я раньше почти не сталкивался. Везло, видимо. Или хорошо маскировался, не знаю. Хотя от квир-знакомых и слышал иногда страшноватые истории о подставных анкетах на сайтах знакомств и жутких «свиданиях», заканчивавшихся избиениями, видеозаписями с признаниями в своей гомосексуальности и последующим шантажом. Но мне, естественно, казалось, что со мной ничего подобного никогда не случится.

Быстро завершив все свои дела в Минске, я с упоением стал собирать вещи. Первая поездка, большое путешествие, приключение — все это вызывало неподдельный восторг. Экзамены сданы, с работы я недавно уволился, а впереди маячило только лето, полное счастья, любви и новых мест. И я поехал.

Поезд. Больше суток. Почти бесконечный путь. Города сменялись лесами, леса — полями, поля — реками. И снова по кругу. У меня просто дух захватывало от бесконечности этой дороги. Надо сказать, что природа и Беларуси, и России прекрасна. И смотреть на нее было уж точно куда приятнее, чем на «прелести» плацкартного вагона. Всяких неприятных моментов там достаточно. Шумные компании вечно навеселе, снующие кругом дети, дикая мешанина из громких звуков и не всегда приятных запахов, торчащие повсюду человеческие конечности… Окно — куда интереснее! Мир ведь такой большой, а я и малой части не видел!.. Идиот наивный, как и было сказано.

Прибыв в Краснодарский край, я встретился с Андреем, и все было так, как я себе навоображал. Прекрасное время, лето, новые люди, природа… Пальмы, платаны, вино и запах моря — все это пьянило. Вино, конечно, особенно.

Тогда я впервые побывал на море. Впервые наблюдал там закат, впервые встречал рассвет, впервые в волнах целовался. Андрей часто уезжал на день-два, у него часто находились какие-то дела в соседних городах или даже областях, и я не обращал на это внимания. В остальное же время мы просто бродили по городкам, раскиданным по побережью, и я воображал, что мы пара.

За несколько дней до начала кромешного пиздеца мы гуляли по Геленджику. Днем весь городок выглядел донельзя сонным, а к вечеру из раскиданных вдоль берега кафешек гремела музыка, смешиваясь в жуткую неузнаваемую хрень, а толпы отдыхающих, изрядно заправившись вином из пластиковых бутылок, пытались перекричать ее. Я хотел зайти в дельфинарий, но тот оказался уже закрыт, и мы отправились купаться. По пути на пляж увидел картину, которая запала мне в душу: краснокожая полная женщина с двумя детьми стояла у дороги и терпеливо ждала отца семейства, который в двух шагах от них шумно блевал, оперевшись рукой о дерево. Идеальная картина. Прям хоть сейчас на постер «Курорты Краснодарского края». У моря уже было не так людно, основные толпы сконцентрировались вокруг бесконечных наливаек, где шумный смех за секунду мог смениться пьяной дракой. На пляже Андрей порезал ногу битым стеклом, но в воду мы все равно полезли и пробарахтались в теплой соленой жиже почти до темноты.

— Это не вода, а рассол! — сказал я, попробовав море на вкус.

— Это потому, что в море нассано!

Потом мы ужинали в кафе у самой воды и пили виски. Кожу у меня стянуло от соленой воды, а на волосах появились мелкие белые крупинки. Я лизнул свою руку и засмеялся:

— Я соленый! Мной теперь можно текилу зализывать!

— Ну-ка, дай попробую!

— Дебил, что ли? Люди кругом!

— Да не ссы!

— Нет!

— Пидора ответ!

Он все равно попытался меня лизнуть, и мы боролись в песке и ржали, как придурки. А потом снова пошли купаться. Свет фонарей до нас почти не доставал, и мы целовались в соленой темноте.

Со временем я понял, что ничего особенного там не было. Тем более тогда. Был 2013 год, инфраструктуры толком никакой. В то время там даже почти нигде нельзя было расплачиваться картой. Странно для места, которое преподносит себя как курортное. Но мне, парню, ни разу раньше не покидавшему Беларусь, и это место казалось волшебным. Закаты с вином, велик напрокат, новые люди, совсем другие, жара и море… Даже сейчас я чувствую отголоски той радости. Если бы мне нужно было вспомнить одно из самых счастливых событий, чтобы вызвать Патронуса, я бы, вероятно, выбирал что-то из того, 2013 года. Из того лета.

Знал ли я, что он занимается сомнительными делами? Да, догадывался… Подобное отрицать глупо, и я ведь обещал вам откровенность. Нравилось ли мне это? Нет. Хотел ли я в это ввязаться? Нет. Но я любил и готов был слепо во всем поддерживать. Хоть это и страшно, у меня вообще не было опыта в подобных вещах. Да, оправдание слабое и звучит весьма ванильно. Но таким я и был тогда. Раньше я и к административной ответственности никогда не привлекался, а сейчас оказался в каком-то сосредоточении криминала. Без принуждения. Да, вы имеете полное право осуждать меня, я не горжусь своими поступками. Прямо сказать, мои морально-волевые качества отошли тогда на второй план. Даже работай у меня в то время мозг, сомневаюсь, что это помогло бы.

В общем, Андрей попросил помочь. Когда он об этом говорил, все выглядело совсем не опасным. Ему кто-то отправил посылку из Москвы, а самому срочно нужно уехать. В Ростов, кажется, но я уже точно не помню. Всего и делов-то — принять посылку, подержать у себя несколько дней и передать ему, когда он приедет. Проще простого!

— Представишься мной, и все, — инструктировал он меня перед отъездом, — документы никто не спросит. Приеду через неделю.

— Там же наркотики, да?..

— И да, и нет. Список запрещенных веществ обновляется медленнее, чем придумывают новые формулы. По закону это пока что никакие не наркотики. Не бойся, я уже много раз так делал…

Согласился я сам, без принуждения и долгих уговоров.

И все даже шло по плану. До определенного момента.

Ближе к ночи они все закончили. Нафотографировали, наснимали. Я послушно продолжал все подписывать. Трудно было отказаться, уговаривать у них получалось просто замечательно.

Вещи мне дали собрать. Все, хотя и не сразу. Сначала они вдоволь наглумились, заставив меня убирать свою и их мочу и рвоту моими вещами. И я убирал. Тер полы своими футболками, своими джинсами и всем, что попадалось под руку. В итоге у меня образовался целый мешок шмоток, который я увязал в два слоя, чтобы он не протек. Понятно было, что в ту квартиру я уже не вернусь. По дороге вниз по лестнице я таскал эти две большие сумки, в которые уместилось все мое барахло, короткими перебежками, хромая и едва переставляя ноги. Сил не было совсем. Документы понятых вернули им по дороге, как-то походя. Просто зашли еще раз, вернули паспорта, подсунули несколько исписанных бланков, и они все подмахнули, почти не глядя. Их тоже можно понять.

«Антитеррор» погрузился в какие-то неприметные «газели» и уехал. Надеюсь, прямиком в ад. Меня же посадили в простую легковую. Вроде «опель». С обеих сторон от меня сидели Тощие. Ехали недолго. Маленький город. Сонная ночная тишь. Возле угрюмого здания цвета детской неожиданности под тусклым мигающим фонарем мы остановились, и Тощий Два вылез, освобождая мне проход.

— Выходи.

В два захода и с передышками я дотащил свои пожитки до Олега, который о чем-то поговорил с вышедшим полицейским. Меня подозвали.

— Завтра приедем, — бросил Рязанский на прощание и вернулся к машине.

Встретил меня, кажется, старлей. Я не разбирался в погонах. Он выглядел недовольным. Или уставшим просто?.. Похоже, его разбудили. Невзрачное здание оказалось изолятором временного содержания. Здесь меня не били. Мент что-то зачитывал по бумажке. Меня слегка шатало и не вырвало, наверное, только потому, что было нечем — весь день я не ел и почти не пил. Я уловил только что-то про 48 часов.

Старлей позвал кого-то. Подошел прапорщик, ничем не примечательный парень. Вместе они провели меня в маленький кабинет. Приказали доставать все из сумок, и начался «шмон», обыск то есть. Перебирали все вещи. Прощупывали швы одежды, разбирали все, что разобрать можно. Вонючий пакет с зассанными шмотками они открывать не стали.

— Это что? — брезгливо морщась, спросил старлей.

— Тряпки, мусор, — промямлил я, — выбросьте, пожалуйста.

Он молча отбросил пакет в угол и продолжил досмотр. Отдельно складывали технику — нетбук, телефон, фотоаппарат. Сказали, что положат их мне на «ценные вещи». Понятия тогда не имел, что это значит. Туда же отправились банковские карты, ключи и деньги. Мне выдали простой целлофановый пакет, чтобы складывать в него то, что можно взять с собой в камеру. Оказалось, что нельзя почти ничего. Разрешили сигареты. Зажигалку не дали. Не положено. Но старлей поделился спичками. Странно. Зажигалки под запретом, а спички можно…

Выдали какую-то квитанцию. На ней кривоватым почерком был выведен перечень техники и других «ценных вещей». Подписал.

Предложили душ. Я отказался. Уж слишком много раз за этот день я имел такое удовольствие…

Откуда-то появилась полная женщина в белом халате. Выглядела заспанной. Глянула на меня равнодушно и, ворча, достала из чемоданчика бинт, пузырьки и еще какие-то атрибуты.

— Тут шить нужно, — сказала она, изведя целую гору ватных тампонов, протирая мне лицо от запекшейся крови. Она сочилась постоянно. Все лицо дико горело, слезы текли сами. — Я не зашью. Нечем.

— Он тут на день, — сказал старлей. — Сделай что-то хоть на время, пусть кто рвал, тот и шьет.

Тетка еще поворчала и продолжила. Заставили раздеться. Джинсы снять не получалось — кровь на коленях тоже засохла, и ткань прилипла к телу намертво. Медработница налила что-то на колено, потом на второе, ноги будто ошпарило кипятком, и я сквозь зубы завыл.

Осмотрев со всех сторон, охая и цокая языком, она занялась коленями. Сделала укол, и минут через десять боль немного отступила. Провозилась со мной еще около получаса, тыкая в особенно жуткие синяки и спрашивая: «Тут больно? А тут?» Хотя и по одному моему виду было очевидно, что больно везде.

— С лицом и носом я ничего не сделаю, — сказала она на прощание, собрав медикаменты. — Тут нужен хирург. Нос сломан. Щеку нужно шить. Возможно, трещина в ребре. Но без снимка тоже точно не скажу.

Заполнила какие-то бумажки, отдала старлею.

— В третью посади, — отдал тот команду прапорщику.

Я пошел за ним. Подойдя к жутковатой железной двери с нарисованной через трафарет цифрой «3», он огромным ключом заковырял в здоровенной замочной скважине. Дверь закрылась за мной, ключ еще пару раз провернулся с оглушительным скрежетом, и все стихло.

Горела тусклая лампочка. При ярком свете, наверное, это бы выглядело еще гаже.

Камера примерно пять на три метра. Дощатый помост от стены до стены, похожий на сцену, заменял нары, то есть спальные места, и занимал большую часть камеры. Бетонный сырой пол, устланный только трещинами, странные бугристые стены грязно-желтого цвета, маленькое окошко под потолком, забранное мелкой решеткой. Абсолютно никак не огороженный «туалет», представляющий собой дыру в полу. Металлические столик с табуреткой, вмонтированные в стену и пол. И — удивительно было видеть подобные инновации в этих интерьерах — камера видеонаблюдения в уголке под потолком. Надо же, просто реалити-шоу… Я покурил. Хорошо, что здесь никого не было. Я не был готов к новым знакомствам…

С грохотом открылось маленькое окошко в двери (так называемая «кормушка»).

— У нас ужин еще остался, — появилось там лицо прапорщика. — Остыло, правда, все…

Я только помотал головой.

— Может, кипяток? Чаю хоть…

Помотал снова. Хотелось только спать. Хотелось пить, но просто воды. Я снова огляделся. Никакого умывальника здесь не было. Я нашел водопроводный кран… над местным «унитазом», уже упомянутой дыркой в полу. Обычный такой деревенский кран, с длинным рычажком. Я опасливо повернул его. С гулом оттуда хлынула вода, уносясь в черную вонючую бездну. М-да…

Примерно через полчаса мне принесли матрас, одеяло и подушку.

— Воды дайте, — просипел я.

— Вон тебе вода, хоть залейся, — буркнул принесший «дары», кивнул на ватерклозет и захлопнул дверь.

С трудом и с отвращением, но я все-таки напился. Не так уж и страшно, сегодня меня уже унижали и сильнее… Хорошо хоть, не из самого «унитаза» пить. Как оказалось позднее, это обычная система, так устроена у них каждая камера. Ведь поначалу я подумал, что меня сюда посадили специально, чтобы втоптать в дерьмо еще больше. А вот и нет, там другого и не знали.

Матрас нестерпимо вонял. Он весь был в желтых разводах, а на ощупь казалось, что набили его кукурузными початками. Подушка отличалась только цветом и степенью загаженности. Одеяло на ощупь жесткое, как кусок брезента, гнулось плохо и удивительным образом больно кололо все не прикрытые одеждой участки тела.

«Кормушка» открылась еще раз, принесли наволочку и простыни. Они тоже были в каких-то разводах, сверкали дырами и пахли сыростью.

— Мне нужен врач, — напомнил я сотруднику слова местной медсестры, когда мне принесли эти плесневелые постельные принадлежности.

— Утром придет.

Меня оставили в покое. Одного. Наверное, была уже глубокая ночь. Телефон отобрали, наручных часов у меня никогда и не было, а через окошко под потолком разглядеть что-то было невозможно. Я прилег на жесткий матрас. С трудом подобрав положение, в котором все болело не так сильно, попробовал уснуть. Сон не шел. Мысли толкались и путались.

Хорошо, что здесь никого нет. Один из главных моих страхов — люди заметят, что я другой. Не такой. Неправильный. А в такой шоковой ситуации обычные и привычные уже маскировочные механизмы легко могли дать сбой… Одно было очевидно — не выпустят. Они уже обращались со мной как с вещью. Собственностью. Снова вернулись мысли о самоубийстве. Такой простой выход. Можно разом все закончить. Эти мысли всплывали довольно часто. В первые месяцы — особенно. Эти мысли — яд. Проявление слабости. Единственно доступная попытка сбежать от реальности. По-детски воскликнуть «Я в домике!» и спрятаться.

Я так и не убежал. Было много возможностей, много и причин. Но, решив в день моего задержания, что буду жить, я следовал этому до конца. И не жалел, что в самые сложные моменты не поддался этой слабости, не пошел на поводу у мерзких голосов, которые увещевали прекратить мое глупое и никому не нужное существование. А в то время я чувствовал себя именно таким — глупым, бесполезным, испорченным и грязным.

А как там Андрей? Если о нем спрашивают, значит, еще не поймали. Знает ли он, где я сейчас? Сможет ли помочь? Где же он, когда он так нужен… В сумбуре мрачных мыслей прошла ночь. Я засыпал, но стоило повернуться или пошевелиться, как сразу просыпался от боли. Снова пытался уснуть. Удалось только под утро.

СИЗО ФСБ. СИЗО-5. Следственный изолятор, в котором меньше двадцати камер. «Не для всех». Большая честь, видимо.

На дворе ночь. Не знаю, был ли какой-то умысел в том, чтобы привозить меня в свои казематы в темноте. Возможно, так просто совпало. Большие ворота проглотили нашу легковушку, и мы очутились в почти полной темноте. На внутренней территории горела только пара фонарей, свет из окон почти не помогал. Угадывались какие-то деревья и бесконечные заборы, один за другим, украшенные поверху колючей проволокой.

Здесь нас, как и в ИВС, встречал кто-то из местных сотрудников. Узкие темные коридоры и лестницы каждые несколько метров преграждали решетки. В ход снова и снова шли гигантские ключи, и мы продвигались чуть дальше. Очевидно, столько преград тут понастроили для потенциальных беглецов. Интересно, а из эфэсбэшного СИЗО хоть кто-то сбегал? Я вот бежать был не в состоянии, даже если бы и решился. С трудом волочил ноги, в голове плавало что-то мутное, как подтаявший холодец. После жутких побоев и унижений, почти двух суток без еды бегун из меня был так себе. Вошли мы в на удивление светлую комнату, где за столом сидела женщина в белом халате.

— Это что? — строго спросила она.

— Оформляем, — буркнул Мордатый.

— Места живого нет! На щеке рваная рана! Мне его как оформлять? — возмутилась она после беглого осмотра.

— Оформляй как есть, — сказал Олег, — он сопротивление оказывал.

Тетка побубнила еще немного и стала перебирать бумажки. Достала новую карточку, задала стандартные вопросы: ФИО, дата рождения, хронические заболевания, жалобы… Жалобы? Ну что вы! Если только на жизнь в целом…

Раздела до трусов. Снова заохала, увидев колено и синяки по всему телу. Сверилась со справками из ИВС.

— Олег, у него сломан нос. У него рваная рана на лице. Несколько рассечений на колене и, похоже, сломано ребро, — повторила она почти дословно речь прошлой медработницы и показала на багрово-черный огромный синяк с левой стороны грудной клетки, — ему нужно в больницу.

Олег тоскливо посмотрел на часы и махнул рукой.

— В следственном изоляторе содержаться может?

— Я бы сказала, что нет. В таком состоянии — нет.

— Оформляй как есть, — повторил Мордатый. — Не помрет.

Они должны были отвезти меня в медицинское учреждение, сделать снимки, наложить швы. Тогда таких шрамов бы не осталось. Но им было лень. Хотя, возможно, это и осознанно делалось. И я до сих пор вижу на себе напоминания об их лени и безразличии. Им срать на все. Законность. Права человека. Правда. Эти вещи никого не интересуют.

Несмотря на причитания и возмущение, эфэсбэшный доктор не зафиксировала все травмы. Либо позже результаты освидетельствования подправили. Годы спустя, когда ко мне в руки попало мое личное дело, я не нашел там упоминаний почти ни о чем из этого. Рана на щеке была зафиксирована, пара гематом, и… все. Больше ничего. Они пишут свою правду. Они и есть закон.

Список травм на самом деле был довольно обширным. Сквозная рваная рана на правой щеке, от нее и было больше всего неудобств. Перелом носа. Подумаешь, просто синяками заплыли оба глаза! Трещина на ребре слева (дышать же получается? Следовательно, ничего страшного!). Рассечения на правом и левом коленях, это вообще никого не интересовало. Несколько сколов на зубах. Передние резцы шатались еще несколько недель, но, слава Богу, ни один не выпал. Напоминаниями остались только трещины на эмали.

Очевидно было, что с глазом беда. Сначала я просто думал, что это синяк. Отек прошел. Еще довольно долго в глазу плавало красное пятно (точнее, не плавало, оно было в одном месте и долго не проходило). Раньше я видел такое только однажды — у сестры, после ее первых родов. Насколько я понял, от сильного напряжения лопнули капилляры. Но это может случаться и от травм. Со временем я осознал, что зрение сильно ухудшилось. Но особого значения этому не придавал. Потом прошли годы, когда я по 12–14 часов смотрел в монитор. Стало еще хуже. Стал носить очки я как раз в тюрьме, но только время от времени. От них сильно напрягались глаза и болела голова, не было возможности сходить к специалисту и сделать подходящие, поэтому покупал «на глазок». Возможности подобрать очки в тюремной больнице не нашлось за пять лет. Уже после освобождения, в 2021 году, в Минске, я отправился по аптекам, в которых был специалист по подбору, врач. Но в трех местах мне помочь не могли. Оказалось, что левый глаз не корректируется никакими линзами. Первому я не поверил, пошел к другому. У второго засомневался и пошел к третьему. Третьему пришлось поверить. Тогда я отправился по врачам. Сначала к обычным офтальмологам, потом к узким специалистам… Дошло до комплексной комиссии из более чем восьми врачей-специалистов. Результат был нулевым. Диагноз был что-то вроде «повреждение глазного нерва неясной этиологии». Несколько специалистов предположили, что это следствие травмы головы. Я им всех подробностей о своем анамнезе не сообщал, но сразу вспомнил, когда именно это могло случиться. Я ведь знаю, когда меня по голове били.

Врач тем не менее оказалась еще не из худших, постаралась помочь. Позже я встречал медработников гораздо страшнее… Как смогла, она меня тогда подлатала. Конечно, никаких швов не наложила, ограничилась своими нехитрыми и доступными средствами — бинт, пластырь, какие-то мази. Дала таблеток, поставила укол. Мне стало лучше. Немного, но все же. Каждый день, глядя в зеркало на этот шрам, я вспоминаю их. Свою боль. Их смех. И свою беспомощность.

Появился еще сотрудник, потом второй. Мордатый с Рязанским передали меня им и исчезли. Меня повели куда-то по коридорам и лестницам, через бесконечные лязгающие решетки и железные двери, ниже и ниже, куда-то в подвал. С каждой ступенькой я нервничал все больше. Мы куда идем, в преисподнюю? Ничего хорошего еще никогда не случалось в подвалах. Хотя однажды у меня был секс в подвале. Со странным парнем по имени Виталик. Он мог делать все, а вот целоваться не хотел. Говорил, что это по-пидорски.

Я двигался, как мог. Тихонько хромал и таскал свои сумки. Но сотрудники СИЗО особо не понукали. Лениво как-то подгоняли, но никто не бил. Хотя и помогать не спешили. Странно было видеть столько равнодушия. Но после беспричинной агрессии, жутких побоев и унижений и это было в радость.

Сопроводили в маленькую комнатку с тусклым освещением и стеллажами вдоль стен. Посреди этого великолепия стоял большой стол. Окна отсутствовали, конечно. Затхлый и неподвижный воздух пах сыростью и еще чем-то странным, совершенно незнакомым. Может, разбитыми мечтами? На стеллажах покоились сумки разных размеров, свободного места было много. «А, снова будет шмон», — догадался я.

— Вещи выкладывай, — скомандовал мне кто-то из сопровождающих.

Я послушно выкладывал вещи из первой сумки, потом из второй. Здесь досмотр проходил тщательнее. Швы, кармашки — все было проверено, и не один раз. Они всё смотрели, щупали, разве что на зуб не пробовали. Тогда меня это удивляло. Как могут люди так повседневно шарить в чужих вещах? Потом привык. Для многих из них просто нет понятий «свое» и «чужое». Они в любой момент делают чужое своим. Вот только наоборот — никогда.

Но тогда у меня ничего не отняли. Может, не нашли ничего для себя интересного. Может, просто были уставшими. Верить в совесть и сострадание не получается.

Вещи, которые нельзя было отнести к «ценным», а иметь при себе или в сумке на складе тоже было запрещено, отправлялись в мусорное ведро. Жестянка каждый раз отвечала гулом. Так, туда отправился пустой кошелек, маникюрные ножницы, металлическая вилка и ложка, еще какие-то мелочи.

Раздели догола. Сказали присесть. Опираясь рукой на стол, я попробовал. Правая нога почти не гнулась — на коленях были раны, которые только стали подсыхать, а отек еще не сошел. Левая гнулась чуть лучше. Присед вышел неглубоким. Сказали присесть еще раз. Попробовал снова. Больно. Унизительно. Мало того что приходится быть голым перед незнакомыми мужиками, так еще и в таком непрезентабельном виде.

Они были уставшими. Смотрели безразлично. Но вторая попытка присесть их, кажется, устроила.

Досмотр продолжался долго. Долго марали бумажки и описывали вещи, потом решали, что дать мне с собой в камеру. Наконец все закончилось.

— Все остальное можно будет взять здесь, в каптерке, по понедельникам, — предупредили меня.

Довольно многое разрешили взять с собой в камеру: пару футболок и шорт, сигареты, спички, любезно предложенные старлеем еще в ИВС (так и не понял их ненависти к зажигалкам), пластиковую кружку — посуду можно иметь только пластиковую, видимо, чтобы с собой не кончали. Глупо. И пластмассовой мыльницей можно себя располосовать, я видел такое.

Пакет моих вещей вышел довольно большим. Я попросил выбросить вещи, испачканные кровью. Оставил только джинсы. Обрезал их потом, шорты сделал. Там кровь была только от колен и ниже.

Бритву не дали. Выдают на время помывки или по утрам дважды в неделю. Помывка раз в неделю.

Выдали на руки пакет моих пожитков, матрас, свернутый в рулет, и прочие спальные принадлежности. И мы снова отправились по коридорам, теперь уже вверх.

Пришли к камере. Номер 11, но могу ошибаться. Освещение у них ни к черту, конечно. Я даже не сразу заметил, что один из сопровождающих тащит с собой странную конструкцию. Увидел это, только когда дверь камеры распахнулась и меня протолкнули внутрь.

Бека и Борю редко выводили на допросы, они уже провели там порядочно времени и все, что нужно, видимо, рассказали. Меня — примерно раз в неделю. Иногда дважды, если нужна была просто моя подпись (а так и было в основном).

Процедура проста. Продольный минут за десять-пятнадцать открывает кормушку и предупреждает, что скоро выведут из камеры. Потом недолгая прогулка по коридорам через десяток дверей и отсечных решеток, и вуаля — вас привели к дознавателю. Следственный отдел соединен прямым переходом с этим СИЗО на уровне второго этажа. Следователь обычно встречал меня в одиночестве, адвокат появилась только вначале, просто познакомиться. Самих допросов как таковых и не было. Мне просто подсовывали заранее напечатанные бланки с якобы моими показаниями, а я просто писал в конце всегда одну и ту же фразу «С моих слов записано верно, мною прочитано» и подписывал.

Олег Комиссаров. Тот, кого изначально я окрестил «Рязанский», и стал следователем по моему делу. Как понятно из «Рязанского», персонаж любопытен всем, кроме внешности.

Довольно молодой дядька, около 30 лет, склонный к полноте, краснолицый и белобрысый. Конечно, он просто выполнял команды сверху, для самостоятельных решений маловат он был и по возрасту, и по званию. Но больше приятного о нем сказать нечего. Такого в моем деле наворотил, я читал и диву давался, до чего же я злодей. Я бы сам себя посадил, будь все это правдой.

Да, правда его совсем не интересовала.

Как проходили допросы? Довольно скучно, если все шло по их плану. Но стоило мне хоть слегка повернуть… Начиналось «интересное». Сразу хочу отметить, что сам следователь меня не бил. Это никак его не красит, кстати. А только свидетельствует о том, что и у них существует «разделение труда».

Когда ему не нравилось мое поведение… Меня выводили в другой следственный кабинет либо просто оставляли одного. Ненадолго. А потом приходили они.

Первые две-три недели я просто подписывал. Даже не читал, помнил о первом дне. Знал, что за отказом будут побои. Появился рефлекс, как у собаки Павлова. Но дни шли, синяки проходили, и страх притуплялся. Чем они еще удивят? Новыми избиениями? Новыми унижениями? И я стал сопротивляться. Перестал подписывать.

Меня тогда привели в следственный кабинет, как обычно. Когда я со всем соглашался, Олег был приторно вежлив и, видимо, совсем привык к такому ходу «следствия». Так что его удивление в этот раз стало вполне искренним.

— Как это — не подпишешь?

— Это же протокол допроса, а я такого не говорил, — я уже слегка нахватался терминов.

— Ну, подумай, почитай. Может, вспомнишь, — сказал он и вышел.

Не было его — и вообще никого — минуты три. Потом дверь снова открылась. В комнату вошли двое молодых мужчин, и Рязанского с ними не было. Один был тощий, костлявый и оттого казался пучеглазым. Второй вполне себе обычный. Оба молодые, больше тридцати не дал бы.

— Не хочешь, значит, говорить? — сказал Пучеглазый.

— Так ничего и не спрашивали, — сказал я тогда.

Ребята проявляли смекалку. Меня били не только руками и ногами, но и нехитрыми предметами обстановки — стулом, книгами, какой-то палкой, вроде вешалкой. И вообще старались, кажется, по видимым частям тела не попадать. Работу делали. Аккуратно и эффективно. Напоминали правила. Пучеглазому это точно нравилось. Он даже временами начинал чуть подпрыгивать на носках, как на боксерском ринге. В общем, убедили.

Когда через несколько минут после их ухода вернулся Комиссаров, я снова написал «С моих слов записано верно».

Привезли меня днем, сгрузили с багажом, передали документы и умотали. Пока проверяли все сопроводительные бумажки, получилось немного оглядеться.

А, так вот как тюрьма-то выглядит!..

Снаружи следственный изолятор вид имел донельзя убогий. Нагромождение двух- и трехэтажных приплюснутых и будто бы подплавленных строений пыталось молодиться и подкрашивалось какими-то белилами, но помогало это, как старой шлюхе серьги. В ярком солнечном свете в глаза бросались и усыпанные трещинами стены, и ржавые крыши, и бесконечные грязно-зеленые обшарпанные решетки, закрывающие каждое окно.

Внутри все еще гаже. Облупленная краска непонятного колера на стенах навевала ассоциации с «казенным домом», битая плитка под ногами предлагала любому желающему прямо здесь и сейчас вскрыть себе вены. Кругом сновали сотрудники в пятнистой форме, и в таком антураже их одежка походила на плесень. Впрочем, и в самой плесени недостатка не было.

Насладиться этим шедевром неизвестных зодчих в полной мере мне не дали и почти сразу затолкали в этапное помещение — комнату, куда сгружают вновь прибывших и после всех процедур распределяют по камерам.

Встретила меня Вонь. Именно так, с большой буквы. Дикая. Выражение «аж глаза режет» никакое не преувеличение, оказывается. Какая-то жуткая помесь из ароматов подвального спортзала и общественного туалета, в котором много лет никто не убирался. Сквозь такой букет даже нотки табачного дыма почти не пробивались.

Просторное помещение с несколькими совершенно бесполезными окнами. Примерно восемь на восемь метров. Может, из-за того, что окна выходили во внутренний дворик, а может, из-за мелких решеток в несколько слоев, воздух почти не циркулировал. Раздолбанные плиты под ногами, как в каком-нибудь советском ДК, та же казенная краска, давно уже не белая побелка, осыпающаяся штукатурка… Потолок пугал больше всего, весь в жутких трещинах, через которые уже видно бетонные перекрытия, и потеках, на чем только держится! Слева небольшая «зона приватности», санузел. В основном воняла именно она — в туалете насрано было с горкой, а зассано все кругом.

По периметру основной комнаты шел ободок из узких лавок. На них разбросались многочисленные личности мужского пола разной степени раздетости — было довольно жарко и душно. Многие с сумками, как и я, кто-то просто с папками для бумаг — видимо, ездили на судебные заседания или следственные действия. Курили все, кто имел такую привычку и располагал сигаретами, так что сизая сигаретная дымка немного сглаживала общее отвратительное впечатление.

Я притулился на свободном месте, стараясь не поставить сумки в лужи (мочи или протечек из труб?). Ко мне никто не лез, все были заняты своими разговорами либо мыслями. Так что и я занялся своими.

Пару раз кто-то подходил за сигаретой — я ведь курил почти не переставая. Делился. Но на этом все. Так прошла пара часов.

Затем небольшими группами, человека по четыре, нас стали вызывать. Называли фамилии, люди выходили и назад не возвращались. После шмона сразу в хату — Бек рассказывал…

Пришла и моя очередь. Здесь обыск проводили конвейером. Сразу по четверо заключенных, на них пятеро сотрудников. Помещение светлее, столы стоят, в уголке под потолком камера видеонаблюдения. Отличие в том, что раньше меня не досматривали в присутствии других заключенных. Одно дело — раздеться перед сотрудниками, другое — перед своими… Но это не самое страшное. Страшнее — увидеть, чем показать. Это для меня, про всех сказать не могу…

Некоторые привычки у меня были (ведь столько месяцев ходил в баню с другими дядями). Я смотрел в пол и представлял, что больше тут никого нет. Трудно, шум мешает. Сейчас мне кажется, что страх гораздо лучше способствует самоконтролю, чем какие-то полумеры. Но тогда я не знал этого наверняка.

Они так же заставили все достать из сумок, так же стали все щупать. Хотя в ФСБ, отметил я тогда, досмотр проводили куда медленнее и тщательнее. Ну, у них и зарплата повыше. Здесь все прошло быстро. На мой субъективный взгляд, обыск был на троечку. Имей я при себе что-нибудь запрещенное, пронес бы на раз-два. Но я ведь из ФСБ приехал, откуда запрещенке-то взяться?..

Мы, четверо разновозрастных мужчин, раздетые донага, доставали из сумок вещи, выкладывали на стол перед прапорщиками, те деловито ковырялись в пакетах, а потом милостиво разрешали сложить все назад.

— Быстрее давай, потом трусы по линейке сложишь! Так бросай!

Извечный ритуал с приседаниями, и трусы можно надеть. Я так и не разобрался, что же они пытались найти или выявить при этих приседаниях. По их задумке, спрятанные в заднице запрещенные предметы должны были бы дождем извергаться наружу в приседе. Мне это казалось такой чушью. Даже странно, как люди, сами имеющие жопу, не смогли разобраться, как же эта самая жопа работает, и навыдумывали идиотских правил. Кстати, в среде заключенных такой, хм, физиологический тайник зовется «воровским карманом». Таким способом доставки в тюрьмы разных запретов все еще пользуются, хоть уже и не так активно. Коррупция и взятки гораздо больше в ходу. Да, дорого, зато драгоценный анус в безопасности.

Обыск кончился. Двоих увели сразу, за оставшимися двумя, включая меня, пришли через несколько минут и провели в соседнее помещение. Здесь возвышалась огромная гора из постельных принадлежностей, и нам разрешили самим выбрать себе матрасы и подушки. Все было рваное и в пятнах, совсем как в ИВС, так что процесс поиска хоть чего-то относительно нормального затянулся. Собрав свои рулеты, мы двинули дальше.

Уже стемнело. Такие же сырые и темные коридоры с отсечными решетками и редкими окнами, только воняло не так сильно. Как обычно в подвале — затхло и влажно.

Дядьку определили в другую камеру, а меня повели к двери с цифрами «70», нарисованными через трафарет.

— Пришли.

За всеми бытовыми вопросами, новыми знакомствами, неожиданной «подработкой» в качестве адвоката и прочей круговертью суды и рассмотрение моего дела отходили немного на второй план.

С другой стороны, а что там было выяснять? Все ведь было ясно с самого начала, они уже давно все решили.

Но я продолжал копаться в своем деле, как одержимый. Сличал с судебной практикой, искал их ошибки и несоответствия, которых было огромное количество. Выписывал все, что считал достойным внимания, и готовился к подаче апелляционной жалобы. Хотя мне еще и приговор не вынесли.

Судебные заседания иногда были развлечением. Все-таки быт приедается, а такой «выход в свет» бодрил и заставлял собраться. Стоит отметить, что на суды меня вывозили, как в «командировку». Это каждый раз была поездка на несколько дней (от 3 до 7) в ИВС, и за это время проходило всегда только одно заседание. Как обстояли бытовые дела в этом изоляторе временного содержания, я вам уже описывал в соответствующей главе. А вот соседи почти каждый раз попадались интересные. Да, меня больше не держали в одиночной конуре. В один из таких визитов я познакомился с Семеном. Довольно интересный дед, лет под 60. И обвинение у него тоже было очень… любопытным. Старика обвиняли в растлении малолетней. Точнее, в «насильственных действиях сексуального характера, совершенных в отношении лица, не достигшего четырнадцатилетнего возраста». Не спешите судить! Как любят говорить в сегодняшней повестке дня, в этом деле тоже было «все не так однозначно».

Семен — фермер, овдовел давно, долго никого себе не искал, хоть и был крепок. Детей они с женой не завели. В одиночестве держал все хозяйство (а там было чем заняться: два десятка коров, целый выводок свиней, куры и что-то еще), занимался нехитрым производством фермерских продуктов (вроде сыра, творога, сметаны, деревенских яиц и свинины). Даже построил пасеку и увлекся производством меда. По меркам Краснодарского края — очень зажиточный, даже обеспеченный дядька. Со временем, конечно, и женщина нашлась. Уже взрослая, с дочерью-подростком. Два-три года все у них шло хорошо. До заключения официального брака. Через несколько месяцев после ЗАГСа падчерица написала заявление в полицию. Об изнасиловании, которому она подверглась со стороны отчима… два года назад. Дед моментально был арестован, брошен в тюрьму, и началось следствие.

Где была там правда, где ложь — мне неизвестно. Дело выглядело как минимум странным. Для осуждения по таким делам, оказывается, доказательства не нужны вовсе. Достаточно показаний потерпевшей или потерпевшего (пусть и выдуманных). Никакие экспертизы спустя столько лет провести уже невозможно, исследовать одежду или фиксировать травмы — бесполезно, все утонуло во времени. А дед продолжал сидеть. Через несколько месяцев жена прислала к нему адвоката. Законник предлагал примирение сторон путем нехитрых манипуляций. Девочка была готова забрать заявление и не иметь претензий. При соблюдении двух условий. Первое — развод. А вот второе… Переписать на уже потенциально бывшую жену свою ферму. Вот только, даже забрав заявление, он ни от кого не получил бы гарантий, что уголовное преследование остановят. На тот момент, когда мы уже перестали пересекаться по этапу, он не соглашался расставаться со своим имуществом. Не знаю, что стало дальше.

Были и другие интересные знакомства. Андрей с женой сидели за наркотики далеко не впервые, в этот раз им дали 11 и 10 лет. Хоть бодрости духа они не теряли, но выйти из тюрьмы живыми не планировали — у обоих давно обнаружили ВИЧ. Команда из братьев-греков, которые промышляли кражами на нефтедобывающих объектах. Мужичок, которого посадили за кражу… электричества. Да, он подключился к линии какого-то госучреждения и несколько лет бесплатно пользовался их электроэнергией. Но в основном люди сидели за наркотики.

На суды у меня был «парадный» костюм. Все же такое событие, хотелось выглядеть прилично. Обычный парень, тощий, в очках. Вот только этот парень подавал много возражений, постоянные ходатайства, заявлял дополнительные экспертизы и, с точки зрения суда, конечно, вел себя отвратительно.

— Признать недопустимыми первоначальные показания, учитывая их нелогичность и несоответствие остальным доказательствам, собранным по делу, а также наличие большого количества телесных повреждений, что дает все основания полагать применение пыток и насилия с целью принуждения к даче заведомо ложных показаний и самооговору…

— Попрошу прокурора не перебивать, суд дал слово мне!

— Прошу перерыв. Эту околесицу нет сил слушать, и мне нужно в туалет.

— Уважаемый прокурор где-то забыл свой колпак с колокольчиками, нужно дать ему время одеться по форме!

Я не воспринимал все эти процессы всерьез. Возможно, если бы я так себя не вел, срок был бы поменьше. Но я получал колоссальное удовлетворение, когда видел, как судья пучит от злости глаза, а прокурор (они, кстати, менялись раз от разу) наливается кипятком.

Обычно я не переходил на прямые оскорбления (но изредка бывало, каюсь), чтобы не давать им повода привлечь меня за неуважение к суду. Хотя это можно было делать сразу, о каком уважении может вообще идти речь? Они хоть в какой-то части этого уважения заслуживают?

Все эти заседания были похожи на избу-читальню, как и заседания о продлении меры пресечения в виде заключения под стражу.

Судья листок за листком зачитывала написанные следователем Комиссаровым сказки. Монотонно и даже убаюкивающе. Прокурор со всем соглашался и кивал головенкой, как китайский болванчик. Новый адвокат, любезно предоставленный мне государством вместо прошлой обманщицы, тихо дремала. Все это сонное болото так и хотелось как-то встряхнуть. Громко пукнуть или симулировать обморок. Но я все продолжал заявлять бесполезные ходатайства, подначивать прокуроров и строить свою защиту, ведь, кроме меня, этим заниматься было некому. Глупо верить в законность и справедливость, сталкиваясь с чем-то подобным. И, чтобы окончательно не пасть духом, не поддаться депрессии, я выбрал такую линию поведения.

Заседания случались обычно раз в месяц. Все как под копирку. Отличались они только моими шутками, отпускаемыми в адрес прокуроров, ведь у меня бывало по целому месяцу, чтобы придумать новые. Почему-то своим врагом я определил именно прокурора. Хотя понятно почему. Судью оскорблять и глумиться над ней нельзя — могут привлечь, наложить штраф. Адвокат вроде как на моей стороне (ну, в теории, конечно), да и эта бабуля не выглядела опасной, секретарь суда (молодая девушка, сидит себе печатает что-то) плохого мне ничего не делала, конвойные тем более. Привезли. Увезут. Оставался только прокурор. Сторона обвинения. Значит, он на стороне тех, кто со мной все это сделал.

К последним заседаниям я уже подустал. Новые шутки сами собой не приходили на ум, готовился я все хуже. Если поначалу я находил поводы для веселья, то теперь мои мысли занимали только следующие 10–12 лет, которые я проведу неизвестно где. Неизвестность снова маячила передо мной, все ближе. И это угнетало.

Бывало, что заседания переносили. Без особых причин, на мой взгляд. То адвокат не смогла прийти, то свободного прокурора не нашлось. А однажды судья сломала руку, и судов не было около трех месяцев. Я тогда думал — ничего себе! Она ведь не шею сломала, что ей мешает посидеть в кресле вместе с гипсом? Она ведь даже молотком не стучит! Замена судьи — дело муторное, рассмотрение бы началось с самого начала. А я не был уверен, что готов просидеть в нашей душегубке еще лишний год. К тому времени (конец 2014-го — начало 2015 года) мне окружающая обстановка уже порядком приелась. Хотелось двигаться дальше, хоть я и немного побаивался этого «дальше».

О судебном заседании, согласно букве закона, нужно уведомлять под роспись заранее. В теории за неделю или хотя бы несколько дней мне в камеру должны были принести уведомление, что судебное заседание состоится такого-то числа. Я расписываюсь, расписка направляется в суд, и заседание может состояться, так как все стороны надлежащим образом извещены. На практике все происходило слегка иначе.

С обычным и привычным уже грохотом открывается кормушка, и в нее орет продольный:

— Савельев! Через полчаса на суд!

Я, всклокоченный, бросаюсь чистить зубы, пытаюсь найти, чего бы поесть перед поездкой — если заседание прямо сегодня, то поесть в ИВС не смогу, просижу весь день в суде. Воды с собой в бутылку набрать, там тоже не дождешься. Впопыхах одеваюсь, судорожно ищу бумаги к этому заседанию… Все, вроде готов. А никто не идет. У них там свое отношение ко времени. Пунктуальность? Нет, это не про ФСИН.

Далее обыск, автозак, обыск, ИВС, обыск, суд. Все по плану. Изба-читальня, все высказались и поехали по домам. Привезли обратно. Снова обыск. Разделся-присел. В камеру. Все.

Через несколько дней открывается кормушка:

— Савельев! Распишитесь в уведомлении!

Подхожу. Читаю. «Судебное заседание… в составе… обвиняемого Савельева… состоится…»

— Минутку. Так это было три дня назад!

— Вот распишись и дату поставь не как сегодня, двадцать пятое, а напиши, что ознакомлен шестнадцатого! Мне это сегодня уже в суд отправить нужно! — с возмущением верещит всклокоченная тетка.

Не иначе как у них на вооружении есть машина времени. В первый раз, когда я с таким столкнулся, у меня просто голова пошла кругом. Я должен написать, что ознакомлен с тем, что судебное заседание состоится… три дня назад?..

— Да напиши, она же не отстанет, — буркнул кто-то, — так всегда бывает…

Осознавая всю абсурдность ситуации, я написал, что просили.

И это возведено в систему. Бардак. Ужасный бардак в документах. Тогда меня это очень удивляло и даже возмущало. Немного позже, когда я сам стал заниматься документами, я понял все гораздо лучше…

Конечно, всех сидельцев занимал вопрос, куда кого отправят отбывать срок.

Существует множество положений закона, согласно которым осужденные должны содержаться в учреждении области, в которой они прописаны, то есть по месту жительства (хотя бы приблизительно). Из этих правил есть исключения, например для террористов, их могут отправить сидеть куда угодно, но общий закон таков. Только в законы ФСИН, как правило, рыбу заворачивает. Было огромное количество случаев (а сейчас их еще больше), когда зэков отправляли за сотни и даже тысячи километров от дома, лишая всех социальных связей и возможности хоть изредка видеть родных.

Повлиять на распределение по областям можно несколькими способами. Первый — написать заявление во ФСИН с просьбой отправить отбывать в определенный регион. Этот способ совершенно законный, поэтому он никогда и не срабатывает, конечно. Второй путь работал на 100 %, без осечек, но подразумевал наличие денег и связей. Либо просто больших денег.

Мне в этом плане было несколько проще. Прописки в России у меня, естественно, не было. Денег и связей тоже. То есть отправить меня могли в абсолютно любую область, никак не нарушив при этом и так почти отсутствующие социальные связи.

Как я уже упоминал, я попросил родных, чтобы ко мне больше не ездили, еще в период следствия. Это было трудно, но необходимо. Кстати, забегая вперед, могу сказать, что это было очень разумное решение и я ни разу не пожалел об этом. Не потому, что не люблю своих родных, — конечно, люблю. Просто невыносимо тяжело, на мой взгляд, находясь в застенках, на два-три дня вырываясь из тюремной жизни на длительное свидание, окунаться в другую, почти нормальную жизнь. А потом возвращаться назад. Как будто заново осудили. Но пока не об этом.

Штука в том, что до самого последнего момента зэк не знает, куда его повезут. Знать это могут только те, кто с администрацией работает, их агентура либо те, которые отправку в определенный регион или колонию проплатили. А вот для обычных зэков, коих большинство, это всегда сюрприз, и далеко не всегда приятный. По закону администрация обязана уведомить одного из родственников осужденного о том, куда именно его отправляют отбывать наказание. Только вот по факту это почти никогда не работает. Виновато ли распиздяйство сотрудников отделов спецучета, либо просто наплевательское отношение к законам, может, практически полное отсутствие штрафных санкций за неисполнение этих требований законодательства или же прямой умысел на сокрытие этих данных — я не знаю. Думаю, что все это вместе, в совокупности. О моих перемещениях родные не были уведомлены ни разу. Точнее, один раз письмо им все-таки дошло, но уже спустя пару месяцев моего нахождения в колонии, когда они обо всем уже и так знали. Вот такая оперативность.

Я начал сборы и подготовку к этапу почти сразу после апелляции.

— По этапу месяцами можно ехать, там и в ларьке не дадут отовариться, и посылки не дойдут, — поучали меня бывалые сокамерники. — Шмоток бери поменьше, только спину сломаешь, все равно в лагере все вольное отберут, а что не отберут, то за семь лет сгниет все равно.

Да, на тот момент два года я уже отсидел по разным СИЗО и оставалось только семь лет. Так, тряпок минимум. Уже хорошо. Но и без них багаж выходил увесистый. Запас сигарет, чай, кофе, продукты, которые не портятся (в основном сладости и сало), средства гигиены (их всегда лучше иметь с запасом) и огромное количество документов по делу и сопутствующей литературы. Баулы выходили увесистыми, хоть я и пытался по максимуму раздарить сокамерникам все, что не пригодится.

— А могут и в Краснодаре оставить, тут красота, все «черное» кругом! — говорили мне про местные лагеря.

Тут стоит объяснить. Вкратце, если не вдаваться особо в детали, то все СИЗО и ИК (лагеря) делятся на два типа — «черные» и «красные».

В «черных» руководят всем авторитетные представители криминального мира. «Воры», «бродяги», «смотрящие» и прочие блатные — это вроде каст или уровней важности. Они решают все вопросы, к ним обращаются за решением проблем и спорных моментов. И им подчиняются. Они на «ты» говорят с представителями администрации, могут с ними договориться и на сотрудников вообще не обращают внимания.

«Красные» зоны — совсем другое. Правят там сотрудники и их подчиненные-активисты, «козлы» так называемые. В таких зонах уже их авторитет непререкаем, они всем заправляют и все проходит через них.

На деле все выходит несколько сложнее, но мы во всем разберемся по ходу повествования.

Наше СИЗО было «черным». Я с тоской оглядывал потеки на полу, трещины на потолке, весь наш убогий быт… «Если все “черные” лагеря в таком же плачевном состоянии, то я не хочу сидеть по-черному».

Как может система, нацеленная на исправление, морализацию и ресоциализацию заключенных, относиться к людям хуже, чем к своим служебным собакам? Собакам даже мясо дают, а тут одни каши и килька в томате дважды в неделю. Даже яйца куриного за полтора года так ни одного и не дали…

— В Саратов или Красноярск только бы не отправили, жестко там, все «красное», — вздыхали некоторые.

«Хм, Саратов…» — просыпались те же мысли. Конечно, как уже писалось выше, повлиять на свою отправку в полюбившийся регион можно. Цена вопроса разнилась от человека к человеку, но меньше трехсот тысяч никто бы не взял. Такими суммами никогда мне располагать не доводилось, да и сомневаюсь, что стал бы на подобное тратиться.

За несколько дней все вещи были собраны, «мульки» со словами прощания всем знакомым сидельцам в соседние камеры отправлены, и скоро я услышал:

— Савельев, со всеми вещами — на выход.

Этап был довольно быстрым, ИК-10 тоже находится в Саратове. Так удобно, все под боком!

Ехали тесновато — около десяти человек. Нескольких, как и меня, догрузили в СИЗО, остальные возвращались в ИК-10 из ОТБ-1. Тогда я впервые услышал про это учреждение.

Общались мало, но было видно, что многие друг с другом знакомы. Старожилы с интересом поглядывали на меня и остальных новичков, некоторые тихо перешептывались.

— Откуда приехали? — спросил один.

Длинный и тощий как палка парень по фамилии Уткин. Погоняло — «Утка», естественно…

Мы нестройно ответили, кто откуда. С Уткой завязалось подобие диалога.

— Как там, в ИК-10? — без особой надежды на содержательный ответ спросил я.

— Да хорошо, после карантина выдохнешь нормально. Точно лучше, чем в ОТБ, — ответил он, как я и предполагал, довольно туманно и рассмеялся. Его смех поддержали несколько других «возвращенцев» из ОТБ.

Из этой реплики вывода удалось сделать всего два: ОТБ-1 — местечко явно несладкое, и в карантине ИК-10 тоже дышать нормально не получится.

— А что такое ОТБ?

Снова посыпались смешки.

— Больница областная, туберкулезная.

— Больница? Лечат нормально?

— Да когда как. Когда лечат, когда калечат. Скажу так — лучше не болеть, — снова под сдавленный гогот ответил Утка.

Больше никакой путной информации выведать не удалось. Люди в тюрьме, как правило, осторожны в общении, особенно с незнакомыми людьми. Ведь никогда не можешь точно знать, кто перед тобой. Может, активист, может, подсадной. Это своего рода защитный механизм — лучше помалкивай, больше слушай. У меня такой тоже выработался. Хотя и наступал поначалу на грабли, не без этого.

Едем. Жарко. Подбрасывает на ухабах, и каждый раз зад больно бьется о железную лавку. Но совсем скоро нас «пригласили» к выходу.

Карантин от остальной зоны сильно отличался. Как я и надеялся. Это будто другое государство. Выйдя в зону из карантина, я вдруг понял, что… почти никому до меня нет дела. Как же это было сладко! На какое-то, пусть и непродолжительное, время я был предоставлен сам себе. Никто не лез с разговорами, просьбами или чем-то подобным. Я всегда был достаточно одинок, но где-то внутри. А сейчас в толпе людей (больше сотни человек жили в этом отряде) я наслаждался этим и снаружи.

Об отряде стоит рассказать отдельно.

В колонии было одиннадцать отрядов. Первый, второй и третий предназначались для работников промышленной зоны. Насколько я успел узнать, там были столярные, швейные цеха, гараж и что-то там еще.

Восьмой отряд был «пенсионерским». Там были старики и инвалиды, которые получали пенсию и трудиться на производстве уже не имели ни сил, ни желания.

Четвертый, пятый, шестой, седьмой, девятый и десятый — это были «тунеядцы», нигде не работающие. Там сосуществовали разные люди. От простых лентяев до личностей, которые были криминальными лидерами или хотели ими стать. Блатные, в общем.

Одиннадцатый, куда меня и определили, был отрядом «хозяйственного обслуживания». Здесь обитали работники столовой, котельной, бани и других объектов, обеспечивающих жизнедеятельность учреждения, а также дневальные некоторых отделов. Оперативного, отдела безопасности, отдела по воспитательной работе и прочих. Дальше мы будем останавливаться на них подробнее.

Мой отряд выгодно отличался от остальных. Еще проходя с сумкой мимо других отрядов, приехав этапом, я заметил, что в изолированных участках (это такая небольшая огороженная территория, создающая своего рода прогулочный дворик для каждого отряда в отдельности, чтобы осужденные не разбредались по территории всей колонии, будто мы коровы какие-то) этих отрядов ничего нет, кроме урн-пепельниц. Асфальт и забор вокруг. Ни-че-го. Ни кустика, ни деревца, ни скамейки. Очень унылое зрелище.

Одиннадцатый был другим. Насчитывал он около сотни жильцов, как я уже говорил. Конечно, работники и теплиц, и других объектов прикладывали усилия для того, чтобы отряд выглядел соответственно. И это бросалось в глаза.

Да, войдя в изолированный участок, я был немало удивлен. Беседка, скамейки, кругом цветы и деревья. На небольших ухоженных грядках росло что-то съедобное, вроде перцев или помидоров, да и в самом отряде все выглядело достаточно привлекательно. Лишенному даже цветка в горшке на протяжении двух лет, мне не хотелось уходить от этого великолепия. Такой контраст с остальными отрядами! И администрация все это позволяла, даже поощряла. Создала один такой картинный отряд, одновременно и чтобы своих же работников поощрить, и чтобы всем проверкам его показывать, и чтобы мотивировать «тунеядцев» работать на мусоров. Мне же было абсолютно наплевать, на кого я работаю. Лишь бы давали жить в условиях, приближенных к человеческим.

Заселение прошло быстро. Познакомили с каптерщиком, показали мою шконку. Ночи проводить предстояло на втором ярусе в спальной секции с огромным количеством человек. Ничего удивительного, почти все так живут. Двухъярусные даже лучше, вокруг почти ничего не видно.

Первые пару дней все шло своим чередом. По распорядку дня. Подъем в 06:00, быстро застилаешь кровать и бежишь умываться, если есть время. Потом в 06:15 — зарядка, на ней нужно присутствовать обязательно. Бестолковое мероприятие, куда выгоняли на улицу в любую погоду, в дождь, жару, снег и мороз — не важно. Из громкоговорителей на всей территории играло что-то бодрое, а сотни зэков вынуждены были имитировать физическую активность. В 06:15. Серьезно? Жестко, но что поделать. После этой пятнадцатиминутной экзекуции обычно уже удавалось почистить зубы и выйти на перекур в изолированный участок. Во двор, проще говоря.

Потом иногда получалось успеть выпить кофе в отряде до завтрака. И нужно было снова выходить на улицу и строем, централизованно идти в столовую.

И завтраки, и обеды, и ужины проходили одинаково. Стоишь в очереди за своей порцией, забираешь и идешь к столу. Не ошибись со столом! Не сядь случайно к чужому отряду или, не дай бог, к «петухам»! Тут у меня впервые возникла необходимость разобраться еще и в этом вопросе. В СИЗО к нам их не подсаживали, для них были отдельные камеры.

Как же это работает? Я вас уже знакомил с кастами, но на деле все несколько сложнее, ведь и сами касты подразделяются тоже на несколько подкатегорий. На вершине этой иерархии стоит «вор», «человек кристальной чистоты», живущий исключительно «по понятиям» и растолковывающий другим эти самые «понятия». Под ним «ходят» «бродяги». Бродят, наверное. Это люди, стремящиеся стать «ворами», тоже обладающие авторитетом. Затем следуют «положенцы» и «смотрящие» — люди, поставленные «ворами» для контроля за основной массой на местах, в зонах и тюрьмах. Потом уже шли «мужики», обычные ребята. Они, как правило, работают на промзонах. В «воровское» они не лезут, дом-работа-дом. Дальше шли «красные», но и они делились на категории. Те осужденные, сотрудничающие с администрацией, от которых никто не страдает и которые были полезны для основной массы осужденных, эту касту возглавляли. Если же «красный» обладал должным положением (состоял на высокой должности), то он мог быть и дорогим другом любого блатного. Рангом сильно ниже были «красные», от которых люди страдали либо страдают — все эти «бей-бригады», карантинные дрессировщики и прочие. С ними, как правило, дел никто старался не иметь. Таких чаще называли «козлами», но руку им жать дозволялось, общение не ограничивалось, хоть и осуждалось. Следом была «шерсть» — люди, у которых в прошлом было что-то, что противоречит общепринятой тюремной идеологии, но пятно оказывалось недостаточно серьезным, чтобы сразу определить их в «петухи». Они не могли принимать участие в воровских делах, не привлекались к их обсуждению и практически не имели права голоса. А вот после всей этой и без того пестрой градации и шли так называемые «петухи», или «опущенные».

Все это можно было прочитать еще в старых советских книгах, удивляться такому и радоваться, что человечество шагнуло вперед. Человечество-то шагнуло, но российская тюрьма — нет. Все это существует и работает до сих пор.

Возвращаясь к «петухам». Это были люди, которые либо были осуждены за совершение насильственных действий (сексуального характера, как правило). Либо имели неосторожность признаться, что имели гомосексуальные связи или являются гомосексуалистами (или о них кто-то что-то узнал подобное). Или кто-то удовлетворял женщин орально — это тоже совсем не приветствуется в тюремной среде, поезжайте к «петухам». И даже люди, подвергшиеся сексуальному насилию (не важно, по каким причинам и при каких обстоятельствах), и люди, которых, скажем, облили мочой. Причин и факторов оказаться в этой касте была масса. У «петуха» ничего нельзя брать из рук — еду или сигарету, — иначе тоже переедешь к ним. С ними нельзя здороваться за руку и даже бить рукой. Только ногами или подручными предметами. И еще огромное количество правил, которые требовалось помнить и соблюдать постоянно.

Но и это еще не конец цепочки. Оказалось, что внутри касты «униженных» тоже существует деление. Как минимум — на «рабочих» и «не рабочих». Вот только с работой это никак не связано. «Рабочими» назывались те, которые оказывали сексуальные «услуги» другим заключенным. «Не рабочие» их сторонились и отгораживались, они просто привлекались к самым грязным и самым отвратительным работам, которые никто не хотел делать. Зачастую «рабочие» (коих, кстати, было не так уж и много) жили куда лучше, чем остальные «обиженные». Ведь за свои «услуги» они всегда получали плату — не деньгами, как правило, а сигаретами, продуктами и так далее.

Тогда важность и жизненная необходимость скрыть свое настоящее «Я» стала для меня кричаще явной. Кстати, каких-либо открытых геев среди «петухов» мне увидеть не довелось. Все делали это по необходимости либо создавали такую видимость.

Этапирование проходило в плановом порядке. Потом я узнал, что мой отъезд все же пытались отменить (руководство МСЧ и некоторые из моих коллег-заключенных). Отменить не вышло, получилось только отложить, выиграть время. Но ехать все равно пришлось. Шел я на этап, как на плаху.

Дорога не была долгой, но воспоминания о ней ужасные. Временами на ухабах местных дорог меня так подбрасывало, что я бился головой о потолок автозака, а потом с разгона падал на жестяную скамью, от чего ныл еще и копчик. Это увлекательный был аттракцион… Просто удивительно, что в пределах города — областного центра, на минуточку! — вообще могут быть такие дороги.

27 января 2016 года я прибыл в пункт назначения.

Нас приехало довольно много, около десяти человек, и «официальная» приемка проходила долго. Помимо уже привычных сотрудников администрации, всклокоченной тетки из спецотдела и нарядчика из числа зэков у выхода из шлюза толклись другие осужденные и вели себя шумно. Активисты. Их было много, человек шесть. Такое было в новинку.

Мороз. Я в фуфайке не по размеру, продувало. В новой своей решил не ехать, чтобы не отобрали. Наконец это кончилось, меня опознали и отправили ближе к выходу. Ко мне сразу подскочил тощий, длинный и весьма сутулый зэк с мелким личиком:

— Фамилия как?

— Савельев…

Он полистал бумажки, которые держал в руках, потом еще раз и оглянулся на свору остальных, ища кого-то. Переглянулся с каким-то низкорослым и кивнул. «Они что-то про меня знают», — понял я. Но что именно? Либо им позвонили из ИК-10 и попросили быть со мной помягче, либо позвонили из ФСБ и сказали, что я гей, — варианта всего два.

— Встать с вещами лицом к забору!

Почти сразу подбежал этот сутулый и стал задавать стандартные вопросы. Такие опросы я проходил и раньше. Но сейчас, в этой обстановке, где страшно было все — это место, новые люди, подозрение на туберкулез, большое количество активистов вокруг и, конечно, дурная слава ОТБ, — ничто из этого не способствовало умиротворению. После вопроса о родственниках в правоохранительных структурах я вдруг осознал, зачем он задается, — чтобы знать, можно тебя бить или нет. Конечно, племянника какого-нибудь прокурора или внука судьи не станут пытать до смерти. Странно, что раньше такая простая и очевидная мысль не приходила мне в голову…

Далее нас повели по территории. В сопровождении всего пары сотрудников администрации и всей толпы активистов. Они гоготали и бросали в нашу сторону ехидные реплики. Их никто не одергивал. Привели нас в местную этапку, досмотровое помещение.

Ничего нового, но камеры видеонаблюдения я уже замечал сразу. Нас поделили на группки и раздали сотрудникам — сами активисты никого не досматривали. Только сновали туда-сюда, не боясь попасть на видеозаписи, обменивались бумажками и, по всей видимости, от души веселились.

Мне достался здоровенный капитан с пышными усами. Вел он себя достаточно лениво и расхлябанно, но был добродушен. Такой более органично смотрится в банном полотенце или в гамаке у мангала, нежели в офицерской форме. Досмотрел поверхностно. Может, ему просто не нравился процесс, а может, поспособствовала шоколадка к чаю, которой я его угостил.

Примерно в середине досмотрового процесса в этапку пришел длинный парень с большими глазами. В руках у него был самый обычный на вид цифровой фотоаппарат. Он стал подзывать новоприбывших по одному, спрашивал имя с фамилией и фотографировал анфас и в профиль.

Затем привели к горбатому кладовщику, который снабжал вещами. Глядел он исподлобья и говорил слегка невнятно. Выдали все те же жуткие пластиковые шмотки, а все относительно приличные предметы одежды просто отняли. По знакомой мне уже схеме. Это я проходил и в ИК-10.

Вокруг все так же сновали активисты с кучей бумаг, продолжали опрашивать тех, кого не успели по дороге. Затем раздали расписки о том, что мы уведомлены о ведении видеосъемки на территории учреждения и не возражаем. Возражающих не нашлось.

Дальше следовало написать заявление о согласии на 106-ю статью УИК — согласиться на привлечение к труду в ОТБ без оплаты труда, «добровольно». Да, это такой вариант узаконенного рабского труда. Законом предусмотрено привлечение к таким работам не более двух часов в неделю, с одной оговоркой — продолжительность может быть увеличена с письменного согласия осужденного. А значит, эксплуатировать так зэков могли в любое время и на сколь им угодно долгий срок.

Наконец все бумажки были написаны.

Одно отличие от ИК-10 все-таки было. В баню нас здесь повели сразу. Сопровождали сами активисты. Безо всяких сотрудников.

Территория ОТБ выглядела уныло. Хотя зимой и ИК-10 не была усладой для глаз. Несколько елей в снегу, кругом решетки и по обеим сторонам дороги четырехэтажные серые строения за грустными зелеными заборами. За ограждениями виднелись слоняющиеся темные фигурки.

Баня выглядела непримечательно. Приземистое двухэтажное строение неясного цвета. Свет горел всего в паре окон, и встретил нас только парикмахер. Стричь никого не стал, а пошел заваривать чай для активистов. Нас разместили в предбаннике, просторном зале с лавками по периметру и крючками на стенах, — раздевалке. Но мыться никто не предлагал. Сказали сидеть и ждать.

Активистов становилось больше. Двое из них зашли в небольшой кабинет, смежный с предбанником. В него стали вызывать нас по одному со всеми вещами. Иногда это проходило быстро, но бывало, процесс затягивался. Наступала ночь. Но никого это не интересовало.

Пришла и моя очередь.

Вместе с сумкой я пошел туда. Там за столом сидели двое. Тот самый, с мелким личиком, и еще один. Мордатый и с плохими зубами. По неизвестным мне причинам он постоянно демонстрировал окружающим этот свой явный недостаток, растягивая губы в неприятной усмешке.

— Савельев? — спросил Плохозуб.

— Да.

— Сказали нам за тебя, — сказал второй, — в МСЧ там работал?

— Да.

— Я — Мансур, — представился тощий.

— Сергей, тезки мы, — вторил плохозубый.

Наступила неловкая пауза. Мне-то зачем представляться, если вы уже что-то обо мне знаете? Только я еще не понял, что именно им известно. И молчал. Может, только про ИК-10. Возможно, что-то из Новороссийска. А если… Что-то из СИЗО-5?..

— Ну, ты вроде спокойный, проблем быть не должно у нас.

«У нас» — это у вас двоих или «у нас» — это как-то в целом? Вслух я, конечно, этого не сказал.

— Не будет.

Тощий достал еще несколько листков.

— Ты с подозрением на туберкулез?

— Да… — произносить это вслух было тяжело.

Почему никто из них не боялся от меня заразиться? Потому что они туберкулезом уже болели. У кого-то вылечили, у некоторых сегментов легких не хватало. Но антитела у них уже были. Я это узнал уже сильно после.

Последовали еще вопросы, в основном касающиеся моих знаний и умений. При упоминании компьютера они слегка оживились.

— А программы какие знаешь?

— Да ничего особого… Так, Word, Excel, Photoshop… Еще видеоредакторы, ну и по мелочи там…

Что там можно знать с позиции обычного пользователя? Образования по этому профилю я никогда не получал. Юзал стандартный набор программ, делал рефераты в университет, клепал картинки, оформлял презентации, ничего особенного. А оказалось, это интересные навыки. Странно, я думал, что это ни для кого не сложно.

— Ладно, вещи доставай все.

О как! Шмон повторяется. И он повторился, только одной шоколадкой я уже не отделался. Пришлось попрощаться с некоторым количеством сигарет, одним шампунем (так и не понял, зачем шампунь этим лысым ребятам) и даже с чем-то из вещей. Но я остался цел, а это было куда дороже. Конечно, собственное здоровье ценишь куда выше, чем пакетик с каким-то барахлом.

После этого процесса меня, уже без сумки — ее оставил в предбаннике, — провели в другую комнату.

Там сидел парикмахер с каким-то низкорослым полуголым и достаточно волосатым гражданином. Он явно чувствовал себя хозяином положения — полуразвалился на узком диванчике и прихлебывал что-то из большой эмалированной кружки.

Представился он Асламом и начал пытаться узнавать что-то «за мое прошлое». Эта история у меня была хорошо обкатана, ведь я много ее повторял. Сработало и в этот раз. Еще из разговора с его подручными я понял, что «того самого», самого страшного для меня, они не знают, иначе и разговора этого не состоялось бы. Сразу бы определили туда, где, по их мнению, и место таким, как я.

Много спрашивал про своих знакомых, которые могли находиться в местах, где я бывал проездом, но имен я толком не помнил — плохая память на имена, ничего не могу поделать, предпочитаю записывать. Потом перешли уже к ИК-10, тут воспоминания были свежее. Нашли там и общих знакомых, и сотрудников, которые были ему почему-то интересны. Смотрел он всегда изучающе и подозрительно. С таким легким, но пристальным прищуром. Мне показалось, что это хорошее выражение лица, я потом его часто использовал.

Этот допрос тоже свелся к моим профессиональным навыкам. Если в ИК-10 все больше концентрировались на орфографии и аккуратности, то здесь в цене было именно владение компьютером. В очередной раз выяснив детали, меня даже угостили чаем без сахара и снова выгнали в предбанник.

Ну, не избили — и хорошо. Хотя там, в бане, случалось всякое. Я слышал потом от других сидельцев, как происходила их приемка. Послушав такие истории, хотелось иногда просто обнять этого человека. Но зачастую делать такое было нельзя — его «опустили»… Поборы, побои и даже изнасилования были регулярными в мероприятиях по приемке и проводились в основном именно в бане. Наверное, потому, что внутри не было камер видеонаблюдения, а может, потому, что почти везде там кафельная плитка — проще мыть… С особой злобой встречали тех, кто приехал из лагерей с более «черным» окрасом — таким образом им сразу «объясняли», куда они попали, и показывали, что здесь все будет иначе. Но в тот вечер все проходило спокойно — кажется, избили только двоих. Они не хотели расставаться с некоторыми вещами.

И нас все же отвели помыться.

Помывочный зал выглядел неплохо. Наверное, недавно отремонтировали. Большое помещение, все в достаточно свежем кафеле, посреди зала расположился большой помост, на который можно поставить шампунь или тазик, по периметру к стенам лепились краны и душевые лейки. Вода оказалась горячей, компания подобралась не слишком большая, и все были измотаны этапом. Помывка прошла в тишине и спокойствии.

Разводили нас в разные отделения. Так как это была больница, а не обычная ИК, то зэков здесь распределяли по диагнозам. Это зовется она «Областная туберкулезная больница № 1», но по факту это больница для всех видов заболеваний. Оказалось, что здесь имеется и хирургическое, и терапевтическое, и еще несколько других врачебных отделений.

Меня определили вместе с еще двумя ребятами в туберкулезно-легочное отделение № 7. Всего туберкулезно-легочных отделений (сокращенно ТЛО) в больнице было восемь — это если по нумерации смотреть. № 1, № 2, № 4, № 5, № 7, № 8. Куда подевались № 3 и № 6 — понятия не имею. Хотя номинально ТЛО № 6 и существовало, только осужденные давно там не жили. В нем расположили какие-то помещения медперсонала, кажется. А вот с ТЛО № 3 совсем ничего не понятно. Ни на одном плане учреждения оно вообще не значилось (это я уже позже выяснил). Хотя, безусловно, когда-то оно существовало. Что произошло — мне неизвестно. Видимо, утонуло во времени.

Такое количество туберкулезных отделений обосновано медицинскими показаниями — для людей с разными стадиями заболевания. Как такового карантинного отделения у них не было. Потому для людей с неопределенным туберкулезным статусом было отведено отделение № 7 — очень странно. То есть вы еще не уверены, что у меня туберкулез, но осознанно помещаете меня в отделение, где я теоретически могу его подхватить от сотни человек с таким же неподтвержденным диагнозом? Это здравоохранение? Или здравоопасность? Даже в ИК-10 меня заперли в изолятор, чтобы я не имел контактов с другими осужденными, хотя диагноз и не был подтвержден. А здесь — в больнице! — царило полнейшее распиздяйство. Такие мелочи, как возможные проблемы со здоровьем, никого не интересовали.

Здесь начался новый этап моей жизни.

Отделение выглядело вполне сносно. Свежая краска на стенах, потолок в побелке и почти без трещин. Прямо у входа располагался телефонный аппарат на тумбочке, на табуретке рядом с ним восседал сонный осужденный — дневальный. Длинный коридор с множеством дверей был увешан информационными стендами, какими-то плакатами и даже, мне так показалось, рукописными стенгазетами.

Сначала провели в комфортную комнату с аквариумом и журнальным столиком. Странная страсть к аквариумам, слишком уж часто встречаются. Опрос начался заново, уже другими людьми. Они конспектировали все в тетради. Откуда приехал, чем занимался. Одни и те же вопросы, снова по кругу.

А потом появился пухлый гражданин по имени Александр. Завхоз.

— Звонили уже за тебя, — сказал он вместо приветствия, — нужен ты им там, на «десятке».

Меня учили русскому языку иначе. И всю жизнь я наивно полагал, что достаточно хорошо его знаю. «Я за тобой соскучился», «Мы за тебя знаем», «За тебя нам рассказали» — такие обороты я стал слышать в основном в Саратовской области. Всегда они меня коробили и коробят до сих пор. Вот как ни крути, а говорить так неправильно. Русский язык — живой и богатый, но не для того он жив, чтобы его нагибали и коверкали как угодно. В других областях, конечно, тоже есть свои грамматические и фонетические нюансы, но в Саратове я провел больше всего времени и смог запомнить детали. Этот оборот именно оттуда. Почему не сказать более гладко: «Я по тебе скучаю», «Я думаю о тебе», «Мне о тебе рассказывали»? Нет ответа на этот вопрос. Кто-то скажет, что я просто душный. А я отвечу — идите нахуй.

Практически все куда-то ушли. Остались в комнате только я, Саша и Сергей, мой тезка с плохими зубами, который записывал что-то на листках.

— У нас тут все по-другому, но тебя никто не тронет, Якомаскин сам просил, — сказал мне Саша, когда лишние ушли.

Якомаскин в то время возглавлял медицинскую часть этого учреждения. Похоже, его усатый коллега из ИК-10 действительно предпринял шаги к моей сохранности. Неожиданно и приятно.

По обычной уже привычке я больше слушал, чем говорил. Отвечать старался односложно, видно было, что меня «сканируют». Пытаются понять, что я за фрукт.

После повторения уже ставших стандартными вопросов они стали отличаться. Похоже, Саша уже ознакомился с моими «первичными показаниями» о рабочих навыках.

— У нас тут есть места, где нужны такие люди, как ты, — сказал он, — если есть желание — могу помочь.

«За определенную сумму, скорее всего», — подумал тогда я. В тюрьме ничего не бывает бесплатно. Как правило, за помощь и даже совет потом обязательно приходит счет.

— Мне бы со здоровьем сначала разобраться. Туберкулез — не шутки.

Наполовину это было правдой, потому и вышло убедительно. Умом я понимал, что ничем серьезным не болею.

— Да, само собой, — сказал Саша. — Но ты прикинь пока, мозгами пораскинь, они же есть у тебя…

И он ушел.

После этого допроса меня наконец отвели в спальную секцию. Показали, где я буду спать.

Здесь все уже храпели. Кто совсем неслышно, кто-то малость в голос, но некоторые давали о себе знать окружающим. Всего порядка сорока человек.

Помещение было просторным, заставленным одноярусными кроватями, на которых были разбросаны местные жители. Этаж — первый. Что удивило меня сначала — это то, что некоторые из окон были открыты. В январе. Но там было все равно жарко.

— А почему так жарко? — спросил я у своего провожатого.

— У нас отопление паровое, вон трубы идут. На них лучше ничего не сушить, горячие очень. Даже носки плавятся, если синтетика. В этом году топят очень сильно.

Койка досталась самая обычная, там даже было уже застелено. Не пришлось впотьмах воевать с простынями. Матрас был набит, по ощущениям, деревяшками. Подушка походила на обмотанный наволочкой валенок, настолько сильно внутри нее в плотный ком сбился наполнитель. Одеяло было тонким и местами дырявым, оно не пригодилось — слишком тепло. Но я вздохнул с облегчением, ведь все это кончилось и я снова один. В каком-то смысле, конечно, ведь вокруг было огромное количество людей, с которыми мне еще только предстояло знакомиться.

Подъем, зарядка, завтрак, проверка… Такие мероприятия всегда нудные, но сегодня время, казалось, и вовсе остановилось.

Наконец заиграл марш (все проверки заканчивались по какой-то необъяснимой причине «Прощанием славянки»). И я отправился к калитке.

— Кто?

— Савельев, в ОБ.

Недолгая заминка (оператор сверялся со списком фамилий тех, кому можно ходить в одиночку), и дверь открывается. На пути еще одна калитка. Эта открылась уже без такой паузы и без вопросов. Сто метров плаца — и я у дежурной части. Топ-топ, на второй этаж. Тук-тук. Ответа никакого. Вхожу сам. Тихо, но свет везде горит.

— Есть кто?

Послышался шум, и из дальнего кабинета показалась голова Игоря.

— О, так быстро! Раздевайся.

Он показал мне, где оставить вещи, и пошел ставить чайник.

— Никого не будет еще где-то полчаса, кофе попьем.

Попили, поболтали. Потом он повел меня к компьютеру.

— Сейчас покажу, как сбрасывать видеорегистраторы. Они все разные, всё по-разному. Примерно половина — российские. Соответственно, ПО (программное обеспечение) для них вообще работает через жопу, запомнить будет сложно, а понять — вообще невозможно, — и он засмеялся.

Мы спустились на первый этаж в дежурную часть. За пультом в окружении домофонов и телефонов вразвалку восседал пузатый майор, украшенный двумя подбородками и тонкими очками. Само помещение было небольшим, из мебели — только три стола и несколько стульев. Над пультом дежурного висел довольно большой плоский телевизор. На нем транслировалось видео с камер, расположенных где-то на территории. На всех стенах висели стенды с фотографиями незнакомых мне людей и просто некие информационные листовки. Меня представили, и мы подошли к столу в углу. Толстяк лениво наблюдал, но никак не препятствовал.

— Вот, к концу смены, примерно в восемь часов утра, здесь скапливаются все видеорегистраторы.

На столе и в самом деле в беспорядке валялись разномастные портативные видеорегистраторы. Раньше я с ними дел не имел, только видел в автомобилях.

— Всего их у нас девять штук, еще один в ОБ, он в резерве вроде как.

— Сейчас их здесь только шесть, — заметил я.

— Значит, посмотрим, кто еще не сдал.

Каждый видеорегистратор имел свой учетный номер, а у дежурного, этого ленивого и рыхлого, нашелся журнал «Учета выдачи специальных средств». Там было указано, какой сотрудник при заступлении на службу видеорегистратор с каким номером получил. Путем нехитрых действий забывчивые были вычислены. Один из них нес службу в ШИЗО, другой — в ТЛО № 8, ни тот ни другой покидать пост до пересменки не могли. Третий был на обходе жилой зоны и проверке осужденных, состоящих на профилактическом учете как «склонные к совершению побега», скоро он должен был вернуться. В ШИЗО и ТЛО № 8 предстояло идти самостоятельно.

— Сегодня я с тобой схожу, завтра пойдешь сам.

Мы опять поднялись в ОБ. К этому времени отдел уже наполовину наполнился сотрудниками. Пришли Давыдов и Михальчишин. Мы поздоровались и пошли одеваться. Хоть на меня и смотрели с подозрением и любопытством, но никто не цеплялся.

ШИЗО — штрафной изолятор — находился совсем рядом, метрах в пятидесяти от дежурной части. Мы подошли к изолированному участку, окруженному глухим кирпичным забором, и нажали на звонок. За забором виднелось и само здание ШИЗО — неказистое и угрюмое двухэтажное строение с окнами-прорезями, забранными мелкоячеистой решеткой. Довольно долго ничего не происходило. Мороз начинал пробирать, даже секунды, казалось, замерзли и текли медленнее. Наконец вышел сотрудник, безразлично покивал на наше приветствие и без лишних слов отдал видеорегистратор.

Потопали дальше. К ТЛО № 8 пришлось прогуляться в изолированный участок № 5, так называемый соматический блок. В нем располагалась вторая столовая, еще одна баня, но гораздо меньше первой, два терапевтических отделения, хирургическое, дерматовенерологическое, психиатрическое и, собственно, ТЛО № 8. Приземистое, сплюснутое и длинное одноэтажное здание выглядело странно. Мне сразу показалось, что раньше оно использовалось иначе. И я не ошибся. Позже мне случайно удалось узнать, что пару десятков лет назад это была… конюшня. Да-да, именно конюшня. Потом его, конечно, многократно перестраивали внутри и слегка снаружи. Но факт остается фактом. Строили для лошадей, а теперь вот, люди живут…

Там тоже у двери располагался звонок. Как и в первом случае, нам долго не открывали. Слегка пританцовывая на холоде, Игорь развлекал меня беседой о местных порядках. Как попасть к врачу, когда лучше ходить в баню и прочие бытовые вопросы. Этот сотрудник не появлялся еще дольше предыдущего. Но любое ожидание рано или поздно заканчивается. Прапорщик показался в дверях и, точно как первый, без слов передал нам видеорегистратор.

Вернувшись в дежурную часть, мы обнаружили, что и последний из недостающих видеорегистраторов уже валяется на столе.

— Значит, квест по сбору выполнен. Осталось только сбросить с них всю информацию, проверить дату и время на каждом и вернуть их на место, — подытожил Игорь.

Уже через несколько минут мы вместе сидели за компьютером, и он объяснял мне разницу между «Дозорами», «Стражами» и «Экшн-камерами».

— Нам поставляли централизованно только «Стражи» и «Дозоры», они быстро ломаются, а иногда и сразу нерабочими приходят, поэтому докупали уже сами, всякие разные. Они в основном китайские, сбросить его — как простую флешку, ничего необычного. А вот с этими придется потрахаться…

Действительно, программное обеспечение российских видеорегистраторов простотой не отличалось. Логикой там и не пахло. Наверное, чтобы «враги» не разобрались. Но методом проб и ошибок Игорь этими техниками уже овладел, так что мне оставалось только впитывать его бесценный опыт.

Все казалось страшноватым только на первый взгляд, уже со вторым видеорегистратором я справился самостоятельно. На регистраторах оказалось много видеоматериала — на каждом от 7 до 20 гигабайт файлов разного объема. Процесс сброса занял почти час. Периодически нам звонили из дежурной части — им уже нужны были регистраторы для работы, — и я брал уже готовые, пустые, и относил их вниз. Конечно, ведь эти господа сами по лестнице не ходят, как иначе сохранить свои заплывшие жиром подбородки.

Наконец с регистраторами было покончено.

— Это только начало, мы сделали самое простое, — заметил Игорь, — все это еще нужно бегло отсмотреть и рассортировать по папкам, чтобы было понятно, что происходит на видео. Я покажу.

То есть восемь-девять сотрудников на протяжении двенадцатичасовой смены снимали видео (около ста часов наснимать должны были, по идее), а я это обязан просмотреть в течение одного дня и рассортировать, ведь уже вечером будут новые видеозаписи. А утром снова новые. И так до бесконечности.

Только и это оказалось не так страшно. Через несколько дней на сортировку этих повседневных записей у меня уходило всего два-три часа. Снимали в основном нудную и однообразную рутину. И раскладывать их следовало в такие же нудные и однообразные папки. «Утренняя проверка», «Вечерняя проверка», «Проверка склонных к побегу», «Обыск объекта …», «Завтрак», «Обед», «Ужин»… И еще около десятка обязательных к видеорегистрации мероприятий.

Иногда случались и «события», их тоже фиксировали. Например, посещения проверяющих от УФСИН или ОНК — Общественных наблюдательных комиссий. Если вы думаете, что я с самого начала встретился с жуткими сценами насилия, то это не так. Поначалу все выглядело почти нормально. Почти.

Я сталкивался с большим количеством видеозаписей с обысками и досмотрами. Смотреть, как люди раздеваются, было неловко. Как будто я за ними подглядывал. Удивило, что совершенно обнаженных людей они снимают точно так же, как других, не делая отличий. Даже в СИЗО ФСБ, где я провел первые девять месяцев заключения, видеорегистратор прикрывали ладонью на период полной наготы. Обычно так поступали и в других следственных изоляторах. А здесь на это не обращали внимания. Ну, голый и голый. Я нахожу это оскорбительным. А вы?.. Вам бы такое понравилось?

Конечно, работа не ограничивалась только видеорегистраторами. Было очень много и писанины, и работы с документами на компьютере, и всякой беготни. Но это было не самое сложное, я привык к большим нагрузкам, мог планировать свой день и все успевал.

Из писанины — мне почти сразу поручили заполнять тетради индивидуально-воспитательной работы, ИВР. Постараюсь объяснить, что это такое, хотя мне и самому не до конца понятно. На каждого сотрудника (в том числе служащих дежурной смены) заводится книжонка, куда руководитель отдела либо его заместитель вносят записи о проведенных с ним беседах и занятиях. На самые разные темы. О недопустимости внеслужебных связей с осужденными, об ознакомлении с новыми указаниями и регламентом несения службы, о правилах ношения формы, о соблюдении правил дорожного движения и прочей чуши. На самом деле никакие подобные беседы ни с кем и никогда не проводились. Все записи в тетради вносил я. Во все 45 штук. Очень нудное и совершенно бесполезное занятие, но «так положено».

Наиболее активная фаза работы у нас начиналась с 8 утра и заканчивалась около 5 вечера. После этого предстояло только доделать срочные дела (если они оставались), и наступал сладкий час свободного времени.

Тут открывался целый мир, конечно. Нам дозволялось находиться в отделе до отбоя, так что можно было просто смотреть телевизор или сериалы на компьютере (поначалу я даже не интересовался, откуда они берутся), играть в компьютерные игры, просто вздремнуть после трудного дня или заниматься своими делами.

Но в процессе рабочего дня мы себе не принадлежали. Завтрак, обед, ужин, проверки — для нас не существовало этого распорядка. Мы отдыхали и ели, когда на это было время. Если случалось что-то срочное, то ни о каких перерывах не могло быть и речи.

Игорь проводил время в кабинете начальника — там было его рабочее место. Мое было во втором кабинете, с остальными сотрудниками. Вот работать с ними было куда труднее, чем разбирать архивы, печатать гору макулатуры ежедневно или заполнять никому не интересные тетради индивидуально-воспитательной работы. И причин тому — миллион. Обозначу только основные.

Многие из них, скажем так, небольшого ума. А бывали на моем пути и откровенно слабоумные, по ним и диагнозы плакали, так все было очевидно. Взять хоть капитана Мурашова, который слово «кипятильник» умудрялся написать с пятью ошибками. К компьютеру большинство этих людей просто не подходили — не умели пользоваться. А уж если кто-то и подходил, то устройству незамедлительно требовались реанимационные мероприятия. У нас с Игорем даже бытовала шутка, что мы никакие не системники, не программисты. Мы — некроманты, «воскрешали» технику, убитую этими бронетранспортерами на ножках, обряженными в пятнистую форму. Это и есть главная причина того, что я там появился. Один «некромант» не успевал бороться со всеми проявлениями их тупости.

Помимо их явной некомпетентности, большинство из них еще и были очень высокомерными. То есть они воспринимали свое положение как благословение на всё. Как меня только не называли. Полчеловека. Карандаш очкастый (я был очень худым). Просто «тупой». Однажды капитан Михальчишин с ехидной улыбкой спросил, немного шамкая и глотая кусочки слов:

— А ты, случайно, не гомосек? Странно себя ведешь.

Действительно, на его взгляд, я вел себя необычно. Редко матерился, не вспоминал о женской груди при каждом удобном и неудобном случае и не расхаживал по кабинетам, почесывая промежность. Был тихим и немногословным, редко вступал в общие дискуссии и вообще всех сторонился. Михальчишина, напротив, всегда и везде было много. Наглый и хамоватый, он регулярно старался поддеть всех и каждого какой-то совершенно не остроумной шуткой.

У меня, конечно, злость вся куда-то делась тогда. Я знал, что он в системе давно, мало ли какие знакомства у него могли быть и что он мог знать. Но признавать такое из-за обычной провокационной шутки?

— Нет. У меня в стране это называется воспитанием.

Все остальные гоблины довольно заржали.

— Умный сильно? Посмотрим.

У него даже лицо поменялось. Ненавидел он меня до конца срока, да и сейчас вряд ли перестал.

Были среди них и приятные люди, но это единицы. Как правило, они либо очень успешно маскировались под остальных ублюдков, либо надолго на службе не задерживались. Так устроена эта система. Те, кто не поддерживает «политику партии», ровным строем идут в отдел кадров — на перевод в другое учреждение или сразу на увольнение. Текучка во ФСИН большая. А дефицит квалифицированных кадров иногда катастрофических масштабов. Обычно сотрудники приходят во ФСИН не с улицы — они чьи-то знакомые или родственники. Таких примерно 80 %. Они имеют мощный старт и хорошую поддержку от своих родных, которые устраивают их на службу и продвигают в дальнейшем по карьерной лестнице. Психологию таких людей понять сложно, но, по моему мнению, именно в связи с этим «сотрудники по блату» не имеют никакого желания и мотивации осваивать свою профессию. Это для них путь наименьшего сопротивления, они сюда не за сложностями пришли. Не Родине служить, а получать высокие зарплаты, льготы, премии, иметь возможность также льготно застраховать свое здоровье и строить себе жилье под очень выгодный процент. Отсюда и их жуткая неграмотность, лень и снобизм. Они изначально мнят себя непростыми людьми. Людьми, которым многое позволено. И ведь верят в это сами, что удивительно…

По причине такой системы блата и повсеместного панибратства нормальные профессионалы попросту не имеют возможности получить высокие должности и добиться на службе успехов. Все теплые места и мягкие кресла все равно будут заняты чьим-то хамоватым и глупым племянником, зятем или сыном.

Да, окружение было для меня неприятным. Я долго еще терпел все это бесконечное хамство, тупость и наглость. И мирился с ними. Старался не замечать и не реагировать. «Молчи, просто молчи. Будь умнее!» — снова и снова повторял я себе. И срабатывало.

Процесс обучения работе давался мне достаточно легко. Я не слишком хорошо разбирался в «железе» поначалу, но по программной части никаких проблем не возникало. Word, да и весь пакет MicrosoftOffice я давно знал хорошо, печатал быстро и без ошибок, создавал в Excel таблицы и даже мог сварганить нехитрую презентацию. Иногда приходилось пользоваться и Photoshop, но, как правило, самым примитивным его функционалом. Все это давалось мне даже без усилий.

Так что примерно через три месяца я уже весьма ловко справлялся со всеми ежедневными рутинными обязанностями. Начались просто будни.

Поначалу обязанности не слишком изменились. Их просто стало гораздо больше. Я сменил кабинет, все старые бумажки следовало вести в прежнем объеме. Вот только добавилось и огромное количество новых. Успевать все не получалось физически. Остро встал вопрос подбора нового дневального, и эта работа тоже легла на меня. Ведь в первую очередь это было в моих интересах… Юра толком не участвовал в поисках, его уход Игоря почти не затронул. Он больше сожалел о передачах, которые постоянно привозила жена Игоря.

Вот тут я и понял, как тяжело Игорю было найти меня. Список требований к кандидату впечатлял: умение работать на компьютере, грамотность, талант держать язык за зубами. Но это только начало. Человек должен быть здоров, ведь никому из сотрудников не хотелось нести какие-то заболевания домой к семьям. Помимо этого, сроком должен обладать большим, чтобы через год-другой не ушел домой условно-досрочно, и в его прошлом не должно быть конфликтов с администрацией учреждений. Ах да. Он также не должен быть из касты «униженных».

Учитывая, что ОТБ — это в первую очередь больница, выбирать было особенно не из кого. Остро встал кадровый вопрос. Снова.

Основной контингент, который прибывал к нам, — это пенсионеры, инвалиды, люди с хроническими заболеваниями либо с подозрением на них. То есть люди, к труду толком не способные. Но бывали и редкие случаи, как мой, например. На них и приходилось обращать самое пристальное внимание.

Я приходил на приезд каждого этапа и общался с теми, кто уже прошел предварительный отбор по остальным критериям. Попутно я общался с завхозами и ходил по этим отделениям. Результатов не было. Неделя за неделей. Поиски продолжались больше месяца. За это время катастрофически выросла гора невыполненной работы. Лишившись одного дневального, сотрудники вовсе не спешили возвращаться к своим прямым обязанностям и работать самостоятельно. Но, даже работая с утра до ночи, я не успевал всего.

А потом этапом приехал Стасик. Парень чуть моложе меня с окончанием срока аж в 2026 году и, по всей видимости, ничем не болеющий. Сидеть он стал совсем недавно и к нам прибыл прямо из СИЗО. Подходящий кандидат.

В этапной комнате я пообщался с ним немного.

— У тебя какие планы?

— Не знаю, — он смотрел подозрительно. Было видно, что окружающая действительность его пугает. Как и меня несколько лет назад.

Я решил долго не возиться, а сразу перешел к делу.

— Недавно у нас в отделе безопасности освободилось место дневального. Одного из дневальных. Предыдущий ушел условно-досрочно. Тоже, кстати, за наркотики сидел.

— А что там делать нужно?

— По большей части — на компьютере работать. Много документов, много писанины. Но сложного ничего нет.

— Можно попробовать, — протянул Стасик неуверенно.

— Завтра я тебя вызову в отдел, поговоришь с нашим начальником. Согласен?

— Да.

На следующий день он появился в отделе. Мальцева его кандидатура устроила. Мы прошлись по отделу, немного пробежались по работе, которую предстояло выполнять. Печатал он достаточно быстро, с компьютером проблем не возникало.

Итак, нас снова стало трое.

Разного рода ЧП случались не только в ОТБ-1. Саратовская область в целом очень жесткий регион. Хотя некоторые из колоний (например, ИК-33, ИК-10 или ЛИУ-3) пытались поддерживать видимость «черного» учреждения. Там даже существовали какие-то блатные, «смотрящие» и «положенцы», как правило, уже завербованные спецслужбами и подчиняющиеся их командам. Зачем вербовать таких? Чтобы проще контролировать основную массу заключенных. Получив в свою агентурную сеть лидера из числа криминальных авторитетов, становилось гораздо проще держать в узде целые отряды и даже учреждения, ведь осужденные не пойдут ни против «воровских понятий», ни против слов человека, поставленного «ворами в законе». Но в то же время там присутствовали и активисты. Образовывался странный симбиоз с видимостью поддержания воровских традиций, но с наличием активистов и агентуры спецслужб. Однажды из ИК-33 в ОТБ привезли Игната Сидоренко. Молодой напуганный парень, порезавший себе вены. Я приходил его фотографировать и перемолвился парой слов.

— А ты зачем это сделал?

Меня просто занимал вопрос мотивации. Любопытство. Ведь в какой-то момент я сам был очень близок к суициду, и основания тогда казались вескими.

Игнат с опаской оглянулся вокруг — никого не наблюдалось. Дело происходило в здании дежурной части, скоро должен был подойти сотрудник, чтобы провести обыск. СДПшники тоже пока не появились. Мы были одни.

— Я… Уехать оттуда хотел.

— Что, совсем плохо было?

— Кому как. Мне сначала нормально…

— Так что случилось-то? Били, что ли?

Он замялся, снова посмотрел по сторонам и, помолчав еще немного, шепотом ответил:

— Хуже… Меня там отъебать хотели…

Не сказать, что в российской тюрьме такой рассказ кого-то сильно удивит. Но ведь, как правило, повод какой-то для этого должен быть.

— А кто? Активисты? — продолжал допытываться я.

— Нет, блатные… по пьянке… Говорят, такой красивый в «мужиках» ходить не может… Я к операм сначала пошел, а там всем похер, только поржали. Пришлось вены резать…

Я оглядел этого перепуганного мальчика, действительно очень красивого, и больше вопросов не задавал. Было видно, что говорить об этом ему очень неприятно.

На попавшей ко мне записи было избиение Бондарева, если я не ошибаюсь. У меня было время скопировать файлы и спрятать их.

Стоит отметить, что изнасилования на камеру были в 2018 и 2019 годах нечастыми — в основном на записях были побои. Но к концу 2019 года ситуация стала меняться, а 2020 год и вовсе стал кошмаром.

Утром я передал флешку с записями Мальцеву, и он ушел за зону. Как обычно, к Гаценко. Меня все занимала мысль, а что они делают с ними дальше?

К тому времени поиск фильмов и компьютерных игр в ведомственной сети мне уже надоел. Отнимало это много времени, а результат приносило далеко не всегда. Но я обратил внимание на другие возможности.

Как я уже говорил, к информационной безопасности во ФСИН относятся спустя рукава. Нет квалифицированных специалистов, нет времени, нет желания работать — все одно к одному. И в этих расшаренных на всю сеть ФСИН папках порой попадались видео со служебных видеорегистраторов и камер видеонаблюдения.

Я уже решил собирать видеодоказательства и другие материалы по ОТБ, но зачем ограничивать себя одним учреждением, если так много лежит в открытом доступе?..

Как вам уже известно, ведомственными приказами и указаниями определен перечень мероприятий, обязательных к видеофиксации. Это обыски и досмотры, чрезвычайные происшествия, дисциплинарные комиссии и многое другое. В том числе процесс применения к осужденным физической силы и специальных средств. Обратил я на них внимание из-за видео с Павлом Хитяевым от 2016 года, которое нашел в СИЗО-4 УФСИН России по Волгоградской области. Очень кровавая и бесчеловечная запись. Я уже хорошо разбирался в нормативных актах и видел, что сотрудники нарушили закон. Поэтому я скачал оттуда еще и сопутствующую документацию, чтобы посмотреть, что показала «служебная проверка» по данному факту, и увидеть имена участников этого «процесса». Оказалось то, что и предполагалось: видео и документы друг другу не соответствовали.

Я совершенно забросил поиск развлечений в сети и целиком отдался новому занятию. Помимо СИЗО-4, в Волгоградской области мне удалось таким образом «посетить» ИК-25 и ИК-26. Точнее, посетить удалось больше, но значимых для моего дела материалов я там не нашел.

У меня не было ни списков IP-адресов, ни четкого представления о работе этой системы, ведь я никакой не программист и тем более не хакер. Поэтому диапазоны я задавал наугад и часто поиск заканчивался ничем.

Но были и попадания: СИЗО-2, ИК-2, КП-6 и ИК-10 по Забайкальскому краю. ИК-6 по Камчатскому краю. ЛИУ-27 по Иркутской области. СИЗО-4, ИК и ИК-26 по Волгоградской области. СИЗО-5 по г. Москве. ИК-6 по Приморскому краю. СИЗО-1 по Калужской области. СИЗО-1 по Республике Бурятия. ИК-3 по Ярославской области. Все находилось просто пальцем в небо. Поиски и последующее скачивание занимали часы, а иногда и дни. Пропускная способность у этих сетей никакая, конечно, учитывая расстояния. И все это нужно было делать соблюдая меры предосторожности. Чтобы не подставиться сотрудникам информационной безопасности. Раньше я об этом переживал только потому, что искал игры и фильмы. Теперь секретность стала самой приоритетной задачей. Начинался второй этап.

Снова работа. Убийство Адельбека Ахмедова в мае 2020 года, представленное суицидом, о котором я уже упоминал…

Олег Л., подвергшийся пыткам и под ними же принужденный к даче показаний о якобы готовящемся бунте, был помещен после всех этих «процедур» в психиатрическое отделение.

В ночь с 10 на 11 мая Олег находился в своей палате. Все палаты в психиатрическом отделении запираются снаружи, даже в туалет нельзя выйти без разрешения активистов.

Разбудил его шум. Там часто бывало шумно, но в этот раз было иначе. По коридору ходили люди, говорили на повышенных тонах, иногда слышались крики. По голосам в коридоре он смог узнать Ананьева и Янина. Потом все стихло — в отделение пришел сотрудник. Сотрудник говорил тихо, но, судя по уважительному тону, которым с ним общались другие «капо», он понял, что это Мальцев — только он пользовался у них таким авторитетом. Выше него в иерархии сотрудников стоял только Гаценко.

Утром все происходило быстро. Выгнали всех на проверку, потом на завтрак. Отдельно, по палатам. После чего снова заперли всех в своих комнатушках. Потом они узнали, что Ахмедов якобы повесился. Олег ни на минуту в это не поверил, ведь он слышал происходившее ночью.

Сокамерником у Ахмедова был Незнающий, хотя по всем официальным документам значится, что Ахмедов содержался один. Незнающий не дает показаний о той ночи. Что ж, и его можно понять.

Причины для убийства Ахмедова накапливались — помимо свидетельств об убийствах Степанова и Воловика, за столько лет в ОТБ-1 в психиатрическом отделении он располагал огромным количеством информации о творящемся там беспределе. А еще — он постоянно писал жалобы. И его убили. Возможно, просто перестарались во время очередной экзекуции. Или хотели именно этого?..

Каким-то образом новость о моем скором освобождении долетела до отдела безопасности раньше меня. Восприняли это все по-разному. Леша кинулся поздравлять и обнимать, Юра бросил что-то вроде «Я же говорил…», сотрудники поздравили достаточно сухо — в последнее время я приятным человеком не был. Но на реакцию окружающих мне было наплевать. Имелись проблемы поважнее.

Времени оставалось крайне мало, а толковый план так и не был составлен. Просмотрев сотни видео с пытками, создав огромное количество подложных документов, увидев, как реагируют на жалобы СК и прокуратура, я, наверное, как никто другой понимал, что эта пыточная просуществует еще годы и годы. И только у меня сейчас есть в руках такая образная «красная кнопка», верно использовав которую получится остановить творящийся здесь кошмар. Только вот кнопка оказалась увесистой.

Одни видеофайлы насчитывали более 200 гигабайт. Если приложить всю сопутствующую документацию, цифра становилась еще более внушительной.

Да, с носителями информации проблем у меня не было. Но уже и речи быть не могло о маленькой флешке, которую легко спрятать где-нибудь. Нужен был жесткий диск.

У меня был диск, не числящийся на балансе, — его я покупал сам, когда просил знакомых записать мне фильмы и сериалы. Диск на 4 терабайта, более чем достаточный для моих целей. И так как я являлся собственником, совесть меня не беспокоила. Только диск этот был размером почти с ладонь — как вынести его незаметно? Даже я не рискнул бы совать его в задницу (это был эффективный и часто используемый заключенными способ спрятать что-либо — к счастью, мне самому таким тайником пользоваться не приходилось).

Хм… Подумав, я решил, что мне нужно больше вещей. Очень много вещей. Чем больше, тем лучше. Как удобно, что другой дневальный по совместительству является заведующим складом. В этой части проблем возникнуть не должно.

Примерно в таком состоянии, полностью духовно расплющенного, меня и нашел Мальцев.

— Ты чего тут сидишь? Яйца отморозишь!

— Так я не знаю, куда идти…

— Пока что вон туда, — он рукой указал направление. — Там Игорь уже с ума сходит.

— А дальше-то куда? Мир поменялся, наверное, за столько лет…

— Иди уже!

Он даже подтолкнул меня вперед. Действительно, нужно взять себя в руки. Или я уже просто настолько привык действовать только по команде? Подобрав все пожитки и с большим трудом катя чемодан по нечищеным дорожкам, мы медленно продвигались к внешней парковке. В тюрьме у нас столько снега не навалено. Но это понятно, там ведь мы, рабы, все это чистим. В этом же мире с рабами была напряженка. По крайней мере, с такими явными и бесправными. Машин там стояло много, но только у одной из них нервно расхаживала взад и вперед длинная темная фигура. Мы подошли уже близко, и Игорь, кажется, нас заметил — перестал бегать и остановился, присматриваясь.

— Дальше не пойду, в зону надо возвращаться. Не волнуйся, мир совсем не изменился, все сложится.

— Зато я изменился. И сильно.

Мы обменялись рукопожатиями и пошли каждый своей дорогой. Да, я уже знал, что наши с ним дороги больше никогда не пересекутся. «Завулон, у тебя нет власти надо мной».

Игорь уже лез через нагромождения сугробов, чтобы помочь мне с сумками. Когда он подошел, мы пожали друг другу руки, но я не удержался и полез обниматься. Постоянно сдерживаемые слезы теперь текли, не останавливаясь, но мне было наплевать. Я устал быть сильным. Игорь взял самую тяжелую и большую сумку и просто спросил:

— Тяжелый день?

— Просто пиздец, Игорях, просто пиздец… — всхлипывая и утирая слезы рукавом, выговорил я, едва справляясь с заиканием.

Но спустя всего несколько мгновений уже почти полностью взял себя в руки и присмотрелся к нему. Все-таки мы больше трех лет не виделись.

— А ты потолстел! Откуда такие щеки?

Игорь заржал.

— Семейная жизнь!

Мы оба засмеялись и побрели к машине.

— Ты чего напихал сюда? — с возмущением воскликнул Игорь, показывая на сумку, которую нес. — Юру, что ли, положил?

— Он сейчас под 120 килограмм весит, такой маленький пони, как я, и полдороги бы не вытерпел! Там просто вещи.

«Ну, и еще кое-что интересное».

Вид этого жизнерадостного человека, который может прекрасно меня понять, который не бросил в беде и который видел все то же самое, вселял некоторую надежду. Он выглядел совершенно… обычным. Может, и я когда-нибудь стану нормальным.

Мы рассовали поклажу по машине, даже в багажник все не влезло, и устроились внутри. Я с удовольствием откинулся на сиденье в тепле салона и даже зажмурился, как кот, развалившийся под лучами солнца.

— Знаешь, а я ведь уже о-о-о-очень давно себя не чувствовал хорошо, — губы сами собой растянулись в улыбку.

— Не знаю, но догадываюсь, — он уже выруливал с парковки. — Кажется, ты освобождался интереснее, чем я. Дома расскажешь. Сегодня Аня ночует у мамы. Мы тебя все ждали, хотели познакомиться, но время уже позднее. Сегодня только мы вдвоем и мамино домашнее вино! — Игорь засмеялся.

— А вечер перестает быть томным! — я присоединился к его смеху. — Только есть у меня еще одно желание. Магазины ведь пока работают?

— Конечно, просто темнеет рано. А что?

— Я хочу банку пива. Любого, хоть «Балтики»! Но обязательно банку!

Игоря ситуация снова развеселила.

— Знаешь, а я ведь три года назад в первую очередь сделал то же самое!

Мы снова расхохотались.

Все улицы Саратова, по которым мы ехали, я жадно впитывал глазами. По обочинам лежали высокие сугробы грязного, серо-черного снега, люди на тротуарах с опаской, мелкими шажочками пробирались по гололеду, а машины на проезжей части остервенело месили непонятного цвета жижу из снега, воды и реагентов, которыми посыпают дороги. Да уж, «белая зима» — это что-то из поэзии, точно не про города.

Сам город мне не понравился. Типовые хрущевки, четырех- и пятиэтажные, занимали почти всё. Изредка огнями мигали магазины или крупные торговые центры. Уныло. Может, виновата зима, а может, наступивший вечер.

— А далеко отсюда до центра? — полюбопытствовал я.

— Не особо. А что тебе там надо?

— Да, в целом, ничего. Просто хотел посмотреть, сильно ли он от окраин отличается.

— Не сильно, будь уверен. Летом еще ничего, река красивая, набережную сделали. А город вот такой, — Игорь кивнул на серые пятиэтажки, которые проплывали за окном.

— А до тебя еще далеко?

— Не, минут пять еще. Там и магазин будет рядом. А завтра сходим с мамой на почту, может, уже и перевод пришел.

«Завтра, я подумаю об этом завтра», — вспомнилась мне фраза из «Унесенных ветром».

Мы действительно приехали очень быстро.

Яркий свет бритвой резанул по глазам, как только мы вошли внутрь. Маленький магазинчик, ничего особенного. Но я ведь почти восемь лет не видел и такого. Подбежав к холодильнику с пивом, я растерялся. Ценники показывали цифры, но было непонятно — это много или мало?

— Чего застыл? Забыл, как он открывается?

— Я просто цен не понимаю!

— От пары бутылок не разоримся, пойдем!

Мы взяли по банке самого обычного пива и, отстояв небольшую очередь к кассе, вышли на улицу.

— Знаешь, — задумчиво протянул я, — а ведь даже такая простая вещь, как поход в магазин, меня впечатлила.

— Знаешь, — весело передразнивая меня, ответил Игорь, — со мной была та же херня!

Под смешки и приколы мы добрались до машины.

— Теперь будет самое интересное! Твои сумки нужно тащить на четвертый этаж! И — сюрприз — никакого лифта нет!

Я только тяжело вздохнул, но делать было нечего. Все-таки уже не одному все это тащить. Мы поделили поклажу и отправились в путь. Первые несколько пролетов дались легко, дальше пошло тяжелее. Воздуха не хватало, шапка съезжала на лоб, с огромной сумкой ходить по узким лестницам оказалось жутко неудобно. Почти выбившись из сил, мы добрались до цели.

Скрип ключа, шорох двери — оп! Вот мы и внутри.

Рассовав сумки по углам, я пошел осматривать квартиру. Комнат было две, маленькая кухонька и санузел. Все почти как у меня дома.

Покончив с экскурсией, устроились на диване, открыли пиво и стали делиться впечатлениями о сегодняшнем дне.

— Я же знаю, что освобождают обычно в одиннадцать, — начал Игорь. — Но, понятное дело, пока спецотдел, пока бухгалтерия, можно и до двух часов провозиться. Я и на пост бегал, и к окошку передач — никто ничего не знает! Потом начал в дежурку звонить, говорят: «Идет освобождение, ждите!» Только после обеда Мальцев вышел, сказал, что вроде как Салов там цирк какой-то устраивает.

— Так и было, — ответил я, физически чувствуя, как все это уходит куда-то в прошлое. — Он на то и Безумный Дед, чтобы вести себя безумно. Вбил себе в голову, что я что-то там собираюсь вынести. Хотя что именно, он придумать забыл.

— А ты что? Собирался что-то вынести? — Может, это только мое воображение, но взгляд показался подозрительным.

— Нет, конечно, — надеюсь, вышло убедительно. — Оно мне надо, что ли? Хотя оказалось, что все-таки собирался…

Я наскоро пересказал ему историю с сим-картой, пытаясь передать и шок, и панику, которые бушевали во мне в тот момент. Игорь оказался очень хорошим слушателем.

— Так это Смирнов? А он сам-то знал, что тебе симку передал? — удивился Игорь, когда я умолк.

— Думаю, да. Он не мог не помнить, где ее спрятал. Да и спрятана была очень аккуратно, прям вшита. Чисто мое мнение — что Павлик просто не хотел везти ее по этапу либо боялся, что ее найдут в ОТБ. И решил от «запрета» избавиться таким вот способом, — я тяжело вздохнул. — Что тут можно сказать? Получилось с блеском. Но знаешь что? Был от этого и положительный момент.

— Это какой еще?

— После сим-карты Салов потерял ко мне интерес. Полностью. Убежал, довольный, что все-таки нашел хоть что-то, и больше не появлялся.

Некоторое время мы помолчали.

— Как тебе пиво? — спросил он меня чуть погодя.

— Вроде умом и понимаю, что ссанина ссаниной, но… Вкуснее ничего в жизни не пробовал!

Рассмеялись мы вместе.

— Итак, какие планы? Когда поедешь к себе, в Минск?

— Как только выгонишь, — пошутил я, но быстро посерьезнел. — Нужно здесь дела все сделать. Перевода денег дождаться, купить себе телефон и помониторить билеты, как будет удобнее добираться. Да и вещи нужно разобрать. Я, кажется, от жадности понабрал с собой кучу шмоток, которые мне и не пригодятся никогда.

На самом деле, конечно, причина была иной. Лишнее барахло уже выполнило свою функцию. Помогло мне спрятать диск, измотало сотрудников, которые меня досматривали. Теперь половину можно было смело выбросить.

Я изначально решил не посвящать Игоря во все, что я придумал и осуществил. По ряду причин. Первая — это правило, усвоенное в тюрьме: хочешь сохранить секрет — никому его не рассказывай. Что знают двое — знают все. Эта причина была самой важной. Другая причина тоже была весомой: Игорь — местный, саратовский, мало ли, какие у него тут знакомства. А вдруг он до сих пор на связи с Мальцевым или Сергеевым? Лучше перестраховаться. Ну и третья… Он ведь сам ничего такого не сделал. Хотя мог, возможность у него точно была. А вот желания, видимо, нет.

Мы еще поболтали немного, вспоминая общих знакомых. Плавность беседы нарушил мой урчащий живот. Во всех перипетиях сегодняшнего дня, в постоянном стрессе и страхе разоблачения я совсем забыл, что ел сегодня только кофе. О каком аппетите вообще могла идти речь в тех обстоятельствах? Но сейчас голод дал о себе знать.

— А нет ли чего-то поесть? Я сегодня только завтракал, и только одним кофе.

— Да, конечно. Сорян, я совсем забыл. Знаешь, мы с Аней суши взяли на вечер, будешь? Не знали, когда ты будешь, и купили то, что разогревать не надо.

— Спрашиваешь еще! Я их не ел лет восемь!

Мы снова заржали и пошли ужинать. Подкрепившись, налили себе вина и вышли на балкон покурить. Точнее, курил только я, Игорь бросил еще в тюрьме.

— Ты так и не бросил? — с легким укором спросил он меня.

— От такой жизни не то что курить не бросишь, а еще и на тяжелые наркотики переходить нужно, — недовольно пробубнил я.

— Там все такой же пиздец? — тихий вопрос.

— Нет, не такой же. Гораздо хуже, — такой же тихий ответ.

Мне очень хотелось у него узнать, часто ли происходило то же самое в его время, но я не стал. Сам он таких разговоров пока не заводил. Что ж, всему свое время.

— Еще по бокальчику? — предложил я, когда мой опустел.

— Да хоть ведро. Как тебе вино? Это мама делала.

— Супер, хотя на мой взыскательный вкус и сладковато, — я чуть поспешил с ответом, и темно-красная жидкость потекла по подбородку.

Странно, мы не виделись три года, но создавалось полное ощущение, что я нахожусь у старого друга. Мы просто говорили, с полуслова понимая друг друга, не лезли в чужую душу, если вопрос был болезненным, и очень много смеялись. Возможно, именно о такой арестантской дружбе в нашей среде и говорят. Редко, но такое случается, когда знакомства, начавшиеся в зоне, перерастают в дружбу на всю жизнь. Но был и альтернативный вариант — я просто наконец-таки встретил человека, с которым можно просто поговорить. Обо всем и ни о чем. Мне слишком долго не хватало обычного, живого общения, безо всяких интриг и подвохов, где не требуется ежесекундно прорабатывать в голове, какое слово можно сказать, а какое лучше оставить при себе. А может, дело было просто в выпитом вине.

— Страшно подумать, я не пил целых шесть лет, — заметил я.

— А почему шесть? Ты же сколько отсидел? Восемь почти? — удивился Игорь.

— Чуть больше семи с половиной. Но в Новороссийске мы же выпивали, брагу гнали. Но, честно говоря, мне этого не хватало, — пробормотал я задумчиво, глядя, как свет люстры играет в вине. — С нашей работой нам наливать должны были каждые полчаса, не реже!

— Это точно! — рассмеялся он в ответ.

Тут на ум мне пришла одна мысль.

— Слушай, а я ведь еще кое-что очень давно не делал!

Он странно посмотрел на меня. Да уж, прозвучало двусмысленно.

— Не сидел в интернете! А ты что подумал? — быстро внес я уточнения, и мы снова расхохотались.

— Это тут на каждом шагу, пойдем!

Мы перебрались к компьютеру и уселись перед монитором.

— Что-то конкретное хочешь глянуть? Или просто фильм какой посмотреть?

— Фильмами я сыт на несколько месяцев точно, не до них пока, — махнул я рукой, — хочется что-то конкретное. То, из-за чего мне пару недель назад поспать не дали.

— Кажется, я знаю… — проронил Игорь, и его пальцы забегали по клавиатуре.

— Есть вроде сайт, «Гулагу-нет» или как-то так. Там недавно вышел фильм про ОТБ. Знаешь, что было после этого?..

Я, как мог, изложил ему события той ночи и нескольких последующих дней, включая бесконечные проверки и гору лживой писанины. Удивленным он не выглядел.

— Предполагал что-то такое, — подтвердил Игорь мои догадки. — Вполне ожидаемо.

— Ты посмотрел?

— Да, видел…

— И как тебе?

Он некоторое время мялся с ответом. Кажется, и хотел что-то сказать, но, похоже, не мне.

— Знаешь, посмотри просто сам.

И на экране появилась надпись «Пыточный конвейер в Саратовской ОТБ-1 “Кровавый СИНТ”». Благодаря этому видео я многое узнал. Узнал, как выглядит Владимир Осечкин, ведь раньше мне просто встречалось его имя на жалобах и обращениях. Узнал, что он не боится рассказывать правду. Узнал, что и многие другие люди — теперешние и бывшие заключенные, их родные и близкие — тоже не боятся. Каждая прозвучавшая в фильме фамилия не была для меня пустым звуком. Это все были люди, которых я знал. Пусть и виделись мы всего несколько раз, но ведь это живые люди. И безо всякого стыда они рассказывали, что с ними произошло в ОТБ.

Чувств у меня не хватало. Столько боли, столько унижений, столько безумно страшных вещей пришлось этим людям испытать, а они все равно остались несломленными. Мне даже за себя стало немного стыдно. За свои сомнения, те несколько раз, когда я раздумывал, а не повернуть ли назад? Выдержать — да. Помнить — нет выбора. Но рассказать? А оказалось, что есть и другой путь.

— И много человек смотрит эти ролики? — спросил я у Игоря, когда после окончания субтитров прошло несколько минут молчания.

— Чуть больше ста тысяч, — кликнув пару раз мышкой, ответил он.

— А этот Владимир — интересный человек…

— Ты, кажется, что-то задумал, — Игорь снова странно на меня посмотрел. — Он же вроде мошенник, только деньги с наивных собирает.

— И много у него таких видео? — я почти не слушал Игоря, был занят своими мыслями. Мое воображение уже рисовало линии вероятности, способы и возможности.

Пара минут молчания, потом ответ:

— Много, очень. С 2012 года он начал.

— Так ты ведь тоже знаешь обо всем этом. Знаешь, что все это правда! И он говорит правду. В чем противоречие?

Игорь снова не сразу нашелся с ответом.

— Я в тюрьму снова не сяду, что за вопросы дебильные. Ты уедешь к себе в Беларусь, делай что хочешь! А я здесь живу. В Казахстан мне съебаться? На хуй я там кому нужен! Я просто забыть, забыть это хочу. И дальше живу! У меня получается. Жена, дом, работа. И со мной творилась всякая херня, но есть же вещи важнее! Ты их знаешь вообще? Людей этих, которых пытали? Тебе на них не насрать? Ты о себе подумай, три часа как откинулся! Совесть мучает? Своя жизнь вообще не дорога? Они же убивают людей!

Что ж, мотивация ясна, я так и думал. Наболело это все в нем или просто под вином он мне все высказал, но в искренность верилось. Он ничего не делал из-за страха. За себя, за родных, из-за страха перемен. Все логично. Запертый в своем небольшом мирке, не имея сил и средств пойти против всех, рискуя всем, что дорого.

— Давай больше не будем об этом, я ничего не планирую. Меня просто задело, что сотня тысяч людей обо всем знает, но год от года только хуже, — проговорил я примирительно. — Может, посмотрим что-то другое? Помнишь Солдатова? Дневального отдела собственной безопасности? Освободился же по УДО! У него там мокруха с отягчающими, но деньги решают. Вышел раньше всего на год с небольшим, но денег отдал, как он сказал, на двухкомнатную квартиру в Саратове.

— Помню его, — Игорь легко переключился, наверное, хотел этого, — никогда он мне не нравился… А с Макаркиным что? Ну, дневальный у оперативников? Он не вышел еще?

Тут уже я не сразу нашелся, что ответить.

— А ты не знаешь ничего? — осторожно поинтересовался я.

— Нет, а что?

— Там всякое случилось… И с ним тоже.

Я не хотел ему говорить, что там было, он ведь уже стал от всего далек, научился жить своими бедами.

— Не убили же? — он даже, кажется, заблестел глазами.

— Отъебали их, всех и каждого. Никого почти из оперских не осталось. Теперь везде только безопасники и штабные. А всех «опущенных» развезли по разным зонам. Год назад примерно.

Он некоторое время переваривал эту информацию, а потом спросил:

— А за что?

У меня не было ответа. Точнее, я владел «официальной версией», про якобы готовящийся бунт, но ведь это бред.

— Ни за что, Игорях, ни за что. Передел, сука, сфер влияния.

Я включил какую-то музыку на YouTube, чтобы нам проще грустилось, и мы снова умолкли. Сегодня я был дурным вестником. Не самая завидная роль.

— Но хоть кто-то остался? Из прежних? — с какой-то даже надеждой спросил он.

— Конечно, много людей. Воспитателей вообще не тронули, Эдик сидит себе, ждет УДО. Гимадеев сейчас себя отлично чувствует, он это все и делал. Линкевич вместе с ним. Из старых мало. Эдик, я да Юра. Игорян, там все изменилось. Завхозов, дневальных, «вязаных» — всех могут привязать и… А при тебе было такое?

Время пришло, наверное. Вопрос был задан.

— Было. Бывало. Редко, но бывало, — хоть он и говорил, но глаза явно видели перед собой что-то другое. — Я устал.

Он подвел такой итог очень неожиданно.

— Тогда что? Спать?

— Если хочешь, посиди еще, а я пойду лягу. Завтра разбужу тебя?

— Давай. Тычком друга все лучше, чем сраным гимном.

А я все сидел. И смотрел все новые и новые ролики на Gulagu.net. Теперь я окончательно уверился в том, что решил. Он — сможет. План, только что успешно завершившийся, уже начинал обретать новые очертания. Но у меня было так мало информации… А оставлять Игорю свою историю поиска точно не хотелось. Что там говорить, я бы никому ее не оставил. Главное уже было сделано. Цель намечена. Остальное — дело исключительно моего воображения.

Как я ни старался, но утро началось неожиданно. Большую часть ночи я провел за воображаемыми визуализациями новых идей и прослушиванием грустной музыки, так что тычки в плечо костлявым пальцем были неприятными.

— А?

— Вставай, уже скоро десять! Нам к одиннадцати на почту нужно, мама будет ждать!

С трудом собрав свои кости в одну упорядоченную кучу, мне удалось подняться.

— Где душ?

Он жестом указал мне направление.

Не знаю почему, но собраться удалось моментально. Горячая вода не расслабила, а моментально смыла и похмелье, и усталость. Оживила. На кухню я уже почти выбежал, бодрый и свежий.

— Пожрем?

Мы перекусили и стали собираться. Я немного затянул процесс — не мог найти паспорт. Пусть он был и просрочен на семь лет, но все-таки документ!

— Мамка каждый день проверяла, не пришел ли твой перевод. Не подумай ничего, мы не забыли.

— Да мне бы и в голову не пришло. Игорян, ты для нас и так столько делал всего! Все наши игры, сериалы, фильмы — от тебя же!

— Я до сих пор не понимаю, как ты их уговаривал, — заметил он (имея в виду сотрудников, конечно), слегка, кажется, обиженно.

— Просто сказал, что это мне нужно для работы. Вроде как там полезные программы и обновления. А кто все флешки и диски проверяет? Я! — И я захохотал.

Игорь замешкался недолго, не понимая… А потом рассмеялся тоже.

— Итак, мой перевод. Пешком пойдем?

— Да, здесь рядом. Как раз с мамой познакомишься.

Про перевод. В зоне у нас у всех были какие-то свои деньги. У каждого из дневальных отдела безопасности точно были. Кто-то получал зарплату, кто-то пенсию, а кто-то — просто переводы от родственников. Тратить деньги в местном тюремном магазине никому не хотелось — безумно завышенные цены. Так что мы нашли иной способ, пользуясь своим служебным положением. Игорь недавно освободился, но он оставался в базе данных. А вот его родственники — сомнительно. Каждый из нас вписал себе в личное дело его маму как свою тетю. Сестру отца или матери. Таким образом мы получили возможность отправлять абсолютно легально и официально на ее счет денежные средства. Но только почтой. «Почтой России». Долго, муторно и невыносимо. Зато несколько раз в год мы могли устроить себе праздник.

Жили мы одной семьей и тратили деньги тоже сообща. Скажем, у меня в 2018 году открылась язва желудка и нужна была строгая диета. Юра страдал диабетом, и ему нужны были лекарства. Список долгий. Перед Новым 2021 годом мы планировали сброситься по пятнадцать тысяч и сделать всем хорошо. Стол с едой, необходимые лекарства и все прочее. Но перевод Юры не пришел вовремя (такое часто бывает с «Почтой России»), поэтому все его лекарства и прочие нужды оплатил я. Конечно, он пообещал все возместить, когда перевод наконец-таки придет. Но тут случилась история с моим освобождением. Понимая, что мне эти деньги сейчас нужны как никогда, Юра перенаправил перевод на имя мамы Игоря. Чтобы я мог их получить. И сделал он это буквально в первые дни решения суда, так что на текущий момент прошло уже порядка двух недель.

Мы уже почти дошли до почты, когда Игорь вдруг остановился.

— А можешь ей ничего не говорить, что там у нас было?

— В каком смысле?

— Ну, про всякий жесткач… Она болеет у меня…

Я даже слюной подавился.

— С ума сошел? Мне бы и в голову не пришло!

Он, кажется, выдохнул с облегчением, и мы пошли дальше.

Почта действительно находилась рядом. Около входа нас ожидала стройная дама. Мы чинно поздоровались и перезнакомились и только потом пошли внутрь. Очень милая женщина, я даже высказал ей благодарность за вино, кажется.

Очередь стояла длинная, мы встали в ее хвост и изредка переговаривались. Даже старались говорить потише, как в библиотеке. Медленно, но очередь двигалась. Когда мама Игоря приблизилась к окошку, мы отошли чуть в сторону. Спустя несколько секунд у нее попросили документы, потом еще что-то спрашивали. Мы видели только пантомиму. А она, сама удивленная, вернулась к нам всего через несколько минут.

— Вот, пришли твои деньги, — кажется, она и сама не ожидала.

Я посмотрел на ворох купюр в растерянности.

— Кажется, мне нужно купить лотерейный билет. Не всем так везет! — рассмеялся я спустя несколько секунд и действительно взял себе лотерейный билет. Ничего не выиграл, кстати.

— Игорян, ты же знаешь, что я хреново в ваших деньгах разбираюсь. Это много? — спросил я у него, пока мы шли в гости к его маме.

— Билет и телефон точно можно купить, не очкуй.

— А как телефон купить? Мне нужен б/у, только нормальный!

— Да в интернете посмотрим, чего ты волнуешься!

— Я не то чтобы волнуюсь, мне просто интересно…

Интересно мне было все. Как все устроено, какие теперь люди, что изменилось. Оказалось, что толком ничего. Знаете, в тюрьме бытует шутка. Если человеку дали большой срок, зачастую можно услышать: «Вот освободишься, уже машины летать будут!» Машины вокруг точно не летали. Разве что в моих фантазиях. Все было серо и обыденно. Я просто вышел в такую же ОТБ чуть больших масштабов. Хоть у меня уже и появились хоть какие-то права, как у человека, я не осознавал пока этого. Слишком долго жил без них, научился обходиться.

Мы погуляли еще какое-то время. Просто прошлись. Затем мама Игоря повела нас к себе в гости, обедать. Немного поговорили. Хоть было толком и не о чем. Зато появилось еще вино, это немного воодушевило. После еды снова окунулись в прелести интернета — начали регистрировать мне электронную почту. Появилось что-то новое, gmail. Таким я раньше не пользовался. Там и сделали. Странное ощущение. Незнакомый сайт, обстановка не-дома — все не способствовало вере в этот сервис. Ко всему я отнесся скептически. Мы зарегистрировали ящик, который я назвал «Цитрамон» (только другими буквами, конечно), ибо болела голова, и отправились дальше. Сегодня был день прогулок.

Город запомнился мне серым снегом, серыми домами и такими же серыми людьми. После долгой тюрьмы хотелось, наверное, чего-то контрастного, яркого. Но то был саратовский февраль. Все ходят в черном, под ногами — жидкое грязное месиво, типовые хрущевки и волдырями торчащие меж ними торговые центры, будто таким образом можно все это украсить. Но я впитывал даже это. Эту мутную жуть, грусть, витавшую вокруг, опущенные к земле глаза окружающих… Время от времени Игорь показывал места или вещи, которые должны были бы быть интересными. Но запомнил я только реку.

Волга. Местами даже другого берега не было видно. Такая дикая и упорная стихия… Что бы ни случилось, сколько бы лет ни прошло, идет к своей цели. Странно, но это вернуло мои мысли к Владимиру Осечкину. Я увидел его такой рекой. А вода, как известно, камень точит. Так хотелось дать ему зубило с молотом, чтобы…

— Ты чего? — выдернул меня Игорь из мыслей.

Я оторвал глаза от темной воды и буркнул:

— Пошли уже… Не опаздываем?

— Нет, вроде как раз идем…

Встреча была назначена в каком-то магазине. Мы заранее через интернет нашли для меня телефон всего за 50 долларов и поехали за ним. А я и любому был бы рад. Игорь к подбору подходил более тщательно.

Хмурый мужик, даже для меня ничем не примечательный, поговорил с Игорем за узкой стойкой. Вышли мы из магазина уже с новым телефоном. Я пытался разблокировать этот Samsung, но ничего не выходило.

— Сейчас за симкой. Без нее работать не будет, — сообщил мне Игорь, и мы снова понеслись по заснеженным дворам.

Ворвались в какой-то торговый центр. Игорь утверждал, что там симки на каждом шагу продаются. Так и вышло. Только не для меня.

Сим-карту мне продавать не хотели. Белорусский паспорт истек, нового у меня не было. Тупик. Игорь снова пришел на помощь. Возле касс стояла небольшая стойка, на таких обычно что-то пробуют. Но это был мобильный оператор. Молодой мальчишка, чье лицо было усыпано попытками казаться чуть старше (усы он отращивал, а прыщи выдавливал), дежурно нам улыбнулся.

— Дайте симку без абонентской платы, он тут ненадолго, — представил он меня как туриста.

Мальчик кивнул и исчез где-то под прилавком. Учитывая, что действие происходило посреди большого зала, мне даже стало интересно — он просто спрятался или что-то ищет?..

Но мальчик вынырнул быстро. В руках у него был конверт.

— Не для тюрьмы? — он даже нахмурился для этого вопроса.

Мы с Игорем переглянулись и… рассмеялись.

— Нет, нам после, — выдавил я из себя сквозь смешки.

В обмен на купюру он без вопросов сунул нам конверт. Внутри я обнаружил сим-карту и еще какие-то бумажки.

— Подождите около часа, пока информация пройдет в системе, потом можете пользоваться, — в заключение сказал парнишка и потерял к нам всякий интерес.

Мы вышли. Кажется, все самое необходимое у меня уже было.

— И это так просто? Он даже имя не спросил! — я пребывал в… некотором недоумении. Ахуе, проще говоря.

— Места надо знать! — поучительно проговорил Игорь. — Так не везде. За три рубля он тебе продал бы все как положено. С анкетой, паспортом и прочей херней. А дашь подороже, он сам все заполнит. Будет симка Старослава Хуйпойминова.

Да, многое действительно изменилось.

— А ты-то откуда знаешь это?

— Да я тоже не сам, мне показали.

Расспрашивать я не стал.

— Домой? — даже с какой-то надеждой спросил Игорь.

Я оглянулся на суету вокруг — толпы людей, сорящих себе под ноги, этот торговый центр, сосущий время и деньги из людей, бесконечный круговорот бессмысленных вещей — и сказал:

— Да, конечно…

Удивительно, но телефоном я научился пользоваться почти сразу. Как только он попал ко мне в руки. Едва внутрь зашла симка, как я чуть ли не физически ощутил поток информации, льющийся со всех сторон. Я влюбился в телефон. Он отвечал любым моим требованиям, искал то, что я скажу, показывал любые желания. Даже мои… Практически весь остаток дня я потратил на освоение новых для меня приложений и функций, но дело шло быстро. Надо же, как все стало удобно!

Мы прогулялись в ближайший магазин за пивом и едой и удобно устроились дома. Зарегистрировали мне пару других электронных почтовых ящиков, чтобы я мог регистрироваться в приложениях и социальных сетях, потом устроили перерыв. Дни вышли очень насыщенными на события, а от обилия новой информации у меня даже заболела голова. Хотя, возможно, это было просто от адаптации к ставшей уже непривычной обстановке. Даже простой выход на улицу давался сложно. Мне всегда казалось, что все на меня пялятся. Будто знают, что я только что освободился из тюрьмы, и шепчутся за моей спиной. Или от меня воняет. Конечно, всем на самом деле было на меня плевать, но в те, самые первые, дни ощущения были именно такими.

Следующий день прошел глупо. Бестолково. Большую его часть мы потратили на поиск билетов. Игорь настаивал на автобусах — они были объективно дешевле. Я хотел поездом. Люблю ездить поездом. В Россию приехал поездом. Отсюда так же. В этом было что-то… символичное.

В споре победил я. Ехать предстояло сегодня, но вечером. Ночь в пути. Ехать до Москвы. Прямых маршрутов до Минска не нашлось.

Игорь оставался на перроне вместе с Аней. Я, протискиваясь через проход, рвался к своему купе. Наверное, они ждали, что я помашу через окно, но было совсем не до этого. Найдя свое место, я просто упал на сиденье и немного отдышался. Полок было всего четыре. «Уже не “столыпин”», — подумалось мне. Я спросил:

— Кто до Москвы?

Отозвалась одна женщина. На просьбу разбудить меня она откликнулась. Пообещала. Безумно уставший, я наконец уснул.

Перестук колес. Скорость. В киселе из обрывков снов, но постоянно просыпаясь, я так и плавал всю дорогу. Отдохнуть толком не получилось.

Москва.

— Вставай! Сейчас граница! Контроль будет!

Но на границе ничего интересного не произошло. Почти сразу, как мы оба предъявили паспорта, нас пропустили дальше. В его документ заглянули, а мой, синенький, даже не открывали. «Я в очередной раз просто зря переживал», — пронеслась в голове мысль, и меня снова утащило в сон.

Второй раз будить меня не потребовалось. Я проснулся сам, когда кругом еще стояла темень. Только через забор редких деревьев можно было разглядеть полоску чуть светлеющего неба. Было только начало шестого, тьма начинала отступать. Или мне так только казалось, не знаю. Знаю, что я пересел снова на переднее сиденье, предварительно сложив и убрав плед на место. Знаю, что я толком не выспался. Знаю, что мы с каждой минутой приближались к Минску. И знаю, что я не хотел пропустить ничего из этих ускользающих минут. Безумно хотелось, чтобы тот Сергей, который сидел в тюрьме, страдал сам и видел страдания, рос и изменялся, остался там, позади, на паспортном контроле. Ведь теперь я точно на пути домой, в безопасность. Всю силу, иронию и хитрость хотелось отбросить, как ненужный уже хлам. И вернуться к тому себе, которого я считал настоящим. К искреннему, доброму, улыбчивому и всегда готовому на любые глупые решения. Но тогда мне так и не удалось его найти.

Проезжая по кольцевой автодороге, я уже мог узнавать районы и даже знакомые дома. Абсолютно новые чувства, их даже сравнить не с чем. Возможно, что-то подобное видит ранее слепой человек после операции, когда впервые начинает видеть. Тогда Минск открывался для меня как впервые.

В предрассветной дымке, в лучах рыжеватого света восходящего солнца даже типовые девятиэтажки выглядели иначе. Не отрываясь от окон и вращая головой, я, наконец, приехал к точке назначения. Странно. Раньше я проводил здесь довольно много времени, но сейчас почти ничего не узнавал. Вокруг строем топорщились какие-то странные стеклянные конструкции, многократно отражающие хилый солнечный свет, неоновые вывески известных забегаловок резкими шрамами топорщились тут и там посреди этого безобразия, а сюрреализм разбавляли только башни новостроек, узкие и тонкие, как указательные пальцы мертвеца. Людей на улицах почти не было.

— Приехали! — возвестил мне Вадик, хотя я и так уже понял.

Он помог выгрузить багаж, помахал рукой и, бросив напоследок:

— Если что понадобится — звони! — укатил по своим делам.

Я остался совсем один в этом месте, одновременно знакомом и незнакомом. Холод быстро пробрал до костей. Найдя глазами вывеску «Бургер Кинг», я двинулся к ней. Расположился фастфуд на противоположной стороне дороги. В подземном переходе оказалось теплее, не было пронизывающего ветра, но я вышел наверх и стал ждать. Телефон не работал, но время показывал. Около 6:30 улицы стали оживать, и на меня поглядывали странно. Но, наверное, мне просто снова так казалось. И я ждал. Потом снова. И снова. Время тянулось, как резинка, но альтернативы не было. Еще через какое-то время я замерз напрочь и решил спуститься в подземный переход. Хоть было и не слишком тепло, но без шума машин и людской суеты точно стало уютнее.

Люди еще нечасто сюда заходили. По крайней мере, монетки уж точно не летели в мою сторону. Но выглядел я интересно, как минимум. Достаточно хорошо одетый молодой человек, в окружении сумок, сам сидел на одной из них и колотился от холода. А потом в переход вбежал человек. Я повернул к нему голову — это был папа.

Кажется, я даже расплакался. А дальше все вышло само собой. Я побежал ему навстречу, и мы обнялись. Впервые с сентября 2013 года. Сказать что-то связное не получалось, мы всхлипывали и причитали.

— Я там ждал…

— И я ждал…

— А нет и нет…

— Потом замерз…

Смысла там было не больше, чем умещается в спичечный коробок, но мы каким-то образом понимали друг друга. Он в последний раз стиснул меня в объятиях, очень крепко, и сказал:

— Ты теперь дома.

Сумки мы подхватили вместе и пошли вверх по ступеням. Я начал сыпать вопросами. А как там Вера? А как Алеся, жена? А протесты будут весной? А что вообще происходит? Им не было числа. И он отвечал. Местами пространно и долго, сворачивая куда-то не в ту степь, и его приходилось одергивать. А местами коротко и сухо, так, что и слова не вытянешь. Но передо мной уже был любящий человек, готовый слушать и разговаривать. Мы проговорили очень многое, пока ехали. Но не всё. Папа ведь еще не знал, что я — гей. Как и никто из моей семьи. Я так и жду до сих пор «удачного момента», чтобы ему рассказать, но… просто себя обманываю. Неизвестность меня пугает больше всего, а я понятия не имею, что он скажет. Ну, хоть в том, что я курю, признаваться не нужно. Регулярные посылки, набитые сигаретами, которые он отправлял мне вместе с моей сестрой, сняли с меня такую необходимость.

Удивившись, что едем мы вовсе не по городу, я спросил:

— А мы куда?

— Поживешь первое время у нас, пока с квартирантами вопрос решаться будет, хорошо?

Конечно, я знал, что в моей квартире (точнее, нашей, на двоих с сестрой) уже годы живут квартиранты. Это логично, ведь меня не было без малого восемь лет, а содержание заключенного — дорогое «удовольствие». И выгнать их вот так просто на улицу, сиюминутно, конечно, не представлялось возможным. Это же не по-людски.

— А ты ведь вроде в Сухареве жил? — спросил я у отца, напрягая память.

— Давно уже переехал! Тебе понравится, — заявил он уверенно и даже с какой-то гордостью.

Мы миновали кольцевую и ушли на шоссе. Скоро по обеим сторонам от дороги замаячили приземистые домики, но потом и они исчезли. Мне все больше это не нравилось. Хоть от МКАДа и было до папы всего 15 километров, но даже это мне казалось далью несусветной.

— Ну вот! Приехали! — объявил отец перед каким-то бурым забором.

Он открыл ворота, и мы въехали во двор. Хоть многое и изменилось, но дом я узнал сразу. В редкие выходные, которые мы с отцом проводили вместе, он возил меня сюда. Шашлыки, много животных, огороды и ягоды на кустах. Но это было в подростковом возрасте. Потом я перестал ездить, появились свои интересы, свои секреты, и мы отдалились. Но он никогда не бросал и не забывал. И именно сюда же в марте 2009 года он меня привез, когда умерла мама. Спасибо ему за это, я бы не перенес все это в одиночку.

Едва мы вышли из машины, как на нас накинулась свора собак. Ну, мне так показалось. Огромные, шумные, они прыгали, лаяли и норовили любой участок открытой кожи лизнуть слюнявым языком. Было их всего две. Раньше справа от входа был вольер, в котором жили две овчарки в любое время года. Теперь же никаких клеток в обозримом пространстве видно не было. Неужели такие лошади живут в доме?

Не поймите неправильно, я люблю животных. Просто тюрьма несколько подпортила мое отношение к собакам. С псами ходят сотрудники, с ними проводят обыски, с ними патрулируют территорию. Собака служит, как и сотрудники. Исконное животное всех заключенных — это кот. Ходит сам по себе, самостоятельный, без мер приличия, всегда себе на уме и нигде не упустит своей выгоды. Да и не разрешается зэкам держать собак. Кошек еще, сквозь пальцы глядя, разрешали.

Так что собаки меня немного обескуражили, даже испугали. Говорят, что они чуют испуг, но моего, видимо, тактично решили не заметить. Либо папино присутствие их дисциплинировало.

За время моего отсутствия дом изменился не только снаружи. Для меня нашлась отдельная комната, как и полагается взрослому дядьке. Как позже выяснилось, ее обустроили специально для меня. На распаковку вещей ушло еще некоторое время.

Потом уселись за стол. Не завтрак и не обед (так как время не подходило ни для того, ни для другого) — просто собрание всей семьи, обязательное мероприятие. Алеся проявила себя с самой лучшей стороны, папа тоже. Но самое большое впечатление на меня произвела Яна. Я глазам своим не поверил, когда увидел свою сводную сестру, — ей уже почти шестнадцать! В последний раз я видел ее совсем маленькой, а она уже и ростом почти меня догнала!

Застолье продолжалось около часа, а потом отец позвал меня в котельную. Не имея ни малейшего представления, что это такое, я послушно побрел в указанном направлении. С торца здания находилась небольшая комнатка, где в котел (или в печь, называйте как хотите) следовало забрасывать дрова, чтобы поддерживать в доме температуру. Внутри было тепло и пахло кошками, хоть их и не было видно.

— Принесешь дрова? Только собак не выпускай сюда! — попросил папа и объяснил, где поленница.

Я пошел за дровами. Собаки носились по двору. Передний и задний двор разделяла небольшая калитка. Проблема была в том, что дрова находились в переднем, а котельная — в заднем. Пройти через калитку с охапкой дров, не впустив при этом собак, которые так и норовили пролезть на запретную для них территорию, не представлялось возможным. Если только…

Я набрал охапку — и перебросил ее через калитку. Потом сделал то же самое. Затем снова. Когда за калиткой уже набралась приличная куча дров, я аккуратно перешел на другую сторону и стал носить дрова в котельную.

— На! — довольно провозгласил я, когда принес первую охапку.

Папа невозмутимо пил пиво.

— На ночь не хватит! — так же безэмоционально произнес он.

Я принес еще несколько. Потом еще. Пока уже класть их стало некуда.

Странный штрих, но в котельной был даже туалет. Да, самый настоящий унитаз.

— Зачем он здесь? — буквально вырвалось у меня.

— Чтобы был, — сказал папа, и больше я от него подробностей не дождался.

Внутри котельной было тепло. Я протянул озябшие руки к печке.

— Будешь пиво? — папа протянул мне бутылку.

Пиво? Днем? Прямо из бутылки? Конечно, буду! После физической работы оно внутрь полилось, будто ему туда и прописано. И мы снова говорили. Уже свободнее. Обо всем, что нельзя было говорить за столом. О том, что каждого беспокоило. О вещах, которые никогда не отпускают. Через некоторое время, когда уже стало темнеть, через узкие дыры котельной внутрь полезли коты, кошки и котята. Их привлекало тепло. Они немного боялись нас, но мороз загнал их внутрь. Они улеглись, тесно прижавшись друг к другу, чтобы было теплее, и почти не шевелились. Даже на мои робкие поглаживания не отвечали.

— Значит, собаки в доме, а кошки с котятами на морозе? — с укором спросил я.

— Да куда их в дом столько? Да и нравится им, свободнее…

Это объяснение даже меня устроило.

— Ну, где вы там? Ужин! — раздался снаружи женский голос.

Мы вернулись в дом, где уже с порога пахло давно забытой едой. Сняв грязное, мы прошли в кухню. Впереди нас ждал целый стол, на котором было все, что я только мог себе представить. Яна, смущаясь незнакомого дядьку, сидела молча. Алеся являла собой само гостеприимство. Папа не забывал подкладывать мне разных блюд. А я… Просто ел. Участвовал в разговорах, конечно, но больше помалкивал. Это все казалось таким ненастоящим. Как изображение на открытке. Резиново улыбался, старался отвечать на вопросы, но… Даже это требовало усилий.

После ужина я почти сразу отправился спать, день выдался долгим. После камер и бараков отдельная комната показалась роскошью. И диван этот… Раньше он стоял в другой комнате… Сон пришел мгновенно, давно такого не было.

На следующий день папа отвез меня в гости к сестре. Племянники уже успели вырасти, как и младшая сестра, двоих из них я раньше никогда и не видел. Мы что-то перекусили, поболтали немного. Было стойкое ощущение, что и не расставались вовсе, будто и не было этих восьми лет. Перед моим уходом она вынесла мне довольно большую сумку:

— Это вещи твои, подойдут еще. И нетбук твой старый там, только он очень плохо работает. Но, может, сможешь что-то сделать.

Жить настоящим получалось, только если сильно себя занять. Но так ли мне нравилось мое настоящее? Пусть терапия и убеждала меня в том, что страхи мои надуманные, они возвращались с завидной регулярностью.

Появившийся еще в августе сосед по квартире никак ситуацию не поправил. Точнее, его присутствие мне помогало, пусть и слабо. Я уже не ощущал такой тревожности всякий раз, покидая дом. У нас даже появилось подобие дружеских взаимоотношений.

Дальнейшим своим действиям я не вижу логического объяснения. Видимо, для меня характерно выбирать только то, что приносит мне вред. Сразу или немного после. Вечное копание в прошлом, в своей боли, не давало больше ничего. И я стал искать там хорошее. Оно тоже было. Мало, недолго, но ведь было! Перед тем, как все пошло по пизде, я же был… счастлив.

С местными парнями, как и прежде, у меня строить отношения не получалось. Как только что-то начиналось, я тут же убегал, не дожидаясь, пока побегут от меня. Может, это и глупо. Но раскрываться и делить с кем-то своих демонов? Такое казалось еще глупее. Даже звучит по-идиотски. Более или менее доверительные беседы получалось вести только с теми, с кем шансы увидеться стремились к нулю. Такой человек у меня появился еще летом. Мы просто переписывались, обменивались фотографиями. Чуть погодя стали созваниваться, но совсем редко. Иногда он приглашал меня к себе, а я в ответ звал его погостить у себя. Такой своего рода ритуал. Который в обычной ситуации и остался бы просто ничего не значащим ритуалом.

Мой лучший роман. Около тридцати, симпатичный. И очень умный. В моем вкусе, в общем-то. Один только минус — в Новосибирске. Я даже с трудом себе представлял, где это вообще. В такие дали меня даже этапом не заносило. И я очень боялся снова ехать в Россию. Но ведь ничего не происходило со мной здесь. Пусть мои «невизуализированные страхи» и не давали покоя, но умом я понимал — все в порядке, я в безопасности. Меня никто не искал. Не было странных звонков, в базе МВД РФ моя фамилия не значилась. И вообще, что нас учат делать со своими страхами? Правильно, бороться!

И я поехал. Опять. Видимо, первая поездка туда так ничему меня и не научила.

Выход из аэропорта был никем и ничем не прегражден. Раньше я таким способом до Москвы не добирался, но уже знал, что между внутренними рейсами паспортного и таможенного контроля, конечно, не бывает. Следовательно, ловить меня здесь было бы накладно — пришлось бы задействовать слишком много людей. И задерживать меня решили бы там, где это стало бы неизбежным — на регистрации на следующий рейс, как они и сделали в прошлый раз. Поэтому я туда и не пошел. Телефон я выключил почти сразу. Даже разобрал его на составляющие, просто на всякий случай, видел такое в фильмах. Даже топнул по нему пару раз. И ушел.

Едва выбравшись из здания вокзала, я побежал в сторону ближайшей автобусной остановки — таких у аэропортов и вокзалов всегда много. Примостился на краешек скамейки и закурил. Сначала одну, потом сразу вторую. Несмотря на ранний час, люди на остановке толпились в избытке. Телефоном и онлайн-картами в нем я воспользоваться не мог, поэтому следовало обратиться к кому-то более сведущему. Возможно, сказался стресс, возможно, выпитое накануне, а возможно, и что-то другое, но первым вопросом, которым я озадачил случайного прохожего, стал:

— Извините, а вы не знаете, как доехать до Белорусского вокзала?

Наверное, в моей голове было представление, что оттуда все и всегда ездит в Беларусь. А в Москве точно есть Белорусский вокзал, про такое я где-то слышал.

— Ох, не туда ты пришел совсем, — ответила мне старушка.

Обратился я именно к бабушке — пожилой женщине аккуратного вида. Выглядела она очень благообразно и отвечала так же.

— Гляди, тебе нужно перейти… — и еще долго и путано мадам объясняла мне, как добраться до нужной остановки. Из вежливости кивая и делая вид, что все понял, я тепло поблагодарил бабулю и отправился в указанном направлении.

Остановка нашлась. Люди, стоящие тут же, подсказали, как можно отсюда доехать до Белорусского вокзала. Дождавшись нужного автобуса, я задумался: «А на кой, собственно, черт я вообще туда еду?» Быстрого ответа не нашлось, и, сделав еще пару пересадок, я доехал до Площади трех вокзалов.

Шумно, странно, все запутанно. Именно таким мне запомнилось это место. Конечно, на поезде или автобусе я никуда ехать не собирался, ведь там нужно предъявлять паспорт. Однако кое-что полезное я там все-таки нашел. Маленькие будки с сим-картами были разбросаны тогда во всех местах массовых скоплений людей. Как тогда, полгода назад. Я купил себе телефон, сим-карту и даже зарядное устройство за смешно маленькие деньги, мне подключили все это прямо на месте и никаких документов не спросили. Мой бюджет неумолимо таял, но такая покупка вполне оправдывалась. Отбежав от вокзала, я нашел ближайший «Макдоналдс» и заскочил внутрь.

— Мне просто один капучино, — выпалил я.

— Здесь или с собой? — вежливо улыбнулся продавец.

— Здесь…

«Мне не кофе этот нужен, а ваш вайфай…» По картам быстро нашелся вокзал, и там мне придется показывать паспорт. Маршрут в голове уже был проложен. Еще раз мысленно пересобрав в голове все, что собирался сделать, я кивнул сам себе и допил кофе.

На вокзале привычно толпились люди, но, кажется, внимания на меня никто не обращал, и я пошел прямо к окошкам.

— На Минск идем в 18:40, 19:20, 20:00 и 20:40. Брать будете?

Выбрав самый последний билет, я затеял с кассиршей ничего не значащий разговор, пока она оформляла документы. Мне было наплевать, что я там говорил. И нес я всякую херню. Важно было только засветиться у камер видеонаблюдения.

В теории (в моей голове) все, что я сейчас делал, было очень умно. Сейчас я, конечно, несколько иначе смотрю на все эти поступки. В любом случае уехать я собирался раньше, чем автобус.