Обосновываются и формулируются многочисленные рекомендации по практическому осуществлению уголовного преследования и профессиональной защиты от него как с позиции профессиональных представителей стороны обвинения, так и с позиции адвоката – защитника лица, подвергающегося уголовному преследованию, в досудебном и судебном производстве по уголовным делам о преступлениях, совершаемых по должности и по службе.
Рассматриваются связанные с этим проблемные и дискуссионные вопросы и вносятся соответствующие предложения по их разрешению на практике и в законодательном процессе.
В приложении приводятся руководящие постановления и обзор практики Верховного Суда Российской Федерации по делам о должностных и служебных преступлениях.
Издание рассчитано на практических работников органов уголовной юстиции, научных сотрудников, аспирантов и студентов юридических учебных заведений.
v 1.0 – создание файла
По классическому определению Р.С. Белкина, криминалистическая методика есть «синтезирующий раздел криминалистики, объединяющий положения криминалистической техники и криминалистической тактики в их специфическом преломлении применительно к условиям и задачам расследования конкретного вида преступлений. Содержит систему научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и осуществлению расследования, по предотвращению преступлений. Помимо общих положений включает систему частных криминалистических методик»[1].
Однако при всем своем пиетете перед научными воззрениями и личностью этого выдающегося ученого и всецело соглашаясь с ним, что криминалистическая методика есть адаптированная криминалистическая техника (в меньшей степени) и криминалистическая тактика (в значительно большей мере), позволим себе вкратце сформулировать ряд положений, отражающих наше видение предмета этого раздела науки криминалистики (они будут подробно обосновываться в данной работе).
Во-первых, мы полагаем, что предметной областью криминалистической методики (как и всей этой науки) является не только расследование, но и уголовно-процессуальное исследование преступлений всеми профессиональными субъектами такового.
Под ним мы понимаем направленную на достижение назначения уголовного судопроизводства, совокупную деятельность органов дознания, дознавателя, следователя, руководителя следственного органа, прокурора, адвоката-защитника, адвоката-представителя, суда, реализуемую каждым из них в соответствии со своей процессуальной функцией и полномочиями в рамках динамической системы уголовно-процессуальных правоотношений[2].
Во-вторых, – и это соответствует предложенному определению – субъектами криминалистической методики (теми, на которых рассчитаны все ее теоретические и прикладные разработки) является не только следователь, но и все другие профессиональные участники уголовно-процессуального исследования преступлений, относящиеся к криминалистически определенным их видам: дознаватель, следователь, руководитель следственного органа, прокурор, судья, адвокат – защитник лица, подвергающегося уголовному преследованию, адвокат – представитель потерпевшего.
Среди них – что очевидно – особое место занимают следователь как «стержень» всей системы уголовного преследования, чья деятельность в сущности как опосредует все досудебное производство по уголовному делу, так и обусловливает его содержание в судебных стадиях, и единственный профессиональный представитель лица, подвергшегося уголовному преследованию, – адвокат – защитник в уголовном судопроизводстве. А потому в первую очередь именно применительно к их деятельности криминалистическая методика разрабатывает свои приемы и рекомендации, адаптируя и интерпретируя все достижения предыдущих разделов криминалистики, главным образом криминалистической тактики[3], в целях оптимизации уголовного преследования и профессиональной защиты от него в уголовно-процессуальном исследовании преступлений отдельных криминалистически определенных видов.
И здесь, думается, необходимо достаточно пространное отступление.
По мнению большей части исследователей, изучение деятельности защитника в уголовном судопроизводстве, в том числе ее методических особенностей, не «вписывается» в предмет науки криминалистики; она составляет предмет некой иной научной дисциплины, ибо цели да и сами средства уголовного преследования (разработка которых входит в компетенцию криминалистики в традиционном ее понимании) противоположны целям и средствам их достижения стороны защиты, которая противодействует стороне обвинения в достижении стоящих перед ней целей. А такое противодействие, в частности противодействие предварительному расследованию преступлений, есть «умышленная деятельность с целью воспрепятствовать расследованию и в конечном счете – установлению истины по уголовному делу»[4].
И потому не случайно, что практически в любой работе, посвященной преодолению противодействия предварительному расследованию (Э.У. Бабаевой, А.Ф. Волынского, В.Н. Карагодина, И.А. Николайчука, В.В. Трухачева, Н.П. Яблокова и др.), в качестве одного из основных субъектов такого противодействия называется адвокат – защитник лица, в отношении которого осуществляется уголовное преследование (подозреваемого, обвиняемого, подсудимого). Естественно, что в таких случаях речь идет о негативном влиянии адвоката на реализацию уголовного преследования. И говорится об этом, заметим, с нескрываемой раздражительностью. «Адвокат, – например, строго предупреждает Ю.П. Гармаев, – не должен подстрекать своего подзащитного ко лжи»[5].
Действительно (будем реалистами) участие адвоката-защитника в уголовном судопроизводстве с самых начальных его стадий – с возбуждения уголовного дела в отношении конкретного лица, задержания подозреваемого, предъявления обвинения и, более того, возможность для свидетеля явки на допрос со своим адвокатом – само по себе многократно усложнило процесс расследования преступлений. А если учитывать, что на практике адвокаты, увы, зачастую, используют для защиты своих клиентов весьма сомнительные с точки зрения закона и нравственности средства и приемы, то на первый взгляд такая точка зрения большинства криминалистов на деятельность адвокатов представляется оправданной.
Но так ли верна эта позиция на самом деле?..
На наш взгляд, проблема правомерности (или неправомерности) противодействия адвоката уголовному преследованию, осуществляемому в отношении его подзащитного, значительно сложнее, чем та, какой она представляется названным и другим авторам, рассматривающим с этой точки зрения деятельность адвоката исключительно в негативном плане. Мы полагаем, что без противодействия уголовному преследованию со стороны защиты (и наоборот) в принципе исчезает сам смысл состязательности уголовного судопроизводства как системы, состоящей в уголовном преследовании, защите от него и отправлении правосудия.
Делая такой вывод, мы исходим из нескольких посылок.
Во-первых, из этимологического значения термина «противодействие»: «Противодействовать – перечить, идти противу, наперекор, мешать, стараться уничтожить другое действие»[6].
Во-вторых, из такого же значения понятий состязания, состязательности: «Состязаться – спорить, споровать, бороться,
Опуская дальнейшую нашу аргументацию по данной проблеме[8], отметим только, что под состязательностью в уголовном процессе мы понимаем деятельность (действия, бездействие) сторон, направленную на усложнение формирования и полное или частичное опровержение конечного процессуального тезиса, формулируемого противоположной стороной в соответствии с ее уголовно-процессуальной функцией в уголовном судопроизводстве и противоречащего интересам противоборствующей стороны.
Таким образом, состязательность сама по себе предполагает противоборствование, противодействие состязающихся сторон в реализации каждой из них своей уголовно-процессуальной функции.
В-третьих, наконец, из взгляда на противодействие как на одну из ключевых категорий теории конфликта – конфликтного поведения, суть которого заключается в действиях, направленных «на то, чтобы прямо или косвенно блокировать достижение противостоящей стороной ее целей, намерений и так далее»[9].
Стратегическая цель предварительного расследования преступлений – законное и обоснованное уголовное преследование, направленное на формулирование обвинительного тезиса в отношении лица, по мнению осуществляющих его субъектов (органов и должностных лиц), совершившего расследуемое преступление. И когда речь идет о противодействии предварительному расследованию преступлений, в сущности следует подразумевать именно эту его направленность – противодействие уголовному преследованию (поэтому далее понятия противодействие предварительному расследованию и противодействие уголовному преследованию будут употребляться нами как синонимы).
Очевидно, что преодоление противодействия уголовному преследованию есть необходимость, данность, присущая самому информационно-познавательному характеру уголовного преследования, осуществляемого, как правило, в конфликтных условиях.
В то же время системный характер уголовного судопроизводства, находящий свое выражение в принципе состязательности сторон, объективно обусловливает такую же возможность (скажем более – необходимость) противодействия уголовному преследованию со стороны защиты; иначе ни о каком равноправии в состязании сторон говорить невозможно[10].
В первую очередь здесь мы имеем в виду единственного ее профессионального представителя: адвоката-защитника лица, подвергающегося уголовному преследованию.
С учетом сформулированного выше понимания противодействия как формы реализации принципа состязательности сторон противодействие адвоката-защитника уголовному преследованию подзащитного есть умышленная его деятельность (действия, бездействие) с целью законного и допустимого воспрепятствования средствам, методам формирования и объему уголовного преследования, которое осуществляется в отношении его подзащитного.
Полагаем, что противодействие адвоката уголовному преследованию своего подзащитного есть данность, процессуальная неизбежность. Речь должна идти не о том, допустимо ли такое противодействие как самостоятельный феномен, а лишь о пределах допустимости методов и средств осуществления такого противодействия.
Совершенно очевидно (и это в силу повышенной его значимости отражено в предложенной дефиниции), что такое противодействие уголовному преследованию подзащитного со стороны адвоката-защитника должно осуществляться лишь не противоречащими закону и этически безупречными средствами и способами.
«В избрании средств и способов защиты, – указывалось в Правилах адвокатской профессии дореволюционной России, – адвокат должен руководствоваться законом, указаниями науки, практикой и своей совестью, не допуская никакого влияния, в том числе со стороны доверителя»[11].
Проблема допустимости средств защиты всегда была и, несомненно, остается в настоящее время краеугольной при изучении практически любого аспекта деятельности адвоката-защитника по уголовным делам, тем более такого «острого» из них, как противодействие защитника уголовному преследованию подзащитного.
Как известно, закон предоставляет адвокату весьма широкие полномочия для осуществления им правозащитной деятельности в сфере уголовного судопроизводства. Однако какие-либо конкретные способы защиты законодательно – что вполне естественно – установлены быть не могут; в то же время – что не менее очевидно – именно закон является нижней границей допустимости противодействия адвоката уголовному преследованию подзащитного. Все, что за его пределами, – недопустимо a priori.
В этом отношении мы всецело согласны с мнением Ю.П. Гармаева: «Пределами правомерной деятельности, «красными флажками», линию которых не вправе преступать ни один защитник, помимо норм профессиональной этики, является деятельность, прямо запрещенная нормативными актами законодательства. К числу таких актов относятся Уголовно-процессуальный кодекс, Кодекс об административных правонарушениях, Закон об адвокатуре, Кодекс профессиональной этики. Важнейшим нормативным правовым актом, определяющим «красную черту» между законной и незаконной, точнее преступной, защитительной деятельностью, является Уголовный кодекс Российской Федерации»[12].
Представляется, что наиболее точно психологические и гносеологические формы противодействия расследованию сформулированы Р.С. Белкиным. Поэтому позволим себе привести достаточно обширную цитату, в краткой форме обобщающую видение данного вопроса этим выдающимся криминалистом и позволяющую, думается, научно корректно экстраполировать сформулированные в ней положения на противодействие адвоката уголовному преследованию подзащитного.
«Противодействие расследованию предполагает ту или иную форму общения субъекта противодействия со следователем. В структуре общения различают три компонента: перцептивный, коммуникативный и интерактивный. Содержание перцептивного компонента – процессы восприятия и понимания друг друга участниками общения; коммуникативный компонент заключается в обмене информацией участников общения. Интерактивный компонент характеризует взаимодействие участников общения. В аспекте перцепции субъект противодействия, понимая цели и направленность действий следователя, стремится воздействовать на них в желательную для себя сторону. С коммуникативных позиций противодействие расследованию заключается, с одной стороны, в его стремлении получить информацию о замыслах и действиях следователя, с другой стороны, в передаче следователю ложной или маскирующей информации или вообще в ее сокрытии от следователя. Наконец, интерактивный компонент в данном случае выражается в конфликтном взаимодействии, в противоположности, несовместимости целей взаимодействующих сторон»[13].
Особо следует подчеркнуть: речь идет о противодействии адвоката уголовному преследованию, а не правосудию; о противодействии уголовному преследованию – за правосудие.
Нам думается, что и лица, осуществляющие уголовное преследование, и лица, профессионально осуществляющие защиту от него, работают с одним и тем же материалом – со следами, возникшими в результате механизма совершения преступления в той или иной криминальной ситуации, возможности переработки ими которых зависят от сложившейся криминалистической ситуации. Поэтому методические основы всей этой деятельности по уголовно-процессуальному исследованию преступлений в принципе едины, но стоящие перед каждым из названных субъектов цели его участия в этом исследовании предопределяют противоположное значение законного, допустимого и обоснованного их достижения для противостоящей стороны. Успех уголовного преследования противоположен целям профессиональной защиты от него, и наоборот.
Отмечая это обстоятельство и считая методологически порочным изучение проблем деятельности адвоката-защитника в рамках науки криминалистики, отдельные авторы (О.А. Крестников и др.) полагают, что при таком подходе «криминалистика из науки по раскрытию преступлений, осуществляемому в соответствии с принципами законности и объективности, превращается в средство сокрытия преступлений»[14].
Мы же убеждены, что в настоящее время предметная область науки криминалистики более широкая, чем раскрытие преступлений.
Ее составляет изучение феномена уголовно-процессуального исследования преступлений как большой системы, включающей в себя в качестве структурных элементов как деятельность органов и лиц, осуществляющих уголовное преследование на различных его стадиях и этапах, так и профессиональную защиту от него.
Мы убеждены также, что изучение методики уголовного преследования и профессиональной защиты от него «в одной связке», в системе, учитывающей «знаки влияния», плюсы и минусы в деятельности каждой из этих подсистем и на этой основе разрабатывающей допустимые средства и методы уголовно-процессуального исследования преступлений, является теоретически корректным и практически оптимальным.
То, что изучение методических основ и проблем криминалистической методики уголовного преследования и профессиональной защиты от него мы решили предпринять на примере уголовно-процессуального исследования должностных и служебных преступлений, объясняется достаточно просто.
Эти преступления, как правило, носят коррупционный характер, которые в системе своей представляют прямую угрозу дальнейшему демократическому развитию нашего общества и государства. Тем не менее постоянно звучащие из уст руководителей государства, депутатов и журналистов всех уровней, в средствах массовой информации почти ритуальные заклинания о необходимости борьбы с коррупцией[15], увы, практически не сказываются на повышении эффективности выявления и уголовно-процессуального исследования конкретных их фактов.
Причины этого, на наш взгляд, в определенной мере обусловлены недостаточной разработкой криминалистами методических основ данной наиболее существенной в современных условиях части деятельности уголовной юстиции. А потому необходимость дальнейшей разработки теории и практики уголовного преследования по фактам коррупции во всех ее проявлениях, как и профессиональной защиты от него, иными словами, сложность теории и практики уголовно-процессуального исследования коррупционных преступлений – очевидна.
И последнее замечание – оно касается архитектоники предлагаемой читателю работы. По ряду объективных и субъективных причин мы ограничили рамки нашего исследования досудебным производством по уголовным делам о должностных и служебных преступлениях и производством по ним в суде первой инстанции.
При всем разнообразии формулировок (отдельные из которых будут приведены ниже) все исследователи едины во мнении: криминалистическая методика представляет приложение и соответствующую интерпретацию достижений частных теорий этой науки, криминалистической техники и криминалистической тактики к специфике расследования отдельных видов и категорий преступлений.
Поэтому, думается, в принципе можно согласиться с меланхоличным замечанием Ю.П. Гармаева и А.Ф. Лубина: при всем спектре современных определений этой категории и ее содержания при ближайшем рассмотрении можно увидеть, что по сути в своих воззрениях на криминалистическую методику современные криминалисты не так далеко ушли от взглядов на нее В.И. Громова, предложившего в 1929 году сам термин «методика расследования отдельных видов преступлений», и Б.М. Шавера, сформулировавшего в 1938-м понятие и задачи этого раздела науки криминалистики[16].
Так, например, по мнению Б.М. Шавера, «часть науки советской криминалистики, обобщающая опыт расследования отдельных видов преступлений, определяющая в строгом соответствии с требованиями советского уголовного процессуального закона и специфическими особенностями каждой категории дел научные приемы и методы раскрытия, расследования и предупреждения этих преступлений, называется методикой расследования отдельных видов преступлений, или частной методикой»[17].
Практически аналогичное определение спустя много лет дал И.А. Возгрин: «Криминалистическая методика расследования преступлений, являясь самостоятельным заключительным разделом науки криминалистики, изучает закономерности организации работы следователей по уголовному преследованию лиц, совершивших преступные деяния, в целях выработки в соответствии с требованиями законов научно обоснованных и практически проверенных эффективных частных методик расследования отдельных видов преступлений»[18].
Более отчетлива, на наш взгляд, приведенная нами во введении дефиниция, предложенная Р.С. Белкиным. Повторим ее: криминалистическая методика есть «синтезирующий раздел криминалистики, объединяющий положения криминалистической техники и криминалистической тактики в их специфическом преломлении применительно к условиям и задачам расследования конкретного вида преступлений. Содержит систему научных положений и разрабатываемых на их основе рекомендаций по организации и осуществлению расследования и предотвращения преступлений».
Несколько достаточно очевидных примеров, раскрывающих суть этого определения.
Если криминалистическая техника разработала научные основы и методики работы с дактилоскопическими следами (пальцев рук, губ, ушей человека), то частная криминалистическая методика расследования создает системы рекомендаций, на каких объектах наиболее вероятно наличие подобных следов, и раскрывает доказательственную значимость их обнаружения и идентификации с определенным лицом. Так, при расследовании насильственных преступлений наиболее значимо их обнаружение на орудии преступления; при расследовании взяточничества – на предмете взятки (хотя, обратим на это внимание, сами методы и методики криминалистической техники при этом модифицируются не часто).
Если следственная тактика – суть средства предупреждения и преодоления противодействия при производстве отдельных действий и в целом при осуществлении уголовного преследования, то частная криминалистическая методика расследования интерпретирует эти средства к возможным особенностям оказания такого противодействия при расследовании преступлений отдельных видов. Так, следственная тактика обосновала постулат: эффективность допроса напрямую обусловлена наличием у следователя психологического контакта с допрашиваемым, разработала принципы и общие приемы его установления. Однако, естественно, способы установления контакта разительно отличны в зависимости от того, допрашивается ли лицо в связи с его уголовным преследованием в совершении коррупционного преступления либо, например, сексуального посягательства. Именно частная методика дает рекомендации по способам установления контакта при расследовании преступлений соответствующего вида.
Нет сомнений и в том, что при создании криминалистической методики необходимой интерпретации подлежат не только средства и методы техники и тактики. В ней (что не отражено в приведенном выше определении Р.С. Белкина) творчески преломляются и достижения общей теории криминалистики, ее частных криминалистических учений (в первую очередь о механизмах совершения преступлений и следообразования, о следственных ситуациях, о преодолении противодействия расследованию и т. п.). Здесь эти достижения выступают и используются как частные результаты проявления соответствующих закономерностей.
Таким образом, из сказанного с очевидностью следует, что криминалистическая методика носит ярко выраженный прикладной характер, непосредственно обеспечивающий эффективность реализации назначения (задач) судопроизводства по уголовным делам о преступлениях, относящихся к отдельным их криминалистическим классификациям (об этом будет сказано ниже).
Данная, думается бесспорная, посылка делает вполне обоснованным изучение проблем криминалистической методики с позиций прагматического к ним подхода[19].
Прагматизм же, напомним, видит наиболее яркое выражение человеческой сущности в действии; ценность или отсутствие ценности мышления ставится в зависимость от того, является ли оно действием, служит ли оно действию, жизненной практике[20]. Прагматизм рассматривает значение понятий, суждений и прочего в терминах практических последствий основанного на них действия[21].
В первую очередь такой подход позволит, как представляется, несколько иначе, более «прагматично», чем в известных нам работах других криминалистов, рассмотреть основные системообразующие элементы и их взаимосвязи (структуру) криминалистической методики. В частности, он избавляет от необходимости в очередной раз излагать историю возникновения и развития этой одной из основных категорий криминалистики и синтезирующего раздела этой науки, и он же позволяет в этой работе не вовлекаться в дискуссии по многочисленным теоретическим аспектам криминалистической методики, которые при всей своей несомненной важности все же непосредственно «не являются действием, не служат непосредственно ему».
В то же время мы весьма настороженно относимся к мнению А.С. Шаталова, что частная криминалистическая методика «должна содержать минимальное обоснование содержащихся в ней положений и должна быть представлена в виде криминалистических алгоритмов и программ расследования преступлений»[22].
Уголовно-процессуальное исследование преступлений – процесс творческий. И, как в любом творчестве, потребитель криминалистической методики (следователь и другой иной профессиональный участник этого процесса) должен не механически следовать тому или иному разработанному в теории алгоритму (программе), но осмысленно понимать, почему определенный его шаг если не оптимален, то наиболее рационален для исполнения. А это невозможно без понимания им сущности «содержащихся в ней [методике] положений». Иными словами, потребитель методики должен быть вооружен знаниями не только о том, почему ему следует поступать определенным образом, но и о том, почему для него является оптимальным (рациональным) поступать именно предлагаемым способом (как говаривал А.В. Суворов, «каждый солдат должен понимать свой маневр»).
И с этих позиций начать необходимо с того, что нет ни малейшего сомнения в том, что обобщение криминалистического опыта расследования преступлений, относящихся к отдельным видам, – «от Якимова, Шавера до Белкина», главным образом, преследовало и преследует цель выявления – обнаружения в этом опыте неких общих черт. Именно это позволяет использовать их при расследовании конкретных преступлений и формулируемых криминалистами в виде постулатов (теоретических, научных положений), на основе которых и разрабатываются частно-методические рекомендации. По существу, эти положения, повторим, представляют собой результат проявления выявленных при изучении криминалистического опыта и теоретически обоснованных закономерностей, изучение которых составляет предметную область криминалистики, в преломлении их, как сказано выше, к задачам данного раздела этой науки.
Аксиоматично, что к таковым в первую очередь относятся носящие дихотомический характер закономерности механизма совершения преступления и его отражения вовне, ибо реконструкция любого события, имевшего место в прошлом, возможна лишь на основе логического осмысливания возникших в результате события следов.
Вот как на сугубо прагматическом уровне и в самом умышленно огрубленном виде (диктуемом жанром и сюжетом произведения) изложили это положение братья Стругацкие:
«– Я заснул на берегу океана… Когда я проснулся, то увидел: на мокром песке возле меня следы человеческих ног. Я поразмыслил и понял: пока я спал, мимо меня прошел человек. Откуда я это узнал? Ведь я не видел человека, я увидел только следы. Я размышлял: раньше следов не было; теперь следы есть; значит, они появились, когда я спал. Это человеческие следы – не следы волн, не следы камня, который скатился с горы. Значит, мимо меня прошел человек. Так размышляем мы…»[23]
В криминалистической литературе механизм совершения преступления чаще всего рассматривается как сложная динамическая система, структурируемая его подготовкой, совершением и сокрытием[24]. В свою очередь, эту систему, сам «механизм преступного поведения (как о том пишет В.Е. Корноухов) детерминируют две подсистемы – свойства личности и внешняя среда»[25].
В принципе такое понимание структур данных механизмов (совершения преступления и преступного поведения) возражений, на наш взгляд, вызвать не может. Более того, оно представляется верным и с позиций системного подхода к изучению сложных объектов, одно из основополагающих положений которого гласит: «Поскольку свойства системы присущи только ей самой, но не ее частям, то стоит разделить ее на части, как эти свойства исчезнут… Разделив систему надвое, мы получим не две меньшие, а одну недействующую»[26].
Мы нисколько не преуменьшаем неразрывную значимость личности и среды в структуре механизма совершения
Дело в том, на наш взгляд очевидном, факте, что для совершения преступления, относящегося к тому или иному виду, лицу
Сущность и характер этих действий предопределяются несколькими факторами.
1.
Сразу же оговоримся: совершая преступление, его субъект, разумеется, осмысленно не ориентируется на то, насколько «вписываются» его действия в диспозицию той или иной статьи Уголовного кодекса (исключением из этого, видимо, являются предумышленные преступления, в частности скрываемые инсценировками либо носящие заказной характер). Однако их противоправность, уголовно-правовая наказуемость всецело предопределяются именно этим: их соответствием определенной модели, в качестве которых и выступают диспозиции уголовно-правовых норм
Так, например, для совершения убийства субъекту, вновь повторим, независимо от своих личных качеств и криминальной ситуации, необходимо противоправно и виновно лишить потерпевшего жизни; в противном случае о совершении оконченного преступления – убийства – говорить не приходится. Для изнасилования субъекту необходимо путем применения насилия или с угрозой его применения преодолеть сопротивление потерпевшей либо использовать ее беспомощное состояние и совершить половой акт – иначе в действиях этого субъекта не будет содержаться объективной стороны оконченного деяния, предусмотренного статьей 131 УК РФ. Для совершения кражи – тайно похитить чужое имущество; для грабежа – похитить его открыто и т. д.
Здесь, думается, необходимо следующее отступление. Действия, составляющие объективную сторону состава многих преступлений, с криминалистических позиций не только весьма сходны, но и практически аналогичны.
К примеру, для следователя нет принципиальной разницы, какой тяжести телесные повреждения были причинены потерпевшему – легкие, средней тяжести или тяжкие, хотя ответственность за их причинение предусмотрена в отдельных статьях Уголовного кодекса; главное с этих позиций, что потерпевший продолжает оставаться источником информации о преступлении и его обстоятельствах.
В то же время расследование причинения тяжкого вреда потерпевшему, от которого он, не приходя в сознание, скончался в больнице, принципиально не отличается от расследования убийства.
Расследование взяточничества, коммерческого подкупа, большинства других умышленных преступлений по должности и службе, несмотря на то что уголовная ответственность за эти преступления предусмотрена отдельными нормами, более того – с учетом объекта посягательства, расположенными в разных главах Уголовного кодекса, имеет (что мы и рассчитываем доказать далее) одну методическую основу.
Попутно обратим внимание на то, что применительно к расследованию взяточничества и коммерческого подкупа наш вывод полностью подтверждается тем, что уголовная ответственность за провокацию как взятки, так и коммерческого подкупа предусмотрена единой уголовно-правовой нормой (ст. 304 УК). Тем самым законодатель по существу как бы презюмирует, что методика расследования провокации как взятки, так и коммерческого подкупа, без использования которой совершившее это преступление лицо нельзя изобличить и привлечь к уголовной ответственности, не может быть различной, она – едина.
Сказанное, на наш взгляд, крайне актуализирует необходимость создания стройной системы криминалистической классификации преступлений, можно сказать – криминалистического кодекса. Не случайно в настоящее время проблемам криминалистических классификаций преступлений в литературе по праву уделяется повышенное внимание[28].
В силу значимости этой проблемы в контексте данного исследования она более подробно будет рассматриваться далее. Здесь же (в определенной степени обобщая мнения ряда криминалистов по данной проблеме) лишь скажем, что, по нашему мнению, криминалистическая классификация преступлений есть опосредующая уголовно-правовую их классификацию систематика преступлений на основе единства механизма совершения отдельных видов и групп преступлений, других наиболее стабильных элементов криминалистической характеристики преступлений и соответствующего единства их отражения вовне.
С прагматических позиций «работоспособная», отвечающая потребностям правоприменительной практики криминалистическая классификация преступлений должна конструироваться на основе двух взаимосвязанных и взаимообусловленных системообразующих элементов:
а) на принципиальном единстве содержательной стороны диспозиций соответствующих уголовно-правовых норм и
б) на принципиальном единстве содержания механизмов возникновения доказательственной информации и формирования доказательств, обусловливаемых реализацией этих диспозиций.
В связи с этим представляется, что применительно к методике речь следует вести не просто о расследовании
И еще одно замечание: следователь все же расследует не отдельный
Вернемся, однако, к типовым действиям, которые должен совершить субъект преступления для реализации диспозиции той или иной нормы уголовного закона, иными словами, чтобы эти действия «вписывались» в эту диспозицию.
Нам представляется, что именно установление этого исходного элемента механизма преступления составляет задачи доследственной проверки заявления или сообщения о факте предполагаемого криминального события. Условно данный этап можно, думается, именовать пилотажной (предварительной) реконструкцией события преступления.
Сущность его заключается в «переборе» выявляемых фактов, делающих наиболее вероятной одну из типовых версий, которой гипотетически можно объяснить исследуемое происшествие. Так, смерть человека можно объяснить исчерпывающим перечнем приведших к такому исходу причин (типовых версий): ненасильственная смерть; несчастный случай; самоубийство; убийство. Выявленную у материально ответственного лица недостачу ценностей, разумеется, иным, но также исчерпывающим перечнем причин: счетной ошибкой; кражей, совершенной посторонними лицами; халатностью, злоупотреблением служебным положением; присвоением этих ценностей материально ответственным лицом.
Придя к выводу, что наиболее вероятным на данной стадии представляется криминальный характер исследуемого события, следователь на этом основании возбуждает уголовное дело
Такая формулировка статьи 140 УПК с очевидностью свидетельствует о том, что на данной стадии осуществляется именно пилотажная, предварительная реконструкция события преступления, далеко еще не означающая ее достоверность; в конечном счете может быть установлено, что деяние либо не является преступным, либо должно быть квалифицировано по другой статье, чем та, по признакам которой возбуждается уголовное дело.
Заметим, что, на наш взгляд, подобная пилотажная реконструкция события преступления является задачей и существенной частью первоначального этапа расследования по возбужденному уголовному делу, особенно в тех случаях, когда без производства следственных действий сделать достоверный вывод, носит ли исследуемое деяние криминальный характер, невозможно.
2.
Так, задумав убийство Н., преступник может его совершить способами и средствами, лежащими в самом широком диапазоне: от использования для этого бытовых предметов (молотка, топора и т. д.) до применения взрывных устройств, ядов и радиоактивных материалов.
Несколько слов в отношении последнего способа: широко известен факт смерти 23 ноября 2006 года в Лондоне в результате отравления полонием-210 бывшего сотрудника российских спецслужб Александра Литвиненко, дело о чем в настоящее время активно расследуется правоохранительными органами как Великобритании, так и нашей страны.
Попутно заметим, что, насколько нам известно, в данном случае имело место умышленное убийство, пока достоверно не установлено (во всяком случае, лично нам на основе информации по данному делу, «циркулирующей» в различных средствах массовой информации, наиболее вероятной представляется версия об отравлении потерпевшего радиоактивными веществами в результате неосторожного обращения с ними).
Это еще раз подтверждает наш тезис о предварительном (пилотажном) характере реконструкции механизма совершения преступления на значительной части первоначального этапа расследования.
Преодолеть сопротивление потерпевшей насильник может также различно: от нанесения ей телесных повреждений до угрозы применения какого-либо предмета (пистолета, ножа) и т. п.; проникнуть в помещение для совершения квартирой кражи субъект может путем подбора ключа от входной двери или ее взлома, через форточку или балкон либо другим из возможных многочисленных способов.
Очевидно, что, говоря о способе совершения преступления, мы имеем в виду как все стадии реализации преступного умысла – от приготовления и исполнения до сокрытия преступления, так и во многом обусловленные выбранным способом возможные формы соучастия в его совершении – от соисполнительства до интеллектуального участия в нем (в виде организации или подстрекательства). Заметим, что здесь имеет место и достаточно отчетливо прослеживается обратная связь: к примеру, совершение преступления группой лиц с определенными видами соучастия предопределяет и способы его непосредственного исполнения.
Можно с весьма высокой степенью вероятности предположить, что способы совершения преступлений одного вида достаточно стабильны, отступления от них, появление новых (и самих способов, и их вариаций) не так часто встречаются в практике расследования преступлений. Но тем не менее это, как говорится, имеет место быть. Такие перманентные изменения объекта и предметов преступных посягательств обусловливаются, в частности, изменением экономических отношений в обществе и возможностями использования достижений научно-технического прогресса в криминальных целях.
К примеру, реанимация реального института частной собственности в нашей стране привела к ранее многие десятилетия не встречавшимся в следственной практике криминальным способам завладения ею – от инсценировок страховых случаев и подлогов завещаний до такого ранее неизвестного способа (во всяком случае, в нашей стране), как рейдерство.
«Рейдер – военный корабль, выполняющий самостоятельные боевые действия на морских и океанских путях сообщений, главным образом в целях уничтожения неприятельской морской торговли»[30].
И хотя «в строгом смысле слова этот термин заимствован из практики морского разбоя, он, – верно замечает А.М. Каминский, – весьма метко отражает пиратскую сущность данного вида деятельности, ставшего в последнее время серьезной «статьей дохода» ОП [организованной преступности]»[31].
Развитие компьютерных технологий – от хакерства, мошенничества в системах мобильной сотовой связи и хищений денежных средств, хранящихся на пластиковых банковских картах, до широчайшего использования информационных ресурсов и возможностей Интернета в иных преступных целях.
Именно это ставит перед криминалистами в качестве одной из основных задач не только своевременное отслеживание вновь возникших способов совершения преступлений, но и прогнозирование появления новых способов криминальной деятельности. Иными словами, необходимость «опережающего» создания частных криминалистических методик, в первую очередь связанных с возникновением отдельных видов преступлений в сфере экономической деятельности. Здесь сложилась достаточно парадоксальная ситуация: дела об этих преступлениях если и возбуждаются, то плохо расследуются в связи с отсутствие соответствующей научно обоснованной частной методики; последнюю же затруднительно создать, не обобщив передовую практику расследования таких преступлений…[32]
Из сказанного следует, что вторым шагом алгоритма частной криминалистической методики будет установление способа совершения преступления. Его осознание позволит следователю с весьма высокой долей вероятности предположить необходимые действия преступника по подготовке, совершению и сокрытию исследуемого деяния: сформулировать такие же предположения об орудии насильственного преступления (оружии или ином предмете, в этом качестве использованных), о документах, использованных для совершения и сокрытия экономического или должностного преступного правонарушения. Это же, в свою очередь, приблизит следователя к наиболее целеустремленному определению объектов, на которых возникли следы от данного элемента механизма преступления, к пониманию сущности таковых, а следовательно, к определению действий, необходимых для их обнаружения, изъятия и исследования (о чем более подробно будет говориться чуть ниже).
3.
Мотивация преступлений как элемент механизма их совершения еще более стабильна, чем способы преступной деятельности. Колеблется она в достаточно узком, исторически мало изменяющемся диапазоне – от личных отношений между субъектами (зависти, ревности, бытовых конфликтов[33] и т. п.), желания удовлетворить противоправным способом свои личностные потребности (в том числе извращенные[34]) до социальных и экономических причин криминальной деятельности.
В самом широком смысле возможная мотивация преступлений опосредована в общем и непосредственном объекте преступления, что и предопределяет уголовно-правовую классификацию преступлений в наименованиях разделов и глав Особенной части УК (например, раздел «Преступления против личности» включает в себя главы «Преступления против жизни и здоровья», «Преступления против половой неприкосновенности и половой свободы личности»; раздел «Преступления в сфере экономики» содержит главы от «Преступления против собственности» до «Преступления против интересов службы в коммерческих и иных организациях»).
Непосредственная мотивация совершения преступления того или иного вида такова, можно сказать, как закон предопределяет действия субъекта по ее реализации. Одни действия преступника будут при совершении убийства с целью завладения имуществом потерпевшего; другие – при совершении убийства (может быть, того же потерпевшего и в тех же условиях) по сексуальным мотивам. То же самое прослеживается при изучении механизма совершения квартирных краж: одни действия на месте происшествия преступник будет совершать, если мотивом кражи является завладение определенными предметами (антиквариатом, картинами, орденами, монетами и другими объектами нумизматики и т. д.), другие – когда мотивом ее является «взять, что попадется под руку».
Вторым постулатом, структурирующим прагматические основы криминалистической методики, на наш взгляд, выступает следующее соображение.
Типовые действия, которые преступник вынужден совершать при приготовлении, исполнении и сокрытии преступления криминалистически определенного вида, его мотивы и способы выполнения неизбежно и неукоснительно ведут к возникновению характерных следов на соответствующих преступлениям этого вида, их мотивации и способам реализации объектах. Иными словами – обусловливают механизм следообразования как объективно возникающего отражения (отображения) механизма самого совершения преступления. Результаты этого процесса отражения возникают и существуют объективно, вне воли и сознания воспринимающих их субъектов.
Попутно заметим: мы не можем согласиться с утверждением В.В. Николайченко, что «содержание сознания субъекта преступной деятельности непосредственно отражается вовне и представляет собой механизм следообразования»[35]. Все же его, по нашему мнению, образует не само сознание субъекта, а его действия; именно они и ведут к следообразованию.
Они, и только они, позволяют реконструировать механизм совершения преступления, создать адекватную его модель. А «именно
в модели механизма преступления, – справедливо отмечают Ю.П. Гармаев и А.Ф. Лубин, – имеются такие свойства и их отношения, следствия которых позволяют формировать структуру конкретной методики расследования»[36].
Здесь, однако, думается, уместно еще одно небольшое отступление.
Всегда – со времен Каина и Авеля – на местах преступлений оставались отпечатки пальцев рук. Всегда с момента возникновения огнестрельного оружия на использованных боеприпасах (ядрах, пулях, гильзах) оставались трасологические отображения особенностей внутреннего канала ствола. Всегда микрочастицы одежды нападающего переходили на одежду пострадавшего (и наоборот) как следствие контактного взаимодействия между этими лицами (разумеется, если таковое имело место), но пока не были созданы и разработаны основы дактилоскопии, судебной баллистики, так называемой экспертизы наложения (исследования микрочастиц веществ и материалов) и не созданы соответствующие методики исследования этих видов информации, она не представляла интереса для следователей, была «вещью в себе», хотя, конечно же, возникала и существовала объективно.
По мере того как криминалистика не только осознает значимость отдельных результатов такого отражения для расследования преступлений, но и создаст методики извлечения (обнаружения, фиксации), исследования и использования возникающей информации, эта ее часть осмысливается как следы преступления. Именно их и будет целенаправленно искать, а затем «перерабатывать» (изымать, исследовать и т. д.) следователь.
«Часть информации, – верно пишет об этом же Л.А. Суворова, – осознается следователем как след преступления лишь тогда, когда он воспринимает ее именно в этом качестве, а наука криминалистика имеет методики обнаружения, фиксации, извлечения и использования возникающей информации (части отражения) в уголовно-процессуальном доказывании»[37].
Процесс осознания криминалистического значения все большей части объективно возникающей информации – перманентно-поступателен. Характерный пример тому – появление понятия виртуальных следов преступления, основанного на том, что особенности компьютерных (высоких электронных) технологий, используемых зачастую на различных стадиях преступной деятельности (от приготовления к совершению преступления до его сокрытия), вне зависимости от желания пользователя влечет возникновение информации, которую можно использовать в криминалистических целях.
Виртуальные следы, пишет В.А. Мещеряков, одним из первых обративший внимание на эти особенности, есть следы, сохраняющиеся «в памяти технических устройств, в электромагнитном поле, на носителях машиночитаемой информации, занимающей промежуточное положение между материальными и идеальными»[38].
Именно на этом, в частности, основаны все чаще используемые при расследовании преступлений особенности мобильной сотовой связи – от установления факта связи двух абонентов между собой до определения с высокой точностью места нахождения конкретного мобильного телефона, участвующего в переговорах[39].
Обусловленные механизмом совершения преступления, относящегося к определенному виду, материальные и идеальные следы отражаются на соответствующих этому материальных объектах и в памяти так или иначе вовлеченных в орбиту совершения преступления лиц (потерпевших, свидетелей). Очевидно, что количество их различно и, видимо, конечно для соответствующего расследованию конкретного преступления уровня развития криминалистики: по преступлениям одного вида возникает большое количество следов материальных (примером тому является следообразование от насильственных преступлений); по другим (например, от должностных и служебных преступлениях) – следов идеальных. Так же обстоит дело со следами, отражающими участие отдельных лиц в совершении преступления, носящего групповой характер: действия исполнителя, как правило, влекут возникновение следов материальных, а таких его интеллектуальных соучастников, как организатор и подстрекатель, возникновение чаще всего лишь идеальных следов[40].
Сказанное позволяет сформулировать следующий прагматический постулат: типовые действия, необходимые для совершения преступления определенного вида, а потому, как показано, обусловливающие возникновение типовых следов на типовых для того объектах, с методологической точностью предполагают возможность их обнаружения, извлечения, исследования и использования типовыми действиями следователя и других лиц и органов, осуществляющих уголовное преследование (как некогда заметил Г. Лонгфелло, «предвиденное должно обнаружить»).
Основными из этих типовых действий являются (что очевидно) следственные действия и действия судебные следственного характера, исчерпывающий перечень которых регламентирован уголовно-процессуальным законом (а также ряд других мероприятий, также предусмотренных УПК, например извлечение информации из «иных документов» и т. д.).
Напомним, что УПК опосредовал следующую систему следственных действий: 1) допрос (обвиняемого, подозреваемого, потерпевшего, свидетеля, эксперта и специалиста); 2) очная ставка; 3) назначение и производство экспертизы; 4) осмотр (места происшествия, жилища и иного помещения, трупа, предметов и документов); 5) освидетельствование; 6) обыск (в жилище, в ином помещении, личный, на местности); 7) выемка (обычная, документов, содержащих государственную тайну, почтово-телеграфных сообщений; 8) следственный эксперимент; 9) предъявление для опознания; 10) проверка показаний на месте; 11) контроль и запись телефонных и иных переговоров[41].
Конечно, нет сомнений, что в процесс уголовно-процессуального исследования преступлений, в том числе (а может быть, в первую очередь) должностных и служебных, их раскрытия и расследования все активней вовлекаются результаты оперативно-розыскной деятельности. В ходе ее инициативно или по поручению следователя соответствующими специфики этой деятельности методами и средствами обнаруживаются и извлекаются эти же типовые следы. Но, как известно, используются они в уголовно-процессуальном доказывании лишь в том случае, когда отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам, а потому чаще всего опосредуются путем следственных действий (допустим, следственным осмотром видео– или аудиозаписи, осуществленной в процессе оперативно-розыскной деятельности (ОРД) и приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства и т. п.).
Проблемы пределов использования результатов ОРД в судебном доказывании в силу их повышенной значимости активно обсуждаются в криминалистической литературе. Вполне очевидно, что по ним высказаны различные мнения.
Не считая необходимым включаться здесь в данную дискуссию (по отдельным связанным с этими проблемами вопросам мы выскажем свое мнение далее), тем не менее не можем не обратить внимание на следующую реплику, прозвучавшую со страниц академического журнала «Государство и право»:
«Уголовное судопроизводство в силу своего консерватизма и уязвимости относится недоверчиво к сведениям, установленным в рамках иной деятельности (в данном случае имеется в виду оперативно-розыскная деятельность. –
Не беремся утверждать, чего в этих словах больше: банального бытового невежества или простого вульгарно-нигилистического отношения к закону…
Зная гносеологические возможности каждого из следственных и других действий и мероприятий по собиранию, исследованию и использованию отдельных видов следов преступления, возникающих (повторим) на типовых объектах и типовых по своему криминалистическому содержанию, возможно без особого труда составить их набор, минимально необходимый для производства расследования конкретного преступления криминалистически – определенного вида.
Можно, на наш взгляд, с уверенностью констатировать следующее: чем разнообразней механизм следообразования, чем больше количество объектов, на которых остаются следы, отражающие механизм совершения преступления определенного вида, чем разнообразней и стабильней сами эти следы, тем большими возможностями располагает следователь для переработки механизма следообразования, а следовательно, для раскрытия и успешного расследования этих преступлений. И напротив, это же обстоятельство существенно усложняет деятельность адвоката по защите своего клиента от уголовного преследования в совершении такого преступления.
Именно поэтому раскрытие и расследование умышленных убийств, как это на первый взгляд ни выглядит парадоксальным, значительно эффективней, чем, скажем, взяточничества, квартирных краж и многих преступлений других видов.
Дело в том, что в результате совершения убийства следы возникают на таких как минимум объектах: 1) место происшествия; 2) тело и одежда погибшего; 3) орудие преступления; 4) мотив преступления; 5) тело и одежда исполнителя убийства; 6) идеальные следы (в памяти самого убийцы, очевидцев, других свидетелей). Следы эти весьма разнообразны и, главным образом, в силу своей материальности достаточно устойчивы.
В результате же, например, взяточничества (и в соответствующей интерпретации любого иного умышленного преступления по должности и службе, речь о чем подробнее пойдет ниже) количество следовоспринимающих объектов вдвое меньшее: 1) документы, в которых отразилось действие, выполненное должностным лицом за взятку; 2) предмет взятки; 3) идеальные следы в виде, главным образом, показаний взяткодателя, посредника, взяткополучателя.
Механизм совершения квартирных краж в целом отражается на таком же количестве (но, естественно, иных) объектов: на месте происшествия; в виде похищенных предметов; в памяти потерпевшего, самого преступника, свидетелей, которым были переданы похищенные ценности.
И этим во многом, если не в основном, объясняется то, что процент раскрываемости убийств значительно выше, чем квартирных краж, а большинство фактов взяточничества и коррупции либо вообще остаются латентными, либо уголовные дела по ним до суда «не доходят».
Говоря о механизме следообразования, следует также обратить внимание, что отсутствие как будто бы необходимого следа – это тоже след. Оно может указывать:
во-первых, на то, что в конкретных условиях (конкретной криминальной ситуации) лицу не было необходимости в некоем вообще-то типовом для механизма совершения этого вида преступлений действии. Например, отсутствие следов проникновения в помещение дает основание предположить, что кража из него (если сам факт ее совершения сомнений не вызывает) того от преступника не требовала, в частности совершена лицом, имеющим в него свободный доступ;
во-вторых, на то, что неизбежно возникшие следы умышленно или по неосторожности после совершения преступления уничтожены (скажем, отсутствие отпечатков пальцев на орудии преступления, следов обуви на месте происшествия и т. п.);
в-третьих, на то, что следы попросту не обнаружены следователем по различным причинам, в том числе из-за непрофессионализма, незнания методических основ расследования преступлений данного вида, незнания того, на каких объектах ему необходимо искать следы и в чем состоит их криминалистическая и доказательственная сущность. Заметим: в отдельных случаях криминалистически значимые следы на изъятых следователем объектах могут остаться латентными в результате методически некачественного или поверхностного их исследования в рамках назначенных следователем экспертиз;
в-четвертых, наконец, если все вышеуказанные обстоятельства исключаются (необходимое действие для совершения преступления по имеющимся сведениям было произведено; следы от него не уничтожались; все возможные действия по их выявлению и исследованию были своевременно и качественно произведены), то отсутствие необходимого следа дает основание выдвинуть версию, ставящую под сомнение сам факт совершения преступления либо существенные обстоятельства последнего.
Например, если потерпевшая в своих показаниях сообщает, что насильник причинил ей телесные повреждения, а судебно-медицинская экспертиза таковых на теле потерпевший не обнаружила, то это свидетельствует о том, что либо изнасилование вообще не имело место, либо не было связано с применением физического насилия, и потому показания потерпевшей об этом недостоверны. Установленная следственным экспериментом невозможность проникнуть через обнаруженный пролом в потолке в помещение, из которого согласно заявлению была совершена кража, делает вполне обоснованной версию об инсценировке этого преступления заинтересованным в том лицом.
Но не только отсутствие как будто бы необходимых следов искажает типовой механизм следообразования. Не меньшее значение для этого имеет наличие следов, типовым механизмом совершения преступления вида, к которому относится расследуемое, не обусловливаемых.
Существование их с прагматических позиций можно объяснить несколькими причинами.
Во-первых, тем, что они к совершению преступления отношения вообще не имеют (возникли до или после того) и потому, по большому счету, к механизму совершения преступления не относятся, следами преступления не являются, а лишь на определенном этапе расследования воспринимаются следователем как таковые.
«Я знаю случаи, – писал еще Ганс Гросс, – в которых С.С. (судебный следователь. –
Автору известен случай, когда на месте убийства непосредственно около трупа были обнаружены объемные следы обуви, впоследствии идентифицированные с обувью Иванова (фамилия изменена). Дальнейшее расследование показало, что Иванов ночью, будучи в сильной степени опьянения, споткнулся о труп и, не заметив его, пошел дальше. Отметим, что до того, как был установлен и изобличен настоящий убийца, Иванов содержался под стражей по обвинению в его совершении.
Известный криминалист Н.И. Порубов в весьма поучительной книге воспоминаний описывает случай, когда при повторном осмотре места убийства была обнаружена страница из журнала «Работница». В результате большой и кропотливой работы по проверке всех подписчиков этого журнала в районе, где было совершено преступление, было установлено, что этот лист вырван из журнала, получаемого в доме участкового уполномоченного милиции. Будучи в определенной степени заподозренным к причастности к совершению данного преступления, тот при допросе вспомнил, что в день обнаружения трупа перед выездом на место этого убийства завернул кусок сала в бумагу, для чего вырвал лист из какого-то журнала, находившегося на этажерке. По дороге он съел сало, а когда вытаскивал труп, вытер бумагой руки и бросил под ноги[44].
Вспомним, наконец, чеховских следователей, которые, обнаружив на месте исчезновения Кляузова шведскую спичку и другие улики, делали весьма остроумные (по выражению Г. Гросса) выводы о несомненно состоявшемся убийстве и убийцах… А в результате, как известно, убиенного нашли живехоньким в бане. Что сделаешь: «Любовь, водка и закуска!»
Во-вторых, тем, что эти «лишние» следы умышленно созданы преступником для введения в заблуждение лиц, которые будут расследовать это событие, с целью либо обоснования его некриминального характера, либо, напротив, формирования сведений о совершении преступления неким не имеющим отношения к преступлению лицом (в том числе легко по этим следам устанавливаемым).
Говоря об этом, заметим, что редко, но, увы, имеют место в практике случаи создания таких «объектов и следов» не преступниками, а самим лицами, расследующими преступление.
В уже упоминавшейся книге воспоминаний Н.И. Порубов приводит несколько примеров таких фальсификаций по печально известному делу «витебского» серийного маньяка Михасевича.
Под прессом указаний начальства, требующих немедленного раскрытия очередного убийства, в одном случае обыскиваемому было подкинуто фото потерпевшей, которое находилось во время убийства у нее в сумочке, а сумочка исчезла. В другом случае на месте происшествия были сделаны гипсовые слепки со следов сапог. У подозреваемого изъяли сапоги, с них отлили гипсовые слепки, уничтожив те, которые отлили на месте происшествия, и направили сапоги подозреваемого и слепки с этих сапог на экспертизу. Очевидно, что эксперты совершенно обоснованно пришли к выводу, что именно этими сапогами оставлены следы, слепки которых предоставлены на исследование. «После этого заключения, – пишет далее автор, – прокурор дал санкцию на арест, следователь получил от загнанного в угол подозреваемого «признательные» показания, а судья вынес неправосудный приговор»[45].
В-третьих, тем, что они возникли в результате действий преступника, необходимость совершения которых логикой реализации механизма преступления не вызывалась либо их совершение было предопределено непредвиденным для преступника развитием криминальной ситуации либо, наконец, обусловлены исключительно субъективными, проявившимися при совершении преступления, свойствами и особенностями личности преступника.
И по нашему мнению, только на этом этапе, на этой основе (в противоположность мнению большинства криминалистов) – после осознания следователем типового механизма следообразования в результате совершения преступления определенного вида и обозначенных выше «отступлений» от него – для следователя «включается» личность конкретного преступника, модифицировавшего типовой механизм следообразования. Личность, которая создала криминальную ситуацию (или использовала определенную ситуацию для совершения преступления).
Иными словами, на этой основе начинается целеустремленная последовательная реконструкция механизма совершения преступления (напомним, что на предыдущем этапе реконструировалось само событие, которое с высокой долей вероятности является преступным) и возникают возможности установления лица, его учинившего.
Дело в том, что типовой механизм совершения преступления определенного вида достаточно существенно трансформируется под воздействием на него личности преступника, его психических, интеллектуальных, психолого-физиологических и, наконец, просто физических свойств и особенностей; каждый преступник вносит в типовой механизм преступного поведения нечто свое, личностное.
Так, к примеру, эти личностные особенности предопределяют пространственно-временные рамки механизма преступного поведения, очерченные действиями от начала реализации преступного умысла (с момента его подготовки к преступлению) до сокрытия либо самого факта совершения преступления, либо своей причастности к нему. А потому, несомненно, механизм совершения так называемого предумышленного убийства, тщательно подготовленного, выполненного и сокрытого путем инсценировки определенного некриминального события, будет отличен от механизма убийства, может быть, того же потерпевшего, но совершенного спонтанно, ситуативно.
Личностные факторы, имеющиеся у субъекта навыки исполнения тех или иных действий предопределяют зачастую и особенности способов реализации им умысла на совершение преступления, что дает основания для выдвижения соответствующей следственной версии.
Да и сама криминальная ситуация во многом предопределяется особенностями личности, совершающей преступления определенных видов. Субъект преступления либо использует сложившуюся ситуацию, либо, напротив, конструирует ситуацию, наиболее благоприятную, по его мнению, для реализации имеющегося у него или незадолго до того возникшего преступного умысла. Факты совершения преступлений без учета их субъектами складывающейся благоприятной или неблагоприятной для того ситуации нечасты, более всего они характерны для так называемых спонтанных преступлений.
Достаточно показательны в этом отношении данные, приводимые В.Е. Корноуховым: личность «преобладает» над ситуацией в 75 % совершения преступлений корыстной направленности, в 71 % совершения насильственных преступлений и лишь в 26 % преступлений неосторожных; «равновесие» личности и ситуации при совершении преступлений этих видов практически одинаково (19, 17, 23 % соответственно); личность частично «подавлена» ситуацией в 6 % случаев совершения корыстных преступлений, 12 % фактов преступлений насильственных и в 69 % преступлений, совершаемых по неосторожности[47].
В другой работе В.Е. Корноухов верно подчеркивает, что «криминальные ситуации видоизменяют механизм и способ совершения и, как следствие, приводят к вариационности отражения следовой картины, следовательно, они в ней отражаются частично»[48].
Именно с учетом этого, как нам представляется, возможно, во-первых, если не оптимальным, то во всяком случае рациональным образом работать со следами, возникшими в результате реализации механизма преступления определенного вида; во-вторых, выдвигать и верно формулировать версии об обстоятельствах, подлежащих установлению по каждому уголовному делу; в-третьих, определять рациональные следственные и другие действия и во многом их последовательность при осуществлении такой проверки.
Так, к примеру, независимо от того, какая именно версия о лице, совершившем расследуемое убийство, и его мотивах сформулирована, одним из неотложных следственных действий явится судебно-медицинская экспертиза трупа потерпевшего, направленная на извлечение и исследование материальных следов с этого «объекта», результаты которой необходимы для проверки любой версии. Если подозреваемый дал «признательные» показания, то выявленные в результате этого идеальные следы потребуют их исследования на предмет того, насколько адекватно они отражают механизм совершенного преступления, путем проверки его показаний на месте и проведения других направленных на то следственных действий и других мероприятий.
В то же время ряд разрешаемых судебно-медицинской экспертизой трупа диагностических вопросов (например, о взаиморасположении потерпевшего и нападающего, о наличии следов борьбы и самообороны и т. п.) позволит с той или иной долей вероятности реконструировать криминальную ситуацию, уточнить объективность ее реконструкции и, наконец, оценить достоверность показаний подозреваемого.
Обстоятельства, составляющие предмет доказывания по уголовному делу, достаточно строго очерчены и предопределены уголовно-процессуальным законом (ст. 73, 299, 421 УПК РФ). Однако необходимая прагматическая и познавательная сущность установления главных и промежуточных фактов в этих пределах с криминалистических позиций во многом обусловлена видом, к которому относится расследуемое преступление. Их специфические особенности, объем самих обстоятельств, пространственно-временные связи отдельных обстоятельств между собой и т. п., которые, как это уже неоднократно отмечалось, обусловлены диспозицией соответствующей уголовно-правовой нормы, конкретным способом ее реализации и мотивом преступления в данной криминальной ситуации, подлежат установлению при расследовании убийства, другие при расследовании дачи/получения взятки.
Эта специфика всецело предопределяет интерпретацию достижений частных криминалистических теорий, технических и тактических средств при разработке соответствующей частной криминалистической методики.
Скажем, при расследовании убийства наибольшее значение будут иметь обнаружение (и дальнейшее исследование) отпечатков пальцев на орудии преступления; при расследовании взяточничества – их обнаружение (и дальнейшее исследование) на предмете взятки; сами же технические средства и технико-криминалистические приемы обнаружения и исследования дактилоскопических следов чаще всего не меняются.
Это же с логической неизбежностью влечет соответствующую интерпретацию в частной методике общих положений криминалистики об организации и планировании расследования преступлений, начиная с момента получения сообщения о происшествии и выдвижения по нему типичных версий.
Одни из них, продолжая приведенные ранее гипотетические примеры, будут формулироваться при обнаружении трупа, совершенно другие – при получении заявления о предстоящем факте дачи/получения взятки. Особенности присущи и организации последующего и заключительного этапов расследования преступлений криминалистически определенного вида – вплоть до архитектоники постановления о привлечении лица в качестве обвиняемого и выполнения по делу требований статьи 217 УПК (с учетом, например, количества эпизодов и фигурантов по делу, роли каждого из них в преступной деятельности и т. п.).
И наконец, это же всецело предопределяет – что представляется нам весьма важным – интерпретацию тактики производства отдельных следственных действий (перечень которых приведен выше), рационально учитывающую необходимость и возможности установления главных и промежуточных фактов при их проведении в самом широком диапазоне арсенала средств, разработанных криминалистической тактикой.
Нет сомнений, что тактические средства установления контакта при допросе подозреваемого в убийстве отличаются от способов установления контакта с лицом, подозреваемым в совершении должностного преступления. При производстве обыска в жилище этих же подозреваемых усилия следователя будут направлены на обнаружение (в том числе с использованием технических средств) совершенно разных предметов и документов, для сокрытия которых эти лица с учетом своих социально-психологических свойств и особенностей будут использовать, как правило, также разные места в своих квартирах.
Попутно заметим: именно личностью сексуальных серийных убийц объясняется то, что значительная часть из них до своего изобличения имела возможность совершать свои преступления длительное время – годы и десятилетия. Дело в том, что эти лица в социальном и других отношениях были совершенно обычными, можно сказать, нормальными гражданами. Большинство из них (от витебского Михасевича, ростовского Чикатило, иркутского Кулика, балашихинского Кузнецова и др.[49] до менее известного воронежского Осипенко[50]) имели семьи, детей, работу, положительно характеризовались, не имели судимости и т. д. Таких людей, естественно, большинство. И потому (что не менее естественно) быстро проверить всех их на причастность к совершению сексуального убийства практически невозможно. Проходит длительное время, пока по тем или иным основаниям в отношении одного из таких «нормальных» людей возникнет обоснованное подозрение в причастности к совершению этих преступлений, после чего, как показывает практика, изобличение его становится традиционным, осуществляется традиционными криминалистическими (техническими, тактическими, методическими) средствами.
Следующий постулат прагматических основ криминалистической методики таков: возможности «переработки» механизма следообразования, последовательность следственных действий и других мероприятий, а зачастую и сама сущность выяснения при этом необходимых обстоятельств во многом предопределяются сложившейся следственной ситуацией.
Тут же скажем, что следственная ситуация как категория науки криминалистики и ситуация расследования – понятия неоднопорядковые.
Этот вопрос, думается, принципиально значимый. Дело в том, что именно нечеткая дифференциация этих понятий приводит отдельных ученых к следующему методологически ошибочному (по причинам, которые будут указаны чуть ниже) выводу, что «непосредственные рекомендации, предписания практикам в виде конкретных методик ученый-криминалист создать в принципе не может, ибо это выходит за пределы того объекта, который он исследует в целях выявления тех закономерностей, которые данным объектом управляют»[51].
Так чем же в таком случае занимаются ученые-криминалисты, как не обеспечением потребности практики на уровне создания систем конкретных рекомендаций, рассчитанных на различные следственные ситуации?
Первое из них есть модель, главным образом, информационная, обобщающая на теоретическом уровне наиболее общие и значимые особенности неисчерпаемого числа ситуаций расследования. К примеру, «объем информации, содержащейся в первичной информации о преступлении, устойчиво повторяется, специфичен для групп преступлений, что позволяет выделять исходные ситуации по расследованию преступлений, которые определяют задачи и последовательность их решения при расследовании»[52].
Второе же понятие отражает оценку ситуации расследования конкретного преступления в конкретных условиях конкретным следователем. Такая оценка осуществляется им на основе своего интеллекта, психологической толерантности, опыта работы и т. п. личностных своих качеств, что и создает для него реальную ситуацию его деятельности. В этом смысле количество ситуаций расследования неисчерпаемо велико. В каждой из них следователь должен распознать ту следственную ситуацию как категорию криминалистики, применительно к которой разработаны системы соответствующих рекомендаций, «определяя затем типовой способ действия и адаптируя его к конкретным условиям следственной деятельности»[53]. Однако индивидуальные особенности каждого следователя, каждого конкретного расследования не могут (что естественно) учитываться при конструировании научного понятия. В его содержании опосредуются наиболее характерные и устойчивые особенности неисчислимого количества реальных ситуаций расследования преступлений криминалистически определенных видов и категорий, именно они лежат в основе конструирования частных криминалистических методик.
Делая такой вывод, мы в сущности лишь интерпретируем мысль Ф.М. Достоевского. «…Ведь общего-то случая-с, – разъяснял Раскольникову Порфирий Петрович, – того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой: таки-таки ни на что прежнее не похожий-с».
В связи с этим речь далее пойдет не о ситуациях расследования, а о следственных ситуациях как категории науки криминалистики (в методическом их значении[54]).
Сразу подчеркнем: механизм следообразования и следственные ситуации – это, образно говоря, «лестницы в соседних подъездах»; первая от второй не зависит; однозначной корреляции между следственной ситуацией и механизмом совершения преступлений также, видимо, нет. Если преступление определенного вида действительно было совершено, то, как было отмечено, типовые следы от него неукоснительно возникнут на типовых объектах. Однако возможности их переработки, их обнаружения, извлечения и исследования обусловливаются возникающей ситуацией на каждом этапе расследования.
Так, на первоначальном его этапе (наиболее сложном, характеризующемся, как правило, повышенной информационной неопределенностью) в самом широком смысле рассматриваемого понятия – следственной ситуации как категории науки криминалистики – возможно возникновение следующих следственных ситуаций:
а) известно событие, требующее реагирования правоохранительных органов (деяние, содержащее достаточные признаки преступления – ст. 140 УПК); необходимо установить, кто и при каких наиболее существенных обстоятельствах совершил его, наличие в действиях этого лица состава конкретного преступления, а также все другие обстоятельства, входящие в предмет доказывания по уголовному делу. Понятно, что эта ситуация так называемого неочевидного преступления, когда следователь отталкивается в расследовании лишь от самого факта криминального события. Наиболее характерно возникновение этой ситуации для начала расследования большинства преступлений, регистрируемых по линии уголовного розыска, в частности против личности насильственной или корыстно-насильственной направленности;
б) известно лицо, которое по имеющейся информации, возможно, учинило уголовно наказуемое деяние; необходимо установить криминальный характер этого деяния, содержит ли оно все необходимые элементы состава того или иного преступления, а также все обстоятельства, подлежащие доказыванию по уголовному делу в смысле статьи 73 УПК. Очевидно, что такая ситуация наиболее часто возникает на первоначальном этапе расследования должностных и экономических преступлений, возбуждению уголовных дел о которых чаще всего предшествуют оперативно-розыскные разработки;
Именно специфика и принципиальное различие этих ситуаций обусловливают то, что качество работы подразделений уголовного розыска (УР) оценивается по числу раскрытых, а подразделений борьбы с экономическими преступлениями (БЭП) – выявленных преступлений.
Поэтому нам непонятно беспокойство руководителя Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации (если его правильно понял журналист) ростом числа выявленных фактов коррупции за первое полугодие 2008 года. За этот период их зафиксировано 8594, тогда как за весь 2007 год было выявлено всего 6788 таких противоправных преступлений (Росс, газета, 2008, 8 августа). Напротив, полагаем мы, это следует расценивать не как недостаток, а как несомненный и прямой успех правоохранительных органов, в некоторой степени активизировавших борьбу с коррупцией.
в) известно криминальное событие, известно лицо, его учинившее; необходимо установить наличие или отсутствие всех элементов состава соответствующего преступления и другие обстоятельства, входящие в предмет доказывания по уголовному делу. Понятно, что это – наиболее благоприятная для расследования следственная ситуация, характерная для задержания лица с поличным при совершении преступления или непосредственно после того.
Таким образом, в методическом отношении следственная ситуация в основном предопределяется двумя факторами: имеющейся на данный момент информацией и источниками ее получения.
К примеру, если потерпевшая от изнасилования сообщила, что посягательство совершило неизвестное ей лицо (лица), то очевидно, что первоначальной этап расследования в основе своей носит чисто поисковый характер, направленный на установление этого лица. Эта задача предопределяет необходимость подробного выяснения у потерпевшей и возможных свидетелей примет насильника, проведения судебно-медицинской экспертизы потерпевшей и других экспертиз, носящих диагностический, а затем и идентификационный характер, по объектам, обнаруженным на месте происшествия.
Если эта же потерпевшая заявляет, что посягательство совершило известное ей лицо, то характер первоначального этапа расследования существенно изменится. Он приобретет не столько поисковый (ибо лицо, возможно, совершившее преступление, известно), сколько исследовательский характер. Это потребует как минимум тщательного выяснения взаимоотношений между этими лицами, углубленного изучения личности заявительницы и т. п.
При этом (вновь обратим внимание), если изнасилование действительно имело место, следы от него, независимо от ситуации, следует искать на одних и тех же объектах (на теле и в организме потерпевшей, на ее одежде, месте происшествия и т. п.). Это касается и преступлений, относящихся к другим криминалистически определенным видам.
Если, к примеру, субъект совершил присвоение чужого имущества путем использования своего служебного положения, то материальные следы от него остались на типовых объектах (в документах, в виде предмета хищения и нажитого за счет преступления имущества и т. п.). Однако последовательность их извлечения, сама сущность направленных на то действий следователя будут всецело предопределены ситуаций возбуждения уголовного дела.
Одна последовательность и сущность действий по их извлечению необходима, когда дело будет возбуждено по так называемым официальным материалам (акту документальной ревизии, статье в газете и т. п.), принципиально иная – если дело в отношении этого же субъекта по тем же фактам будет возбуждено на основе легализации предшествующей оперативно-розыскной деятельности. Как известно, в последней ситуации весь первоначальный этап расследования будет основываться на использовании эффекта внезапности (задержание с поличным, немедленные и параллельные обыски и выемки у предполагаемых соучастников и т. п.).
В первой же из них потребуется совершенно иная последовательность и сущность действий по извлечению и переработке тех же следов. К ним, в частности, относятся детальный допрос заподозренных по каждой позиции сличительной ведомости, встречные проверки документов в различных организациях и т. п. В то же время результативность первоначальных обысков в этой ситуации невелика. Возможности их производства эти лица в данной ситуации предполагают, а потому к ним готовятся: уничтожают, уносят из своего жилища и скрывают в других местах документы, ценности и другие предметы, которые, на их взгляд, могут интересовать следователя, и т. д.
Тут же отметим, что при создании отдельных частных криминалистических методик обозначенные общие следственные ситуации развиваются, приобретают более конкретный характер, существенным образом дифференцируются в зависимости от особенностей криминалистической классификации преступлений рассматриваемого вида, степени разработанности их криминалистической характеристики и, думается, самим подходом отдельных авторов к понятию следственной ситуации.
Так, например, если Н.Г. Шуруханов применительно к расследованию преступлений, совершаемых рецидивистами, выделил 3 следственные ситуации, а С.И. Болтенко вычленил 11 возможных следственных ситуаций при расследовании этих преступлений, то А.К. Ковалиерис, разрабатывая эту же частную методику, дает рекомендации уже применительно к 23 следственным ситуациям[55].
От того, как следственная ситуация представляется стороне защиты (самому лицу, в отношении которого осуществляется уголовное преследование, и его адвокату), во многом зависит схема поведения данного лица при его объяснениях по поводу возникшего в отношении его подозрения.
С прагматических для подозреваемого позиций основу выбора им определенной схемы поведения, думается, составляют те же факторы, что структурируют и возникновение определенной следственной ситуации (в соответствующей, разумеется, модификации): информация, которой, по его мнению, располагает в отношении его причастности к преступлению следователь, и ее источники. Несомненно, что на ее конструирование также влияют рефлексивные представления подозреваемого и (в большей степени как профессионального юриста) его защитника о возможностях получения следователем дополнительной информации, усиливающей или ослабляющей обоснованность возникшего в отношении лица подозрения.
Перечень таких схем возможного поведения, как нам представляется, также конечен для преступлений отдельных криминалистически определенных видов.
К примеру, лицо, подозреваемое или заподозренное в совершении (исполнительстве) насильственного преступления, гипотетически может придерживаться одной из следующих схем поведения при допросе:
1) отрицать свое нахождение на месте совершения преступления (в том числе выдвигая себе алиби);
2) признавать факт своего нахождения в этом месте, но отрицать совершение преступления;
3) признавать факт совершения вмененных ему действий, но объяснять их учинение причинами и обстоятельствами либо вовсе исключающими их криминальный характер (крайней необходимостью, необходимой обороной, добровольным отказом), либо смягчающими ответственность за их совершение (состоянием аффекта, неосторожной формой вины к наступившим в результате деяния последствиям);
4) признавать совершение преступления в полном объеме осуществляющегося в отношении его уголовного преследования;
5) отказаться от дачи каких-либо объяснений по поводу возникшего в отношении его подозрения в соответствии со статьей 51 Конституции Российской Федерации (схемы возможного поведения лица, подозреваемого в получении взятки, в различных ситуациях расследования этого факта будут подробно анализироваться ниже).
Совершенно очевидно, что занятая подозреваемым лицом позиция окажет существенное влияние на развитие и модификацию ранее возникшей следственной ситуации. Это во многом обусловит сущность обстоятельств, которые следователь будет выяснять и при производстве практически всех других следственных действий и мероприятий, направленных как на проверку его показаний и изобличение его в совершении преступления, так и на проверку других следственных версий.
Тут же заметим, что эти схемы достаточно подвижны, мобильны. Подозреваемый (заподозренный) может сначала полностью признать себя виновным по существу возникшего в отношении его подозрения, а затем так же полностью от своих «признательных» показаний отказаться. И напротив, вначале отказываться от дачи каких-либо показаний, а впоследствии дать показания, в которых он либо не признает себя виновным, либо (как правило, убедившись в наличии у следователя достаточных доказательств для обвинения) признает себя виновным полностью или частично.
Именно это положение – прямая зависимость методики защиты от уголовного преследования от криминальной и следственной ситуации – делает для нас необходимым вновь (об этом уже достаточно подробно говорилось во введении) обратить внимание на следующий принципиально важный в контексте нашего исследования момент.
В последние годы в литературе все более утверждается совершенно, на наш взгляд, обоснованное мнение, что криминалистическая методика, как и вся криминалистика, все остальные теоретические и прикладные ее достижения, рассчитана не на единственного (хотя и основного) «потребителя» – следователя. Ее субъектами являются и другие профессиональные участники уголовно-процессуального исследования преступлений.
И потому не случайно, что в последних своих работах[56] Р.С. Белкин несколько отошел от своего ранее приведенного понимания криминалистической методики как методики только расследования отдельных видов преступлений и стал рассматривать предметную область методики более широко – расследование и судебное рассмотрение отдельных видов преступлений. В частности, говоря о структуре частной криминалистической методики применительно к судебному рассмотрению уголовных дел, он отмечает, что она на основе уголовно-процессуального закона отражает последовательность действий участников судебного процесса и содержание этих действий в ходе судебного следствия и в прениях сторон.
Как видим, здесь Р.С. Белкин не перечисляет субъектов криминалистической методики применительно к судебному рассмотрению преступлений, а весьма неопределенно пишет об участниках судебного процесса.
Однако нет сомнений в том, что профессиональными участниками этого процесса являются и прокурор – государственный обвинитель, и адвокат – защитник лица, в отношении которого этот процесс осуществляется: именно они предоставляют суду и исследуют в суде доказательства, их речи составляют содержание прений сторон[57].
И это относится не только к судебному производству по уголовному делу. А потому в этом месте данной нашей работы представляется логичным обосновать сформулированное во введении определение уголовно-процессуального исследования преступлений как предметной области криминалистики, в том числе, естественно, криминалистической методики как синтезирующего раздела этой науки.
В российской дореволюционной юридической литературе об уголовном судопроизводстве как о форме соответствующего исследования писали многие авторы.
«…Весь кодекс (уголовного судопроизводства. –
«Обязанность суда, – замечал А.Ф. Кони, – не заподозревать и исследовать, а разбирать
Затем по различным причинам, нам думается, в основном идеологическим, когда задачами советского социалистического, в том числе уголовно-процессуального, права признавались «задачи, направленные на преодоление сопротивления классовых врагов и их агентуры делу социализма…»[60], говорить о судопроизводстве как о процессе всестороннего исследования преступлений, стало попросту неуместно[61].
В современной же юридической литературе, насколько нам известно, одним из первых понятие «исследование преступлений» применительно к предметной области наук криминалистического цикла употребил Р.С. Белкин. В 1967 году он определил криминалистику как «науку о закономерностях осуществления
При этом под «судебным исследованием преступлений им понималась «совокупная деятельность органов дознания, следствия, суда, экспертных учреждений по установлению истины по делу»[62].
На протяжении многих лет Р.С. Белкин уточнял и углублял свое ви́дение предмета криминалистики, но не изменял своего мнения о предметной области этой науки как о судебном исследовании преступлений и о сущности такого исследования[63].
Мы всецело поддерживаем идею Р.С. Белкина об исследовании преступлений (а не только об их расследовании) как предметной области наук криминального цикла. В то же время в ряде своих работ[64] мы уже высказывали и обосновывали мнение о том, что:
а) помимо названных Р.С. Белкиным лиц и органов, в число профессиональных субъектов исследования преступлений необходимо включать прокурора как руководителя всей системы уголовного преследования и государственного обвинителя в суде, и адвоката, выступающего по уголовному делу в качестве защитника или представителя потерпевшего либо гражданского истца и гражданского ответчика;
б) совокупную деятельность всех этих лиц и органов более корректно именовать не судебным, а уголовно-процессуальным исследованием преступлений, ибо осуществляется она на всех стадиях и этапах уголовного процесса.
Очевидно, что каждый из названных органов и лиц свою деятельность осуществляет в соответствии со своей уголовно-процессуальной функцией, положением в уголовном процессе и реализует ее в соответствии с правами и запретами, установленными для него уголовно-процессуальным законом (с привлечением к таковой деятельности непрофессиональных представителей соответствующей стороны и иных участников судопроизводства).
Необходимость последней оговорки обусловлена тем, что такие органы и лица, также несомненно участвующие в исследовании преступлений, как экспертные учреждения, эксперты, специалисты, не относятся ни к стороне обвинения, ни к стороне защиты. Они – иные участники уголовного судопроизводства (гл. 8 УПК РФ), которые при необходимости могут (а в случаях, предусмотренных статьями 178, 179 (ч. 4), 196 УПК, – обязаны) привлекаться к этому процессу по решению представителей состязающейся в таком исследовании стороны или суда для разрешения вопросов, входящих в их профессиональную компетенцию.
Таким образом (повторим), уголовно-процессуальное исследование преступлений есть направленная на достижение назначения уголовного судопроизводства совокупная деятельность органов дознания, дознавателя, следователя, руководителя следственного органа, прокурора, адвоката-защитника, адвоката-представителя, суда, реализуемая каждым из них в соответствии со своей процессуальной функцией и полномочиями в рамках динамической системы уголовно-процессуальных правоотношений.
Из этого определения, по нашему мнению, следует, что уголовно-процессуальное исследование преступлений начинается с принятия заявления (сообщения) о деянии, возможно имеющем криминальный характер, и завершается (в случае установления события преступления и лица, его учинившего) вступлением приговора суда в законную силу (или другого законного завершающего расследование решения).
Такой взгляд на гносеологическую сущность уголовного процесса предоставляет возможность ее изучения как большой системы. В соответствии же с системным подходом (и пониманием процесса в других науках) процесс есть совокупность взаимосвязанных и взаимодействующих видов деятельности, преобразующих входы в выходы. При этом входами к процессу обычно являются выходы других процессов[65].
И в нашем случае выход из доследственной проверки заявления о преступлении – это либо отказ в возбуждении уголовного дела, либо возбуждение уголовного дела и производство предварительного расследования.
Суд первой инстанции рассматривает результаты возбужденного государственного обвинения, которые, в свою очередь, есть оценка прокурором результатов предварительного расследования.
Решение суда первой инстанции является входом к деятельности суда, рассматривающего его в кассационном порядке. Решение кассационной инстанции, как правило, завершает уголовно-процессуальное исследование преступления (не считая достаточно редких случаев отмены ранее состоявшихся решений в надзорном порядке).
Как это уже оговаривалось выше, мы ограничили рамки данной работы изучением методики не всего уголовно-процессуального исследования преступлений, а наиболее проблемных ее составляющих – деятельности по уголовному преследованию и профессиональной защите от него. А потому далее, используя понятие уголовно-процессуального исследования, мы будем иметь в виду методические особенности деятельности лиц, осуществляющих уголовное преследование, и адвоката-защитника лица, такому преследованию подвергающегося.
Конечно же, криминалистические методики расследования, возбуждения государственного обвинения и поддержания его в суде, имея общую цель – уголовное преследование, различаются между собой по структуре деятельности.
Так, уголовное преследование при возбуждении государственного обвинения носит в целом сугубо аналитический характер. Поддержание государственного обвинения в суде, в отличие от уголовного преследования, осуществляемого на предварительном следствии, носит не столько поисковый, сколько исследовательский характер.
Все бо́льшие предоставляемые законом возможности для адвоката-защитника участвовать не только в судебном, но и в досудебном производстве по уголовному делу с самых ранних его стадий, также, несомненно, логически и теоретически вполне корректно предопределяют его «полноценное» место среди других субъектов – потребителей криминалистической методики (следователя, прокурора).
Направленность же его деятельности в принципе, что вполне понятно, противоположна направленности уголовного преследования и по самой ее цели, и по структуре как в досудебном, так и в судебном производстве по уголовному делу.
Однако методические основы осуществления деятельности всеми профессиональными участниками уголовного судопроизводства на всех его этапах и стадиях едины: рациональная «переработка» в целях выполнения своей процессуальной функции механизма следообразования, возникшего в результате совершения исследуемого преступления.
Так, следователь (что подробно рассмотрено выше) на основе познания механизма следообразования от преступлений отдельного вида обнаруживает следы, формирует из них доказательства, исследует их с точки зрения достоверности и достаточности по конкретному уголовному делу для обвинения конкретного лица в совершении конкретного преступления, предусмотренного определенной статьей УК.
Прокурор при возбуждении государственного обвинения, следуя определенному алгоритму, осуществляет анализ уголовного дела, поступившего к нему с обвинительным заключением: изучает относимость и допустимость каждого доказательства, достоверность и достаточность всей системы собранных следователем доказательств. Если он приходит к выводу, что эти доказательства адекватно отражают объективно возникший в результате совершения преступления механизм следообразования (и тем самым – механизм самого совершения преступления) в пределах предмета доказывания с учетом диспозиции вмененной обвиняемому уголовно-правовой нормы, он утверждает обвинительное заключение и направляет уголовное дело в суд. В противном случае он принимает одно из решений в рамках своих полномочий, предусмотренных пунктом 2 ст. 221 УПК РФ.
С этих же позиций – необходимости рационального исследования доказательств, адекватно отражающих на основе переработки механизма следообразования механизм совершения вмененного подсудимому преступления, – государственный обвинитель планирует и организует последовательность предоставления им суду доказательств (допросов отдельных лиц, оглашение заключений экспертиз и других материалов дела, подтверждающих обвинительный тезис). Заметим попутно, что по очевидным на то причинам наиболее ответственна и сложна реализация этого элемента методики поддержания государственного обвинения по групповым и многоэпизодным уголовным делам.
Эта же необходимость (с учетом уголовно-правовых и криминалистических особенностей вида исследуемого преступления) предопределяет круг обстоятельств, которые государственный обвинитель выясняет при судебном допросе тех или иных лиц и производстве иных судебных действий следственного характера, производимым по инициативе стороны защиты.
Очевидно, что эта методическая деятельность государственного обвинителя носит отчетливо выраженный ситуационный характер. Но эти ситуации (их условно можно именовать обвинительно-судебными) существенно отличны от следственных ситуаций, хотя цель деятельности и прокурора, и следователя едина: законное и обоснованное уголовное преследование.
Обвинительно-судебные ситуации носят, как уже упоминалось, не столько поисковый, сколько исследовательский характер. Первоначальная из них структурируется для себя прокурором, назначенным государственным обвинителем, при подготовке к судебному рассмотрению дела и предопределяется степенью, на его взгляд, обоснованности уголовного преследования подсудимого.
Изменение этой ситуации, ее усугубление с позиций поддержания обвинения в суде, на наш взгляд, обусловливается несколькими (зачастую взаимосвязанными) факторами:
а) исключение судом отдельных доказательств в связи с выявленной их недопустимостью, что, естественно, усложняет поддержание возбужденного против подсудимого государственного обвинения (или в целом делает это невозможным);
б) существенное изменение отдельными лицами показаний, данных на предварительном следствии «в пользу» подсудимого;
в) предоставление стороной защиты дополнительных и новых доказательств, ставящих под сомнение обоснованность обвинительного тезиса, которые не были предметом их проверки на предварительном следствии.
Именно в этих ситуациях наиболее значимо использование государственным обвинителем всего своего методического потенциала; прокурор зачастую вынужден менять ранее запланированную последовательность предоставления доказательств суду, прибегать к повторным, перекрестным и шахматным допросам, интерпретировать вопросы, на выяснение которых эти и другие производимые по его инициативе судебные действия следственного характера направлены.
Придя к выводу, что и исключение судом отдельных доказательств обвинения как недопустимых, и модификация обвинительных доказательств в ходе судебного следствия, и доказательства, предоставленные стороной защиты, не колеблют того, что сохранившаяся доказательственная база адекватно на основе механизма следообразования отражает механизм совершения подсудимым вмененного ему преступления, он поддерживает обвинение против подсудимого в полном объеме возбужденного в отношении его государственного обвинения. В противных случаях, он полностью или частично (исключая отдельные вмененные подсудимому эпизоды, предлагая более мягкую квалификацию его преступных действий), от этого отказывается.
Попутно обратим внимание, что в ряде случаев обвинительно-судебная ситуация может изменяться и в более благоприятную сторону, чем та, какой она представлялась прокурору при подготовке к поддержанию государственного обвинения: ознакомившись с материалами завершенного расследования, обвиняемый, ранее отрицавший свою вину, в суде полностью или частично признает себя виновным; свидетель, давший на предварительном следствии показания в интересах подсудимого, в суде признал, что они носили ложный характер, и т. п.
Защитник лица, в отношении которого осуществляется уголовное преследование и на которого, как известно, бремя доказывания не возложено, свою «переработку» механизма следообразования осуществляет, естественно, с иных позиций: он обосновывает то, что этот механизм, «воплощенный» в доказательствах обвинения, в той или иной степени ущербен, а потому не отражает с достаточной полнотой:
а) либо механизм совершения какого-либо уголовно наказуемого деяния;
б) либо всех необходимых элементов состава преступления вмененного его подзащитному деяния (в связи с чем действия подзащитного либо также не являются преступными, либо подлежат квалификации по иной статье УК, предусматривающей меньшую ответственность);
в) либо всех необходимых следствий, позволяющих сделать однозначный достоверный вывод из версии о том, что исследуемое органами уголовного преследования деяние совершил именно его подзащитный (либо, напротив, с достоверностью или высокой долей вероятности свидетельствует о совершении преступления другим лицом).
Профессиональной обязанностью осуществления переработки механизма следообразования именно с этих позиций (адвокат связан, как известно, с позиций своего доверителя) и предопределяется методика защиты по уголовному делу. В том числе: круг обстоятельств, которые он должен выяснять при своем участии на предварительном следствии; при собирании им доказательств в порядке статьи 86 УПК; при участии в исследовании доказательств обвинения в судебном заседании; рациональная последовательность предоставления доказательств защиты в суде; сущность и стадия заявления им ходатайств как на предварительном следствии, так и в суде, и, наконец, методически верное обоснование своей позиции в судебных прениях сторон.
Защитные ситуации по основанию стадии уголовного судопроизводства их возникновения можно (также условно) классифицировать на защитно-следственные и соответственно защитно-судебные.
С методических позиций защитно-следственные ситуации можно поделить на возникающие при:
а) защите от фактического уголовного преследования, в частности, обусловленные необходимостью реагирования на сам факт возбуждения уголовного дела, касающегося подзащитного; при производстве отдельных следственных действий с этим лицом, например при допросе его в качестве свидетеля; при производстве в отношении его же следственных действий принудительного характера (обыска, выемки и т. д.);
б) защите подозреваемого и (или) обвиняемого;
в) собирании доказательств защитником в порядке статьи 86 УПК;
г) ознакомлении с материалами завершенного расследования дела по обвинению подзащитного.
С этих же позиций защитно-судебные ситуации могут быть квалифицированы на возникающие:
а) на стадии предварительного слушания;
б) в суде первой инстанции;
в) при кассационном и надзорном производстве по уголовному делу.
Отметим также, что определенные методические особенности профессиональной защиты существуют, когда одного обвиняемого (подсудимого) защищают несколько адвокатов, а также в других условиях так называемых коалиционных и коллизионных защит[66].
Дальнейшее изучение прагматических основ методики уголовно-процессуального исследования преступлений с методологической и логической неизбежностью предопределяет необходимость освещения вопроса о криминалистических версиях – основного интеллектуального «инструмента» этого вида деятельности в области уголовной юстиции – и принципов их проверки.
Опуская многочисленные проблемы, связанные с самим понятием, классификациями и т. п. криминалистических версий, сразу скажем, что по сути своей версия выступает как предполагаемая с той или иной степенью вероятности (обоснованности) причина известных на момент ее выдвижения следствий – результатов преступления, других материальных и нематериальных следов от него. «Человек, – писал Гегель, – не удовлетворяется одним лишь знакомством с явлением… он хочет знать, что скрывается за последним, что оно собой представляет, хочет его постигнуть. Мы поэтому размышляем, стремимся узнать причину… Мы, таким образом, удваиваем явление, ломаем его надвое: на внутреннее и внешнее, на силу и проявление, на причину и следствие»[67].
Так и следователь, столкнувшись с проявлением силы в виде результатов и других следов преступления, размышляет, стремится познать эту силу, установить, кто и при каких обстоятельствах его совершил. Иными словами, выдвигая и формулируя версию, следователь конструирует цели причинности между известными ему следствиями преступления и предполагаемой их причиной.
Следствия – результаты, материальные, идеальные и виртуальные следы преступления – выступают в качестве основания, причины выдвижения соответствующей версии. Подобные причины в философии именуются специфическими, такими, которые при наличии многих других обстоятельств, имевшихся в данной ситуации до наступления следствий (что образует собой условия действия причины), ведут к появлению следствий.
Поскольку следствия, повторим, в виде результатов и иных следов преступления на момент выдвижения версий обычно выявлены, установлены и исследованы далеко не полностью и, уж во всяком случае, позволяют весьма различную их интерпретацию, то по одним и тем же следствиям и на их основе могут и должны быть выдвинуты и сформулированы все возможные предполагаемые причины, вызвавшие их появление, – версии.
Криминалистические версии в отличие от других разновидностей частных гипотез, выдвигаемых и проверяемых во всех иных исследованиях (как социальных, так и естественно-технических и т. п.), заключаются в следующем.
Во-первых, они формулируются лишь применительно к фактам, обстоятельствам, их связям между собой, их совокупностям, лежащим в области уголовно-процессуального исследования преступлений.
Во-вторых, формулируются и проверяются они лишь профессиональными участниками уголовно-процессуального исследования преступлений – дознавателем, следователем, прокурором, адвокатом (защитником лица, подвергающегося уголовному преследованию, и представителем потерпевшего).
В-третьих, проверка таких гипотез осуществляется посредством направленной на то информационно-познавательной деятельности, осуществляемой в рамках правоотношений и институтов, установленных уголовно-процессуальной формой такой деятельности для этих ее субъектов, и средствами либо прямо предусмотренными, либо не противоречащими действующему уголовно-процессуальному законодательству.
В-четвертых, проверка сформулированной версии, как правило, осуществляется в условиях противодействия такой проверке со стороны лиц, имеющих иные интересы в уголовно-процессуальном исследовании преступления, чем интересы лица, сформулировавшего и проверяющего данную версию при осуществлении по делу уголовного преследования.
Из сказанного следует, что по основанию субъекта выдвижения эти версии можно классифицировать на:
•
•
В первом случае версионная деятельность прокурора наиболее отчетливо проявляется при изучении им материалов расследуемых конкретных уголовных дел и даче по его результатам указаний на необходимость проверки формулируемых в них версий (типа: «необходимо объективно проверить возможность совершения преступления Н., для чего следует…»). Таким же в целом образом она осуществляется прокурором при проверке исполнения требований федерального закона при приеме, регистрации и разрешении сообщений о преступлениях и направлении соответствующих материалов в следственный орган или орган дознания для решения вопроса об уголовном преследовании по фактам выявленных им нарушений уголовного законодательства. Во втором случае прокурором могут формулироваться версии при возвращении им уголовного дела, поступившего к нему с обвинительным заключением, для производства дополнительного расследования.
Это свидетельствует о его отказе по представленным следователем материалам в данный момент возбудить государственное обвинение против лица (лиц), указанного (ных) в обвинительном заключении, составленном по данному делу следователем. Отказ государственного обвинителя (прокурора) в суде от поддержания государственного обвинения по делу в целом либо в части обвинения, сформулированного на стадии его возбуждения (при утверждении прокурором обвинительного заключения), есть не что иное, как результаты проверки в судебном заседании сформулированных им (или предложенных защитой) и подтвердившихся версий;
•
•
Большинство ученых по рассматриваемому основанию выделяют также оперативно-розыскные версии. Такие, безусловно, существуют. Но относить их к числу криминалистических, на наш взгляд, некорректно, ибо вся оперативно-розыскная деятельность, а следовательно, и методы ее осуществления есть предметная область не криминалистики, а теории оперативно-розыскной деятельности.
По объему, иными словами кругу объясняемых фактов и обстоятельств, криминалистические версии обычно классифицируют на
Частные версии соответственно касаются иных обстоятельств, подлежащих установлению по уголовному делу и имеющих для того значение так называемых промежуточных фактов.
По степени определенности версии подразделяются на
Более сложно понятие
Отдельные ученые, например А.М. Ларин, отрицают за такими предположениями характер криминалистических версий, ибо они, по его мнению, представляют «не предположительное, а положительное знание, отражающее не конкретную ситуацию, а все известные, обобщенные предыдущей практикой ситуации данного рода»[69]. Обоснованная критика этого положения приведена в той же работе Р.С. Белкина, с позицией которого по этому вопросу мы полностью согласны.
Более того, полагаем, что на первоначальном этапе исследования, в частности расследования преступления при наличии лишь минимальной информации по конкретному делу, объективность его может быть обеспечена лишь исследованием события именно в разрезе, с позиций соответствующих типичных версий. Поясним это положение несколькими гипотетическими примерами.
Факт смерти человека можно объяснить с позиции логики и криминалистики несколькими причинами: убийством, самоубийством, несчастным случаем, ненасильственной смертью – иное исключено. Это действительно исчерпывающее положительное знание по данному вопросу (конечно же, под углом криминалистики). Но именно эти возможные предположения лежат в основе осмотра места обнаружения трупа, назначения судебно-медицинской его экспертизы. Они формулируются следователем в качестве версий для производства данных следственных действий. Так, при осмотре места происшествия следователь в первую очередь пытается ответить на вопрос, имело ли место убийство, самоубийство, несчастный случай или ненасильственная смерть, и с целью получения ответа на этот вопрос, исследуя все, что свидетельствует в пользу той или иной из перечисленных версий, он и производит осмотр места происшествия.
Предположив в результате исследования с той или иной долей вероятности, что в данном случае имеет место убийство, следователь тут же формулирует для себя такие же типичные версии относительно мотивов его совершения: убит из корыстных, хулиганских, сексуальных мотивов, на почве личных неприязненных отношений и т. п. Весь дальнейший осмотр места происшествия следователь проводит в разрезе обнаружения фактов, свидетельствующих в пользу того или иного типичного мотива, по которым, как показывает практика, совершаются убийства.
Другой пример: факт выявления у материально ответственного лица недостачи можно объяснить «положительными знаниями» о причинах возникновения недостач: халатность, злоупотребление служебным положением, кража, совершенная посторонними лицами, счетная ошибка и, наконец, хищение, совершенное лицом, у которого выявлена недостача. Но именно эти типичные версии неукоснительно должны лежать в основе допроса данного материально ответственного лица – без этого он в принципе будет беспредметен – и всего первоначального этапа расследования в целом, пока то или иное из возможных типичных объяснений факта возникновения недостачи не получит подтверждения данными конкретного расследования.
Наконец, третий пример. В результате совершения того или иного определенного вида преступления возникают типовые следы на типовых для данного вида объектах (скажем, в результате изнасилования, в первую очередь на теле и в организме потерпевшей, на ее одежде и т. д.). Именно знание типового механизма следообразования, его возможных модификаций, вновь напомним, обусловливает все действия соответствующего субъекта уголовно-процессуального исследования по его переработке применительно к конкретному преступлению данного криминалистического вида. Если говорить вкратце,
Принципиально важной в контексте изучения прагматических основ методики уголовно-процессуального исследования преступлений, но как-то несколько вскользь рассматриваемой в известной нам литературе является проблема
Дело в том, что сама по себе версия как результат логического рассуждения – идеальна, неосязаема. Проверяемыми практически являются лишь следствия, вытекающие из данного логического рассуждения – из определенной версии.
Как отмечалось выше, материальные и нематериальные следы – следствия преступления выступают, с одной стороны, в качестве основания информационной базы выдвижения соответствующей криминалистической версии, предположительно объясняющей одну из возможных причин возникновения этих следов. С другой стороны, следствия неизбежно должны нести на себе отпечатки (следы) причины. Это положение – перенос структуры от причины к следствию, т. е. отображение первой во второй, является, как известно, фундаментальной чертой динамики процесса причинения и лежит в основе свойства отражения: «Возникновение у следствия отпечатков причины означает установление между обоими членами причинной пары особого объективного отношения, благодаря которому любой из них делается представителем другого, т. е. превращается в носителя информации о нем. Цепи причинения, по которым совершается перенос структуры, оказываются вместе с тем и цепями передачи информации»[70].
Из этого методологического положения следует, что причина ведет к своему исчерпывающему отражению в следствиях своего действия. А потому, если предполагаемая причина (версия) истинна, она должна быть с исчерпывающей полнотой представлена в необходимых следствиях (следах) своего действия (подчеркнем: «в необходимых следствиях», так как помимо них причина влечет возникновение и следствий возможных, о которых скажем чуть позже).
Рассмотрим их сущность и принципиальнейшую важность на небольшом гипотетическом примере. Обнаружен труп Иванова, смерть которого последовала от ударов ножом. На основании определенной информации (доказательственной и/или оперативной), соответствующего ее осмысливания и логического рассуждения сформулирована версия: «убийство Иванова совершено Петровым».
Что с необходимостью из этого следует? Иными словами, какие необходимые следствия вытекают из этой версии? Их как минимум три:
1) Петров в момент нанесения Иванову ножевых ударов находился на месте убийства;
2) у Петрова на момент убийства Иванова был нож, которым потерпевшему наносились удары;
3) Петров имел мотив для убийства Иванова.
Такие же необходимые следствия должны быть выведены из частных версий, связанных с версией общей о совершении убийства потерпевшего Петровым: о форме вины, мотивах преступления и т. д. Например, если частная версия гласит, что Петров завладел имуществом потерпевшего, то из этого с необходимостью следует, что эти ценности находятся у Петрова либо после совершения преступления он как-то иначе распорядился ими по собственному усмотрению.
Вот эти-то выводы из версий (необходимых следствию) можно объективно проверить, подтвердить или опровергнуть. К примеру:
по первому из них – установить лиц, которые видели Петрова в данный момент на месте или непосредственно у места происшествия,
о чем их, естественно, допросить; произвести идентификационные исследования следов обуви, отпечатков пальцев, обнаруженных на месте происшествия, и обуви Петрова, образцы отпечатков его пальцев и т. д.;
по второму – принять меры к обнаружению у Петрова ножа и последующих его экспертных исследований (судебно-медицинских, физико-технических и др.), установить лиц, которые видели у Петрова подобное оружие, и т. д.;
по третьему – установить путем допроса как свидетелей, так и самого Петрова его взаимоотношения с потерпевшим, объективно установить наличие у Петрова именно того мотива, по которому совершено расследуемое преступление, используя для этого все имеющиеся процессуальные и криминалистические возможности: обнаружение похищенных ценностей у Петрова или лиц, которым он их передал, в случае совершения преступления по корыстным мотивам; исследуя биологические объекты, если убийство совершено по сексуальным мотивам в виде соответствующих следов на теле и одежде как погибшего Иванова, так и Петрова, чья причастность к совершению убийства потерпевшего по этому мотиву проверяется.
Но помимо следствий необходимых, причина (версия), как сказано, обусловливает проявление следствий возможных.
В нашем гипотетическом примере такими возможными следствиями являются следующие: возможно, кто-то видел Петрова на месте преступления; возможно, Петров рассказывал кому-либо о совершении им убийства Иванова; возможно, Иванов подозревал Петрова в готовности совершить его убийство; возможно, на теле и одежде Петрова остались следы от совершенного им убийства и т. д. Эти возможные следствия также поддаются практической проверке соответствующими оперативно-розыскными и, главным образом, следственными действиями.
Именно логически точно выдвинутая и сформулированная система необходимых и возможных следствий из общей и частных версий предопределяет планирование их проверки и практическую реализацию плана расследования уголовного дела. Она должна привести исследователя к одному из следующих результатов:
– подтверждению версии, т. е. к положительному ответу на сформулированное в версии предположение – к достоверному знанию о факте или обстоятельстве, относительно которого она выдвинута («да, убийство совершил Петров», «да, убийство совершено Петровым по такому-то мотиву»);
– опровержению версии, к ответу на нее отрицательно: «нет, Петров убийства не совершал», «нет, убийство не совершено по корыстному мотиву». Пока достоверного (положительного или отрицательного) знания по версии не получено, проверка ее продолжается.
Очевидно, что если получено положительное достоверное знание, то версионная деятельность исследователя по факту или обстоятельству, относительно которого она производилась, завершается. Отрицательный достоверный ответ на версию означает окончание ее проверки, но обусловливает необходимость нового витка версионной деятельности: снова осмысливание информации, но информации вновь полученной или модифицированной в результате проверки не подтвердившейся версии и в целом по исследуемому делу, снова логическое рассуждение по ее поводу, снова формулирование версий (уже иных), выведение из них систем необходимых и возможных следствий, их практическая проверка… (заметим, что для адвоката-защитника в силу его процессуальной функции в таком исследовании для завершения проверки версии достаточно получения отрицательного результата).
Вновь повторим:
Если продолжить наш гипотетический пример, то для обоснованного привлечения Петрова к уголовной ответственности за совершение им убийства Иванова необходимо, чтобы (если говорить лишь о самом факте совершения им этого преступления, условно абстрагируясь от формы вины, мотива и других компонентов, входящих в предмет доказывания по уголовному делу):
– экспертными исследованиями следов на месте происшествия, показаниями свидетелей и другими доказательствами было установлено, что Петров на момент убийства Иванова был на месте происшествия;
– при обыске в его доме или в другом месте или у иных людей обнаружен принадлежащий Петрову нож, которым, согласно заключениям судебно-медицинской и физико-технической экспертиз, нанесены ранения потерпевшему Иванову;
– у Петрова или у людей, которым он их передал, обнаружены ценности, опознанные свидетелями как принадлежащие Иванову и находившиеся при нем в момент его гибели.
По нашему глубокому убеждению, неустановление хотя бы одного (и «всего лишь» одного) необходимого следствия, вытекающего из версии о виновности обвиняемого в совершении преступления, влечет неполноту и необъективность расследования, делает необоснованным привлечение лица к уголовной ответственности, приводит к следственной, зачастую, к сожалению, и судебной ошибке в установлении виновности обвиняемого.
Именно этим, думается, можно объяснить следственную и судебную ошибки в деле «отцеубийцы» Дмитрия Карамазова в «Братьях Карамазовых» Ф.М. Достоевского. Казалось бы, нашли подтверждение все необходимые следствия, вытекающие из версии о его виновности: и присутствие Дмитрия на месте происшествия, и наличие у него орудия убийства (пестика), и несомненное и всем очевидное наличие мотива и т. д. И всего лишь одно необходимое следствие не было подтверждено. Его можно сформулировать так: «Если Дмитрий Карамазов убил отца и завладел при этом тремя тысячами рублей, то, следовательно, эти деньги либо находятся у него, либо он их растратил, либо кому-то передал». Показания же Карамазова, что израсходовал он в Мокром не более полутора тысяч из «ладанки» и других денег у него нет и не было, ни следствием, ни судом опровергнуты не были; следовательно, необходимое следствие из версии установлено не было, но, как нередко бывает, «мужички за себя постояли»[71].
Завершая эту часть нашего исследования, вновь обратим внимание на повышенную необходимость корректного отношения к выдвижению систем необходимых и возможных следствий, вытекающих из сформулированной версии. Дело в том, что даже в немногочисленных работах, в которых рассматриваются эти проблемы, допускаются, на наш взгляд, существенные и досадные ошибки в этом отношении.
Так, известный криминалист В.Е. Коновалова в несомненно интересной монографии, посвященной криминалистическим версиям, анализирует следующий случай из следственной практики.
Неподалеку от жилых домов был обнаружен труп молодой женщины. В местах, прилегающих к нему, были обнаружены следы тачки. Судебно-медицинская экспертиза пришла к выводу, что причиной смерти явилась асфиксия; кроме того, эксперт установил, что потерпевшая была на восьмом месяце беременности и пыталась ее прервать механическим вмешательством. Эксперт отметил и наличие многочисленных царапин на веках и сетчатке глаз потерпевшей.
При изучении личности потерпевшей было установлено, что она жила в общежитии, будучи не замужем, тяготилась своей беременностью и неоднократно высказывала желание избавиться от плода. Из допроса свидетелей стало известно о существовании некой «тети Маши», предлагавшей потерпевшей сделать аборт.
На основании этих данных следователь выдвинул версию: во время производства аборта наступила смерть потерпевшей, и абортмахерша, желая избавиться от трупа, вывезла его на тачке к месту, где он и был обнаружен.
Выдвинув эту версию, пишет В.Е. Коновалова, следователь стал выводить из нее необходимые (курсив наш. – 0.5.) следствия, а именно:
1) местом производства аборта явилась квартира «тети Маши»;
2) в квартире могут оказаться следы преступления, а также носильные вещи, принадлежащие потерпевшей; 3) у «тети Маши» должна быть тачка, на которой транспортировался труп потерпевшей к месту его обнаружения; 4) к преступлению причастны иные лица, помогавшие «тете Маше» в транспортировке; 5) в помещении должен быть острый предмет, имеющий на себе следы крови, которым наносились царапины на сетчатую оболочку глаз потерпевшей; 6) повреждения сетчатки оболочки глаз потерпевшей наносились в целях сокрытия или «устранения облика лица, запечатленного в глазах»[72].
На наш взгляд, очевидно, что положение, указанное в пункте 1 рассматриваемой системы, необходимым следствием из выдвинутой версии вообще не является: совершенно не обязательно, не необходимо, чтобы аборт был сделан в квартире «тети Маши». Это, в сущности, в свою очередь, версия, версия наиболее вероятная, о месте совершения преступления.
Подобные замечания относятся и к положениям, изложенным в пунктах 4 и 6 рассматриваемой автором системы. В первом из них – версия о наличии соучастников, во втором – версия о причине повреждения глаз потерпевшей.
Положение, указанное в пункте 2, чтобы считать его необходимым следствием из версии (а не возможным, как это следует из предложенной его формулировки), должно быть, думается нам, сформулировано в следующем виде: «В месте производства аборта имеются следы преступления и носильные вещи потерпевшей».
Третье необходимое следствие из рассматриваемой системы, на наш взгляд, должно было формулироваться следующим образом: «у «тети Маши» как минимум на момент транспортировки трупа имелась использованная для того тачка» (в свою очередь, она может быть ее собственной или заимствованной у других лиц).
Приведенный пример наглядно, на наш взгляд, свидетельствует о важности и актуальности конструирования криминалистами корректных и обоснованных систем необходимых (а может быть, и возможных) следствий из версий, формулируемых по каждому обстоятельству, подлежащему доказыванию в смысле статьи 73 УПК, при уголовно-процессуальном исследовании преступлений отдельных криминалистически определенных видов.
Еще несколько необходимых в методическом отношении положений, связанных с принципами построения и проверки версий в ходе уголовно-процессуального исследования преступлений.
1. По каждому факту и обстоятельству, требующему объяснения, в процессе такого исследования надлежит выдвигать, формулировать и проверять все возможные, имеющие хотя бы какое-нибудь информационное основание версии, насколько бы маловероятными они ни представлялись на первый взгляд.
Ограничение здесь единственное: версии не должны быть, как говорят следователи, «лунными», т. е. не должны противоречить научно обоснованным фактам или строиться на основе предположений, не имеющих под собой научного теоретического подтверждения. Нельзя, например, в настоящее время всерьез выдвинуть и попытаться проверить версию о том, что расследуемое убийство совершено инопланетянами или зомби (впрочем, по поводу последнего: предположение возможности совершения преступления зомбированным человеком не так уж фантастично; оно высказывается не только в детективах и научно-популярной литературе, но и обсуждается в достаточно серьезных научных публикациях).
2. Даже наиболее вероятная версия может оказаться ошибочной, а кажущаяся самой маловероятной – подтвердиться. Проиллюстрируем это на примерах из следственной и судебной практики правоохранительных органов Воронежской области.
3. Все выдвинутые версии подлежат параллельной проверке, но, разумеется (и иное психологически, видимо, невозможно), с различной степенью интенсивности: в первую очередь наиболее интенсивно проверяются более вероятные предположения, объясняющие исследуемый факт или обстоятельство, затем иные… И в то же время необходимо помнить сказанное выше: может подтвердиться именно менее вероятная версия.
Проведенное исследование прагматических основ криминалистической методики, на наш взгляд, позволяет:
а) предложить следующую дефиницию этого раздела криминалистики;
Криминалистическая методика представляет собой системы рекомендаций по организации, производству (участию в производстве) отдельных следственных, судебных и других действий, их содержанию, разрабатываемых для профессиональных субъектов уголовно-процессуального исследования преступлений на основе познания закономерностей механизма следообразования в результате совершения преступлений отдельных криминалистических видов и возможностей его переработки в зависимости от криминалистических ситуаций.
б) представить структуру и содержание криминалистической методики в виде следующей схемы.
На наш взгляд, такое понимание криминалистической методики всецело соответствует одному из основных постулатов прагматического подхода. Он заключается в следующем. «Чтобы добиться полной ясности в наших мыслях о каком-нибудь предмете, мы должны только рассмотреть, какие практические следствия содержатся в этом предмете, т. е. каких мы должны ожидать от него ощущений и к какого рода реакциям со своей стороны мы должны подготовиться. Наше представление об этих следствиях – как ближайших, так и отдаленных – и есть все то, что мы можем представить себе об этом предмете»[73].
С этих позиций далее и будут рассмотрены основы и проблемы уголовно-процессуального исследования умышленных преступлений, совершаемых по должности и службе. Выбор нами для изучения именно этого криминалистически определенного вида преступлений обусловлен в большей степени тем, что эти преступления, как правило, носят коррупционный характер. А необходимость дальнейшей разработки теории и практики уголовного преследования по фактам коррупции во всех ее проявлениях, как и профессиональной защиты от него, иными словами, сложность теории и практики уголовно-процессуального исследования коррупционных преступлений – очевидны.
И еще одно замечание. В силу основополагающего принципа презумпции невиновности лицо, подвергающееся уголовному преследованию, не обязано доказывать свою невиновность. Защитник в соответствии с позицией подзащитного обязан обосновывать перед органами и лицами, такое преследование осуществляющими, а затем и перед судом необоснованность такового преследования и объективную необходимость решения других вопросов в интересах последнего.
Но в первую очередь дознаватель и следователь обязаны доказать прокурору обоснованность осуществляемого против лица уголовного преследования, а тот при согласии с этим выводом – возбудить в отношении его государственное обвинение, а государственный обвинитель в результате исследования преступления в судебном заседании со своей позиции должен убедительно доказать суду виновность подсудимого.
А потому дальнейшие вопросы мы будем рассматривать в основном применительно к методике уголовно-процессуального исследования преступлений с позиции органов и лиц, осуществляющих уголовное преследование. Разумеется, что в необходимых случаях они будут соответствующим образом интерпретироваться применительно к методическим особенностям этого исследования с позиции адвоката-защитника лица, такому преследованию подвергающегося.
В то же время напомним: основы методики уголовно-процессуального исследования преступлений принципиально едины для всех профессиональных его участников. Все они в той или иной сложившейся для участника этого процесса ситуации «перерабатывают» единый механизм следообразования под углом выполняемой каждым из них уголовно-процессуальной функции, если можно так выразиться, «бьют по одному мячу в противоположные ворота».
В целом мы согласны с мнением, что «в основе системы частных криминалистических методик (но не их разновидностей) должна лежать уголовно-правовая классификация преступлений, хотя бы потому, что в данном случае делимое событие является уголовно-правовым»[74]. Тем не менее полагаем, что (как это показано выше и о чем более подробно будет говориться и далее) многие самостоятельные в уголовно-правовом отношении деяния с криминалистических позиций, с точки зрения методики их уголовно-процессуального исследования существенных различий не содержат.
Не случайно поэтому, напомним, в настоящее время проблемам криминалистической классификации преступлений в литературе по праву уделяется повышенное внимание. При этом предлагаются различные и, думается, не всегда с прагматических позиций корректные для того основания.
Например, В.Е. Корноухов, положив в основание классификации единые, как ему представляется, закономерности отражения механизма преступлений, совершаемых в отдельных областях жизнедеятельности их субъектов, предложил классифицировать все преступления на совершенные в сфере быта и досуга, в сфере экономики и в сфере жизнеобеспечения общества[75].
Однако в сфере, скажем, быта и досуга совершаются и серийные сексуальные убийства, и такие уголовно наказуемые деяния, как незаконное приобретение наркотиков или публичные оскорбления представителей власти; очевидно, что закономерности отражения механизмов совершения этих преступлений ничего общего между собой в принципе не имеют. Такой же вывод можно сделать, если попытаться сопоставить между собой такие преступления в сфере экономики, как вымогательство или, например, незаконное получение кредита и т. п.
В.В. Николайченко в диссертационном исследовании предпринял не менее, думается, дискуссионную попытку объединить в одну криминалистическую классификационную группу пенитенциарные и постпенитенциарные преступления[76]. Даже учитывая некую их общность, обусловленную влияниями на механизм совершения этих преступлений особенностями личности их субъектов, вряд ли можно всерьез вести речь о единстве методики расследования, скажем, убийства, совершенного в условиях исправительного учреждения, и разбойного нападения, совершенного лицом даже спустя краткое время после освобождения из того же исправительного учреждения.
Подобное замечание следует сделать и относительно предлагаемой отдельными авторами классификации преступлений по основанию профессиональной деятельности их субъектов. Методики уголовно-процессуального исследования таких преступлений (которые подлежат объединению по этому основанию в данную группу; в частности, М.М. Яковлев рассматривает эту проблему на примере медицинской деятельности[77]), как, допустим, получение взяток должностными лицами из числа медицинского персонала, незаконного изъятия органов для трансплантации, причиняемого врачами неумышленного вреда жизни здоровью пациентов (в результате так называемых медицинских ошибок) между собой имеют, что очевидно, больше различий, чем единства.
Заметим также, что криминализация отдельных деяний с логической неизбежностью предполагает изучение механизма их совершения с позиции сформулированных законодателем их уголовно-правовых диспозиций и, напротив, декриминализация неких деяний делает бесцельным дальнейшие исследования этих проблем.
В.В. Лунев, анализируя итоги 10-летия действия УК, заметил, что за это время в него было внесено более 600 конкретных изменений и дополнений (тогда как за 36 лет действия УК РСФСР 1960 г. в него было внесено 700 изменений и дополнений). Криминализация деяний в 2–3 раза опережала декриминализацию, что (и в этом мы с ним согласны) крайне негативно характеризует качество данного закона, который развивается зачастую не на основе науки, а на основе рефлексии властей[78].
Как то было обоснованно выше, наиболее теоретически корректной и практически значимой нам представляется криминалистическая классификация преступлений, в основу которой положено криминалистическое единство механизма реализации диспозиций соответствующих уголовно-правовых норм, а потому – единство механизма следообразования.
С этих позиций, по нашему мнению, вполне правомерным является рассмотрение в качестве криминалистически определенного вида преступлений и, следовательно, объекта единой криминалистической методики совокупности умышленных преступлений, совершаемых по должности и службе. К таковым мы бы (в первом приближении) отнесли следующие предусмотренные Уголовным кодексом уголовно наказуемые деяния:
1) фальсификация избирательных документов, документов референдума (ст. 142);
2) фальсификация итогов голосования (ст. 142.1);
3) присвоение или растрата (ст. 160);
4) воспрепятствование законной предпринимательской или иной деятельности (ст. 169);
5) регистрация незаконных сделок с землей (ст. 170);
6) злоупотребление полномочиями (ст. 201);
7) злоупотребление полномочиями частными нотариусами и аудиторами (ст. 202);
8) коммерческий подкуп (ст. 204);
9) незаконная выдача… рецептов или иных документов, дающих право на получение наркотических средств или психотропных веществ (ст. 233);
10) злоупотребление должностными полномочиями (ст. 285);
11) нецелевое расходование бюджетных средств (ст. 285.1);
12) нецелевое расходование средств государственных бюджетных фондов (ст. 285.2);
13) превышение должностных полномочий (в пределах диспозиций, предусмотренных частями 1, 2 ст. 286);
14) присвоение полномочий должностного лица (ст. 288);
15) незаконное участие в предпринимательской деятельности (ст. 289);
16) получение взятки (ст. 290);
17) служебный подлог (ст. 292);
18) привлечение заведомо невиновного к уголовной ответственности (ст. 299);
19) незаконное освобождение от уголовной ответственности (ст. 300);
20) незаконное задержание, заключение под стражу или содержание под стражей (ст. 301);
21) фальсификация доказательств по уголовному делу (ч. 2, 3 ст. 303);
22) вынесение заведомо неправосудных приговора, решения или иного судебного акта (ст. 305);
23) заведомо ложное… заключение эксперта, специалиста или неправильный перевод (ст. 307).
Повторим: на первый взгляд все эти 23 преступления разительно отличны друг от друга. Они опосредованы разными статьями Уголовного кодекса, многие из которых располагаются в различных его главах. Однако в криминалистическом отношении в них, на наш взгляд, больше единства, чем различий: они объединены рядом указанных выше существенных свойств, позволяющих отнести их с позиций методики уголовно-процессуального исследования к одной классификационной группе.
Заметим, что многие исследователи, рассматривая как названные нами, так и ряд других должностных (служебных) преступлений[79] с уголовно-правовых и криминологических позиций, по праву также объединяют их в одну классификационную группу, именуя эти преступления коррупционными[80].
Как известно, многострадальный Закон о борьбе с коррупцией, несмотря на насущную его необходимость и наличие множества проектов, до настоящего времени в нашей стране не принят, что несомненно сказывается на эффективности борьбы с преступлениями, носящими коррупционный характер.
В теоретическом отношении это во многом связано со сложностью определения самого понятия коррупции[81] (мы не считаем необходимым касаться прикладных проблем пробуксовки прохождения этого закона в Государственной Думе; позволим себе только напомнить приведенное выше выражение о борьбе пчел с медом)[82].
Кстати, 31 июля 2008 года Президентом России наконец-то утвержден Национальный план противодействия коррупции, первый пункт которого предусматривает подготовку и внесение в Государственную Думу проекта федерального закона «О противодействии коррупции» и соответствующих изменений в отраслевое законодательство[83].
Более того, во многих случаях эти преступления совершаются в виде идеальной их совокупности. Так, получение взятки, как правило, сопровождается совершением злоупотребления служебным положением, фальсификация доказательств – получением взятки и т. д.[84].
В частности, Пленум Верховного Суда Российской Федерации указал: «Ответственность за дачу и получение взятки или коммерческий подкуп не исключает одновременного привлечения к уголовной ответственности за действия, образующие самостоятельное преступление. В таких случаях содеянное подлежит квалификации по совокупности преступлений. Взяткополучатель, совершивший в интересах взяткодателя или представляемых им лиц незаконные действия, образующие состав иного преступления, подлежит ответственности по совокупности преступлений – по части 2 ст. 290 УК РФ и соответствующей статье УК РФ (злоупотребление должностными полномочиями, незаконное освобождение от уголовной ответственности, фальсификация доказательств и т. п.)» (п. 19 постановления Пленума ВС РФ от 10 февраля 2000 г. «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе»).
Следует, однако, предупредить о недопустимости «накручивания» квалификаций, вменения отдельных смежных с главным исследуемым преступлением составов иных должностных деяний «на всякий случай». Чаще всего это свидетельствует об отсутствии у следователя убежденности в обоснованности предъявленного обвинения по основному преступлению. В таких случаях, как объяснили следователи, с которыми автор обсуждал эту проблему, они исходят из предположения, что суд «за что-нибудь, по какому-либо из вмененных обвиняемому составов все же его осудит». Увы, в ряде случаев такая тактика, к сожалению, срабатывает. Оправдывая по основному обвинению, по какому-либо составу из числа искусственно вмененных преступлений обвиняемого осуждают.
Нет нужды доказывать порочность, незаконность подобной практики.
Во всяком случае, расследование одного преступления, совершенного по должности или службе, неукоснительно требует выдвижения версии о совершении его субъектом другого связанного с ним также должностного или служебного преступления.
Общность рассматриваемых ниже свойств коррупционных преступлений, на наш взгляд, состоит в следующем.
1. Субъектами данных преступлений являются либо должностные лица (в смысле определения должностного лица, данного в примечании к статье 285 УК), либо лица, выполняющие управленческие функции в коммерческой или иной организации (понятие которых расшифровано в примечании к статье 201 УК).
Поэтому при производстве по уголовным делам, возбуждаемым по признакам того или иного из перечисленных выше преступлений, в первую очередь устанавливается, является ли лицо, предположительно совершившее данное деяние, его субъектом. В противном случае в действиях такого лица либо вообще отсутствует состав какого-либо уголовно-наказуемого деяния, либо это лицо совершило иное преступление, уголовно-процессуальное исследование которого должно основываться на других методических посылках, чем исследование преступления, совершенного по должности или службе. А потому, как верно замечает Е.Ю. Фролова, установление правового статуса заподозренного в совершении подобного преступления лица, как правило, происходит до возбуждения уголовного дела, что связано как с определением основания для возбуждения уголовного дела, так и со специальным порядком привлечения отдельных категорий должностных лиц к ответственности[86].
Наиболее ярко это положение проявляется в отличии уголовно-процессуального исследования взяточничества или коммерческого подкупа от исследования мошенничества, совершаемого под видом получения взятки (подкупа) или посредничества в даче/получении взятки. В таких случаях его субъект выдает себя за лицо, обладающее определенными должностными (служебными) полномочиями либо (что на практике встречается чаще) присваивает себе ценности, полученные от кого-либо якобы для передачи в качестве взятки (подкупа) лицу, выполнившему в интересах этого человека какие-либо действия по своей должности или службе.
В методическом плане выяснение обстоятельств, связанных с установлением должностного или служебного положения лица, соответствия его возможно уголовно-релевантных действий кругу предоставленных ему полномочий, мотивов действий и их удовлетворения не зависит от того, какое именно из числа перечисленных преступлений исследуется по конкретному уголовному делу. Оно осуществляется на основе систем типичных и конкретных версий комплексом однотипных криминалистических средств, реализуемых в рамках также типовых следственных и других действий следователя, последовательность производства которых, особенности выясняемых при этом обстоятельств во многом предопределяются складывающейся методической следственной ситуацией (о них речь подробнее пойдет далее).
2. Все эти деяния при всем их разнообразии предполагают совершение действий и (или) принятие решений по должности или службе их субъектами, что, как правило, требует их облечения в письменную, установленную соответствующими законами и инструкциями форму. Потому они фиксируются в соответствующих документах – от оценки в зачетной книжке студента, принятия итогового решения по уголовному делу до постановления органа государственной власти о распределении бюджетных средств, установления квот, лимитов и т. п.
Тут же заметим – и это весьма существенно с позиций криминалистической методики, – если такие действия (решения) вплетаются в канву совершения одного из выделенных преступлений, они зачастую носят характер незаконных или выходящих за рамки должностной или служебной компетенции данного субъекта.
3. Мотивами указанных выше преступлений является корыстная или (что реже) иная личная заинтересованность совершающих их субъектов.
Чаще всего удовлетворение этой мотивации отражается в получаемом данными лицами незаконном вознаграждении: материальных ценностях (денег, предметов, ценных бумаг, иного имущества), оказываемых им услугах или выгодах имущественного характера.
В то же время нередко при совершении одного из рассматриваемых преступлений такая мотивация проявляется не столь прямолинейно. Зачастую она весьма завуалирована и как бы по времени отсрочена. В этих случаях действия субъекта преступления в интересах лица, в них нуждающихся, совершаются, как принято говорить, исключительно «по блату». Потому они внешне выглядят совершенно «бескорыстными» («ты мне окажи услугу по своей должности; я, если понадобится, – тебе»). Однако в конечном счете глубинной мотивацией такого «блата» являются все те же корыстные или иные личные интересы правонарушителя.
Попутно заметим, что даже при установлении фактов совершения повлекших противоправные последствия действий по должности или службе «по блату» (что на практике встречается крайне редко) они квалифицируются как злоупотребление служебным положением (полномочиями) по мотивам «иной личной заинтересованности». А эта квалификация, как известно, предполагает менее строгую уголовную ответственность, чем за взяточничество (коммерческий подкуп).
Вот почему, повторим, необходимо скорейшее принятие закона о коррупции, содержание которой, как представляется, должно включать в себя все виды и формы прямо или завуалированно корыстных умышленных преступлений по должности и службе, в том числе прямое, непосредственное взяточничество и «блат», а также совершаемые по иной личной заинтересованности.
Она же – «иная, некорыстная личная заинтересованность» субъектов этих преступлений – может колебаться в весьма широком диапазоне: от политических предпочтений и симпатий (в случаях, например, совершения преступлений, предусмотренных статьями 142, 142.1 УК РФ) до улучшения количественных и качественных показателей, характеризующих их должностную или служебную деятельность. Они совершаются (как зачастую формулируется эта мотивация в следственных и судебных актах по уголовным делам о преступлениях, предусмотренных, в частности, статьями 285, 286 УК РФ) «из ложно понятых интересов службы».
«Иная личная заинтересованность, – отметил Пленум Верховного Суда, – как мотив злоупотребления или подлога может выражаться в стремлении извлечь выгоду неимущественного характера, обусловленном такими побуждениями, как карьеризм, протекционизм, семейственность, желание приукрасить действительное положение, получить взаимную услугу, заручиться поддержкой в решении какого-либо вопроса, скрыть свою некомпетентность и т. п.» (постановление Пленума Верховного Суда СССР от 30 марта 1990 г. «О судебной практике по делам о злоупотреблении властью или служебным положением, превышении власти или судебных полномочий, халатности и должностном подлоге» в ред. постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10 февраля 2000 г.).
Но чаще всего, повторим, мотивация всех этих преступлений – однозначно корыстная.
Заметим, что аналогичная мотивация лежит в основе действий лиц, обращающихся к тому или иному чиновнику для решения последним неких вопросов в их незаконных или даже законных интересах: «желание избежать выполнения каких-либо обязанностей, получить привилегии, ложно понятые интересы производства, учреждения». И хотя называющий эти мотивы А.С. Джандиери рассматривает их относительно поведения взяткодателей[87], нет сомнений, что они едины для всех лиц, в подобном качестве участвующих в умышленных преступлениях, совершаемых по должности или службе.
Единство этих факторов предопределяет и единство типового механизма следообразования в результате совершения данными субъектами этих преступлений. Ими же, сразу скажем (подробнее о том будет говориться ниже), также во многом обусловливается единство и методических следственных ситуаций, возникающих на различных стадиях и этапах уголовно-процессуального исследования этих преступлений.
К типовым объектам следообразования (в данном случае под ними мы понимаем объекты, на которых остаются следы) можно отнести:
1) документы, отражающие должностные или служебные действия субъекта преступления, выполненные им для удовлетворения интереса лица, обратившегося к нему «за помощью» лично или через посредника;
2) объекты (деньги, предметы, услуги имущественного характера и т. п.), явившиеся вознаграждением субъекту преступления за выполнение им действий в интересах обратившегося к нему (лично или через посредника) лица;
3) память лиц, в том или ином качестве имеющих отношение к совершению такого преступления (субъект преступления, лицо, к нему обратившееся, посредник), а также других лиц, располагающих некими сведениями об обстоятельствах, с тем связанных.
Как уже обосновывалось ранее, возможности переработки следователем этого механизма следообразования во многом обусловливаются складывающейся следственной ситуацией в ее методическом значении.
Методические следственные ситуации, возникающие при расследовании преступлений этой криминалистической классификационной группы (особенно на первоначальном его этапе), зависят от того, свидетельствует ли поступившая в распоряжение следователя из предусмотренных УПК источников информация о том, что преступление уже имело место быть либо что лицо, занимающее должностное или служебное положение, намеревается его совершить. Эти ситуации мы достаточно условно именуем соответственно ретроспективной и перспективной следственной ситуацией (повторим, в методическом значении данной криминалистической категории).
С изложенных позиций далее мы предпримем попытку рассмотреть методику уголовно-процессуального исследования наиболее сложного как для уголовного преследования, так и для профессиональной защиты от него преступления из сформированной криминалистической группы – взяточничества (коммерческого подкупа).
Помимо изложенного выше о правомерности конструирования единой криминалистической методики уголовно-процессуального исследования умышленных преступлений по должности и службе, применительно к взяточничеству, коммерческому подкупу, провокации взятки или коммерческого подкупа об этом с очевидностью свидетельствуют сами диспозиции названных уголовно-правовых норм.
Статья 290 УК признает взяткой получение должностным лицом лично или через посредника денег, ценных бумаг, иного имущества или выгод имущественного характера за действия (бездействие) в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, если такие действия (бездействие) входят в служебные полномочия должностного лица либо оно в силу должностного положения может способствовать таким действиям (бездействию), а равно за общее покровительство или попустительство по службе.
Согласно статье 204 УК коммерческим подкупом является незаконное получение лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно незаконное пользование услугами имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением.
Как видим, различие между этими деяниями с точки зрения их уголовно-процессуального исследования состоит, по существу, в разном служебном статусе субъекта: является ли он должностным лицом либо таковым не является, а выполняет управленческие функции в коммерческой или иной негосударственной организации.
И хотя диспозиция статьи 291 УК состоит лишь из одной краткой констатации факта («дача взятки лично или через посредника»), а в отношении коммерческого подкупа она существенно расширена[88], с позиций криминалистических принципиальных различий в них нет.
Статья 304 УК под провокацией взятки либо коммерческого подкупа понимает попытку передачи должностному лицу либо лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческих или иных организациях, без его согласия денег, ценных бумаг, иного имущества или оказания ему услуг имущественного характера в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа.
Очевидно, что расследование провокации взятки либо коммерческого подкупа в первую очередь предполагает проверку версии, не имел ли в конкретном случае факт действительного получения взятки должностным лицом, или незаконного получения материальных ценностей, или услуг материального характера лицом, выполняющим управленческие функции в негосударственной организации. И напротив, не менее очевидно (и это будет подробно рассмотрено в соответствующем месте данной работы), что одной из наиболее типичных версий защиты от уголовного преследования лица в получении взятки или в коммерческом подкупе является то, что в отношении его была осуществлена провокация[89]. А потому проверка той или иной из названных версий (лицами, осуществляющими уголовное преследование, профессиональную защиту от него, судом) имеет единые методические основы, что и при уголовно-процессуальном исследовании взяточничества (коммерческого подкупа) как такового.
При этом мы исходим из убеждения, что в соответствующей интерпретации предлагаемые методические рекомендации всецело могут быть использованы для рационализации уголовно-процессуального исследования всех других преступлений данного криминалистически определенного вида. В целом же, как нам представляется, наибольшие, но не принципиальные различия между частными методиками исследования отдельных из них состоят лишь в перечне обстоятельств, устанавливаемых при допросах вовлеченных в орбиту совершения таких преступлений лиц, что, в свою очередь, как уже отмечалось, предопределяется диспозицией той статьи уголовного закона, под действие которой подпадает исследуемое деяние, соответствующим образом интерпретируются.
Исходя из изложенного ранее, далее для простоты изложения (и восприятия текста читателем) под взяткодателем мы будем условно понимать лицо, передающее материальные ценности или предоставляющее иные выгоды материалвного характера как должностному лицу, так и лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации; под взяткополучателем соответственно – лицо, эти «блага» незаконно получающее за выполнение в интересах взяткодателя указанных в диспозициях данных уголовно-правовых норм действий или бездействия.
Напомним, что в уголовном праве взятку подразделяют на взятку-подкуп и взятку-благодарность. Тут же сразу скажем: в данной работе мы отнюдь не претендуем на углубленное освещение не только всех, но и большинства уголовно-правовых проблем взяточничества, а рассматриваем лишь те, которые нам представляются значимыми с криминалистических позиций.
Посредником же вообще, как писал еще В.И. Даль, является «третий, избранный двумя сторонами для соглашения… средство для передачи и сообщения»[90]. Посредник во взяточничестве представляет чужие интересы (либо взяткодателя, либо взяткополучателя), он выступает от имени и по поручению соответственно одного из этих лиц. Для собственных же его интересов факт выполнения взяткополучателем действий в пользу взяткодателя безразличен. Заметим, сказанное отнюдь не свидетельствует об отсутствии у него материальной заинтересованности в «положительном исходе дела», от результатов которого, как правило, зависит получаемое им от привлекшего его в качестве посредника лица материальное вознаграждение. Однако, как на то обратил внимание Пленум Верховного Суда Российской Федерации, «уголовная ответственность посредника во взяточничестве в зависимости от конкретных обстоятельств по делу и его роли в даче или получении взятки наступает лишь в случаях, предусмотренных статьей 33 УК РФ» (постановление «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе»).
Криминалистический анализ особенностей рассматриваемых преступлений, с которого, напомним, должна начинаться уголовно-процессуальная деятельность в их отношении, и потому, естественно, конструирование соответствующей частной криминалистической методики позволяет сделать несколько выводов, в первую очередь предопределяющих ее специфику и сложность. К ним мы бы отнесли:
•
А потому (и об этом наглядно свидетельствует следственная практика) лицо, давшее взятку, сообщает об этом в правоохранительные органы в трех случаях:
а) когда взяткополучатель, получив «мзду», не выполнил предопределенные этим действия в его интересах;
б) когда после дачи взятки это лицо убеждается, что взяткополучатель просто был обязан выполнить действия в его интересах без всякого за то вознаграждения;
в) когда подача заявления о даче взятки обусловлена расследованием в отношении данного лица (взяткодателя) уголовного дела по фактам иных преступлений, а также результатами проведенной в его же отношении оперативно-розыскной работы (этими же обстоятельствами обусловливаются и достаточно редкие факты, когда о взятке сообщает сотрудникам правоохранительных органов сам взяткополучатель).
Исключением из сказанного является ситуация, когда лицо, у которого вымогают взятку, по тем или иным причинам сообщает об этом в правоохранительные органы. Но в данных случаях такое лицо с позиции психологии вряд ли корректно именовать взяткодателем: мотивация его действий иная, чем у реального взяткодателя: не желание добиться выполнения взяткополучателем каких-либо действий в своих интересах, а стремление изобличить коррупционера[91].
•
Признаемся, что причины подобного разночтения в законодательном определении предметов взятки и коммерческого подкупа (выгоды имущественного характера – услуги имущественного характера) нам непонятны[92]. На практике же установление того, носит ли оказанная взяткодателем взяткополучателю выгода или услуга имущественный характер, представляет значительную сложность.
Автору довелось принять участие в обсуждении с руководством одного следственного подразделения следующего казуса: в качестве благодарности («расплаты») за совершенное должностным лицом действие в его пользу «взяткодатель» обеспечил ему услуги проститутки.
По мнению большинства участников обсуждения, исходя из пункта 9 постановления Пленума Верховного Суда «О судебной практике по делам о взяточничестве…», если оказанные ему сексуальные услуги оплатило само должностное лицо – взятки нет; если «взяткодатель» – налицо факт получения взятки; и потому следователю было дано указание тщательно выяснить данное обстоятельство. Заметим, что в конечном счете уголовное дело, возбужденное по данному факту, было прекращено по нереабилитирующим основаниям (как в частной беседе «чистосердечно признался» автору следователь, во многом в связи с его сомнениями в наличии в действиях обвиняемого состава преступления).
В другом случае ситуация была следующей. Профессор Иванов, жена которого работала в фирме Петрова, в пределах своей должностной компетенции оказал «активную помощь» при поступлении в вуз сына Петрова (завысив, как полагало следствие, ему оценку при приеме вступительного экзамена). Спустя некоторое время после этого Петров перевел жену Иванова на значительно более высокооплачиваемую должность.
Возбужденное по данному факту уголовное дело в дальнейшем было прекращено по реабилитирующим основаниям (в частности, потому, что следствию не удалось опровергнуть утверждения Иванова об объективности оценки им знаний этого экзаменующегося и Петрова – о производственной необходимости перевода Ивановой на другую должность и об отсутствии связи этого с зачислением его сына в вуз; в частной же беседе следователь опять же высказал сомнения о наличии в действиях Иванова и Петрова составов дачи/получения взятки).
Легализация «обычных» предметов взятки достаточно несложна: составляющие его денежные суммы могут быть обменены на другие купюры либо переведены в другую валюту, незамедлительно израсходованы; происхождение других материальных объектов, являющихся предметом взятки, объясняется их приобретением, получением в подарок и другими правомерными причинами.
В то же время передача «из рук в руки» (либо через посредника) денег в российских рублях или в валюте, ценных бумаг либо какого-либо дорогостоящего или дефицитного предмета, оставаясь традиционным способом взяточничества, в настоящее время трансформируется в более сложные формы.
Практика, например, уже сталкивается не только со случаями преднамеренного проигрыша взяткополучателю баснословных сумм в казино или на ипподромах, выплаты многократно завышенных относительно общепринятых гонораров за книги и статьи, написанные (а зачастую – подписанные) должностным лицом (эти способы передачи взятки также достаточно традиционны[93]), но и с фактами передачи взяткополучателю денежных средств с использованием обезличенного электронного оборота[94], имущественных прав на недвижимость (как непосредственно, так и через третьих лиц), перечисления денежных средств на расчетные счета фирм (специально созданных или реально существующих), к которым имеет отношение сам взяткодатель, его родственники, другие его доверенные лица, и другими весьма завуалированными и специфическими для расследования способами дачи/получения взяток.
Однако такие формы дачи/получения взяток – и это, как представляется, может учитываться участниками совершения данных преступлений – неукоснительно влекут возникновение дополнительных следов, более того, следов объективных: материальных в виде отражения этих действий в соответствующих документах (в частности, связанных с «переходом» предмета взятки из владения взяткодателя в собственность взяткополучателя или его связей). Кроме того, говоря об этом, следует напомнить, что сфера электронного денежного оборота (виртуальных денег) в нашей стране еще не очень развита и многие люди к ней доступа не имеют. И потому в наших условиях передача взятки «из рук в руки» еще длительное время, думается, останется наиболее распространенным способом взяточничества;
•
Во-первых, в такой ситуации в ряде случаев взяткодатель и взяткополучатель между собой бывают лично незнакомы. А это накладывает отпечаток как на саму возможность проведения отдельных следственных действий, так и на тактику производства отдельных из них. Например, это исключает возможность предъявления для опознания взяткодателя взяткополучателю (и наоборот); предопределяет круг вопросов, связанных с обстоятельствами непосредственного момента дачи/получения взятки, которые следует выяснять при допросах этих лиц, и т. п.
Во-вторых, здесь возникает необходимость выяснения вопроса, «дошел» ли предмет взятки вообще или в его полном размере до предполагаемого взяткополучателя, был ли он в действительности ему передан. Более того, посредник, будучи изобличенным в получении предмета взятки от взяткодателя для передачи взяткополучателю, зачастую выдвигает версию о том, что переданный ему предмет взятки он присвоил, а соответствующее должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в негосударственной организации, выполнило действия в интересах взяткодателя по другим причинам (в частности, в силу того, что просто по закону было обязано их выполнить либо выполнило «бескорыстную» просьбу посредника в связи с наличием между ними родственных, дружеских или других неформальных отношений).
Такое объяснение посредника в ряде случаев может соответствовать истине[95], в других – преследовать цель исключить свою уголовную ответственность за совершение столь тяжкого преступления, как взяточничество (тем самым либо «взять на себя» мошенничество, либо утверждать, что в его действиях вообще нет состава какого-либо уголовно наказуемого деяния); наконец, преследовать цель, и как показывает практика, в таких случаях зачастую успешно достигаемую, исключить уголовную ответственность взяткополучателя, особенно если тот занимает ответственное должностное или служебное положение;
•
В силу повышенной сложности решения вопроса о законности действия и расследования фактов «коррупции по закону» некоторые из связанных с ними проблем более подробно будут рассматриваться в следующем параграфе данной работы.
•
Попутно заметим, что, верно обращая на это внимание, Н. Подольный формулирует положение, которое при всей своей ригористической бесспорности иначе как благим пожеланием назвать нельзя: «Всегда особенно важно, чтобы следователь по интеллекту превосходил обвиняемого (подозреваемого), иначе расследования, в собственном смысле этого слова, может не получиться» [97].
В ряде случаев следователи расследуют уголовные дела и в отношении академиков, докторов наук, министров, олигархов и т. д.; вряд ли от следователей можно требовать, чтобы они по интеллекту их превосходили. Иное дело, что интеллектуальные качества следователя, по мнению специалиста в области юридической психологии М.И. Еникеева, чьи слова цитирует в своей статье Н. Подольный, «должны отвечать требованиям практического ума».
Кроме того, нельзя не учитывать, что не менее активное противодействие расследованию взяточничества могут оказывать и так называемые непрямые участники совершенного преступления. Данные лица в таких случаях могут оказывать противодействие из различных побуждений: личных и (или) служебных связей с тем или иным фигурантом по делу, корпоративных интересов, более того, «круговой порукой должностных лиц государственных органов»[98], предположений (в том числе ошибочных) о возможности и их ответственности в рамках расследуемого дела. Характерный пример последней мотивации оказанного противодействия со стороны таких лиц приводит в уже цитируемой нами статье Н. Подольный.
Сотрудники районной администрации по указанию своего начальника в полном соответствии с законом оформили документы на получение неким гражданином права на застройку земельного участка, за что этот начальник получил от потенциального застройщика взятку, о чем данные сотрудники даже не знали. Тем не менее именно эти лица противодействовали расследованию, в частности пытались создать обвиняемому алиби. «Такие их действия, – пишет автор, – были обусловлены, во-первых, тем, что они находились в подчиненном положении по отношению к лицу, получившему взятку, и, во-вторых, совершенные ими законные действия, после того как им стало известно, что за их совершение была получена взятка, приобрели для них иную, негативную окраску, в силу чего у них сложилось представление, что их могут привлечь к уголовной ответственности»[99].
Приведенные выше диспозиции рассматриваемых уголовно-правовых норм и отмеченные криминалистически значимые особенности, связанные с их реализацией, в целом и предопределяют специфику типового механизма совершения этого преступления, а потому и типового механизма следообразования от взяточничества. А это, в свою очередь, позволяет выделить статические (стабильные) объекты[100], на которых возникают следы от взяточничества (и саму сущность этих следов). В силу значимости этого положения вновь перечислим их:
1)
И тут же в этом контексте напомним (и проиллюстрируем данное положение кратким примером) один из постулатов общих положений криминалистической методики: отсутствие необходимого следа от действия – тоже след. Такими «негативными» объектами в данном случае является отсутствие необходимых документов, подтверждающих правомерность совершения субъектом действий в интересах этого лица;
Переехавшему из Грузии в г. Воронеж Крузашвили одним из районных ОВД был выдан российский паспорт. Однако никаких документов, которые бы подтверждали правомерность наделения этого лица российским гражданством, при расследовании данного факта (как одного из эпизодов преступной деятельности сотрудников милиции) в ОВД обнаружено не было.
2)
3)
Сразу скажем, что в связи со столь ограниченным числом следовоспринимающих объектов в результате взяточничества, с изощренностью модификаций типового механизма совершения этих преступлений, предопределенных, как сказано, личностными особенностями их субъектов и криминальными ситуациями, для их уголовно-процессуального исследования повышенное значение приобретают косвенные доказательства. Они формируются на основе следов на объектах, свидетельствующих о существовании вспомогательных, побочных фактов, имеющих логическую и (или) причинно-следственную связь с прямыми доказательствами. К таковым, в частности, можно отнести: средства и источник приобретения предмета взятки; место и обстоятельства встречи (встреч), связанные с переговорами о даче взятки и ее передаче, и т. п.
Каждый такой косвенный факт сам по себе напрямую не подтверждает (или не опровергает) версию о даче/получении взятки, но совокупность таких фактов в их логической связи делает соответствующую версию убедительной, доказательственной. Приведем для иллюстрации этого положения примеры из следственной и судебной практики.
Вариации и модификации приведенных выше типовых механизмов преступления и следообразования в результате его совершения (как и всех других преступлений криминалистически определенных видов, о чем говорилось выше) обусловливаются двумя факторами: личностью субъектов преступления и криминальной ситуацией его совершения.
В связи с этим вновь в первую очередь напомним, что, являясь должностными лицами или занимая управленческие должности в негосударственных организациях, взяткополучатели (а зачастую и взяткодатели, и посредники) чаще всего имеют весьма высокое и разностороннее общее и специальное образование и серьезную профессиональную подготовку. Это обусловливает избрание (и изобретение) ими весьма завуалированных способов как выполнения действий в интересах взяткодателей, так и получения самого предмета взятки и последующей легализации его происхождения – вплоть до прогнозирования линии своего поведения в случае возникновения необходимости дачи объяснений по этим обстоятельствам правоохранительным органам.
Говоря об этом, здесь мы не имеем в виду взяткополучателей из числа нижнего или среднего служебного/должностного или управленческого персонала, таких как, например, сотрудников ГИБДД, службы судебных приставов и т. д. Хотя…
Криминальные ситуации взяточничества[103] варьируются в весьма широком диапазоне. Наиболее известные из них следующие:
а) должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в негосударственной организации, прямо и недвусмысленно ставит положительное решение некоего вопроса, входящего в его служебную компетенцию (или в решении которого – вспомним диспозицию статьи 290 УК – он может способствовать) в зависимости от дачи ему за то взятки, иными словами, вымогает взятку;
б) это лицо длительное время попросту не решает такой вопрос либо усложняет возможность его удовлетворительного решения различными надуманными причинами, тем самым «намекая» на необходимость дачи ему взятки;
в) инициатором взяточничества является взяткодатель или посредник, а взяткополучатель лишь «пассивно» принимает предмет взятки или указываемую ему имущественную услугу или выгоду;
г) в качестве инициатора дачи взятки с целью дальнейшего разоблачения взяткополучателя под соответствующим прикрытием выступает сотрудник оперативно-розыскной службы либо лицо, сотрудничающее с органами дознания на конфиденциальной основе. В этом случае, как видим, криминальная ситуация конструируется умышленно с целью последующего изобличения взяткополучателя.
Сразу скажем: правомерность создания данной ситуации весьма проблематична (особенно в свете последних изменений, внесенных 24 июля 2007 года в Федеральный закон «Об оперативно-розыскной деятельности»). И тем не менее не далее как 6 августа 2008 года Липецким областным судом за получение взятки в размере 1 млн рублей осужден заместитель главы администрации одного из районов, причем в качестве взяткодателя выступал оперативный сотрудник[104].
Свое мнение по этой проблеме мы обоснуем и сформулируем при рассмотрении методики расследования рассматриваемых преступлений, осуществляемого в перспективной следственной ситуации. Здесь же лишь отметим, что именно в ней наиболее штатной и, подчеркнем, оптимальной с позиции защиты является версия об учиненной в отношении взяткополучателя провокации.
Криминалистические же ситуации (следственные, защитные) в их методическом значении, напомним, конструируются по совершенно иным основаниям: чаще всего в зависимости от повода к возбуждению уголовного дела и характера информации, в нем «заложенной». Применительно к методике расследования взяточничества наиболее типичными из них выступают такие:
а) следователю (органу дознания, дознавателю) становится известным об уже имевшем место факте дачи/получения взятки. Как правило, подобная ситуация возникает в результате поступления заявления о том взяткодателя, обусловленного ранее рассмотренными причинами (невыполнением взяткополучателем обещанного действия в пользу заявителя; последующими негативными действиями или поведением взяткополучателя в его отношении; расследованием в отношении взяткодателя, а в редких случаях и взяткополучателя другого уголовного дела и т. д.). Такую ситуацию мы условно именуем ретроспективной следственной ситуацией;
б) следователю (органу дознания, лицу, осуществляющему оперативно-розыскную деятельность) становится известным о предстоящем факте дачи/получения взятки. Эта ситуация возникает, когда лицо, у которого вымогается взятка, сообщает о том в правоохранительные органы и изъявляет желание помочь разоблачить взяточника[105]. Такую следственную ситуацию, по аналогии с наименованием предыдущей, думается, логично именовать перспективной.
Разновидностью этой ситуации в сути своей выступает та, когда «действующие лица» – и взяткополучатель, и взяткодатель (либо посредник) – одновременно задерживаются непосредственно после передачи взятки в результате проведенной в отношении их оперативно-розыскной работы. Эта ситуация представляется весьма эффективной для расследования, ибо в ней возможно обоснованное привлечение к уголовной ответственности всех участников взяточничества; в двух предыдущих, как известно, взяткодатель освобождается от уголовной ответственности в силу примечаний к статьям 204 и 291 УК. Однако, к сожалению, на практике ее возникновение крайне редко, что, несомненно, связано с отмеченными особенностями как данного состава преступления, так и личностей коррупционеров, а потому со сложностью в осуществлении оперативно-розыскной деятельности в отношении этих лиц (и ее практическими недостатками).
Напомним, что именно возникшей криминалистической ситуацией предопределяются возможности переработки механизма следообразования, последовательность и сама сущность осуществляемых для того следственных действий и других мероприятий.
С этих позиций далее мы и рассмотрим методические основы расследования умышленных преступлений, совершаемых по должности и службе, и профессиональной защиты в досудебном производстве по уголовному делу на примере, как это уже оговаривалось, взяточничества (коммерческого подкупа).
Совершенно очевидно, что в ней[106] первоначальным следственным действием является допрос заявителя-взяткодателя, и не только потому, что в результате его формируется начальное прямое доказательство взяточничества, но и потому, что полученная от этого лица информация во многом предопределяет наиболее целесообразные пути и средства как проверки ее объективности, так и получения других прямых и косвенных доказательств.
Думается, что он, как, впрочем, и значительная часть иных следственных действий и мероприятий, осуществляемых на первоначальном этапе расследования дела о взяточничестве, возбужденного в той ситуации, предопределены необходимостью проверки типовых версий, формулируемых с учетом информации, содержащейся в поступившем заявлении.
Они представляются таковыми:
а) факт дачи взятки имел место при обстоятельствах, указываемых заявителем;
б) факт дачи взятки имел место, но его обстоятельства по определенным причинам заявителем умышленно или неумышленно искажены;
в) факт передачи должностному лицу материальных ценностей либо оказание ему имущественных услуг и выгод имел место, но не может быть расценен как взятка;
г) имеет место ложный донос со стороны заявителя о даче им должностному лицу взятки;
д) в отношении должностного лица или лица, осуществляющего управленческие функции в негосударственной организации, имела место провокации взятки[107].
Анализ следственной практики позволяет предложить некие алгоритмы вопросов, выясняемых как для проверки названных типовых версий, так и для установления многих (если не большинства) обстоятельств, составляющих предмет доказывания по делам о взяточничестве.
В связи с этим заметим, что в литературе совершенно верно отмечается: «Поскольку все элементы предмета доказывания являются обязательными для установления в ходе предварительного следствия, они детерминируют и методику расследования, обусловленную конкретными обстоятельствами»[108].
Сразу же подчеркнем: предлагаемые далее в настоящей работе алгоритмы не претендуют на исчерпывающую полноту, носят сугубо типовой характер; очевидно, что они должны соответствующим образом интерпретироваться применительно к сфере общественной жизни, экономики и управления, в которой имеет место расследуемый факт взяточничества, и особенностей конкретного уголовного дела.
Применительно к допросу взяткодателя в рассматриваемой ситуации этот алгоритм представляется таковым:
1) для решения какой проблемы он обратился к лицу, оговариваемому им в получении взятки, или был вынужден с ним взаимодействовать (например, в связи тем, что это лицо рассматривает, расследует или каким-либо другим образом разрешает дело или вопрос, в котором допрашиваемый имеет свой личный интерес);
2) в случае если его проблема могла быть решена рядом лиц, располагающих соответствующими должностными или служебными полномочиями, почему он обратился именно к данному человеку: случайно или по совету коллег и знакомых; не говорили ли или не намекали последние на то, что это лицо решает подобные вопросы (или может решить его вопрос) за взятку; не проявило ли данное лицо само инициативу для разрешения его проблемы;
3) законно ли, на его взгляд, действие (бездействие), которое должно было совершить данное лицо для удовлетворения его, допрашиваемого, интересов;
4) создавало ли данное лицо какие-либо умышленные препятствия для удовлетворения законного интереса допрашиваемого (просто откладывало решение вопроса, настаивало на представлении дополнительных, не требующихся по соответствующим положениям и инструкциям документов согласований и т. п.), не угрожало ли (прямо или косвенно) наступлением каких-либо, и каких именно, негативных последствий в случае отказа в даче взятки?
Напомним, что лишь при наличии угрозы наступления вредных последствий именно правоохраняемым интересам заявителя в случае его отказа от дачи взятки либо, когда он умышленно ставится в такие условия, при которых вынужден дать взятку, дабы предотвратить вредные последствия для своих правоохраняемых интересов, в действиях должностного лица есть признак вымогательства[109].
5. Если интересующее допрашиваемого решение взяткополучателя должно было носить незаконный характер или попросту, находясь в правомерной его компетенции, могло быть принято различно – либо удовлетворительно, либо неудовлетворительно – и в различные сроки (с позиций интереса взяткодателя), то кто явился инициатором предложения взятки: должностное лицо, которое прямо требовало или намекало на необходимость дачи ему взятки за решение вопроса, либо сам допрашиваемый по собственной инициативе или «поняв невысказанный намек». Если заявитель тут же после этого передал должностному лицу взятку, что явилось ее предметом, из чего допрашиваемый исходил, определяя его размер (из требований о том этого лица; своего субъективного усмотрения и возможностей, знания «традиционно установленного» размера взятки за аналогичные действия в данной местности вообще или данному должностному лицу).
Последнее наиболее характерно для получения взяток в виде так называемых «откатов», действующих в системе заключения различных контрактов, чаще всего государственных. (Как здесь не вспомнить одного нынешнего политика, которого, когда он занимал весьма ответственное должностное положение в государстве, в определенных кругах называли – не будем судить, по праву ли, – «Миша – два процента».)
6. Обговаривался ли между ними предмет взятки (какая вещь будет передана в качестве взятки или какая материальная услуга оказана, какая сумма и в каком виде будет передана и т. п.) и кто был инициатором определения предмета взятки? Решался ли ими вопрос, будет ли передана взятка до или после того, как будет выполнено действие в интересах взяткодателя либо это должно будет происходить отдельными «траншами»: часть до выполнения действия, часть после того; был ли между ними «торг» по этим вопросам?
7. Источник и обстоятельства приобретения им самим вещи, денег или других ценностей для использования его в качестве предмета взятки (оплаты оказываемых услуг имущественного характера); кому эти обстоятельства известны (пример о важности установления этого обстоятельства приведен нами выше) и/или в каких документах они были отражены (например, снятие денег допрашиваемым с банковского счета, продажа пакета акций и т. п.).
8. Когда, где и при каких обстоятельствах им передавалась взятка и каждая из составляющих ее частей (если имели место «транши»)? Если в качестве взятки передавался некий предмет, то у допрашиваемого необходимо получить не только общее его описание; следует тщательно выяснить особенности этого предмета. Цели выяснения этих обстоятельств очевидны: оптимизировать процесс его розыска в ходе обыска или выемки, производимых у заподозренного или других лиц, и обеспечение возможности предъявления его в случае обнаружения взяткодателю для опознания. Следует также уточнить, не оставлялись ли допрашиваемым на этом предмете какие-либо скрытые пометки.
По одному уголовному делу взяткодатель на допросе сообщил, что до передачи в качестве взятки автомашины он вскрыл внутреннюю обивку одной из ее дверей, выцарапал на металле слово «взятка, 25 января 2006 г.», а затем восстановил внешний вид обивки. При осмотре изъятой у взяткополучателя автомашины эта надпись не только была обнаружена, но и дальнейшей почерковедческой экспертизой установлено, что она была выполнена именно взяткодателем.
9. В каких документах отражено действие (бездействие), выполненное взяткополучателем в интересах допрашиваемого; чем такие документы могут отличаться от составляемых в аналогичных случаях, не имеют ли они каких-либо отметок, связанных с дачей/получением взятки?
Рациональность последней рекомендации относительно выясняемых при допросе взяткодателя обстоятельств необходимо дополнительно прокомментировать примерами из следственной практики.
10. Какие именно желаемые допрашиваемому последствия наступили в результате данной им взятки? Например, прекращено возбужденное в отношении его или другого представляемого им лица уголовное дело; получено продвижение по службе; выделены требуемые квоты или лимиты для предприятия и т. п.
11. Осведомлен ли кто из близких допрашиваемому лиц (родственников, сослуживцев, знакомых) о факте дачи им взятки, ее размере и других с этим связанных обстоятельствах?
Как говорилось выше, ответ на этот вопрос может быть использован для создания системы косвенных доказательств. Более того, практика показывает, что в ряде случаев допрашиваемый, отвечая на этот вопрос, сообщает, что о необходимости (или возможности) дачи взятки данному чиновнику он узнал со слов именно одного из тех лиц, который либо сам давал ему же взятку, либо, в свою очередь, знает об этом со слов другого человека. А это уже может быть использовано не только для получения косвенных доказательств, но и для выявления других фактов получения данных чиновником взяток.
12. Какие отношения (личные, служебные, экономические) между ним и оговариваемым им лицом существовали до факта дачи взятки и после того? Чем обусловлено сообщение допрашиваемого в правоохранительные органы о даче им взятки данному должностному лицу?
Выяснение этих вопросов необходимо, в частности, для последующей проверки следователем версий защиты. Они же в этой ситуации, как показывает практика, традиционно заключаются либо в утверждении о ложном оговоре заявителем должностного лица по причине наличия между ними неприязненных личных или служебных взаимоотношений, либо в том, что передача ему последним предмета взятки являлась возвращением долга или расчетом по совместным «бизнес-проектам».
Очевидно, что если взятка давалась через посредника, то предмет допроса дополняется подробным выяснением обстоятельств, связанных с «вхождением» посредника в структуру дачи/получения взятки, а часть приведенных выше обстоятельств, выявляемых при допросе взяткодателя, подлежит соответствующей интерпретации. К примеру, то, что выяснялось у взяткодателя об обстоятельствах обсуждения размера и условий передачи взятки, непосредственной ее передачи и т. п., интерпретируется применительно к действиям посредника.
И еще раз напомним: в отдельных случаях показания взяткодателя требуют проверки на месте, в котором обсуждались условия дачи/получения взятки и (или) где взятка непосредственно передавалась. Заметим попутно, что соблюдение данной рекомендации особую значимость приобретает в тех случаях, когда возможность посещения этого места, например кабинета оговариваемого чиновника, действующими в организации правилами ограничена.
Заметим, что служебные кабинеты чиновников являются наиболее распространенными местами получения ими взяток. Так, по изученным И.С. Башмаковым уголовным делам местом приема-передачи взятки в 75 % случаев явились служебные кабинеты взяткополучателей, в 12 % – автомобили взяткополучателей и в 13 % – автомобили взяткодателей[110].
Аналогичные данные приводит М.В. Лямин. По изученным им уголовным делам местами получения взяток сотрудниками правоохранительных органов являлись: служебный кабинет – в 72 % всех случаев; служебная машина – в 3 %; личная машина взяткополучателя (взяткодателя, посредника) – в 5 %; квартира взяткополучателя – в 4 %; улица, парк, подъезд – в 5 %; ресторан, кафе, бар – в 4 %[111].
Соответствие показаний взяткодателя фактической обстановке в названном им месте, как было указано, следует расценивать как косвенное доказательство, подтверждающее объективность сообщенных им сведений.
К. описала обстановку служебного кабинета С., который она посещала несколько месяцев назад единственный раз для передачи этому должностному лицу взятки. Однако при проверке ее показаний на месте было установлено, что они обстановке в данном кабинете, занимаемом уже другим чиновником… не соответствуют.
В связи с этим на основе показаний сослуживцев С. была реконструирована обстановка этого кабинета во время работы в нем С., полностью подтвердившая объективность в этой части показаний К. Этот факт убедительно свидетельствовал о том, что К. действительно посещала кабинет С.
Выемка и осмотр документов, подтверждающих факт совершения чиновником действия (бездействия) в интересах взяткодателя.
Сразу сформулируем важную тактико-методическую рекомендацию в этом отношении. Как представляется, изъятию в данной ситуации подлежат не только те документы, в которых содержится решение непосредственно по расследуемому факту (о котором сообщил заявитель), но и все другие, зафиксировавшие выполнение данным должностным лицом других аналогичных по направленности решения действий. Зачастую тактически целесообразно изымать и некоторые другие документы, выполненные не только заподозренным, но и другими должностными лицами этой организации.
Эта рекомендация направлена на достижение нескольких целей.
Во-первых, завуалирование факта изъятия именно того документа, который в данный момент интересует следователя в связи с показаниями взяткодателя, ибо обычно само производство выемки не остается в тайне от заподозренного. А потому последний, уточнив, какой именно документ следователем изъят, может предпринять активные действия по противодействию расследованию связанного с ним события.
Во-вторых, исключение возможного последующего уничтожения таких документов. Очевидно, что заявление о получении должностным лицом взятки, явившееся основанием для возбуждения уголовного дела, делает вполне вероятной версию, что этот факт – не единственный в «биографии» данного должностного лица. И следы этого могут обнаружиться в документах, к оформлению которых он имел отношение. А потому вполне естественно предположение, что заподозренный, узнав о начавшемся расследовании, может предпринять активные меры по их сокрытию или уничтожению (в том числе незамедлительно производимому официально, например, в связи с истечением срока их хранения). Заметим, что названные цели выемки свидетельствуют о неотложном характере производства данного следственного действия.
В-третьих, эти документы необходимы для последующего их осмотра, направленного на выявление возможных отличий принимаемых по этим документам решений (и в их оформлении) от аналогичного по своему предмету решения, выполненного, как предполагается, за взятку. Тут же отметим, что факт выявления таких отличий явится одним из обстоятельств, которое затем можно будет эффективно использовать при допросе лица, подозреваемого в получении взятки.
В-четвертых, нельзя не учитывать обязательно на этом этапе расследования выдвигаемую следователем версию о заведомо ложном оговоре заявителем должностного лица в получении взятки, направленном, в частности, на его дискредитацию. В связи с этим саму «устанавливающую» часть постановления о производстве выемки следует составлять в достаточно обтекаемых выражениях. Они должны обосновывать необходимость изъятия определенных документов и в то же время не бросать тень на конкретное должностное лицо (прямо, скажем так, не свидетельствовать о возникших именно в отношении его подозрениях).
а) удостоверение факта выполнения заподозренным чиновником определенных действий (бездействия) в интересах как заявителя, так и других лиц, обращавшихся к данному должностному лицу с аналогичными обращениями (или в отношении которых им рассматривались аналогичные по сути своей материалы);
б) наличие в каждом из них необходимых для принятия решения согласований и других служебных «процессуальных» отметок;
в) соблюдение при этом должностным лицом нормативно установленных или, так сказать, обычных сроков разрешения материалов;
К примеру, при этом можно установить, что сроки принятия решения, за которое, как предполагается, была получена взятка, были более короткие, чем при разрешении этим должностным лицом других аналогичных материалов.
г) наличие в осматриваемых документах каких-либо особых отметок, выделяющих отдельные из них из числа аналогичных.
Заметим, что такие особенности, имеющиеся на осматриваемых документах, зачастую прямо не просматриваются, а выявленные не всегда сразу оцениваются следователем именно в таком качестве. Чаще всего об их наличии и значении становится известно либо из показаний лица, заявившего о даче им взятки, либо в дальнейшем из «признательных» показаний взяткополучателя. В последнем случае эти показания обусловливают необходимость дополнительного осмотра изъятых документов, целенаправленного именно на выявление подобных отметок.
Так, в приведенном выше примере о взяточничестве в вузе, о наличии отметок в письменных экзаменационных работах, позволявших преподавателям-взяточникам их дешифровывать, стало известно из показаний отдельных подозреваемых. Дополнительный осмотр ранее изъятых личных дел студентов, в которых хранятся их письменные работы, выполненные на вступительных экзаменах, позволил установить наличие таких отметок еще в целом ряде из них и выдвинуть затем подтвердившуюся версию, что за положительные оценки и по этим работам были получены взятки.
Наконец, целью осмотра изъятых документов в ряде случаев может явиться обнаружение в них признаков материального их подлога (подчисток, дописок, исправлений и т. п.), наличие которых служит основанием для назначения соответствующих криминалистических экспертиз (почерковедческой, технико-криминалистического исследования документов, а в ряде случаев и автороведческой, и др.).
Кроме того, необходимо изымать и осматривать (а затем приобщать к делу в качестве вещественных доказательств) документы, подтверждающие показания взяткодателя об источниках приобретения им предмета взятки (скажем, выписки о снятии денег с банковских лицевых счетов, их переводе на счет взяткополучателя, товарные чеки о покупке данного предмета и т. п.) и обстоятельствах передачи его должностному лицу (например, счета из ресторана или квитанции об оплате гостиничного номера, при посещениях которых она состоялась или имели место переговоры об этом).
Заметим (на это верно обратил внимание И.С. Башмаков), что в ряде случаев, подкупая должностное лицо, взяткодатели действуют не в своих личных интересах, а в интересах своего предприятия, из кассы (со счета) которого ему для этого выдаются деньги. Очевидно, что документы, подтверждающие факт получения данным лицом этих сумм, также подлежат выемке и приобщению к делу[112]. Как сказано выше, эти установленные в результате осмотра таких документов обстоятельства будут носить характер косвенных обвинительных доказательств.
Так, по информации, сообщенной главным венным прокурором С. Фридинским, один из руководителей военно-строительного комплекса Минобороны получил от подрядчиков в качестве взятки джип – BMW Х5, а на его дочь была оформлена дорогостоящая вилла на Кипре[113].
Несомненно, что в систему доказательств по данному делу входили и документы, подтверждающие «движение» названной недвижимости.
Обыск в рассматриваемой следственной ситуации также является неотложным следственным действием. Он, по нашему мнению (естественно, при наличии на то необходимых фактических и процессуальных оснований), должен производиться непосредственно перед допросом подозреваемого (чтобы исключить возможность для данного лица к нему «подготовиться»). Очевидно, что обыск должен производиться во всех помещениях, занимаемых (постоянно или временно) заподозренным: в его служебном кабинете, в его квартире или доме, на даче и т. д. Обратим внимание и на то, что практика показала эффективность обыска и автомашины (как личной, так и служебной) этого лица.
В рассматриваемой ситуации по делам о взяточничестве это следственное действие преследует несколько целей:
а) обнаружение предмета взятки, описанного взяткодателем, крупных денежных сумм и других предметов, наличие которых у обыскиваемого или в занимаемых им помещениях позволяет выдвинуть версию об их «неправедном» происхождении. К примеру, большое количество однородных предметов – ваз, спиртных напитков или других предметов, стоимость которых очевидно превышает возможности их приобретения за «легальные» доходы, и т. д.
И хотя в такой следственной ситуации между самим получением взятки и возбуждением уголовного дела по данному факту обычно проходит определенное, иногда весьма значительное время, нельзя исключать вероятность того, что на предмете взятки могут сохраниться отпечатки пальцев взяткодателя или посредника. А потому при обнаружении в ходе обыска предмета, совпадающего по описанию заявителя с тем, который передавался обыскиваемому, как и других предметов, которые, как сказано выше, могут иметь коррупционное происхождение, следует принять меры, позволяющие их сохранить для последующих экспертно-дактилоскопических исследований (в частности, надлежащим образом упаковать и опечатать).
Тут же скажем, что нам представляется целесообразным в протоколе обыска отражать объяснения обыскиваемого о происхождении обнаруженных у него крупных денежных сумм и предметов; доказательственного значения эти объяснения, что очевидно, иметь не будут, но явятся материалом для определения тактики последующего допроса этого лица[114];
б) обнаружение документов (подлинников, копий, дубликатов, черновиков), каким-либо образом связанных как с принятым обыскиваемым решением по расследуемому факту, так и в целом с его служебной деятельностью. Необходимость поиска и изъятия последних (особенно при обыске в жилище или другом помещении, занимаемом заподозренным) диктуется необходимостью проверки логически, как уже отмечалось, возникающей версией об их отношении к другим фактам коррупционной деятельности обыскиваемого.
Кроме того, при обыске необходимо изымать записные книжки, телефонные справочники, которыми пользуется заподозренный, адресованные ему письма и другие относящиеся к данному лицу так называемые неофициальные документы.
Обратим внимание, что в современных условиях интересующая следователя информация зачастую содержится на электронных носителях (в «памяти» компьютера, телефона мобильной сотовой связи, на дискетах, флешках, дисках и т. п.), что предопределяет необходимость их обнаружения и изъятия при обыске.
Последующий осмотр названных документов, как правило, позволит выявить служебные и личные связи обыскиваемого с другими лицами; в ряде случаев в них могут содержаться записи, прямо свидетельствующие о его коррупционной деятельности, вплоть (практике известны такие факты) до указания фамилий взяткодателей, денежных сумм и других предметов, полученных им в качестве взяток.
Следующим первоначальным следственным действием в рассматриваемой ситуации расследования взяточничества (и любого другого, напомним, умышленного преступления, совершенного по должности или службе) является допрос подозреваемого.
Под «подозреваемым» мы в данном случае условно понимаем лицо, в отношении которого проверяется версия о получении им взятки, независимо от его процессуального статуса. Тем не менее так как уголовные дела о взяточничестве возбуждаются чаще всего именно в отношении конкретного лица, то оно является на момент допроса подозреваемым и в процессуальном смысле этого понятия.
Но прежде чем предложить типовой алгоритм допроса этого лица (с позиций методики), стоит обратить внимание на такую особенность.
Ретроспективный характер данной следственной ситуации, не требующий неотложного производства допроса подозреваемого, дает возможность следователю до него произвести так называемую «установку личности», осуществляемую по письменному поручению следователя органами дознания (п. 4 ч. 1 ст. 38 УПК). Нет сомнений, что тактически умелое использование следователем такой информации рационализирует допрос данного лица.
Она заключается в получении сведений как о личностных особенностях подозреваемого, так и о его образе жизни. Например, наличие у него и (или) его близких собственности (квартир, дач, автомобилей и т. п.), стоимость которых существенно превышает его легальные материальные возможности. Либо, напротив, возникновение в личной жизни подозреваемого неких обстоятельств, требующих существенных и срочных материальных затрат (тяжелая болезнь, потеря имущества в результате чрезвычайного происшествия и т. п.), необходимость которых, возможно, и обусловило совершение расследуемого преступления[115].
В целом же допрос подозреваемого в получении взятки в данной ситуации должен быть направлен на выяснение следующих обстоятельств.
1. «Трудовой» путь допрашиваемого; функциональное назначение и структура системы, в которой он работает, занимаемая им должность на момент расследуемого факта и в настоящее время, круг его должностных (служебных) полномочий в то время, когда им, как предполагается, была получена взятка, и какими нормативными актами он регламентирован.
Заметим попутно, что, как правило, соответствующие должностные инструкции впоследствии изымаются и приобщаются к материалам уголовного дела.
2. Установленная процедура решения вопросов и принятия решений, аналогичных тем, за которые, согласно показаниям заявителя, допрашиваемому была дана взятка. Какими нормативными (в том числе ведомственными и внутренними) документами эта процедура регламентируется. Роль допрашиваемого в решении названных вопросов и в принятии по ним решений.
Обратим внимание на то, что при выяснении этих обстоятельств представляется тактически целесообразным уточнять, предъявляя допрашиваемому материалы, по которым из них с его участием принимались решения, по фактам которых у следствия нет сведений об их связи с возможной коррупционной его деятельностью.
3. Знаком ли ему заявитель? Обстоятельства знакомства и в каких личных, служебных и других отношениях он с ним находится. Последние обстоятельства, что очевидно, выясняются, если допрашиваемый не отрицает сам факт знакомства с заявителем.
Заметим, что если дача/получение взятки осуществлялась через посредника, то данные вопросы подлежат выяснению применительно и к этому лицу.
4. Обстоятельства решения им вопроса, за которое согласно показаниям заявителя подозреваемому была дана взятка. Если изъятые ранее документы о положительном разрешении вопроса с позиций интересов заявителя свидетельствуют о том, что допрашиваемым в этом случае была нарушена нормативно установленная или обычная процедура (принятие решения при отсутствии необходимых согласований, сокращение или увеличение сроков прохождения материалов и т. п.), которую он чуть ранее описал, то чем он может объяснить эти отступления?
5. Направленность дальнейшего допроса этого лица в целом будет обусловливаться позицией, которую займет допрашиваемый при ответе на предыдущий вопрос (если, разумеется, данное лицо не воспользуется привилегией, предоставляемой статьей 51 Конституции России). Она же, как нам представляется, может быть одной из следующих:
а) он не помнит обстоятельств решения им вопроса, интересовавшего заявителя;
б) он разрешил этот вопрос в пределах своей должностной (служебной) компетенции в полном соответствии с нормативно установленными или принятыми для этого процедурами;
в) имеющиеся в том нарушения объясняются его небрежностью и/или невнимательностью при разрешении материала, представленного заявителем;
г) эти нарушения носили не корыстный характер, а были обусловлены существующими между ним и заявителем (либо лицом, того представляющим, – посредником) личными/служебными отношениями;
В названных ситуациях основная тактическая задача следователя – подробно выяснить мнение допрашиваемого, а затем объективно его проверить, чем в таком случае, на его взгляд, объясняются показания заявителя о даче ему взятки. Несомненно, что, кроме того, при допросе следует выяснять обстоятельства, связанные с обнаруженными при обысках в жилище и в других занимаемых допрашиваемым помещениях предметов, денежных сумм, иных ценностей, документов, о которых говорилось выше).
д) он получил взятку за разрешение вопроса в интересах заявителя лично от него или через посредника.
В такой, оптимальной, но, увы, достаточно нечастой на данном этапе расследования взяточничества ситуации перед следователем при дальнейшем допросе этого лица, на наш взгляд, стоят две тактические задачи. Во-первых, подробно и детально выяснить все обстоятельства получения допрашиваемым взятки (при этом, думается, следует ориентироваться на предложенный выше алгоритм допроса взяткодателя с соответствующей, разумеется, его интерпретацией). Во-вторых, попытаться выяснить, не имели ли место другие факты получения допрашиваемым взяток за аналогичные расследуемому или некие другие принятые им решения и действия (бездействие).
Попутно заметим, что практика расследования подобных преступлений показала высокую эффективность применения в этой следственной ситуации такой группы тактических приемов, как «демонстрация возможностей расследования». Суть их сводится к подробному разъяснению подозреваемому возможностей следствия установить и другие эпизоды получения им взяток посредством осмотра документов, допросов, проведения других следственных действий по фактам принятия им аналогичных расследуемому решений. Для иллюстрации приведем следующий пример из собственной следственной практики.
Согласно показаниям Д. он дал взятку начальнику паспортного стола районного отдела внутренних дел майору милиции К. за свою регистрацию на постоянное жительство в г. Воронеже. К. зарегистрировал его в частном доме, в котором имелись излишки жилплощади, без ведома и согласия хозяина дома и постоянно проживающих в нем лиц (их подписи в соответствующих документах, как показали эти лица, были подделаны).
Следователь разъяснил К., что он изымет все документы, по которым лично им давались разрешения на регистрацию граждан в частных домах; допросит как этих граждан, так и владельцев домов, давалось ли ими согласие на регистрацию по их адресам данных лиц и их ли подписи в документах, после чего высказал свое убеждение, что в результате этих действий будут выявлены и другие факты получения К. взяток за подобные действия.
Осознав, что таким образом следователь действительно установит другие факты получения им взяток, К. в оформленной в ходе допроса явке с повинной сообщил еще о ряде фактов получения им взяток за принятие аналогичных решений и тут же был по этим фактам допрошен[116].
Необходимо также отметить, что расследование любого преступления, совершенного по должности или службе, осуществляемое в рассматриваемой (ретроспективной) ситуации, в значительно большей степени, чем в той, которая будет рассматриваться далее, ставит перед следователем необходимость решения вопроса о законном или незаконном характере действий, совершение которых инкриминируется обвиняемому. Применительно к расследованию взяточничества эта необходимость актуализируется тем, что получение взятки за незаконные действия признается, как известно, квалифицирующим это преступление обстоятельством (ч. 2 ст. 290 УК). О незаконном характере действий как непременном элементе состава преступления говорит и статья 204 УК, устанавливающая ответственность за коммерческий подкуп.
При этом возникает как минимум две проблемы, требующие, на наш взгляд, освещения в контексте данной работы.
Говоря об этом, в первую очередь напомним, что создание уголовно-правовых понятий осуществляется по следующим основным направлениям:
а) использование правовых терминов других отраслей юридической науки и правовой системы;
б) заимствование терминологии неправовых дисциплин;
в) использование общеупотребительных слов[118].
С учетом этого, можно ли, в частности, считать вменяемые обвиняемому действия незаконными, если при их совершении нарушен не закон как таковой, а некий иной нормативный акт?
Как известно, в русском языке и общей теории права сущность понятия «закона» ясна и не равнозначна иным нормативным правовым актам. «Закон – нормативный акт, постановление высшего органа государственной власти, принятый в установленном порядке и имеющий юридическую силу»[119]. В соответствии с Конституцией Российской Федерации (см. ст. 76) есть федеральные конституционные законы, есть законы федеральные и есть, наконец, законы субъектов Федерации. В связи с этим в узком и прямом понимании этого термина о незаконных действиях применительно к диспозициям приведенных статей УК можно вести речь лишь в тех случаях, когда действия чиновника, привлекаемого к уголовной ответственности, нарушали какой-либо из перечисленных законов.
А если они, вновь напомним, нарушали не закон как таковой в точном значении этого понятия, а некий иной нормативный правовой акт? Подпадают ли они в этом случае под диспозиции указанных статей Уголовного кодекса? На наш взгляд, нет, хотя постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» и отождествляет категории закона и других нормативных актов. Под незаконными действиями должностного лица, разъясняет Суд в пункте 10 постановления, следует понимать «неправомерные действия, которые не вытекали из его служебных полномочий или совершались вопреки интересам службы, а также действия, содержащие в себе признаки преступления либо иного правонарушения».
Нам представляется очевидным, что данную терминологическую неточность в диспозициях соответствующих уголовно-правовых норм достаточно легко устранить, заменив понятие «незаконные действия» более общим и корректным понятием «противоправные действия».
Попутно заметим, что данная проблема, на наш взгляд, имеет повышенную актуальность, так как Уголовный кодекс использует категорию «незаконные действия» не только применительно к взяточничеству и коммерческому подкупу, на которые в настоящее время распространяется приведенное выше разъяснение Верховного Суда. Она используется в диспозициях многих других составов преступлений: от незаконного производства аборта (ст. 123 УК), незаконного получения кредита (ст. 176 УК) до незаконного пересечения Государственной границы Российской Федерации (ст. 322 УК).
Если говорить вкратце, суть проблемы заключается во мнении, что дознаватель, следователь, прокурор, адвокат, суд в настоящее время вряд ли могут углубленно владеть всеми разнообразными, весьма динамично развивающимися отраслями права российской правовой системы (гражданским, коммерческим, земельным, финансовым, трудовым и т. п.). Поэтому эти лица вынуждены обращаться к юридическим знаниям в этих отраслях права как специальным для уголовного судопроизводства[120].
Нам такой подход, при всей его внешней неортодоксальности, представляется совершенно обоснованным. Эти отрасли права, в принципе, отстоят достаточно далеко от криминалистических отраслей права, специалистами в которых работники уголовной юстиции быть не обязаны, а потому для исследования вопросов, лежащих в сферах этих отраслей права, должны привлекаться сведущие в них лица.
Это мнение имеет и своих оппонентов из числа как теоретиков, так и практиков, полагающих, что правовые знания для участников уголовного судопроизводства не могут быть отнесены к специальным[122].
По одному из уголовных дел, фабула которого была в целом аналогична приведенной А.А. Эксархопуло, суд отказал в удовлетворении ходатайства защитника подсудимого о приобщении к делу полученного им заключения специалиста в области коммерческого права и в его допросе, мотивируя свое решение именно тем, что данные знания не являются специальными.
Нам такая позиция представляется необоснованной. Юридические (правовые) знания как специальные в уголовном судопроизводстве, по нашему глубокому убеждению, имеют право на самостоятельное их использование для установления обстоятельств, подлежащих установлению по уголовным делам. Это касается в первую очередь преступлений, относительно которых диспозиции предусматривающих за них ответственность уголовно-правовых норм являются бланкетными[123] (а таковыми является большинство должностных и служебных преступлений экономической и коррупционной направленности).
Иное дело – и здесь мы полностью согласны с В.Г. Ульяновым, – что на разрешение привлекаемых специалистов в отдельных отраслях права непозволительно ставить «чисто» уголовноправовые и уголовно-процессуальные вопросы: о квалификации преступления, о законности (незаконности) действий[124] (нам факты постановки на разрешение «правовых специалистов» таких вопросов, заметим, не известны). Их решение, несомненно, входит в исключительную компетенцию следователя и других профессиональных субъектов уголовно-процессуального исследования преступлений.
Однако вопросы, какими нормативными положениями соответствующей отрасли права, действующими в момент совершения исследуемого деяния, чиновник должен был руководствоваться, в чьей нормативно установленной в то время компетенции находилось решение проблемы заинтересованного в том лица, оценка с позиций отраслевых правовых норм обоснованности действий, в том числе экономического характера, определенного чиновника и т. п., далеко не всегда могут быть разрешены самим субъектом такого исследования без привлечения специалистов.
Попутно заметим, что, насколько нам известно, ни у кого из исследователей не возникает сомнений в правомерности постановки на разрешение судебно-экономической экспертизы такого, в частности, вопроса: «Не допущено ли в бухгалтерском учете фонда оплаты труда за период (обозначаются границы исследования) работников конкретного подразделения предприятия (или при оформлении конкретного расчетного документа) отступлений от установленных норм и правил (курсив наш. – О.В.), в чем они выразились и как повлияли на реальность балансовых остатков предприятия на определенную дату?»[125]. Однако разве приведенная формулировка сама по себе не предполагает необходимость разрешения экспертом, как об этом писал еще в 1964 году И.Л. Петрухин[126], сугубо правовых вопросов (об установленных, следовательно, юридических нормах и правилах, регламентирующих изложенную проблему)?
Если для обоснованного разрешения возникшего правового вопроса требуются сложные исследования правовых источников, тем более в случаях наличия в них противоречий и лакун (применительно к расследуемым обстоятельствам), специальные правовые знания подлежат привлечению в виде назначения экспертизы; если необходимо знать мнение (суждение) юриста-профессионала в соответствующей (вновь подчеркнем, некриминалистической) отрасли права, его знания вовлекаются в уголовный процесс в виде его заключения как специалиста в смысле, придаваемом этим понятиям статьей 80 УПК.
Особую сложность в ретроспективной следственной ситуации представляет расследование фактов дачи/получения взяток за законные действия (а также других должностных и служебных преступлений, связанных с совершением законных действий).
Дело в том, что если действие, выполненное должностным лицом в интересах заявителя, в сути своей являлось противоправным, а тем более в прямом смысле незаконным или выполненным с грубым нарушением соответствующих процедур, то это объективно подтверждает показания последнего о даче им взятки, что, в свою очередь, естественным образом существенно облегчает осуществление уголовного преследования данного лица.
Однако, когда эти действия были законны или носили, например, характер общего покровительства по службе, а потому не влекли за собой возникновения следов, материально (документально) свидетельствующих об удовлетворении должностным лицом интереса заявителя именно за взятку, расследование таких фактов представляет особую сложность.
Так, к примеру, С.А. Машков, описывая конкретное уголовное дело в отношении взяточника-судьи, отмечает, что подсудимый получал взятки за постановку мягких приговоров и назначение осуждаемым наказания, не связанного с лишением свободы; при этом приговоры им выносились в рамках закона и не было оснований для их отмены[128].
Даже если названный заявителем предмет взятки будет у подозреваемого обнаружен (установлен факт оказания ему услуги имущественного характера), обычная в таких случаях его версия, что он возместил заявителю стоимость данного предмета (оказанной услуги), практически неопровергаема. Единственному в таком случае доказательству обвинения – показаниям заявителя противостоит не менее веское с позиции презумпции невиновности доказательство в виде «отрицательных» показаний подозреваемого в получении взятки.
Более того, возьмем на себя смелость предположить – и это подтверждается как опубликованной, так и неопубликованной следственной и судебной практикой, – что в рассматриваемой ситуации по заявлению одного лица о даче им взятки за законные действия изобличение оговариваемого им чиновника, как правило, невозможно.
Однако столь пессимистический на первый взгляд вывод отнюдь не свидетельствует о бесперспективности расследования подобных уголовных дел. В качестве основной версии таких расследований должно быть предположение о том, что (как выражаются следователи) «если человек взяточник, то это надолго». Иными словами, версия, что сообщенный заявителем факт дачи им взятки за законные действия далеко не единственный в «трудовой биографии» данного должностного лица.
А потому алгоритм направлений расследования в этой ситуации должен, как представляется, состоять из следующих двух шагов:
а) проверка версии о получении заподозренным взяток за выполнение им аналогичных законных действий в интересах других лиц;
б) установление отсутствия связи между этими лицами, наличие которой могло бы свидетельствовать о единстве их умысла на ложный оговор данного должностного лица во взяточничестве.
Проиллюстрируем сущность этих методических особенностей расследования взяточничества за законные действия в ретроспективной ситуации примером из собственной следственной практики.
Таковы, думается, виды и сущность следственных действий, производимых на первоначальном этапе расследования взяточничества в ретроспективной ситуации, наиболее острые и дискуссионные связанные с ним проблемы и возможные пути их разрешения. Дальнейший этап расследования, на наш взгляд, состоит в проверке ранее полученной и вновь поступающей информации на основе вытекающих из нее версий как обвинительного, так и защитного характера (производство очных ставок, назначение и проведение соответствующих экспертиз и т. п.).
Более эффективна для расследования взяточничества вторая – перспективная (по нашему определению) – следственная ситуация,
складывающаяся, напомним, в том случае, когда правоохранительным органам становится известно о предстоящем факте получения взятки должностным лицом. Не случайно поэтому (и об этом убедительно свидетельствует практика) большинство уголовных дел по фактам коррупции в настоящее время возбуждается именно по основанию задержания такого лица с поличным при получении им взятки, проведенного в результате реализации сотрудниками соответствующих служб оперативно-розыскной информации.
Применительно к этой следственной ситуации предшествующие ей криминальные ситуации представляются следующими:
а) должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в негосударственной организации, прямо или в несколько завуалированной форме ставит положительное (как законное, так незаконное) решение некоего вопроса, входящего в его служебную компетенцию, от дачи ему за то взятки.
При этом в отдельных случаях чиновник недвусмысленно ставит это в зависимость от наступления в противном случае нежелательных последствий для законных интересов и прав просителя, иными словами, вымогает взятку;
Вновь напомним, что именно так определяет вымогательство применительно к взяточничеству и коммерческому подкупу Пленум Верховного Суда Российской Федерации: «Вымогательство означает требование должностного лица или лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, дать взятку либо передать незаконное вознаграждение в виде денег, ценных бумаг, иного имущества при коммерческом подкупе, под угрозой совершения действий, которые могут причинить ущерб законным интересам гражданина либо поставить последнего в такие условия, при которых он вынужден дать взятку либо совершить коммерческий подкуп с целью предотвращения вредных последствий для его правоохраняемых интересов» (п. 15 постановления «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе»).
б) оно же либо длительное время попросту не решает такой вопрос, либо усложняет возможность его удовлетворительного решения различными надуманными причинами, тем самым «намекая» на необходимость дачи ему взятки;
в) в качестве инициатора дачи взятки с целью дальнейшего разоблачения взяткополучателя под соответствующим прикрытием выступает сотрудник оперативно-розыскной службы либо лицо, сотрудничающее с органами дознания на конфиденциальной основе.
Как правило, возникновению одной из первых двух разновидностей рассматриваемой следственной ситуации предшествует обращение некоего гражданина в правоохранительные органы (БЭП, УБОП, ФСБ) с заявлением, что определенное должностное лицо вымогает у него взятку за решение определенного вопроса в его интересах[129].
Здесь, думается, необходимо небольшое отступление. Как известно, предыдущая редакция части 4 ст. 8 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» допускала проведение оперативного эксперимента (о котором речь подробнее пойдет ниже) только по делам о тяжких и особо тяжких преступлениях. А потому обратившемуся в правоохранительные органы лицу оперативные сотрудники «ненавязчиво» рекомендовали в заявлении указывать, что взятка у него вымогалась, а это уже являлось основанием для производства данного ОРМ, хотя зачастую изначально было понятно, что речь о вымогательстве не идет, что в конечном счете и приводило к исключению из квалификации преступления этого признака либо в процессе предварительного следствия, либо судом.
Надо полагать, что внесенные в этот Закон 24 июля 2007 года Федеральным законом «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с совершенствованием государственного управления в области противодействия экстремизму» изменения, позволяющие производство оперативного эксперимента и по преступлениям средней тяжести, исключат подобную в принципе, мягко говоря, порочную практику.
Естественно, что поступление такого заявления инициирует начало оперативными сотрудниками работы по проверке этого сообщения, проводимой на основании (и в рамках) Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности».
Не касаясь ее специфических тактических и «технологических» особенностей, остановимся лишь на содержательной стороне решаемых на данном этапе вопросов и задач.
1. Очевидно, что в первую очередь у заявителя выясняется, кто именно и за что требует или вымогает у него взятку, в каком размере или каким предметом или в виде оказания какой услуги материального характера, а также когда и где взятка должна быть передана.
Выяснение этих обстоятельств преследует как минимум такие цели:
а) уяснение того, является ли оговариваемый в вымогательстве должностным лицом. Дело в том, что если лицо выполняет управленческие функции в коммерческой или иной организации, то по общему правилу его уголовное преследование возможно лишь по заявлению этой организации или с ее согласия (ч. 2 ст. 201 УК);
Пленум Верховного Суда Российской Федерации свою позицию по этому вопросу сформулировал следующим образом: «Обвинительный приговор в отношении лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, за незаконное получение денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно за незаконное пользование услугами имущественного характера, за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением может быть вынесен при наличии к тому оснований, если деянием причинен вред интересам других организаций, интересам граждан, общества или государства либо если вред причинен исключительно коммерческой или иной организации, где работает такое лицо, когда уголовное преследование осуществляется по заявлению этой организации или с ее согласия» (см. п. 6 постановления от 10 февраля 2000 г.).
А как показывает практика, зачастую соответствующая организация, желая сохранить свое общественное и профессиональное реноме (и по другим причинам), предпочитает «не выносить сор из избы» и такого согласия не дает. Более того, напомним в связи с этим, что в отношении отдельных категорий должностных и иных лиц (например, судей, прокуроров, адвокатов, депутатов различных уровней) возможность проведения оперативно-розыскной деятельности требует на то соответствующего судебного решения либо в принципе имеет существенные законодательные ограничения.
По сообщению руководителя Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации, за первую половину 2008 года возбуждено более 700 уголовных дел в отношении лиц с особым правовым статусом, в том числе 95 следователей, 13 прокуроров, 18 судей и 72 адвокатов, более чем 90 депутатов законодательных органов субъектов Федерации и руководителей органов местного самоуправления (см.: Росс, газета от 8 августа 2008 г.).
Это очевидно не соответствует всем известному (во всяком случае, уверенно предполагаемому людьми) уровню коррупции среди данных должностных лиц, а потому в настоящее время в комитетах Государственной Думы рассматривается ряд законопроектов, направленных на упрощение условий и порядка проведения оперативно-розыскной деятельности и возбуждения уголовных дел в отношении этих категорий лиц.
Неотложная необходимость этого сформулирована и в «Национальном плане противодействия коррупции» в виде требования о «сокращении категории лиц, в отношении которых применяется особый порядок производства по уголовным делам и ведения оперативно-розыскных мероприятий» (Росс, газета от 1 августа 2008 г.);
б) учет этих данных для разработки организационного и технического обеспечения проведения комплекса оперативно-розыскных мероприятий по проверке поступившего заявления, в том числе тактики отдельных ОРМ.
2. Обеспечение фиксации с помощью технических средств как самих фактов последующих встреч заявителя с вымогателем, так и содержание их разговоров, связанных с условиями передачи взятки и выполнения должностным лицом действий и (или) принятия решения в интересах заявителя.
Несколько замечаний в связи с этим положением:
а) такие встречи и переговоры могут как осуществляться по инициативе вымогателя, так и инициироваться заявителем по согласованию с сотрудниками, осуществляющими оперативно-розыскную разработку;
б) заявителя, обычно в такой ситуации осуществляющего применение технических средств фиксации (в этой части, разумеется, возможны варианты, обусловленные как технической оснащенностью данного органа дознания, так и местом этих встреч и рядом других факторов), следует не только снабдить таковыми, но и «научить», какие вопросы задавать вымогателю, с тем чтобы из его ответов с очевидностью усматривалось как желание получить взятку, так и обусловленность решения интересующего вопроса заявителя именно ее получением. По сути, необходимо разрабатывать сценарии таких бесед с привлечением для того в необходимых случаях соответствующих специалистов, в частности психологов;
Отдельные схемы подобных сценариев предложены И.С. Башмаковым, верно подчеркивающим, что в содержание таких бесед следует включать вопросы и просьбы заявителя, отвечая на которые вымогатель должен подтвердить свои намерения получения взятки, а оговариваемый субъект – проявить свою невиновность[131].
в) если эти обстоятельства и условия будут обсуждаться в ходе телефонных бесед между этими лицами, то, что очевидно, прослушивать и записывать их возможно лишь на основании судебного решения. Нет сомнений, что и сам факт, и обстоятельства передачи заявителем предмета взятки вымогателю также надлежит запечатлевать посредством скрытого использования технических средств (технология и тактика обеспечения этого составляет специфику оперативно-розыскной деятельности и в связи с этим в настоящей работе не рассматривается).
Напомним, что выдача заявителю технических средств фиксации (с достаточно подробным описанием наименования и других атрибутов выдаваемой техники) и последующее их возвращение в орган дознания оформляется соответствующими актами (протоколами), а содержание записанных разговоров расшифровывается в виде стенограмм (более подробно об этом будет говориться чуть ниже).
3. Обеспечить возможность последующей идентификации предмета взятки и установления факта его получения вымогателем. Для решения этих взаимосвязанных задач, до того как заявитель направится на встречу с вымогателем для передачи взятки, на предмет взятки наносятся невидимые обозначения; его особенности, номера денежных купюр, составляющих предмет взятки, сами банкноты ксерокопируются; предмет взятки обрабатывается химическими реагентами (типа родамина), оставляющими визуально невидимые, но выявляемые при их ультрафиолетовом освещении устойчивые следы на руках человека, который этого предмета касался, на его одежде и в других местах, в которых этот предмет находился; используются и иные так называемые трансферы[132]. Все эти манипуляции с предметом взятки отражаются в соответствующих документах, составляемых сотрудниками, осуществляющими ОРД по данному факту.
Обратим внимание и на следующее. С.В. Лаврухин верно заметил, что предмет взятки следует вручать взяткодателю без упаковки: возникшие в результате этого на нем самом отпечатки пальцев взяткодателя опровергнут его возможное объяснение, что данный предмет (к примеру, деньги) был скрытно ему подброшен, что он по невнимательности этого не заметил[133].
Эту рекомендацию также следует учитывать на данном этапе развертывания рассматриваемой ситуации.
4. Проведение оперативного эксперимента с целью обеспечения задержания вымогателя с поличным
Эта задача представляется наиболее сложной для решения на данном этапе развития рассматриваемой ситуации. Как показывает практика, именно здесь сотрудники органов дознания (даже сотрудники органов ФСБ, которые по определению должны быть самыми квалифицированными) допускают наиболее серьезные ошибки.
Общая суть этих ошибок заключается в непродуманном моменте захвата вымогателя, во многих случаях усугубляемом непредвиденным оперативными сотрудниками развитием криминальной ситуации, связанной с получением взятки.
Мы далеко не случайно ранее особо обратили внимание на то, что задержание с поличным должно осуществляться
Доцент К., в отношении которого студентка 3. сообщила о вымогательстве им с нее взятки за положительную экзаменационную оценку (после чего и было принято решение о производстве оперативного эксперимента), в назначенный им 3. день и час, о котором та заранее сообщила сотрудникам, осуществлявшим оперативную работу по проверке данного факта, пригласил 3. в пустующую аудиторию. Там после краткой беседы, из записанного на диктофон содержания которой сделать вывод о наличии у К. умысла не только на вымогательство, но и просто на получении взятки было весьма затруднительно, К. проставил в зачетную книжку 3. положительную оценку. После этого 3. бросила в стоящий на столе открытый портфель К. ранее оговоренную (согласно ее заявлению) в качестве взятки денежную сумму и вышла из аудитории. Тут же в нее вошли оперативные сотрудники и задержали К.
Последующие объяснения К., что он поставил положительную оценку 3. из альтруистских соображений, посочувствовав обстоятельствам ее личной жизни (о которых она ему сообщила, что, кстати, было зафиксировано на аудиозаписи), и что он сделал попытку догнать 3. и возвратить ей деньги, которые она почему-то бросила ему в портфель, но не успел этого сделать, так как его задержали, опровергнуты не были. В возбуждении уголовного дела по данному факту правомерно, на наш взгляд, было отказано.
В ряде случае обстоятельства захвата вымогателя с поличным усугубляются непредвиденным развитием криминальной ситуации. Она заключается в том, что вымогатель неожиданно как для взяткодателя, так и для оперативных сотрудников, обеспечивающих производство данного ОРМ, меняет «условия игры»: внезапно в последний момент переносит либо само место встречи для получения взятки, либо место ее непосредственной передачи.
Практика показывает, что в ряде случае вымогатель так же неожиданно как для заявителя, так и для сотрудников, проводящих оперативный эксперимент, требует, чтобы заявитель передал взятку не ему, а некоему другому лицу, находящемуся в другом месте. При этом заметим, такое, «третье», лицо может быть как посредником во взяточничестве, так и просто выполнять просьбу вымогателя о получении от кого-то и последующей передаче ему некой денежной суммы или другого предмета, не предполагая, что тем самым невольно принимает участие в даче/получении взятки.
И в связи с этим же. Не исключено, что подача заявления о вымогательстве (требовании) взятки может носить характер провокации, организуемой заявителем «в целях искусственного создания совершения преступления либо шантажа» чиновника (ст. 304 УК); во всяком случае, как уже упоминалось, утверждение, что в отношении его была учинена провокация, является «штатной» версией стороны защиты.
Констатируя, что, в частности, «не единичны примеры, когда таким образом устраняли принципиальных следователей», В.П. Бахин формулирует следующее несомненно совершенно верное положение: «…результаты подобной операции (оперативного эксперимента. –
Из сказанного следует, на наш взгляд, непреложное правило: задерживать вымогателя с поличным следует тогда – и
Это, во-первых, позволит исключить всякие разумные сомнения в факте получения данным лицом взятки. Во-вторых, – что не менее важно, – сделает неуместными всякие предположения о том, что в отношении данного лица совершена провокация взятки (или коммерческого подкупа).
Сразу скажем: правомерность проведения в подобных ситуациях оперативного эксперимента, направленного на проверку заявления гражданина о вымогательстве с него взятки (или о требовании взятки за незаконные действия), насколько нам известно, ни у кого – ни у практиков, ни теоретиков – сомнений не вызывает, что подтверждается и позицией Пленума Верховного Суда Российской Федерации по данному вопросу, высказанной в упомянутом ранее постановлении от 10 февраля 2000 г. № 6:
«…Суду надлежит проверять, не было ли предварительной договоренности с должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческих или иных организациях, о согласии принять предмет взятки или коммерческого подкупа. При отсутствии такой договоренности и отказе принять предмет взятки или подкупа лицо, пытавшееся вручить названный предмет в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа, подлежит ответственности по статье 304 УК РФ. Не является провокацией взятки или коммерческого подкупа проведение предусмотренного законодательством оперативно-розыскного мероприятия в связи с проверкой заявления о вымогательстве взятки или коммерческого подкупа».
В настоящее время именно результаты этого ОРМ, повторим, лежат в основе доказательственной базы обвинения по большинству уголовных дел о взяточничестве, других форм проявления коррупции, большинства иных преступлений, совершаемых по должности и службе.
Определенной модификацией этой ситуации является та, когда должностное лицо (лицо, выполняющее управленческие функции и негосударственной организации), которому предлагают взятку, сообщает об этом в правоохранительные органы с целью изобличения взяткодателя. Очевидно, что в таких случаях аналогичные по своей сути рассмотренные выше оперативно-розыскные мероприятия и последующие следственные действия предопределены именно этой целью.
Однако эти ситуации не только достаточно редки сами по себе (и не только потому, что чаще всего, увы, чиновники не отказываются от принятия взятки, но и потому, что многие, даже бескорыстные из их числа, не считают для себя необходимым оказывать помощь в изобличении таких «просителей»). Их расследование неукоснительно предполагает необходимость тщательной проверки версии о ложном доносе со стороны заявителя по различным мотивам: от сведения неких личных и других счетов с оговариваемым им лицом до создания себе имиджа беспощадного и неподкупного борца с коррупцией. Понимание того, что такая проверка будет производиться, также зачастую психологически препятствует подаче этими лицами соответствующих заявлений в правоохранительные органы.
К слову сказать, если статья 304 УК РФ 1996 г. под провокацией взятки либо коммерческого подкупа понимает попытку передачи
На наш же взгляд, провокация получения взятки в отношении должностного лица и провокация дачи взятки со стороны этого лица равнозначно социально опасны, а потому мы поддерживаем высказанное в литературе мнение о необходимости внесения соответствующих изменений в статью 304 УК[137].
Значительно более сложной для оценки правомерности ее реализации представляется последняя разновидность выделенной нами следственной ситуации. Напомним, она состоит в том, что в качестве инициатора дачи взятки с целью дальнейшего разоблачения взяткополучателя под соответствующим прикрытием выступает сотрудник оперативно-розыскной службы либо лицо, сотрудничающее с органами дознания на конфиденциальной основе, а взяткополучатель «лишь пассивно» принимает предмет взятки или указываемую ему имущественную услугу или выгоду.
По сути, при такой оценке речь идет о той грани – грани зачастую очень тонкой, которая отличает правомерный так называемый «легендированный оперативный эксперимент», проводимый для изобличения коррупционера, от провокации взятки или коммерческого подкупа.
В связи с актуальностью и крайней дискуссионностью допустимости проведения «легендированного» оперативного эксперимента остановимся на этой проблеме более подробно.
Начнем с напоминания: хотя оперативному эксперименту в Федеральном законе «Об оперативно-розыскной деятельности» уделено особое внимание, но легального его определения не имеется.
В частности, статья 7 этого Закона указывает, что он производится на основании постановления, утвержденного руководителем органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, и только в целях выявления, предупреждения, пресечения и раскрытия преступлений и установления лиц, их подготавливающих, совершающих или совершивших. Вновь напомним, что в соответствии с изменениями, внесенными в этот Закон Федеральным законом от 24 июля 2007 г., проведение оперативного эксперимента допускается не только по тяжким преступлениям, как то было в первоначальной его редакции, но и по преступлениям средней тяжести.
Не ставя перед собой задачи вдаваться здесь в дискуссию о дефиниции и многих проблемах этого ОРМ, скажем что в контексте рассматриваемых в данной статье проблем под оперативным экспериментом мы понимаем создание сотрудниками, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, контролируемых условий для реализации субъектом умысла на получение взятки или (и) ее вымогательство в целях выявления и документирования факта коррупции и изобличения причастных к нему лиц[138].
Иными словами, оперативный эксперимент всегда состоит в целенаправленном создании неких законспирированных условий, всегда носит некий легендированный характер.
По своему содержанию оперативно-розыскная и криминалистическая легенда, верно пишет по этому поводу В.А. Образцов, «это специально подобранные с учетом назначения и условий использования факты и вымышленные сведения, которые субъекты уголовного преследования и оказывающие им содействие лица используют при подготовке и осуществлении инсценировочных действий (в том числе при вступлении в информационный контакт с подозреваемыми в совершении преступлений) и тем самым вуалируют подлинные замыслы и цели своей деятельности»[139].
Суть же и специфика «легендированного» оперативного эксперимента в рассматриваемом нами контексте заключается в том, что роль «взяткодателя» с целью изобличения должностного лица, в отношении которого имеется оперативная информация как о взяточнике, выполняет либо оперативный сотрудник, либо по его поручению лицо, сотрудничающее с таковым на конфиденциальной основе.
Допустимо ли в принципе подобное оперативное «внедрение», особенно с учетом позиции Европейского Суда по правам человека по этой проблеме?
Согласно его постановлению от 15 декабря 2005 г. по жалобе Г.А. Ваньяна к Российской Федерации, если «действия тайных агентов направлены на подстрекательство преступления и нет оснований полагать, что оно было бы совершено без их вмешательства, то это… может быть названо провокацией. Такое вмешательство и его использование в разбирательстве уголовного дела может непоправимо подорвать справедливость суда»[140].
А если допустимо, то где та, как сказано, тонкая грань, отличающая это ОРМ от провокации взятки?
Сразу оговоримся: если должностное лицо, другой чиновник, в отношении которого в установленном порядке осуществляется оперативная разработка (и к которому по ее плану якобы для решения интересующего его вопроса обратился агент), недвусмысленно требует за то дачи взятки, сомнений в допустимости последующего проведения оперативного эксперимента с целью задержания вымогателя с поличным у нас, как и у большинства других криминалистов, не возникает.
Ю.П. Гармаев и В.А. Фалилеев приводят следующий убедительный пример из практики правоохранительных органов Читинской области:
К чиновнику, занимавшемуся предоставлением в аренду земельных участков и в отношении которого имелись сведения о вымогательстве им взяток, обратился как руководитель коммерческой организации «легендированный» оперативник. И только когда чиновник в беседе сам намекнул, что услуга, хотя и законная, не будет безвозмездной, затем прямо потребовал передачи взятки, а оперативник уточнил сумму и порядок передачи взятки, и был проведен оперативный эксперимент по задержанию вымогателя с поличным[141].
Более сложна для оценки ситуация, когда инициатива в даче взятки исходит от легендированного лица (оперативного сотрудника, его конфидента). По мнению Ю.П. Гармаева и В.А. Фалилеева, «непосредственно в момент передачи взятки инициатива допустима и от дающего взятку «легендированного» оперативника или содействующего лица, если имело место одно из следующих обстоятельств: 1) предварительная договоренность на передачу взятки,
Данный подход к оценке этой ситуации сомнений в своей обоснованности не вызывает. Однако как относиться к наиболее распространенной ее разновидности: когда легендированный сотрудник (или его конфидент) обращается к должностному лицу, в отношении которого имеются должным образом зафиксированные данные, характеризующие его как взяточника, с предложением выполнить
С одной стороны, в подобных действиях такого сотрудника можно усмотреть наличие соучастия в виде подстрекательства как минимум в двух преступлениях: совершение незаконных действий (в свою очередь, квалифицируемых как злоупотребление служебным положением или/и должностной подлог), а также получение взятки. А потому на первый взгляд проведение состоящего в таких действиях оперативного эксперимента, казалось бы, недопустимо.
Более того, Федеральный закон «О внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации в связи с совершенствованием государственного управления в области противодействия экстремизму», разрешив, на что нами уже было обращено внимание, проведение оперативного эксперимента не только по тяжким преступлениям, но и по преступлениям средней тяжести, дополнил часть 8 ст. 5 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» прямым запретом органам (должностным лицам), осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, «подстрекать, склонять, побуждать в прямой или косвенной форме к совершению противоправных действий (провокация)».
У нас к этой новелле отношение далеко не однозначное. Нет сомнений в, казалось бы на первый взгляд, ее демократичности и правовой цивилизованности. Однако нет ли в ней определенного правового ханжества?
Так же как (заметим попутно) во введенном этим же Законом не вызывающем никаких сомнений в своей бесспорности запрете на… фальсификацию результатов оперативно-розыскной деятельности (!!!).
Следовательно, ранее подобная фальсификация закону не противоречила или как минимум допускалась, а не являлась одним из преступлений из числа рассматриваемых в настоящей работе?
Зададим прямой вопрос: не подрывает ли она в принципе сами основы оперативно-розыскной деятельности?
Не следует лукавить: «для оперативно-розыскной деятельности дезинформация, обман и провокация – это то, без чего не может осуществляться сбор информации, необходимой для раскрытия, расследования и предупреждения преступлений»[143]. А потому не поставит ли запрет «на подстрекательство или склонение…» под сомнение допустимость проведения практически любого оперативного эксперимента (и любой проверочной закупки)?
К примеру: обращение лица, осуществляющего проверочную закупку, к разрабатываемому субъекту с просьбой продать ему контрафактный диск, наркотики или очевидно сфальсифицированные спиртные напитки, разве не есть подстрекательство, побуждение к совершению противоправных, более того, уголовно наказуемых действий, выраженное притом в прямой форме?
Во всяком случае, убеждены мы, эта новелла будет «штатно» и небезуспешно использоваться стороной защиты по уголовным делам, в основе обвинения по которым будут лежать результаты проверочных закупок и оперативных экспериментов.
В то же время, как известно, «для обеспечения безопасности общества и государства от преступных посягательств допускается вынужденное причинение вреда правоохраняемым интересам должностным лицом органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность, либо лицом, оказывающим ему содействие, совершаемое при правомерном выполнении указанным лицом своего служебного или общественного долга (ч. 3 ст. 16 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности»).
Очевидно, что в настоящее время из множества внутренних (да и ряда внешних) проблем нашей страны борьба с коррупцией наиболее значима для обеспечения безопасности общества и государства. А потому, по нашему разумению, данное положение вполне корректно следует экстраполировать и на действия легендированного сотрудника, обеспечивающего в рассматриваемой ситуации проведение оперативного эксперимента по задержанию должного лица с поличным после получения им от этого сотрудника взятки.
Следует также вновь обратить внимание на то, что Пленум Верховного Суда Российской Федерации в постановлении «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе», рассматривая проблему провокации взятки либо коммерческого подкупа, считает результаты оперативного эксперимента допустимыми для доказывания вины подсудимого, когда из них усматривается: а) предварительное согласие этого лица на получение взятки; б) согласие на принятие предмета данной взятки или коммерческого подкупа.
При этом Верховный Суд не оговаривает, кто в этих случаях должен быть инициатором дачи/получения взятки – взяткодатель или потенциальный взяткополучатель, и не связывает это с законностью или незаконностью действий, которые за взятку (подкуп) решает выполнить должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной негосударственной организации.
Таким образом, лишь в случаях отсутствия такого определенного и недвусмысленно выраженного согласия должностного лица на получении взятки речь следует вести о ее провокации.
И наконец (и это немаловажно для оценки данной ситуации), у должностного лица остаются свобода выбора принятия решения: удовлетворить ли незаконную просьбу и получить за то взятку либо опровергнуть эти предложения. А как известно, именно этот фактор – свобода принятия решения в условиях обеспечения основополагающих прав личности – является одним из наиболее принципиальных критериев, отличающих правомерное психологическое воздействие от воздействия недопустимого[144].
Эти аргументы, как нам представляется, достаточны для общего вывода, что рассматриваемые оперативные мероприятия являются допустимыми и в принципе не могут быть расценены как провокация взятки (коммерческого подкупа), что, однако, не только не исключает, а, на наш взгляд, прямо предполагает необходимость по каждому конкретному уголовному делу решения вопроса о допустимости использования в судебном доказывании результатов проведенного в таких условиях оперативного эксперимента, ибо вряд ли возможно дать всеобъемлющее определение провокации как «созданного государством преступления».
Констатируя этот факт, Европейский Суд по правам человека в постановлении от 27 октября 2004 г. по делу «Эдвардс (Edwards) и Льюис (Lewis) против Соединенного Королевства» поддерживает следующий вывод Палаты лордов Соединенного Королевства. «В каждом отдельном случае судья, учитывая все обстоятельства дела, самостоятельно решает, было ли поведение полиции или другого правоохранительного органа настолько неправомерным, чтобы поставить под сомнение отправление правосудия. К факторам, которые необходимо учитывать, относятся характер преступления, основания проведения конкретной полицейской операции, возможность использования других методов обнаружения преступления, характер и степень участия полиции в совершении преступления. Чем сильнее стимулирование полицией совершения преступления, чем настойчивее инициатива полиции, тем больше у суда оснований для признания того, что полиция превысила границы, так как ее поведение могло привести к совершению преступления лицом, которое при обычных условиях его не совершило бы. Полиция должна действовать добросовестно и раскрывать доказательства преступных деяний, которые, по ее разумному подозрению, обвиняемый собирался совершить или уже совершал; а за операцией полиции должен осуществляться необходимый надзор. Судимость обвиняемого едва ли имеет значение, если только она не связана с другими факторами, обосновывающими разумное подозрение его в том, что он занимался преступной деятельностью до того, как об этом стало известно полиции».
С учетом этих положений, на наш взгляд, совершенно обоснованным является вывод суда по следующему уголовному делу.
Таким образом, мы полагаем, что легендированный оперативный эксперимент – суть допустимое оперативно-розыскное мероприятие. По достаточно, может быть, грубоватой аналогии возникающая при этом криминальная ситуация напоминает ситуацию… совершения изнасилования в условиях виктимного поведения потерпевшей, которое, как известно, не исключает ответственности насильника, но несомненно должно учитываться судом при назначении виновному наказания.
Авторы, изучавшие проблему «провокаций» на материалах правоприменительной практики Германии, пишут, что в таких случаях «суд, официально зная эти издержки со стороны агентов спецслужб, максимально снижает меру наказания[145].
Более того, по нашему мнению, действия виновного реализованные при проведении легендированного оперативного эксперимента, не могут быть расценены как оконченное должностное или служебное преступление, а потому подлежат квалификации как покушение на его совершение.
Эта позиция разделяется и Верховным Судом Российской Федерации. Так, применительно к проверочной закупке (в сути своей являющейся разновидностью легендированного оперативного эксперимента) Президиум Верховного Суда указал: «По смыслу закона в тех случаях, когда передача наркотического вещества осуществляется в ходе проверочной закупки, проводимой представителями правоохранительных органов… содеянное следует квалифицировать по части 3 ст. 30 и соответствующей части статьи 228 УК РФ».
Попутно заметим (опуская здесь аргументацию), что если высказанное в литературе мнение о необходимости получения судебной санкции на проведение оперативного эксперимента вообще[146] нам представляется излишне радикальным, то постановка вопроса о законодательном закреплении необходимости санкционирования судом производства проверочной закупки и «легендированного» оперативного эксперимента, думается, заслуживает внимания, а потому требует своего дальнейшего углубленного изучения.
В то же время мы принципиально против допустимости проведения с целью разоблачения взяточников (и взяткополучателей, и взяткодателей) оперативно-розыскных мероприятий, проводимых в порядке плановых проверок и направленных, как иногда это называют, на «ловлю на живца».
Приведем два примера из следственной практики, ярко, на наш взгляд, раскрывающих суть этих ОРМ.
А вот противоположная ситуация.
По нашему глубокому убеждению, ни в первом, ни во втором случае у сотрудников оперативно-розыскных органов вообще не было оснований для проведения указанных ОРМ. Как видим, в первом из них они проводились в отношении случайно оказавшегося в данный момент на посту ГИБДД Максимова; во втором – также «первого попавшегося» водителя Веденеева, допустившего нарушения ПДД.
Вряд ли всерьез можно принять объяснения сотрудника оперативно-розыскного органа, допрошенного в суде в качестве свидетеля по одному из приведенных уголовных дел, что основаниями таких ОРМ является наличие данных о том, что «многие сотрудники ГИБДД берут взятки, а многие водители их навязывают, в полном смысле суют их сотрудникам ГИБДД».
Весьма убедительны и, добавим мы, поучительны для сотрудников, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, на наш взгляд, доводы суда, положенные в основу принятия им такого решения, в связи с чем представляется вполне уместным привести их полностью.
В то же время нет никаких сомнений, что результаты таким образом проводимых плановых проверок являются достаточным основанием для принятия в отношении должностного лица необходимых дисциплинарных мер воздействия – вплоть до его увольнения.
Сделаем ряд обобщающих выводов по рассмотренным выше трем проблемам, связанным с задержанием с поличным по делам о преступлениях по должности и службе, в частности о взяточничестве:
1) задерживать лицо с поличным следует тогда, и только тогда, когда взяткополучатель распорядился предметом взятки как своим собственным;
2) проведение «легендированного» оперативного эксперимента при соблюдении изложенных выше условий допустимо, однако возможность использования его результатов в судебном доказывании должна решаться индивидуально по каждому уголовному делу;
3) использование результатов оперативных экспериментов, проводимых в качестве плановых проверок, в судебном доказывании по уголовным делам недопустимо.
Понятно, что оперативный эксперимент завершается фактическим захватом (задержанием) взяткополучателя. Оно должно следовать не только, что естественно, после того, как предмет взятки был данному лицу передан[147]. Его должно производить по истечении некоторого времени, достаточного для того, чтобы взяткополучатель распорядился полученным предметом как своим собственным (положил в карман, в портфель, поместил в стол, сейф и т. п.).
При этом есть, конечно, вероятность того, что за это время взяткополучатель предпримет некоторые меры по сокрытию предмета взятки: передаст его иному лицу, спрячет в заранее оборудованном тайнике и т. п. Но во-первых, такие случаи крайне редки на практике, во-вторых, могут быть нейтрализованы обеспечением должного оперативного сопровождения данного ОРМ (в частности, организацией надлежащего наружного наблюдения), а сокрытые в тайниках могут быть обнаружены в результате производства на то направленных действий. Однако по изложенным выше причинам выполнение данной рекомендации наиболее рационально для изобличения взяточника.
И далее возникает весьма неоднозначная проблема по процессуально обоснованному производству действий, связанных с обнаружением переданной лицу взятки и выявлению на этом предмете, в месте, в котором он обнаружен, а также на руках подозреваемого следов нанесенного ранее на предмет взятки трансфера и т. д. Иными словами – проблемы осмотра места происшествия.
В принципе мы согласны с авторами, полагающими, что «предмет взятки может быть изъят до возбуждения уголовного дела только в ходе осмотра места происшествия»[148] – иного уголовно-процессуального способа формирования доказательства на данной стадии действующий закон не знает.
Однако зачастую под данным следственным действием скрываются по существу иные следственные действия, которые могут производиться лишь по возбужденному уголовному делу и в соответствующем процессуальном режиме. В частности, мы имеем в виду производство выемки и освидетельствования.
Приведем в связи с этим, на наш взгляд, вполне обоснованное с позиций уголовно-процессуального закона, но тем не менее не поддержанное ни следователем, ни судом мнение по этим вопросам защитника обвиняемого С., привлеченного к уголовной ответственности за получение взятки, изложенное им в соответствующем ходатайстве.
«1. По мнению ведущих отечественных процессуалистов, суть осмотра места происшествия заключается в личном восприятии следователем и процессуальной фиксации «внешних признаков объектов, к которым, как правило, имеется свободный доступ» (см., напр.:
Потому осмотр места происшествия в принципе не может быть связан с применением к его участникам каких-либо мер процессуального принуждения.
Однако, как это усматривается из материалов уголовного дела, С. к моменту начала осмотра места происшествия находился в положении фактически задержанного, в своих действиях был ограничен и вынужден был подчиняться указаниям в этом отношении следователя. Такие ограничения допускаются по УПК лишь при производстве обыска.
И сам характер производства анализируемого осмотра места происшествия во многом выходил за рамки гносеологической и процессуальной сущности этого следственного действия, содержал в себе элементы именно обыска либо как минимум выемки, производимой принудительно (ч. 5 ст. 183 УПК РФ). Производство того и другого следственного действия возможно только по возбужденному уголовному делу и на основании постановления следователя.
Помимо изложенного выше, на это прямо указывают зафиксированные на видеопленке сугубо поисковые действия следователя, направленные на обнаружение четко определенного, конкретного объекта. В данном случае – предмета предполагаемой взятки (о сути и размере которого следователю ранее было известно из заявления действующего под контролем сотрудников оперативной службы лица, выступающего в качестве взяткодателя, и самой организации ими оперативного эксперимента).
К таковым можно, в частности, отнести его, и только его, тщательные розыски в документах, находящихся на столе и в ящиках стола С., в книгах и среди книг, находящихся в шкафу, а также, наконец, то, что после его обнаружения в шкафу осмотр самого помещения, по сути, был завершен (в частности, в других комнатах кабинета он вообще не осуществлялся).
2. В рамках данного осмотра места происшествия были осмотрены с помощью технических средств кисти рук С., а затем с них были произведены смывы (т. 1, л. д. 24).
Однако эти действия не могут быть расценены как часть осмотра места происшествия. Они, при необходимости, могли быть осуществлены в виде самостоятельного следственного действия, которое производится только по возбужденному уголовному делу и на основании постановления, ибо существенно затрагивают права граждан».
В отличие от осмотра освидетельствование затрагивает право на неприкосновенность и личную свободу граждан. Поэтому закон выделил освидетельствование в самостоятельное следственное действие и определил специфические правила его производства[149].
На эту же особенность освидетельствования и его отличие от других видов следственного осмотра обращают внимание и авторы «Руководства для следователей» (М., 2005, с. 318): «Поскольку освидетельствование предполагает визуальный осмотр тела гражданина или исследования его состояния, а это существенно затрагивает право гражданина на неприкосновенность и личную свободу, постольку решение о производстве данного следственного действия должно излагаться в постановлении следователя.
Сразу отметим, что осмотр места происшествия не может быть осуществлен сотрудниками, производившими захват взяточника с поличным, ибо, как известно, «не допускается возложение полномочий по проведению дознания на то лицо, которое проводило или проводит по данному уголовному делу оперативно-розыскные мероприятия» (ч. 2 ст. 41 УПК). Это, по нашему убеждению, не предполагает, а просто требует тесного взаимодействия сотрудников, осуществляющих оперативный эксперимент, со следователем, который должен «включаться в дело» непосредственно после фактического захвата лица, получившего, как это предполагается, взятку (с учетом изложенных выше его условий).
Более того, нам представляется в высшей степени целесообразным, чтобы оперативные сотрудники до начала производства оперативного эксперимента обсуждали его «сценарий» со следователем, который затем при наличии, естественно, на то оснований (по собственной ли инициативе, поручению руководителя следственного подразделения) будет решать вопрос о возбуждении по его результатам уголовного дела. Возможность и правомерность такого взаимодействия не может быть поставлена под сомнение (такие попытки в ряде случаев предпринимаются затем защитниками обвиняемых) хотя бы потому, что и органы дознания, и сотрудники, осуществляющие оперативно-розыскную деятельность, и следователи выполняют одну уголовно-процессуальную функцию – все они являются представителями стороны обвинения.
По нашему убеждению, такое взаимодействие если не исключит полностью, то в существенной мере снизит вероятность допущения оперативными сотрудниками указанных выше просчетов (в частности, связанных с моментом задержания взяткополучателя), основной причиной которых, думается, являются пробелы в их знаниях об особенностях формирования судебных доказательств.
В самом же осуществлении задержания следователь не только не должен участвовать, но и не должен при том присутствовать. В противном случае может возникнуть проблема необходимости его допроса в качестве свидетеля по обстоятельствам, связанным с задержанием, что, как известно, исключит возможность осуществления им дальнейшего расследования по данному уголовному делу.
В ходе осмотра места происшествия обнаруженный предмет, его упаковка, их особенности тщательно фиксируются; номинал и номера денежных купюр, составляющих предмет взятки, переписываются; при возможности делаются их ксерокопии (цель этого – идентификация предмета взятки – очевидна; заметим, что если взятка представляет собой значительные денежные суммы, эта часть работы весьма трудоемка); выявляются имеющиеся на предмете взятки и его упаковке отпечатки пальцев, следы трансфера на руках взяткополучателя и в том месте, в котором предмет взятки был обнаружен.
Например, по сообщениям средств массовой информации, 6 сентября 2007 г. некто Н.Н. Серых был задержан в момент получения взятки в размере 1 млн евро, каждую купюру из которых следовало описывать и ксерокопировать. Всего же преступная группа, в которую он входил, предполагала получить взятку в размере 7 млн евро, оставшуюся часть из которой (вспомним то, что ранее говорилось о современных способах передачи взяток) им должны быть перечислены с использованием банковских переводов[150].
Нет сомнений, что тут же, используя эффект внезапности, необходимо получить объяснение задержанного о происхождении у него этого предмета.
При этом следует иметь в виду следующую процессуальную, «доказательственную» тонкость, которая далеко не всегда учитывается в практике на этом этапе выявления и расследования факта получения взятки. Если указанные обстоятельства выясняются у задержанного проводившими оперативный эксперимент лицами, то его объяснения, даже если они, как это в настоящее время чаще всего бывает, зафиксированы техническими средствами, вряд ли могут быть в дальнейшем использованы непосредственно в качестве доказательства по нескольким причинам. Во-первых, они получены до возбуждения уголовного дела (более того, сама конструкция статьи 144 УПК, как это ни парадоксально, текстуально не содержит возможность получения от лиц объяснений в рамках проверки сообщения о преступлении; а сам их статус – являются ли объяснения, полученные до возбуждения уголовного дела, доказательствами в форме «иных документов» либо вообще ни имеют какого-либо доказательственного значения – не разрешен ни законодателем, ни в уголовно-процессуальной литературе). Во-вторых, напомним вновь, на них закон не допускает возложение полномочий на проведение дознания.
А потому даваемые задержанным лицом объяснения о происхождении обнаруженного у него предмета, как на этот момент предполагается, взятки подлежат занесению следователем в составляемый им протокол осмотра места происшествия. Заметим, что если подобный осмотр места происшествия производится в жилище подозреваемого, то рациональным является незамедлительное получение объяснений об этом же у проживающих совместно с ним лиц (как и при производстве обыска, относительно которого подобная рекомендация формулировалась ранее).
Следует, думается, остановиться еще на одной проблеме, связанной с производством данного следственного действия.
Если в начале или в процессе осмотра места происшествия подозреваемый изъявит желание добровольно выдать предмет (ценности), полученный им, как это предполагается, в качестве взятки, по собственной инициативе либо по предложению следователя или принимающих в осмотре участие оперативных сотрудников, то этот факт должен быть отражен в протоколе этого действия[151].
Значительно более сложно для процессуального разрешения представляется ситуация, когда подозреваемый в ходе производимого осмотра места происшествия добровольно полученный, как предполагается, предмет взятки не только не выдает по собственной инициативе, но и отказывается выдать его по предложению следователя (оперативного сотрудника).
Ряд авторов для разрешения этой ситуации предлагают «сразу же после задержания провести личный обыск взяткополучателя, а в особых случаях и сопровождающих его лиц. При передаче взятки в помещении там необходимо провести тщательный обыск»[152].
Увы, при всей своей криминалистической целесообразности такая рекомендация противоречит действующему уголовно-процессуальному закону, допускающему, как известно, до возбуждения уголовного дела производство лишь осмотра места происшествия.
В плане законодательного предложения, несомненно, следует ставить вопрос о необходимости дополнения УПК положением, разрешающим следователю (органу дознания) производство до возбуждения уголовного дела, помимо осмотра места происшествия, выемки (а может быть, и личного обыска) в случаях, когда лицо застигнуто в момент или непосредственно после совершения преступления. Выемка же, как известно, может быть осуществлена и принудительно (п. 5 ст. 183 УПК).
Однако это лишь предложение. А что же делать в данной ситуации в настоящее время, может ли быть она сейчас разрешена законным образом? Признаемся, однозначного ответа на этот вопрос у нас в настоящее время не имеется.
Тем не менее, отдавая себе отчет в весьма спорном характере нашей рекомендации, все же полагаем, что неким легальным способом разрешения этой ситуации может явиться производство сотрудниками, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, личного досмотра задержанного лица, досмотра помещения, транспортного средства (места получения/дачи взятки), которые в данном случае действуют не в рамках Закона об ОРД (такого ОРМ, как личный досмотр, данный Закон не предусматривает), а на основании пунктов 2 и 25 ч. 1 ст. 11 УПК РФ и Закона Российской Федерации «О милиции».
Поводом для личного досмотра следует признать наличие достаточных оснований полагать, что данный гражданин «имеет при себе оружие, взрывчатые вещества, взрывные устройства» (а это в соответствии с приведенный правовой нормой является основанием для личного досмотра). Действительно, как показывает практика, в ряде случаев эти лица имеют при себе оружие (что особенно характерно для ситуации задержания по подозрению в получении взятки сотрудника правоохранительных органов). Будем откровенны – любой захват сотрудниками милиции лица по подозрению в совершении им преступления, по нашему убеждению, совершенно обоснованно для обеспечения безопасности и предупреждения возможности оказания задерживаемым вооруженного сопротивления сопровождается его личным досмотром.
Основанием для досмотра помещения и (или) транспортного средства является «наличие данных о влекущем уголовную или административную ответственность нарушении законодательства, регулирующего финансовую, хозяйственную, предпринимательскую и торговую деятельность». Нет сомнений, что в рассматриваемой ситуации таких оснований для досмотра этих объектов более чем достаточно.
Напомним, этот вид досмотра производится на основании мотивированного постановления начальника органа внутренних дел (органа милиции) или его заместителя. Нам представляется целесообразным, чтобы сотрудники, подготавливающие оперативный эксперимент, испрашивали такое постановление заранее, предвидя возможное развитие ситуации после задержания с поличным: если задержанное лицо добровольно выдаст полученные ценности, необходимость в его реализации отпадет; в противном случае это даст правовые основания для незамедлительного производства досмотра.
Кроме того, в этих случаях, по нашему мнению, почти всегда есть основания полагать, что задержанное лицо совершило как минимум некое административное правонарушение, что предоставляет право для его пресечения произвести «личный досмотр, досмотр вещей, досмотр транспортного средства, находящихся при физическом лице; осмотр принадлежащих юридическом лицу помещений, территорий, находившихся там вещей и документов» (п. 3 ч. 1 ст. 27.1. КоАП РФ).
Кстати сказать, в законодательстве США есть понятие «предварительный (ограниченный) обыск». Он заключается во «внешнем ощупывании и похлопывании» одежды подозреваемого и осмотре территории, находящейся под его непосредственным контролем.
«Под территорией, находящейся под непосредственным контролем подозреваемого, понимается пространство, которое мог бы преодолеть (покрыть) человек, внезапно совершивший прыжок, чтобы добыть (взять, достать) оружие, иные незаконные предметы, имеющие доказательственное значение, чтобы уничтожить их, причинить вред полицейскому и т. д.»[153].
Нет ли необходимости дополнить наше административное, а может быть, и уголовно-процессуальное законодательство подобной достаточно детально расписанной процедурой «предварительного обыска»?
Факт и результаты личного досмотра лица, задержанного в этой ситуации по подозрению в получении взятки, досмотра помещения и (или транспортного средства) должны быть отражены в составленном по этому поводу сотрудниками, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность, протоколе, который затем с другими материалами проведенной по делу оперативной работы подлежит направлению в соответствующее следственное подразделение для использования в процессе доказывания (о чем будет говориться далее).
Именно следователь (а не, вновь напомним, оперативный сотрудник) должен незамедлительно произвести другие процессуальные и неотложные следственные действия по формированию доказательств получения заподозренным лицом взятки, в первую очередь возбудить при наличии на то оснований уголовное дело и допросить подозреваемого.
Сущность допроса подозреваемого, как об этом подробно говорилось выше, в значительной степени обусловливается позицией, которую займет лицо при допросе непосредственно после своего задержания. Представляется, что оно относительно факта обнаружения предмета взятки и его происхождения может занять одну из следующих позиций:
1) признать себя виновным в получении взятки;
2) объяснить произошедшее учиненной в отношении его провокацией;
3) объяснить факт обнаружения у него предмета взятки его некриминальным происхождением (в частности, возвратом долга либо, напротив, получением его в долг, либо предыдущей оплатой стоимости предмета взятки для не носящей криминального характера передачи другому лицу и т. п.);
4) отказаться от дачи каких-либо объяснений по факту своего задержания.
Очевидно, что при допросе в первых из трех этих ситуаций подозреваемый подробно допрашивается по существу занятой им позиции. Особое внимание следует уделять подробному и детальному выяснению тех соображений, которыми он обосновывает совершение в отношении его провокации или некриминальное происхождение обнаруженного у него предмета.
Тут же напомним, что в процессе дальнейшего расследования (либо в суде) позиция, первоначально занятая подозреваемым, может существенно видоизмениться: лицо, признавшее себя виновным в получении взятки, может отказаться от своих «признательных» показаний, и напротив, лицо, отрицавшее получение взятки, убедившись в наличии изобличающих его доказательств, признать себя виновным полностью или частично.
Вторая проблема, актуальная для расследования взяточничества в рассматриваемой перспективной следственной ситуации, имеет, на наш взгляд, два взаимосвязанных аспекта.
Во-первых, весь процесс подготовки и осуществления проведенных по делу об умышленном должностном и служебном преступлении экспериментов (в частности, оперативного) должен быть четко зафиксирован в выполняемых в связи с этим документах, носящих открытый характер. К ним, по мнению Ю.П. Гармаева и ряда других специалистов, с которыми мы в целом в этом отношении согласны, относятся, в частности, следующие акты (протоколы):
• заявление или протокол принятия устного заявления, подтверждающие факт обращения взяткополучателя в правоохранительные органы с сообщением о вымогательстве у него конкретным должностным лицом взятки;
Как уже неоднократно отмечалось, именно поступление такого заявления чаще всего и инициирует начало оперативно-розыскной работы по конкретному факту совершения лицом должностного или служебного преступления.
• акт передачи заявителю и пометки денежных средств, другого предмета взятки, содержащий в том числе описание нанесенного на них трансфера;
Цель составления этого документа – возможность последующей идентификации предмета взятки после предполагаемого его изъятия у взяткополучателя и установления того, что данное лицо действительно его приняло (о чем, в частности, будут свидетельствовать следы трансфера на руках этого лица и в местах, куда данный предмет был помещен после его получения).
• акты передачи заявителю и последующего приема от него записывающих (в режиме скрытных аудио– и видеозаписей), транслирующих и иных средств спецтехники;
Целью составления этих документов является исключение возможности фальсификации результатов применения этих технических средств или предположений об учинении такой фальсификации. А такая версия, как показывает практика, зачастую выступает в качестве одной из основных составляющих позицию по делу стороны защиты.
• акт, фиксирующий факт изъятия у взяткополучателя предмета взятки, и обнаруженные при этом сопутствующие следы (в частности, трасфера на руках данного лица, в его одежде и в местах, где он находился к моменту изъятия).
«В рамках описываемых в этом документе действий, – уточняет содержание такого акта Ю.П. Гармаев, – изымаются помеченные деньги, проводятся идентификационные действия, фиксируются следы совершенного преступления (следы специального состава, отпечатки пальцев, фрагменты упаковки и т. п.)[154].
Мы же полагаем: именно в этом документе, а не в протоколе осмотра места происшествия должен отражаться факт сбора образцов для сравнительного исследования, право на который предоставлено сотрудникам оперативно-розыскных служб пунктом 3 ст. 6 Федерального закона «Об опретивно-розыскной деятельности» (в частности, смывов следов трансфера с рук подозреваемого). Напомним, что более подробно наше мнение по возможному разрешению проблемных ситуаций, которые могут возникать в связи с этим, изложено выше.
Во-вторых, для того чтобы данные оперативно-розыскной деятельности могли быть использованы в судебном доказывании (в том числе об умышленных преступлениях, совершенных по должности или службе), они должны быть предоставлены следователю в установленном нормативными положениями порядке. В противном случае естественным образом возникает вопрос о допустимости вовлечения их в уголовный процесс.
В настоящее время этот порядок регламентируется Инструкцией о порядке представления результатов оперативно-розыскной деятельности дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд, являющейся приложением к совместному приказу МВД, ФСБ, ФСО, ФТС, СВР, ФСИН, ФСКН и Минобороны России от 17 апреля 2007 г.
В связи с новизной этой Инструкции, существенными изменениями ранее регламентированного порядка представления результатов ОРД приведем отдельные, основные в контексте изучаемой методики ее положения (с некоторыми сокращениями).
«…7. Результаты ОРД представляются в виде рапорта об обнаружении признаков преступления или сообщения о результатах оперативно-розыскной деятельности.
8. Рапорт об обнаружении признаков преступления составляется должностным лицом органа, осуществляющего ОРД, и регистрируется в порядке, установленном нормативными правовыми актами органов, осуществляющих ОРД.
10. Представление результатов ОРД дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору[155], в суд для осуществления проверки и принятия процессуального решения в порядке статей 144 и 145 УПК РФ, а также для приобщения к уголовному делу осуществляется на основании постановления о представлении результатов оперативно-розыскной деятельности дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд… утвержденного руководителем органа, осуществляющего ОРД (начальником или его заместителем).
Указанное постановление составляется в двух экземплярах, первый из которых направляется дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд…
11. При представлении дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд результатов ОРД, полученных при проведении… оперативного эксперимента, к ним прилагается постановление о проведении данного ОРМ, утвержденное руководителем органа, осуществляющего ОРД (начальником или его заместителем).
13. В случае представления дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд результатов ОРД, полученных при проведении ОРМ, которые ограничивают конституционные права человека и гражданина на тайну переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных и иных сообщений, передаваемых по сетям электрической и почтовой связи, а также право на неприкосновенность жилища, к ним прилагаются копии судебных решений о проведении ОРМ.
14. Представление результатов ОРД, содержащих сведения об организации и тактике проведения оперативно-технических мероприятий, используемых при их проведении технических средствах, о штатных негласных сотрудниках оперативно-технических и оперативно-поисковых подразделений, должно в обязательном порядке согласовываться с исполнителями соответствующих мероприятий.
17. К документам, указанным в пункте 7 настоящей Инструкции, могут прилагаться полученные (выполненные) при проведении ОРМ фотографические негативы и снимки, киноленты, диапозитивы, фонограммы, кассеты видеозаписи, носители компьютерной информации, чертежи, планы, схемы, акты, справки, другие документы, а также иные материальные объекты, которые в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством могут быть признаны вещественными доказательствами.
При этом информация о времени, месте и обстоятельствах получения прилагаемых материалов, документов и иных объектов, полученных при проведении ОРМ, должна быть отражена в рапорте об обнаружении признаков преступления и/или сообщении.
В случае необходимости описание индивидуальных признаков указанных материалов, документов и иных объектов может быть изложено в отдельном приложении к сообщению.
18. Органом, осуществляющим ОРД, при подготовке и оформлении для передачи дознавателю, органу дознания, следователю, прокурору или в суд материалов, документов и иных объектов, полученных при проведении ОРМ, должны быть приняты необходимые меры по их сохранности и целости (защита от деформации, размагничивания, обесцвечивания, стирания и другие).
Допускается представление материалов, документов и иных объектов, полученных при проведении ОРМ, в копиях (выписках), в том числе с переносом наиболее важных моментов (разговоров, сюжетов) на единый носитель, о чем обязательно указывается в сообщении. В этом случае оригиналы материалов, документов и иных объектов, полученных при проведении ОРМ, если они не были в дальнейшем истребованы дознавателем, органом дознания, следователем, прокурором или судом (судьей), хранятся в органе, осуществившем ОРМ, до завершения судебного разбирательства и вступления приговора в законную силу либо до прекращения уголовного дела (уголовного преследования).
19. Результаты ОРД, представляемые для решения вопроса о возбуждении уголовного дела, должны содержать достаточные данные, указывающие на признаки преступления, а именно: сведения о том, где, когда, какие признаки и какого именно преступления обнаружены; при каких обстоятельствах имело место их обнаружение; сведения о лице (лицах), его совершившем (если оно известно), и очевидцах преступления (если они известны); о местонахождении предметов и документов, которые могут стать вещественными доказательствами; о любых других фактах и обстоятельствах, имеющих значение для решения вопроса о возбуждении уголовного дела.
20. Результаты ОРД, представляемые для подготовки и осуществления следственных и судебных действий, должны содержать сведения о местонахождении лиц, скрывающихся от органов предварительного расследования и суда; о лицах, которым известны обстоятельства и факты, имеющие значение для уголовного дела; о возможных источниках доказательств; о местонахождении предметов, перечисленных в части 1 статьи 81 УПК РФ; о других фактах и обстоятельствах, позволяющих определить объем и последовательность проведения процессуальных действий, выбрать наиболее эффективную тактику их производства, выработать оптимальную методику расследования по конкретному уголовному делу.
21. Результаты ОРД, представляемые для использования в доказывании по уголовным делам, должны позволять формировать доказательства, удовлетворяющие требованиям уголовно-процессуального законодательства, предъявляемым к доказательствам в целом, к соответствующим видам доказательств; содержать сведения, имеющие значение для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию по уголовному делу, указания на ОРМ, при проведении которых получены предполагаемые доказательства, а также данные, позволяющие проверить в условиях уголовного судопроизводства доказательства, сформированные на их основе».
К данным материалам, естественно, приобщаются и описанные выше акты (протоколы), фиксирующие процесс подготовки и сами результаты проведенного оперативного мероприятия.
Как уже неоднократно упоминалось, и это отражено в цитированной выше Инструкции, в настоящее время и многие описанные выше действия по подготовке оперативного эксперимента (в частности, встречи потенциальных взяткодателя и взяткополучателя, происходящие на них переговоры) и весь процесс проведения самого эксперимента в скрытном режиме фиксируются аудио– и видеоаппаратурой.
Для своей «легализации» в уголовном процессе выполненные аудио– и видеозаписи не только должны быть предоставлены следователю в указанном правовом порядке, им осмотрены и приобщены к материалам уголовного дела в качестве вещественных доказательств, но и подвергнуты соответствующим чаще всего фоноскопическим экспертным исследованиям.
«Штатными», типовыми задачами, разрешение которых входит в компетенцию экспертов – специалистов в области судебной фоноскопии, являются следующие:
1) число лиц и идентификация голосов лиц, участвующих в предоставленной на исследование фонограмме (видеозаписи);
2) восстановление полного содержания записанных переговоров с расшифровкой, кому из их участников какой текст принадлежит;
3) установление отсутствия (или наличия) признаков непрерывности звукозаписи, монтажа исследуемой звукозаписи (видеоряда) и иных технически внесенных изменений исследуемой фонограммы[156].
На необходимости постановки на разрешение судебной фоноскопической экспертизы последнего из названных вопросов следует остановиться особо. Дело в том, что для производства скрытой аудио– и видеозаписи в настоящее время все чаще используется аппаратура, основанная на цифровых технологиях. Они же, как известно, предоставляют самые широкие возможности для создания практически любого монтажа[157].
С вполне обоснованной тревогой обращает на это внимание Е.И. Галяшина: «Современные компьютерные технологии позволяют редактировать и копировать звуковые сигналы таким образом, что признаков произведенных с записью манипуляций и изменений, привнесенных в содержание разговора, на фонограмме может не проявиться. Нередко используемая измерительная аппаратура не обладает достаточной точностью и разрешающей способностью для обнаружения и фиксации монтажа»[158].
Заметим, что эту «технологическую» особенность достаточно часто и, как показывает практика, зачастую небезуспешно использует сторона защиты, ставя под сомнение подлинность использованной при доказывании обвинения фонограммы, выполненной при подготовке и осуществлении оперативного эксперимента по рассматриваемой категории уголовных дел.
Тем не менее в целом представляется вполне обоснованным предложение отдельных исследователей дополнить статью 196 УПК («Обязательное назначение судебной экспертизы») пунктом следующего содержания: отсутствие факта монтажа и внесения иных изменений в фонограмму, полученную за рамками процессуальной деятельности»[159].
И еще на один аспект, связанный с использованием в доказывании фонограмм скрытно произведенных аудиозаписей, следует, на наш взгляд, обратить внимание. При расследовании преступлений, совершаемых по должности или службе, эти записи все чаще фиксируют переговоры, ведущиеся на иностранных языках.
Более того, в ряде случаев используемый переговорщиками иностранный язык является, так сказать, «международнообщепризнанным», чаще всего английским, который не является родным для всех участников этих бесед.
По уголовному делу Петрова, обвиняемого в контрабанде запасных частей к боевой авиационной технике в одну из ближневосточных стран, в качестве доказательства использовались фонограммы записей телефонных переговоров, которые на английском языке вел Петров с представителем данной страны. При этом ни для Петрова (что естественно), ни для его собеседника английский язык не являлся родным. В процессе фоноскопической экспертизы эти беседы были переведены на русский язык; в качестве переводчика привлекался преподаватель английского языка одного вуза.
Прослушав приобщенные к делу аудиозаписи и сравнив их с содержащейся в заключении экспертов фонограммой, Петров заявил, что перевод неадекватно отражает содержание зафиксированных на пленке переговоров, так как «беседы шли на ломаном, а не на литературном английском языке». Повторная фоноскопическая экспертиза, к участию в которой был привлечен переводчик, учитывавший эту особенность переговоров, позволила уточнить их объективное содержание (заметим, что часть его успешно затем использовалась защитой, но другая, не менее успешно, – стороной обвинения).
Данные примеры из следственно-судебной практики, на наш взгляд, достаточно убедительно иллюстрируют необходимость привлечения в подобных случаях для производства судебной фоноскопической экспертизы высококвалифицированных переводчиков для адекватного воспроизведения на русском языке содержания переговоров (их частей), осуществлявшихся на том или ином иностранном языке.
Другие следственные действия, последовательность их проведения и особенности обстоятельств, при том выясняемых[160], на наш взгляд, во многом представляют соответствующую интерпретацию того, что применительно к данной проблеме было достаточно подробно рассмотрено выше применительно к ретроспективной ситуации расследования. В сути своей, на наш взгляд, на последующем этапе расследования эти ситуации в методическом отношении их разрешения во многом теряют свои специфические особенности, «входят в одно русло».
Ранее в ряде своих работ мы вслед за B.C. Зеленецким и рядом других процессуалистов обосновывали мнение, что возбуждение государственного обвинения является самостоятельной, принципиально ответственной стадией уголовного процесса, связующим звеном, «мостиком» между предварительным расследованием и судебным производством по уголовному делу[161].
«Воспринимает прокурор обвинение сформулированное следователем, или формирует его сам, внося с учетом обстоятельств дела в ранее сформулированное обвинение соответствующие изменения, – основываясь на действующем тогда законодательстве совершенно верно писал B.C. Зеленецкий, – во всех случаях он принимает соответствующее решение, которое по своей природе является
Изменения же в Уголовно-процессуальный кодекс, внесенные Федеральным законом от 5 июня 2007 г. «О внесении изменений в Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации и Федеральный закон «О прокуратуре Российской Федерации», сделали это положение, как представляется, совершенно бесспорным.
По сути, именно эта функция – возбуждения государственного обвинения по материалам завершенного расследованием уголовного дела – стала если не единственным, то основным рычагом его управления уголовным преследованием, осуществляемого на досудебных стадиях уголовного судопроизводства.
И дело не только, а по нашему убеждению, и не столько в самом факте создания им Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации.
Более принципиальное значение имеет существенное изменение процессуальной функции и правового статуса прокурора на досудебных стадиях уголовного судопроизводства.
Эти изменения, не только сохранив, но и увеличив его полномочия при производстве дознания, по сути своей, отстранили прокурора от участия в предварительном следствии по уголовным делам (признаемся, логика таких различных решений законодателя относительно роли прокурора при осуществлении предварительного расследования в отдельных его формах нам в настоящее время не очень понятна)[163].
В частности, в соответствии с этим Законом прокурор лишен права лично возбудить уголовное дело, прекратить его либо уголовное преследование в отношении отдельных лиц. Он может лишь инициировать необходимость решения этих и других вопросов по уголовному делу перед следователем (и его руководителем). Более того, вынесенные в этом отношении прокурором в пределах своих указанных выше полномочий постановления не являются однозначно обязательными для органов и лиц, осуществляющих предварительное следствие. Он может их обжаловать в порядке, установленном частью 6 ст. 37 УПК.
В этих, как сказано, принципиальных изменениях функции и процессуального статуса прокурора при производстве предварительного следствия, на наш взгляд, заложено несколько взаимосвязанных составляющих.
Во-первых, – и это представляется нам главным – они с очевидностью свидетельствуют об осознании законодателем неэффективности прокурорского надзора за этой деятельностью в ранее существовавших его формах (на что обращалось внимание в литературе).
В действующей до внесения этих изменений редакции УПК прокурор признавался не только руководителем, но и самым активным участником уголовного преследования в досудебном производстве, обладающим самыми широкими полномочиями. Он не только имел возможность лично возбуждать уголовные дела, но и без его согласия следователь не имел права как возбудить уголовное дело, так и обратиться в суд для получения разрешения на производство отдельных следственных действий и применения к подозреваемым и обвиняемым ряда мер пресечения. Его письменные указания о направлении расследования, а органам дознания – о проведении оперативно-розыскных мероприятий за редкими исключениями являлись для следователя и этих органов обязательными. Наконец, прокурор имел право личного производства отдельных следственных действий и т. д.
Однако в то же время он был обязан осуществлять и прокурорский надзор за производимым уголовным преследованием, в котором, как сказано, в этой стадии судопроизводства он принимал самое активное участие. И гносеологически, и психологически такое «раздвоение», а скорее, сочетание функциональных обязанностей прокурора вряд ли – и это наглядно показывала многолетняя практика – a priori могло быть достаточно эффективным.
Вряд ли можно было сколь-нибудь серьезно утверждать (как это не так давно сделали научные сотрудники Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры Российской Федерации С.К. Питерцев и А.А. Степанов), что «слабые дела» в суд обычно не направляются, а допускаемые процессуальные нарушения исправляются при осуществлении прокурорского надзора за расследованием»[164].
Достаточно в связи с этим напомнить широко известные неправосудные приговоры к смертной казни по делам серийных убийц Михасевича, Чикатило и др.[165], совершенно обоснованные оправдательные приговоры или факты прекращения уголовных дел в результате отмены обвинительных приговоров вышестоящими судебными инстанциями[166]. И по всем этим уголовным делам «осуществлялся прокурорский надзор за расследованием»!
Потому совершенно предсказуемым явилось то, что опрошенные нами в 2006 году профессиональные участники уголовного судопроизводства оценили качество прокурорского надзора за предварительным расследованием менее чем на 5 баллов по предложенной им 10-балльной шкале оценки[167].
Нам представляется, что из такой ситуации с существовавшим положением прокурора в досудебных стадиях уголовного судопроизводства было два законодательных выхода.
Первый: признать тот факт, что прокурор является руководителем и организатором всей системы уголовного преследования, и всю свою деятельность в этом качестве он направляет в конечном счете на обеспечение для себя возможности законного и обоснованного возбуждения в отношении изобличаемого в результате этой деятельности лица обвинения от имени государства – государственного обвинения[168].
Второй вариант. С целью обеспечения большей критичности прокурора к материалам предварительного следствия и, следовательно, повышенной объективности к оценке его результатов отстранить его от практического участия в уголовном преследовании на досудебных стадиях уголовного судопроизводства, одновременно сохранив за прокурором определенные полномочия по надзору за текущей деятельностью лиц и органов, осуществляющих на них уголовное преследование.
Анализ комментируемых изменений УПК приводит к выводу, что законодатель склонился именно к этому решению данного вопроса, оставив за прокурором, по сути, принятие лишь одного, но наиболее важного на данном этапе уголовного судопроизводства процессуального решения – возбуждения государственного обвинения по результатам изучения материалов уголовного дела, завершенного в отношении обвиняемого составлением обвинительного заключения. Иными словами, законодатель оставил прокурору на данной стадии уголовного судопроизводства единственную альтернативу: поддержать обвинение, сформулированное следователем, и тем самым возбудить в отношении лица государственное обвинение либо отказать следователю в возбуждении по предоставленным ему материалам уголовного дела государственного обвинения[169].
Практика уголовного судопроизводства ближайших лет покажет, насколько обоснованным и эффективным было принятое решение.
Но уже то, что лишь за 4 месяца действия этих изменений в УПК, как сообщил глава Следственного комитета при прокуратуре Российской Федерации А.И. Бастрыкин, следователям прокуратуры было возвращено для доследования 1278 уголовных дел, в то время как за весь 2006 год им возвращалось прокурорами 1200 уголовных дел, а за первое полугодие 2008 года – 1693 уголовных дела (относительно 469 дел, возвращенных за первое полугодие года предыдущего), показывает, что прокуроры стали более взвешенно, чем ранее, относиться к решению вопроса о возбуждении государственного обвинения.
Заметим, что в качестве основных причин отказа в возбуждении государственного обвинения и возвращения дел для доследования А.И. Бастрыкин называет неполноту следствия, неправильную квалификацию действий обвиняемых, нарушение их прав на защиту[170], т. е. именно те, на рациональное выявление которых прокурором и направлено большинство из далее формулируемых методических рекомендаций.
Как и ранее, это решение (о возбуждении государственного обвинения в отношении конкретного лица/лиц) принимается прокурором по поступлении к нему уголовного дела с обвинительным заключением. «После подписания следователем обвинительного заключения, – указывает часть 6 ст. 220 УПК, – уголовное дело незамедлительно направляется прокурору».
Полномочия прокурора при рассмотрении им поступившего от следователя уголовного дела с обвинительным заключением, как известно, регламентированы статьей 221 УПК. В нее же анализируемым Федеральным законом от 5 июня 2007 г. внесены весьма существенные коррективы, учитывающие изменения процессуального статуса прокурора в досудебном производстве. Они, как сказано, еще раз подчеркивают самостоятельность стадии возбуждения государственного обвинения в уголовном судопроизводстве.
Если вкратце их суммировать, то по новой редакции статьи 221 УПК:
– срок рассмотрения прокурором поступившего от следователя уголовного дела с обвинительным заключением
– прокурор
Если он считает необходимым произвести данные действия либо устранить выявленные недостатки расследования, прокурор
– если прокурор установит, что предельный срок содержания обвиняемого под стражей истек, он
Отсюда следует, что при поступлении к прокурору уголовного дела с обвинительным заключением у него существует единственная альтернатива: либо утвердить его, тем самым возбудив в отношении привлеченного следователем к уголовной ответственности лица государственное обвинение, либо мотивированно отказаться это сделать, возвратив уголовное дело следователю для принятия соответствующего решения о его дальнейшем движении.
Обсуждаемый в настоящее время законодательный проект об изменении предметной подследственности и передачи расследования преступлений небольшой и средней тяжести органам дознания[171] (в случае его принятия), видимо, вновь увеличат возможности прокурорского надзора в досудебном производстве по уголовным делам об этих преступлениях. Однако это, как нам представляется, не изменит самой сущности стадии возбуждения государственного обвинения.
Такое положение прокурора, на наш взгляд, еще более, чем ранее, актуализирует проблемы методики возбуждения государственного обвинения как в целом, так и о преступлениях отдельных криминалистических видов, в частности о совершении лицом умышленного преступления по должности или службе. Сразу отметим, что методика возбуждения государственного обвинения во многом обусловливается методикой осуществления уголовного преследования на этапе предварительного расследования по данному уголовному делу. Методическое качество осуществления последнего «напрямую» облегчает (или соответственно усложняет) решение вопроса о возбуждении государственного обвинения.
Подчеркивая важность соблюдения принципа преемственности при построении криминалистических методик деятельности на отдельных этапах уголовного преследования, О.Н. Коршунова в то же время верно обращает внимание на то, что его реализация «не означает обязательности выводов, сделанных на предыдущих стадиях/этапах, для последующих. Она лишь свидетельствует, что методические рекомендации должны ориентировать субъектов уголовного преследования на необходимость учета особенностей процесса и результатов исследования события происшествия иными субъектами, а также на сопоставление полученных результатов для принятия законных и обоснованных тактических и процессуальных решений»[172].
Очевидно, что принятие столь ответственного решения, как возбуждение государственного обвинения, основывается на тщательном изучении прокурором материалов поступившего к нему уголовного дела.
Ранее (напомним) прокурор в большинстве случаев еще до завершения расследования был в целом знаком с доказательственной базой обвинения по уголовным делам. Он давал согласие на возбуждение уголовного дела, на обращение следователя в суд, продлевал срок расследования, реализовывал другие свои обязанности и полномочия в рамках предыдущей редакции статьи 37 УПК – сейчас закон этого от него не требует. И потому не случайно, что срок для принятия решения по делу для прокурора в настоящее время увеличен вдвое.
Методически верным представляется начинать изучение поступившего к прокурору уголовного дела с обвинительного заключения. Это, что главное, даст прокурору общее представление как об имеющейся доказательственной базе обвинения, так и о позиции по делу стороны защиты. Заметим: ранее, в реалиях УПК РСФСР 1960 г., этот процесс существенно облегчался тем, что обвинительное заключение содержало в себе проведенный следователем анализ доказательств обвинения и доводов, приводимых в защиту от него самим обвиняемым и его адвокатом (ст. 205 УПК РСФСР). Теперь же в соответствии со статьей 220 УПК структура обвинительного заключения принципиально иная: оно должно содержать лишь перечень доказательств, как подтверждающих обвинение, так и тех, на которые ссылается сторона защиты[173].
Кроме того, изучение этого завершающего расследование процессуального документа сразу позволит прокурору решить вопрос о его соответствии требованиям статьи 220 УПК. Так, практика показала, что следователи зачастую не отражают в обвинительном заключении (как того требует закон) смягчающие ответственность обвиняемого обстоятельства, вопреки требованиям уголовного закона относят к отягчающим обстоятельствам те, которые входят в диспозицию вмененного обвиняемому деяния, сугубо формально и далеко не полно приводят в нем перечень доказательств, на которые ссылается сторона защиты. Выявление этих недостатков исключает возможность утверждения этого процессуального акта и влечет для прокурора необходимость возвращения уголовного дела следователю для пересоставления обвинительного заключения, даже в том случае, когда на другие приводимые далее вопросы он при изучении дела получает утвердительные ответы.
С учетом сложившегося при изучении обвинительного заключения представления о доказанности (недоказанности) следственного обвинения в целом далее прокурор приступает к скрупулезному изучению материалов уголовного дела.
Говоря о методике их изучения, хотелось бы напомнить, что УПК РСФСР посвящал вопросам, которые возникали перед прокурором при поступлении к нему уголовного дела с обвинительным заключением, и принимаемым им на этой основе решениям, четыре достаточно подробно «расписанные» статьи (ст. 213–216). По сути, они содержали в себе описание алгоритма тех обстоятельств, установление (или неустановление) которых в результате предварительного расследования должен проверить прокурор при решении вопроса о возможности утверждения обвинительного заключения, а следовательно, о возможности возбуждения по изученному уголовному делу государственного обвинения.
Так, в соответствии со статьей 213 УПК РСФСР при поступлении дела от органа дознания или следователя с обвинительным заключением прокурор был обязан проверить:
«1) имело ли место деяние, вменяемое обвиняемому, и имеется ли в этом деянии состав преступления;
2) нет ли в деле обстоятельств, влекущих прекращение дела;
3) произведено ли дознание или предварительное следствие всесторонне, полно и объективно;
4) обосновано ли предъявленное обвинение имеющимися в деле доказательствами;
5) предъявлено ли обвинение по всем установленным дознанием или предварительным следствием преступным деянием обвиняемого;
6) привлечены ли в качестве обвиняемых все лица, которые изобличены в совершении преступления;
7) правильно ли квалифицировано преступление;
8) правильно ли избрана мера пресечения;
9) приняты ли меры обеспечения гражданского иска и возможной конфискации имущества;
10) выявлены ли причины и условия, способствовавшие совершению преступления, и приняты ли меры к их устранению;
11) составлено ли обвинительное заключение в соответствии с требованиями настоящего Кодекса;
12) соблюдены ли органами дознания или предварительного следствия все иные требования настоящего Кодекса (в ред. Указа
Президиума Верховного Совета РСФСР от 8 августа 1983 г.; Ведомости Верховного Совета РСФСР, 1983, № 32, ст. 1153).
Статья же 221 УПК (единственная, посвященная действиям прокурора при поступлении к нему уголовного дела с обвинительным заключением), как известно, ничего подобного приведенному алгоритму не содержит. Можно предположить, что его отсутствие объясняется тем, что, по мнению законодателя, прокурор, принимая решение о возбуждении государственного обвинения, должен исходить (так же как ранее следователь, а впоследствии и суд) из предмета доказывания по уголовному делу, достаточно подробно очерченному в статье 73 УПК, и принципиальных положений, касающихся доказательств и доказывания в уголовном судопроизводстве (гл. 10 и 11 УПК).
И тем не менее представляется, что если бы статья 221 УПК четко определяла руг вопросов, которые должен проверить прокурор при решении вопроса об утверждении обвинительного заключения, это сделало бы для него данную наиболее ответственную часть своей деятельности в досудебном производстве по уголовному делу методически более целеустремленной.
В связи с этим при рассмотрении излагаемых ниже вопросов прокурор, думается нам, должен основываться на названном выше алгоритме, получить утвердительные ответы на ряд отраженных в нем (в необходимой его интерпретации, разумеется, к реалиям действующего УПК) взаимосвязанных и взаимообусловленных вопросов.
Особо отметим: в этом случае прокурор выступает как адресат доказывания – следователь доказывает ему законность и обоснованность предъявленного им конкретному лицу обвинения. Как адресат доказывания, прокурор, изучая материалы поступившего к нему с обвинительным заключением уголовного дела, должен убедиться в достоверности, правильности и обоснованности обвинительного тезиса следователя (в процессе же судебного производства по уголовному делу прокурор выступает в ином качестве – субъекта доказывания, адресатом которого является суд)[174].
Иными словами, прокурор при поступлении к нему уголовного дела с обвинительным заключением о преступлении рассматриваемого вида обязан в первую очередь проверить, убедиться, что следователь доказал ему обоснованность, полноту и объективность предъявленного им лицу обвинения в получении взятки или совершения другого преступления по должности или службе. Основные из таких вопросов, требующие утвердительных ответов в материалах дела, думается, можно подразделить на уголовно-правовые и уголовно-процессуальные.
1. Ключевым из первых из них является, естественно,
В свою очередь, его решение предопределяет необходимость того, чтобы по изучаемому прокурором уголовному делу было объективно установлено, что обвиняемый:
а) получил ценности (деньги, другие предметы, услуги материального характера), вмененные ему как предмет взятки, и эти ценности были переданы ему именно за выполнение действий (бездействия) в интересах взяткодателя;
б) занимал на момент совершения вмененного ему деяния соответствующее должностное или служебное положение, позволявшее ему удовлетворить интересы взяткодателя или этому содействовать, и эти действия в интересах данного лица им выполнены (последнее, естественно, не касается материалов уголовного дела, расследование которого осуществлялось в подробно рассмотренной выше перспективной следственной ситуации).
Обратим внимание и на следующее. К решению прокурором этого основополагающего вопроса примыкает необходимость тщательного рассмотрения им и таких вопросов:
– «предъявлено ли обвинение по всем установленным дознанием или предварительным следствием преступным деяниям обвиняемого»;
– «привлечены ли в качестве обвиняемых все лица, которые изобличены в совершении преступления» (использованы формулировки пунктов 5, 6 ст. 213 УПК РСФСР).
Применительно к последнему из них мы имеем в виду в первую очередь обоснованность прекращения следователем уголовного преследования в отношении отдельных лиц как по реабилитирующим, так и по нереабилитирующим основаниям.
Причины таких решений должны быть следователем подробно проанализированы и обоснованы следователем в так называемых «отсекающих» постановлениях. Как известно, наличие такого постановления вплоть до его отмены в принципе исключает возможность возбуждения в отношении касающегося его лица государственного обвинения (п. 5 ч. 1 ст. 27 УПК).
Тут же скажем, что сугубо практическая, прагматическая, «управленческая» острота последней проблемы по действующему УПК несколько снизилась в связи с исключением возможности для суда по этим основаниям, как и по всем другим, возвращения уголовного дела для производства дополнительного расследования. Тем не менее принцип законности и обоснованности уголовного преследования, а также того, что можно назвать правовой культурой лиц, его осуществляющих, требуют объективного разрешения этих вопросов следователем и прокурором.
Говоря об этом, мы просто вынуждены обратить внимание на следующее. Мы в целом солидарны с концепцией «сделок и компромиссов» в уголовном преследовании со стороной защиты; так же как Х.Д. Аликперов, М.А. Зейналов, Ю.П. Гармаев и др., считаем их действенными средствами борьбы с преступностью коррупционной и организованной направленности[175]. Однако ряд предлагаемых этими авторами видов возможных и, на их взгляд, допустимых компромиссов со стороной защиты ничего кроме глубокого недоумения, на наш взгляд, вызвать не могут.
Так Ю.П. Гармаев, обобщая высказанные по этой проблеме мнения, к возможным уступкам стороне защиты, имеющим уголовноправовые последствия, относит:
а) исключение из обвинения отдельных эпизодов преступной деятельности;
б) исключение дополнительных совокупностей преступлений;
в) замену квалификации на следствии или в суде;
г) указание на смягчающие наказание обстоятельства в обвинительном заключении и в речи государственного обвинителя[176].
Мы глубоко убеждены, что если лицу обоснованно предъявлено обвинение в том или ином эпизоде его преступной деятельности, ни о каком дальнейшем его исключении из обвинения речи идти не может в принципе. Иное дело, «не страдая ханжеством», мы полагаем, что в тактическом плане следователь может взять на себя «обязательство» перед обвиняемым «не лезть глубже», не выявлять другие эпизоды его неправедной деятельности.
Умышленная неверная квалификация действий обвиняемого (исключение дополнительных совокупностей преступлений и замена квалификации на следствии и в суде – «по Гармаеву») есть проявления правового бескультурья следователя и прокурора, если не сказать более резко; думаем мы, что это есть, в свою очередь, должностное преступление.
При наличии смягчающих наказание обстоятельств указание на них в обвинительном заключении и в речи государственного обвинителя – не право следователя и прокурора, а процессуальная обязанность этих должностных лиц.
Заметим также, что в связи с предоставленной законом повышенной самостоятельностью следователя при решении этих вопросов (как известно, согласие на прекращение уголовного преследования или всего уголовного дела по нереабилитирующим основаниям в настоящее время дает не прокурор, а руководитель следственного органа), а такое же решение, принимаемое по реабилитирующим основаниям, всецело входит в компетенцию следователя, данная проблема по очевидным причинам (скажем прямо, в том числе коррупционным) приобретает повышенное значение. А потому, как сказано, от прокурора требуется тщательное изучение вопроса об обоснованности и целесообразности прекращения следователем уголовного преследования в отношении отдельных лиц по каждому уголовному делу (и эпизоду уголовного дела), поступившему к нему с обвинительным заключением.
2.
Учитывая наиболее часто допускаемые следователями, как это показывает практика, ошибки при квалификации ими действий по делам о взяточничестве, изучая для решения вопроса о возбуждении государственного обвинения материалы поступившего к нему с обвинительным заключением уголовного дела, прокурор должен убедиться:
а) в обоснованности квалификации следователем инкриминируемого обвиняемому преступления с учетом фактического должностного или служебного положения обвиняемого на момент совершения вмененного ему деяния, в первую очередь – является ли субъектом получения взятки или коммерческого подкупа либо, не обладая полномочиями решения вопроса в пользу заявителя, но, получив от последнего обманным путем деньги или другие предметы под видом взятки, совершил тем самым мошенничество, которое следователем ошибочно квалифицировано как получение взятки. Или напротив: действия обвиняемого, представляющие взятку, ошибочно квалифицируются как мошенничество, совершенное с использованием служебного положения;
б) в обоснованности вменения (или, напротив, невменения) обвиняемому квалифицирующих инкриминируемое ему преступление обстоятельств. В частности: связан ли факт получения им взятки с вымогательством (исходя из того, как это понятие трактуется в уголовном праве с учетом приведенного выше постановления Пленума Верховного Суда по этому вопросу); носили ли действия обвиняемого, совершенные им в интересах взяткодателя, незаконный характер (об этой проблеме свое мнение мы высказали ранее); являлся ли обвиняемый специальным субъектом из числа тех, ответственность которых предусмотрена частью 3 ст. 290 УК РФ.
Второй аспект этой проблемы носит в настоящее время, скорее всего, психологический характер.
Многие годы действия УПК РСФСР «приучили» следователей завышать квалификацию действий, инкриминируемых обвиняемым, так сказать, «на всякий случай» (а прокуроров при утверждении последними обвинительных заключений – с тем соглашаться). Делалось это для того, чтобы исключить для суда необходимость возвращать уголовное дело для доследования в случаях, если он придет к выводу, что действия, в совершении которых подсудимый изобличен, должны квалифицироваться по другой статье уголовного закона, предусматривающей более тяжкое наказание. Сейчас же, как известно, суд рассматривает уголовные дела исключительно в рамках возбужденного против подсудимого и поддержанного в суде государственного обвинения, а институт возвращения судами уголовных дел для доследования из УПК исключен[177], и потому такая «опасность» отсутствует.
В то же время нельзя не учитывать (эту причину называли следователи при проведенном нами их опросе по этой проблеме), что в ряде случаев квалификация преступления, инкриминируемого обвиняемому, следователями завышается с целью улучшения статистических данных о качестве своей работы (в частности, показателя расследования особо тяжких преступлений).
Заметим, что особую сложность решение этих вопросов для прокурора (так же как, впрочем, и для следователя) представляют дела о преступлениях по должности или службе, совершаемые группой лиц (по предварительному сговору или организованной группой) с различными формами соучастия.
3. Следующая группа вопросов, удовлетворительные ответы на которые должен получить прокурор, решая вопрос о возможности возбуждения государственного обвинения по поступившему к нему с обвинительным заключением уголовному делу об умышленном преступлении по должности или службе, носит уголовно-процессуальный характер.
Тут же особо подчеркнем: материальные и процессуальные вопросы тесно взаимосвязаны и взаимообусловлены; предложенная нами в контексте данного исследования их классификация носит достаточно условный характер. Действительно, например, вывод о наличии в действиях обвиняемого невозможно сделать без учета доказанности фактов и обстоятельств, образующих состав соответствующего преступления; доказанность фактов и обстоятельств, исключающих уголовную ответственность, исключает необходимость и возможность возбуждения против лица государственного обвинения и т. п.
Очевидно, что основным из них является вопрос
Это, без сомнений, наиболее сложный для прокурора вопрос. В основу его решения должны, думается нам, быть положены следующие посылки, носящие методический характер:
а) принцип свободы оценки доказательств (ст. 17 УПК) обязывает прокурора (как и судью, присяжных заседателей, следователя и дознавателя) оценивать доказательства по своему внутреннему убеждению, основанному на совокупности именно имеющихся в уголовном деле доказательств (а не несколько туманных «обстоятельств дела в их совокупности», как это предписывала статья 71 УПК РСФСР);
б) учитывая также имеющие принципиальное значение положения о недопустимости доказательств (ст. 75 УПК) и по праву основанную на них судебную практику, прокурор обязан тщательно проверить допустимость каждого доказательства, отраженного в протоколе соответствующего следственного действия, используемого как средство доказывания следственного обвинения по данному делу.
Если вкратце подытожить высказываемые по этой проблеме мнения, то такой анализ должен, как представляется, основываться на следующих параметрах:
1) наличие постановления следователя о производстве следственных действий, указанных в части 1 ст. 164 УПК, а также судебного решения о производстве следственных действий, перечисленных в части 2 этой же статьи УПК;
2) участие в следственных действиях лиц, присутствие которых при их производстве УПК признает обязательным;
3) соблюдение при производстве следственных действий предусмотренного УПК процессуального порядка его проведения, правил, последовательности и наличия всех операций, характерных для конкретного следственного действия[178];
в) не менее тщательному анализу со стороны прокурора, чем вопрос о допустимости каждого доказательства, подтверждающего следственное обвинение, подлежит вопрос допустимости использования в доказывании по изучаемому делу результатов оперативно-розыскной деятельности, которой (как показано выше) сопровождается в современных условиях практически любое выявление и расследование факта дачи/получения взятки.
В силу повышенной значимости и сложности решения прокурором этого вопроса вновь напомним: для того чтобы использование их не вызвало сомнений в своей допустимости, они:
во-первых, должны быть получены в строгом соответствии с требованиями, предъявляемыми к этой деятельности в целом и к каждому отдельному ОРМ Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности». При этом очевидно, что наиболее пристального внимания требует от прокурора оценка того, не были ли эти результаты получены (или основаны) на провокации в смысле, придаваемом этому понятию частью 8 ст. 5 Федерального закона об ОРД, и делающие потому их недопустимыми для использования в доказывании (наше мнение по этой проблеме изложено выше[179]);
во-вторых, должны быть вовлечены в уголовный процесс в соответствии с установленными в этом отношении, также приведенными выше, нормативными положениями.
Естественно, что не менее тщательному анализу со стороны прокурора при решении им вопроса о возможности возбуждения государственного обвинения по поступившему к нему с обвинительным заключением уголовному делу о взяточничестве (и любом другом преступлении) подлежат и другие вопросы, перечисленные в приведенном выше алгоритме;
в) не может быть возбуждено государственное обвинение при выявлении прокурором в изучаемом деле наличия существенных противоречий в показаниях свидетелей и в других доказательствах, подтверждающих одни и те же уголовно-релевантные обстоятельства.
Обратим внимание на то, что эти же вопросы, на наш взгляд, прокурор должен решить до направления уголовного дела на основании своего постановления вышестоящему прокурору для утверждения обвинительного заключения, если дело подсудно вышестоящему суду. Это, однако, несомненно, не означает, что вышестоящий прокурор, в свою очередь используя тот же алгоритм, не может прийти к иным выводам, исключающим для него возможность возбуждения по данному уголовному делу в целом или относительно отдельных обвиняемых государственного обвинения.
Очевидно, что если прокурор придет к выводу, что хотя бы на один из данных вопросов из материалов изученного дела он не получил утвердительного ответа, он лишен возможности возбудить по нему государственное обвинение, а потому обязан возвратить дело следователю в соответствии с пунктом 2 ч. 1 ст. 221 УПК;
г) наконец, повторим, решая вопрос о возбуждении государственного обвинения, прокурор обязан убедиться в соответствии составленного следователем обвинительного заключения требованиям статьи 220 УПК (противное, как известно, влечет необходимость возвращения судом уголовного дела прокурору для устранения препятствий к его рассмотрению).
И еще несколько кратких методических рекомендаций.
1. При решении указанных выше проблем прокурору следует тщательно изучать ходатайства обвиняемого и его защитника, заявленные по результатам ознакомления их с материалами законченного расследованием уголовного дела (ст. 216 и 217 УПК), и обоснованность их отклонения следователем.
Во-первых, чаще всего они касаются именно этих основополагающих при решении вопроса о возбуждении государственного обвинения обстоятельств; во-вторых, практика показывает, что значительная часть таковых отклоняется следователями необоснованно по различным причинам, и одной из них, на наш взгляд, зачастую является дефицит времени, которым следователь располагает для удовлетворения ходатайств. Заметим, что весьма часто в подобный «цейтнот» следователи попадают по своей вине, приступая к ознакомлению этих лиц с материалами дела буквально в последние дни до истечения срока расследования[180].
Такие ходатайства обычно занимают от несколько абзацев до нескольких страниц. Этот их объем позволяет прокурору без особого труда провести анализ обоснованности приниятых по ним решений следователя. Но в практике встречаются и весьма объемные ходатайства, анализ которых представляет повышенную сложность. К примеру, ходатайство защитника Тамары Рохлиной, обвинявшейся в убийстве своего мужа, депутата Государственной Думы генерала Льва Рохлина, было изложено на 110 страницах[181].
2. В сложных случаях, например при поступлении с обвинительным заключением многотомного уголовного дела о групповых и многоэпизодных коррупционных преступлениях, для анализа доказанности обвинения каждого обвиняемого в целом и по каждому вмененному ему эпизоду отдельно прокурор может привлечь к этой работе следователя, расследовавшего данное дело и потому более свободно в нем ориентирующегося. Также, думается, может явиться вполне уместным со стороны прокурора предложение следователю составить по данному вопросу некое резюме (меморандум), которое, кстати сказать, в дальнейшем поможет государственному обвинителю рационально готовиться к участию в судебном заседании.
3. К изучению материалов уголовного дела при решении вопроса о возбуждении по нему государственного обвинения прокурору целесообразно также привлекать того сотрудника прокуратуры, которому он планирует поручить его поддержание в суде.
Как известно, в аппаратах городских и областных (краевых) прокуратур существует институт «зональных» прокуроров, которые не только осуществляют текущий надзор за расследованием наиболее сложных уголовных дел. При поступлении уголовного дела с обвинительным заключением, решение о возбуждении государственного обвинения по которому входит в компетенцию прокурора области, зональный прокурор тщательно изучает данное дело, а затем со своим письменным заключением о возможности (или невозможности) направления его в суд представляет дело прокурору области, принимающему по нему соответствующее окончательное решение.
Более того, нам представляется не только вполне допустимым, но и рациональным поручение этому должностному лицу так называемого прокурорского курирования наиболее сложных и общественно повышенно значимых уголовных дел о коррупции с момента их возбуждения следователем. На наш взгляд, это и поможет следователю избежать определенных ошибок при его расследовании, и существенно облегчит для этого сотрудника прокуратуры как подготовку к поддержанию государственного обвинения, так и саму его сложнейшую работу в судебном производстве по данному уголовному делу.
В любом случае государственное обвинение в настоящее время возбуждается прокурором единственным образом: утверждением составленного следователем обвинительного заключения (ранее, напомним, прокурор имел право составить новое обвинительное заключение, исключив из обвинения соответствующими постановлениями отдельные его эпизоды либо изменив квалификацию действий обвиняемого по уголовному закону о менее тяжком преступлении).
Стадия возбуждения государственного обвинения завершается направлением прокурором уголовного дела с обвинительным заключением в суд и вручением им же обвиняемому копии обвинительного заключения с приложениями. По ходатайству защитника, которое, на наш взгляд, может быть им заявлено при ознакомлении с материалами дела, ему также прокурором вручается копия обвинительного заключения и выполняются другие требования, перечисленные в статье 222 УПК, в частности, разъясняется право на заявление ходатайств о проведении предварительных слушаний.
Обратим внимание, что «если обвиняемый отказался от получения копии обвинительного заключения либо не явился по вызову или иным образом уклонился от получения копии обвинительного заключения, то прокурор направляет уголовное дело в суд с указанием причин, по которым копия обвинительного заключения не вручена обвиняемому» (ч. 4 ст. 222 УПК).
Таким образом, уголовное преследование в досудебном производстве по фактам коррупции начинается со стадии возбуждения уголовного дела при наличии достаточных данных, указывающих на признаки преступления, и завершается стадией возбуждения государственного обвинения в отношении конкретного лица о совершении им конкретного преступления по должности или службе.
Сразу еще раз напомним, что основы криминалистической методики едины и для лица, осуществляющего уголовное преследование (дознавателя, следователя, руководителя следственного органа, прокурора), и для адвоката, защищающего своего клиента (подозреваемого, обвиняемого, подсудимого) от него, но, разумеется, с противоположными «знаками влияния», иными словами – с позиций рационализации выполнения каждым из них своей процессуальной функции в уголовном судопроизводстве.
Сказанное всецело касается и методики подготовки государственного обвинителя и защитника к судебному рассмотрению уголовного дела о взяточничестве.
Положение адвоката при этом зачастую предпочтительнее, чем у сотрудника прокуратуры, которому поручается поддержание государственного обвинения. Участвуя в предварительном расследовании, знакомясь с материалами дела в порядке статьи 217 УПК, он тем самым уже готовится к предстоящему судебному разбирательству, а потому уже на этих стадиях реализует многие из приводимых ниже методических рекомендаций.
Однако если адвокат принимает на себя защиту только после поступления уголовного дела в суд, методика его изучения в принципе та же, что и у государственного обвинителя (с учетом сказанного выше о «знаках влияния»).
Поддержание государственного обвинения по конкретному уголовному делу о совершении преступления по должности или службе поручается прокурором, как правило, одному из своих помощников (при поступлении уголовного дела для рассмотрения в областной суд поддержание государственного обвинения по нему обычно осуществляет прокурор соответствующего отдела областной прокуратуры). Случаи поддержания государственного обвинения самим прокурором весьма нечасты, ибо это предопределяет необходимость для него на достаточно длительное время отвлекаться от исполнения других своих многочисленных повседневных обязанностей. Поэтому прокуроры обычно участвуют в суде в качестве государственных обвинителей лишь по уголовным делам, имеющим повышенное социальное звучание (вспомним, например, поддержание государственного обвинения Генеральным прокурором по уголовному делу по обвинению Салмана Радуева, прокурором г. Москвы по делу «битцевского маньяка» Пичушкина).
Здесь нельзя не сказать об одной связанной с рассматриваемой проблемой весьма существенной, на наш взгляд, коллизией в действующей редакции УПК.
С одной стороны, государственный обвинитель есть должностное лицо органа прокуратуры (п. 6 ст. 5 УПК); с другой – в соответствии с частью 4 ст. 37 УПК только прокурор наделен полномочиями на поддержание государственного обвинения в ходе судебного производства по уголовному делу. Более того: часть 6 этой же статьи указывает, что все полномочия прокурора, в том числе, следовательно, и на поддержание государственного обвинения, кроме них самих осуществляются лишь их заместителями. Иными словами, строго говоря, помощник прокурора не имеет права на поддержание в суде государственного обвинения. А это – очевидный нонсенс, на что совершенно справедливо уже обращалось внимание в литературе[182].
Далеко не во всех случаях эти должностные лица органа прокуратуры непосредственно принимают участие в стадии возбуждения государственного обвинения, сущность которой была рассмотрена ранее (исключение составляют ситуации, когда поддержание государственного обвинения поручается прокурором одному из своих заместителей, который утверждал по данному делу обвинительное заключение). Чаще всего должностное лицо органа прокуратуры, назначенное по данному делу в качестве государственного обвинителя, только после этого впервые «держит в руках» уголовное дело.
Предстоящее же судебное разбирательство уголовного дела это в сути своей дуэль, состязание между сторонами обвинения и защиты, главным образом между государственным обвинителем и адвокатом – защитником подсудимого. В то же время заметим, что подсудимые по делам о совершении умышленных должностных или служебных преступлений по отмеченным выше причинам, связанным с их личностными особенностями, принимают, как правило, самое активное участие в своей защите на протяжении всего уголовного судопроизводства, в том числе в производстве его в суде.
Оружие в этом «ристалище» – информация, полученная в результате предварительного расследования, проверяемая и вновь получаемая в ходе следствия судебного. И «дуэлянты», выходя в состязательный процесс, должны иметь паритет в оружии – глубоко обладать всей информацией, имеющейся в лежащем на столе перед судьей уголовном деле.
А потому нет сомнений, является, можно сказать, общим местом, что без надлежащей подготовки поддержание государственного обвинения окажется нецеленаправленным, а зачастую и просто непрофессиональным. Отчетливо это осознавая, Генеральный прокурор Российской Федерации приказал нижестоящим прокурорам «назначать государственных обвинителей заблаговременно, с тем чтобы обеспечить тщательное изучение ими материалов уголовного дела» (п. 1.7 приказа от 17 августа 2006 г. «Об организации работы прокуроров в судебных стадиях уголовного судопроизводства»).
Сразу скажем, с одной стороны, изучая материалы уголовного дела, назначенный по нему государственный обвинитель (так же как и прокурор, возбудивший государственное обвинение) выступает в качестве адресата доказывания – у него по материалам дела должно сложиться внутреннее убеждение о возможности поддержания обвинения в суде. Таким образом, углубленное изучение материалов уголовного дела сотрудником прокуратуры, назначенным по нему государственным обвинителем, в первую очередь необходимо для формирования у него внутреннего убеждения в виновности подсудимого.
Совершенно прав был В.М. Савицкий, который в этом отношении писал: «Внутреннее убеждение в виновности [подсудимого] абсолютно необходимо прокурору, приступающему к осуществлению своей функции в суде первой инстанции»[183].
А потому с этих позиций методические основы изучения дела государственным обвинителем в целом аналогичны рассмотренным выше применительно к деятельности прокурора при решении им вопроса об утверждении составленного следователем обвинительного заключения, во многом с ними совпадают.
Однако несомненно, что от государственного обвинителя требуется не только знание материалов дела, так сказать в принципе (что, думается, достаточно для решения вопроса о возможности возбуждения государственного обвинения), но и знание его мельчайших нюансов, без чего его целенаправленное и эффективное участие в судебном рассмотрении дела невозможно.
В то же время заметим, что это убеждение не всегда и не во всем может совпадать с мнением прокурора, возбудившего государственное обвинение по данному делу (относительно доказанности обвинения, его объема, квалификации и т. п.). В таких случаях данный сотрудник прокуратуры должен довести свое мнение по этим вопросам прокурору. Он же (как о том сказано в уже цитированном приказе Генерального прокурора) «в случае принципиального несогласия с позицией государственного обвинителя в соответствии со статьей 246 УПК РФ» должен решать вопрос «о замене государственного обвинителя либо поддерживать обвинение лично».
Попутно заметим, что в данной статье речь идет о праве мотивированного отказа (полного или частичного) от поддержания государственного обвинения в суде. Оно, напомним, в соответствии с постановлением Конституционного Суда Российской Федерации от 8 декабря 2003 г. допустимо лишь по завершении исследования значимых для этого материалов дела и заслушивания мнений участников судебного заседания со стороны обвинения и защиты.
Но может ли сотрудник прокуратуры, изучив материалы уголовного дела, по которому он назначен государственным обвинителем, отказаться от участия в этом качестве в суде по данному делу в связи со сложившимся у него внутренним убеждением в невозможности поддержания государственного обвинения? С одной стороны, он субъект оценки доказательств по внутреннему убеждению; с другой – лицо, находящееся в служебном и дисциплинарном подчинении у прокурора, давшего ему поручение о поддержании государственного обвинения…
Признаемся, что однозначного ответа на этот отнюдь, как показывает практика, не риторический вопрос у нас в настоящее время нет.
С другой стороны, как государственный обвинитель он «готовится стать субъектом доказывания перед адресатом – судом»[184]. Именно этой направленностью и предопределяется вся методика изучения материалов дела сотрудником прокуратуры, назначенным по нему государственным обвинителем. Это, думается, имел в виду М.С. Строгович, когда еще в 1938 году писал: «Необходимо тщательно продумать всю линию поведения прокурора на суде, всю постановку обвинения по данному делу. Какие обстоятельства дела исследовать в первую очередь, на каких фактах сосредоточить главное внимание как на узловых и решающих, как расположить на судебном следствии собранные предварительным следствием данные, с тем чтобы на суде получалась ясная и выразительная картина преступления, чтобы внимание суда и присутствующих на суде граждан не рассеивалось по мелочам.
С этих позиций программу изучения государственным обвинителем (вновь скажем, и адвокатом-защитником) уголовного дела о взяточничестве и другом ином преступлении, совершенным по должности или службе, на наш взгляд, можно представить следующим образом:
1) изучение фабулы, объема и квалификации предъявленного лицу обвинения так, как они изложены в утвержденном прокурором обвинительном заключении. Заметим, что при этом следует обращать внимание и на то, какое количество лиц (подсудимых, потерпевших, свидетелей, экспертов), по мнению составившего обвинительное заключение следователя (ч. 4 ст. 220 УПК), подлежит допросу в суде.
Это даст государственному обвинителю общее представление о самой сложности и трудоемкости своего участия в судебном разбирательстве данного уголовного дела;
2) изучение соответствия указанному выше постановлению следователя о предъявлении этому лицу обвинения в окончательной редакции, а также позиции обвиняемого по нему, отраженной в протоколе его допроса.
Первое из них преследует цель выявить, не содержатся ли в этих документах существенные противоречия, которые исключат возможность постановления судом решения по делу и могут повлечь возвращение судьей уголовного дела прокурору по основаниям, предусмотренным статьей 237 УПК.
Второе необходимо государственному обвинителю для оценки в самом общем виде предмета предстоящего в суде состязания и степени его конфликтности.
3) третий «шаг» алгоритма изучения государственным обвинителем с этих же позиций материалов уголовного дела мы бы обозначили как осмысление им логики расследования, приведшей следователя к формулированию обвинения в его окончательной редакции. Иными словами, изучение материалов дела с первого листа.
Об этом А.Ф. Кони писал: «На первом плане я, конечно, считал нужным ставить изучение дела во всех его частях, вдумываясь в видоизменение показаний одних и тех же лиц при дознании и следствии и знакомясь особенно тщательно с вещественными доказательствами»[186].
Приступая к изучению материалов уголовного дела по факту коррупции или иного другого преступления, совершенного по должности или службе2, государственный обвинитель еще не может оценить, насколько значимыми в конечном счете для формирования его позиции по нему окажутся те или иные факты либо другие сведения, имеющиеся в различных документах. А потому все они должны последовательно им отражаться в своем досье, составляемом в процессе изучения дела.
В таком досье должны содержаться копии (ксерокопии, копии выполненные с использованием цифровой техники) всех протоколов следственных действий, на которые как на источники доказательств ссылается следователь в своем обвинительном заключении, а защитник подсудимого – в своих ходатайствах, а также всех других документов, которые предполагается использовать в суде (с указанием листов дела, на которых они содержатся).
Начать, думается, следует с постановления о возбуждении уголовного дела и принятии его к производству (когда, кем оно возбуждено, по каким основаниям и поводам). Заметим, что по рассматриваемой категории преступлений уголовные дела, как правило, возбуждаются по признакам уголовно наказуемого деяния, содержащимся в действиях конкретного чиновника. В связи с этим пристального внимания государственного обвинителя требует изучение того, насколько полно обеспечены права данного лица, которое, как известно, с момента возбуждения в отношении его уголовного дела облекается процессуальным статусом подозреваемого.
В частности, до настоящего времени на практике имеют место факты, когда такое лицо не только не уведомляется о возбуждении в отношении его уголовного дела, но более того – оно допрашивается по нему не в качестве подозреваемого, а в статусе свидетеля. Это с очевидностью влечет признание таких «свидетельских» показаний недопустимыми доказательствами, которые поэтому не подлежат оглашению в рамках судебного следствия и не могут использоваться государственным обвинителем для обоснования доказанности вины подсудимого.
Далее государственному обвинителю необходимо ознакомиться с материалами доследственной проверки, зачастую лежащими в основе принятия решения о возбуждении уголовного дела. При этом ему следует обращать повышенное внимание не только на наличие самого заявления, поступление которого в правоохранительные органы инициировало необходимость его проверки, но и на то, предупреждался ли заявитель об уголовной ответственности за ложный донос; в отдельных случаях (пример тому приведен выше по делу Паринова) имеет значение дата (и даже часы) поступления заявления и его регистрации в книге учета происшествий (КУП).
Несомненный интерес для государственного обвинителя представляют обычно содержащиеся в материалах доследственной проверки первоначальные объяснения подозреваемого. Такая необходимость обусловлена тем, что в подобных случаях объяснение этим лицом дается, как правило, через непродолжительное время после исследуемого события (особенно если уголовное дело расследовалось в перспективной следственной ситуации), а потому зачастую содержит весьма интересную информацию, содержание которой им в дальнейшем может отрицаться или интерпретироваться иначе.
Не являясь, по наиболее распространенному в литературе мнению, источником доказательств в смысле статьи 74 УПК, изучение такого объяснения поможет государственному обвинителю понять диалектику как самого криминального, так и посткриминального поведения данного лица.
Опуская здесь аргументацию, скажем, что, по нашему мнению, объяснения, полученные при производстве доследственной проверки, следует признавать доказательствами в виде «иных документов», понятие которых дано в статье 84 УПК. Объективности ради скажем, что большинство процессуалистов полагают: «Подобная трактовка необоснованно расширяет данное понятие, так как «иные документы» согласно законодателю формируются за пределами процессуального регулирования в процессе повседневной деятельности людей»[187].
Изучение государственным обвинителем протоколов следственных осмотров и, конечно же, в первую очередь места происшествия, который, напомним, неукоснительно производится в перспективной следственной ситуации при задержании лица с поличным после получения им ценностей, выступающих, как то предполагается, предметом взятки или вознаграждения за совершенное иное преступление по должности или службе, преследует несколько целей.
Во-первых, оно даст обвинителю представление о происшедшем событии, точнее, о том, как его обстоятельства и последствия были восприняты следователем, производившим данное следственное действие: какие ценности и где именно были обнаружены и изъяты в результате осмотра, выявлены ли на них, руках подозреваемого, в других местах следы трансфера, которым, опять напомним, как правило, эти ценности обрабатываются на стадии подготовки оперативного эксперимента.
Ведя речь о необходимости тщательного изучения государственным обвинителем протоколов следственных осмотров, необходимо обратить внимание на те из них, в которых отражены результаты последующих осмотров вещественных доказательств, в качестве которых обычно приобщаются предметы и ценности, изъятые при производстве осмотра места происшествия.
Наша рекомендация обусловлена тем, что, как показывает практика, в ряде случаев эти результаты не только не совпадают, но, более того, ставят под обоснованные сомнения объективность проведенного расследования в целом.
Из протокола осмотра места происшествия, проведенного после задержания П. с поличным при получении тем взятки, усматривалось, что в ходе его проведения П. добровольно выдал находившиеся при нем деньги, которые состояли из трех банковским способом упакованных пачек, в каждой из которых, судя по имеющейся маркировке, было по 100 купюр номиналом 100 долларов США (т. е. по 10 тысяч долларов в каждой пачке), а также из купюр такого же номинала, находившихся в пачке, банковская упаковка которой была нарушена. Эти купюры в ходе осмотра были пересчитаны; как указано в протоколе осмотра места происшествия, число их и составило 100 штук.
Однако когда эта валюта была пересчитана в ходе отдельного осмотра с целью приобщения ее как предмета взятки в качестве вещественного доказательства, то количество купюр в «разорванной» пачке составило не 100, а 96 купюр. Более того, по несколько купюр недоставало и в каждой из банковским способом упакованных пачек валюты, изъятых при осмотре места происшествия.
Совершенно очевидно, что эти результаты активно и небезуспешно использовались стороной защиты для обоснования необъективности проведенного по делу П. предварительного расследования.
Во-вторых, изучение протокола осмотра места происшествия позволит государственному обвинителю соотнести с ним показания лиц, впоследствии допрошенных по фактам, обнаруженным при осмотре, с их объяснениями, данными в ходе осмотра (о целесообразности их занесения в протокол осмотра говорилось выше). Кроме того, это позволит выявить, нет ли в таких показаниях существенных противоречий с результатами осмотра места происшествия (очевидно, что в первую очередь такой анализ необходим в отношении показаний обвиняемого, если, естественно, он дает показания по данным обстоятельствам).
В-третьих (и это весьма важно, хотя зачастую государственными обвинителями упускается), изучение этого документа предоставит обвинителю возможность дальнейшей проверки того, все ли изъятые при осмотре места происшествия следы и другие объекты, имеющие отношение к исследуемому факту, были в процессе расследования подвергнуты необходимым экспертным исследованиям, приобщены к делу в случае необходимости в качестве вещественных доказательств и как все это сказалось и (или) сказывается на допустимости доказательств и, как следствие, на обоснованности предъявленного обвинения в совершении преступления по должности или службе.
Совершенно очевидно, что самого пристального и углубленного изучения требуют от государственного обвинителя те доказательства и их источники (протоколы допросов, других следственных действий, заключения экспертиз, вещественные доказательства, иные документы, вовлеченные в процесс доказывания результаты оперативно-розыскной деятельности), которые обосновывают сформулированное против лица обвинение, а также используются для его опровержения стороной защиты.
Напомним, что перечень и тех, и других доказательств в соответствии с пунктами 5 и 6 ст. 220 УПК должен содержаться в обвинительном заключении. Однако, как это показывает изучение практики, не исключено, что следователь не должным образом оценил значимость определенного доказательства, а потому, составляя этот документ, не включил его в перечень доказательств обвинения либо – что встречается чаще – сугубо формально, а иногда просто искаженно приводит в нем доказательства, на которые ссылается сторона защиты.
В силу значимости данной проблемы (и не только непосредственно в контексте лишь темы нашего исследования) остановимся на ней несколько подробнее.
Требуя от автора обвинительного заключения приводить в нем не только доказательства обвинения, но и перечень доказательств, на которые ссылается сторона защиты, законодатель не уточнил механизма его формирования следователем. А это в ряде случаев приводит к тому, что следователи ограничиваются изложением содержания показаний обвиняемого, игнорируя необходимость составления перечня других доказательств со стороны защиты. Вновь проиллюстрируем сказанное примером из практики.
Подполковнику милиции Антонову было предъявлено обвинение в том, что он, являясь ответственным от руководства по РОВД Центрального района г. Воронежа, получив сообщение о том, что в квартире дома, расположенного на территории Левобережного района г. Воронежа, избит майор милиции сотрудник милиции Центрального РОВД Миронов, выехал на место происшествия, предварительно вызвав туда сотрудников милиции Левобережного района. Проникнув вместе с ними в эту квартиру, он подверг избиению гражданина Сверчкова. Затем последний был доставлен в Левобережный РОВД сотрудниками этого отдела внутренних дел.
Излагая доказательства, на которые ссылается сторона защиты, следователь ограничился лишь указанием на показания Антонова, «согласно которым он не признает себя виновным в инкриминируемом ему деянии, указывает, что действовал в точном соответствии с Законом о милиции и должностными инструкциями, и Сверчкова он не избивал».
Однако сторона защиты, обосновывая свое ходатайство о прекращении уголовного преследования, оперировала другими содержащимися в деле доказательствами: а) должностной инструкцией, в соответствии с которой ответственный по РОВД обязан выезжать на места происшествия по сообщениям о преступлениях (происшествиях), связанных с личным составом РОВД, на территории всего города; б) фактом вызова им для разбирательства сотрудников соответствующего территориального РОВД; в) заключением Управления службы собственной безопасности УВД, признавшей действия Антонова по проникновению в данную квартиру соответствующими Закону Российской Федерации «О милиции»; г) заключением судебно-медицинской экспертизы Сверчкова, у которого и при освидетельствовании, и по медицинским документам ни одного телесного повреждения не было выявлено.
Судом в отношении Антонова был постановлен оправдательный приговор (архив суда Левобережного района г. Воронежа за 2007 г.).
Нам представляется, что возможность подобной необъективности авторов обвинительных заключений в изложении доказательств защиты можно достаточно легко исключить, если бы закон предоставил право стороне защиты предлагать следователю перечень своих доказательств, которые тот был бы обязан отразить в составляемом обвинительном заключении.
Нельзя также не учитывать, что в ряде случаев защитник, знакомясь с материалами дела после завершения расследования, не «оглашает», не использует в своих ходатайствах ряд допущенных следователем нарушений УПК, не ссылается на доказательства, имеющие защитный характер, оставляя за собой основанный на том тактический простор участия в судебном разбирательстве дела.
Именно в связи с изложенным при подготовке к поддержанию государственного обвинения не следует ограничиваться изучением лишь тех доказательств, перечень которых приведен следователем в обвинительном заключении.
Представляется, что на каждое из наиболее значимых с позиций как обвинения, так и защиты от него доказательств государственный обвинитель, изучая материалы уголовного дела, должен составлять отдельный раздел своего досье (своего рода «лицевой счет»), в котором следует проанализировать все особенности его формирования, вдумываясь (вспомним приведенные выше слова А.Ф. Кони) «в видоизменение показаний одних и тех же лиц при дознании и следствии».
В данном разделе следует внимательно проследить, менялись ли и как именно объяснения и показания каждого из таких лиц буквально «от первого до последнего листа» уголовного дела. Если такие изменения имели место, то государственному обвинителю следует попытаться понять, чем можно это объяснить.
Обычно эти изменения обусловливаются одной из следующих причин.
Во-первых, допрашиваемое лицо меняет свои первоначальные показания, так сказать, по собственной инициативе. В частности, по истечении некоторого времени после события, вспомнив и уточнив отдельные существенные обстоятельства и детали его, о которых он либо забыл дать показания, либо неточно их воспроизвел в своих первоначальных объяснениях.
Особенно эта причина изменения показаний характерна для потерпевших от насильственного посягательства и свидетелей, которые непосредственно участвовали в расследуемом событии (были каким-либо образом прикосновенны к его совершению, принимали участие в пресечении преступления и т. п.); значима она и для взяткодателей, и для других свидетелей по делам о преступлениях коррупционного характера.
Во-вторых, изменения показаний могут последовать в результате воздействия на допрашиваемого (не будем здесь касаться, допустимого ли или недопустимого; это будет выясняться затем в суде) сотрудников органа дознания и следователя. В таких случаях, чаще всего, разумеется, суть изменений сводится к усилению обвинительной их значимости. И сказанное касается не только показаний подозреваемого (хотя в первую очередь именно этого лица, ранее отрицавшего свою вину и «внешне внезапно» вдруг начинающего давать «признательные» показания, зачастую оформляемые как «явка с повинной»), но в ряде случаев и свидетелей, и потерпевших.
В своих первоначальных показаниях многочисленные свидетели, допрошенные по вопросу о возможной даче им взяток высокопоставленному чиновнику Зиновьеву, эти факты отрицали.
Через некоторое время большинство из них в один и тот же день предыдущие показания изменили на противоположные, сделав при этом заявления, что в отношении их со стороны Зиновьева имело место вымогательство взятки. Эти заявления послужили основанием для их освобождения от уголовной ответственности в порядке примечания к статье 291 УК.
В суде все эти лица от своих изобличающих Зиновьева показаний отказались. Их дачу на следствии все они объяснили угрозой каждому из них со стороны оперативных сотрудников «сломать их бизнес» (как и то, что данным лицам было известно, что уже сделано в отношении тех свидетелей по этому делу, которые не согласились дать «признательные» показания; все эти свидетели были частными предпринимателями).
В связи с отсутствием других доказательств обвинения по вмененным Зиновьеву на основании показаний данных лиц эпизодам получения им взяток он был оправдан. При этом суд при анализе показаний данных лиц сослался и на предоставленные защитой материалы, из которых усматривалось, что действительно к свидетелям, не изменившим своих первоначальных показаний по данному делу, были предприняты «репрессивные» меры в части их предпринимательской деятельности (дополнительные проверки, наложение штрафов по надуманным причинам и т. п.).
В-третьих, напротив, наконец, изменение подозреваемым (обвиняемым) данных ранее «признательных» показаний во многих ситуациях объясняется рекомендацией о том (опять же не будем говорить здесь о ее допустимости) со стороны его защитника. Изменение первоначальных показаний в «пользу защиты» свидетелями и (или) потерпевшими может быть объяснено воздействием на допрашиваемого как самим обвиняемым, так и другими заинтересованных в этом лицами. В некоторых случаях обстоятельства или условия подобных изменений показаний достаточно отчетливо прослеживаются при внимательном изучении материалов уголовного дела. Весьма показательным в этом отношении является следующий пример из следственной практики.
Вновь обратим внимание, что при таком анализе необходимо тщательное сопоставление показаний (в том числе в первую очередь «признательных») с объективными обстоятельствами, установленными при осмотре места происшествия, в результате проведенных судебных экспертиз с другими материалами изучаемого уголовного дела.
Заметим также, что, как опять же показывает практика, следователи, сталкиваясь с фактами изменения одним и тем же лицом своих показаний на протяжении расследования, далеко не всегда выясняют причины этого и (или) отражают объяснения допрашиваемых лиц по этому обстоятельству в протоколах последующих допросов.
Поэтому данный раздел изучения государственным обвинителем материалов уголовного дела должен не только отражать выявленные противоречия в показаниях одного и того же лица. В нем должны быть сформулированы вопросы, которые государственному обвинителю необходимо поставить при допросе им данного лица в суде, и обстоятельства, связанные с наличием и причинами подобных противоречий, на которые ему следует обратить внимание суда.
Данная рекомендация обусловлена тем, что изучение уголовного дела преследует (что естественно) одну основную цель – составление государственным обвинителем плана исследования доказательств в суде (о чем более подробно будет говориться ниже).
Этим же обусловливается и то, что при изучении материалов уголовного дела государственному обвинителю следует повышенное внимание обращать на допустимость доказательств, подтверждающих обвинение, которое он предполагает поддерживать в суде.
Такая необходимость предопределяется как минимум двумя взаимосвязанными причинами:
во-первых (что очевидно в силу своей аксиоматичности), в основу обвинения могут быть положены лишь доказательства, каждое из которых не вызывает сомнений в своей допустимости;
во-вторых, практика показывает, что по многим уголовным делам защита подсудимого строится именно на обосновании недопустимого характера отдельных доказательств обвинения как полученных с нарушением УПК, которые, следовательно, невозможно использовать в доказывании вины его подзащитного.
А потому применительно к каждому доказательству, которое он предполагает использовать в суде, государственный обвинитель эту проблему должен решать, в том числе изучая его с точки зрения того, не допущены ли следователем при формировании этого доказательства какие-либо нарушения УПК, которые позволят стороне защиты или инициативно суду ставить вопрос об его недопустимом характере.
И речь идет отнюдь не только о показаниях подозреваемого, обвиняемого, данных им в отсутствие своего или предоставленного ему защитника (они, как известно, в случае неподтверждения их суде признаются недопустимыми a priori), но и о всех иных доказательствах, полученных с тем или иным нарушением требований Уголовно-процессуального кодекса.
Основные принципы такого анализа были указаны нами применительно к стадии возбуждения прокурором государственного обвинения. А потому, не повторяя их, лишь добавим, что, установив при изучении материалов уголовного дела наличие неких нарушений процессуально установленного порядка формирования определенного доказательства, государственному обвинителю следует оценить, как они сказались (и сказались ли) на объективности заложенной в нем информации и на обеспечении при этом прав и законных интересов подсудимого и (или) иных лиц, в этом процессе участвовавших.c
С этих позиций государственному обвинителю следует принять для себя решение либо о невозможности использования определенного доказательства для обоснования вины подсудимого, либо приготовить контрдоводы для опровержения возможного ходатайства стороны защиты о недопустимом характере доказательства, либо, наконец (если это возможно), запланировать проведение неких судебных действий, направленных на нейтрализацию последствий допущенных следователем нарушений.
Полагая, что «современные реалии требуют от гособвинителя всеми законными, допустимыми средствами выиграть процесс» (а не обеспечить законное и обоснованное обвинение подсудимого, в чем, по нашему убеждению, его задача. –
Вряд ли действительно «упречное» следует спасать, искусственно создавать представление об его «безупречности»…
В настоящее время применительно к уголовным делам о взяточничестве и других умышленных преступлениях по должности или службе, как показывает практика, наиболее типичными такими нарушениями являются:
– отсутствие понятых при производстве тех следственных действий, участие в которых предусмотрено законом (осмотре места происшествия, выемки и т. п.);
– несвоевременное ознакомление обвиняемого с постановлениями о назначении судебных экспертиз и т. п.
Значительное число ошибок допускается при осуществлении отдельных оперативно-розыскных мероприятий и в вовлечении результатов оперативно-розыскной деятельности в доказывание (дискуссионные проблемы которых достаточно подробно рассмотрены нами выше).
Очевидно, что при этом государственному обвинителю следует проверить и ряд на первый взгляд «чисто» процессуальных обстоятельств, несоблюдение которых также влечет признание отдельных доказательств недопустимыми, в том числе по делам о должностных и служебных преступлениях.
Здесь мы имеем в виду возможность для следователя производства следственных действий (за исключением осмотра места происшествия) не только в рамках возбужденного и принятого им к своему производству уголовного дела, но и в пределах установленного и (или) продленного в надлежащем порядке срока расследования. Эти положения представляются аксиоматичными (хотя, что также показывает практика, в ряде случаев не соблюдаются).
Мы считаем необходимым напомнить, что производство следственных действий по делу может осуществляться только тем следователем, в производстве которого находится данное уголовное дело, или сотрудниками органа дознания, но при этом лишь на основании его поручения, данного в соответствии с пунктом 4 ч. 2 ст. 38 УПК.
Могут быть и другие ситуации, в которых нарушение, казалось бы, «чистой» процессуальной регламентации производства расследования делают его отдельные результаты недопустимыми для использования в качестве судебных доказательств. Приведем весьма характерный пример одной из них из следственной практики.
Говоря об этой проблеме, заметим, что чаще всего вопрос о признании доказательства недопустимым поднимается стороной (естественно, обычно он ставится стороной защиты) на предварительном слушании по делу. Однако при рассмотрении уголовного дела по существу суд по ходатайству стороны вправе повторно рассмотреть вопрос о признании исключенного на предварительном слушании доказательства допустимым (ч. 7 ст. 235 УПК) и, наоборот – счесть ранее признанное допустимым доказательство недопустимым. Более того, ходатайство об исключении доказательств может быть заявлено стороной и в подготовительной части судебного заседания, причем в случае отказа суда в его удовлетворении это же ходатайство может быть заявлено вновь в ходе дальнейшего судебного разбирательства (ст. 271 УПК). Наконец, напомним, что решение о недопустимости уже исследованного в ходе судебного следствия доказательства суд может принять при постановлении по делу приговора.
Особую тщательность государственный обвинитель при изучении материалов уголовного дела (еще раз вспомним приведенную выше рекомендацию А.Ф. Кони) должен проявить при ознакомлении с вещественными доказательствами, к нему приобщенными. Иными словами, ему следует проверить, насколько адекватно отражены доказательственно значимые особенности этих объектов в протоколах их осмотров (напомним, что объекты признаются вещественными доказательствами по результатам их осмотра следователем – ч. 2 ст. 81 УПК), а для этого государственный обвинитель, разумеется, должен лично их осмотреть.
По уголовным делам о взяточничестве или других преступлениях рассматриваемого вида такой проверке со стороны государственного обвинителя подлежат главным образом аудио– и видеозаписи, полученные в ходе проведенных оперативных мероприятий, их сопоставление с соответствующими протоколами осмотров.
К сожалению, не всегда такие протоколы полностью воспроизводят содержание этих записей, в том числе об обстоятельствах, существенных для обвинения и (или) защиты. И внезапное для государственного обвинителя выявление таких обстоятельств в суде чревато весьма серьезными осложнениями для обоснования обвинения, сформулированного в отношении подсудимого. Проиллюстрируем сказанное примером из практики.
Не меньшую значимость на стадии подготовки к суду имеет и осмотр государственным обвинителем документов, являющихся по делу либо вещественными доказательствами, либо выступающими доказательствами в виде иных документов (ст. 84 УПК). Вновь используем для иллюстрации пример из практики.
Повышенное внимание государственному обвинителю при изучении им материалов уголовного дела следует обратить не только, как сказано выше, на диалектику позиции обвиняемого по существу вмененного ему преступления, но и на убедительность и обоснованность опровержения следователем доводов, приводимых стороной защиты. Зачастую они находят свое конечное выражение в ходатайствах, заявленных обвиняемым и его защитником при выполнении ими требований статьи 217 УПК, а потому тщательное изучение этих ходатайств, как и мотивы их отклонения следователем (изложенные в соответствующем постановлении), даст государственному обвинителю достаточно целостное представление о предстоящей линии поведения стороны защиты в суде. Анализ ее, подготовка контраргументов, на наш взгляд, должны составлять второй раздел подготовки государственного обвинителя к участию в судебном процессе по изучаемому делу.
Говоря об этом этапе изучения государственным обвинителем материалов дела, необходимо обратить внимание на два связанных с ним момента.
Во-первых, к сожалению, в постановлениях об отклонении ходатайств обвиняемого и его защитника следователи далеко не всегда убедительно обосновывают такое свое решение; более того, зачастую смысл таких постановлений сводится к тому, что ходатайства «не обоснованы, так как вина обвиняемого полностью доказана материалами настоящего уголовного дела и потому их удовлетворение нецелесообразно». Приведем пример из нашей адвокатской практики (он не связан с должностным или служебным преступлением, но, думается, весьма ярко иллюстрирует данное положение).
Во-вторых (вновь напомним), защитники обвиняемых далеко не во всех случаях из тактических соображений в своих ходатайствах при ознакомлении с материалами дела «легализуют» имеющиеся у них доводы в пользу своей позиции, оставляя их до судебного рассмотрения дела. При этом они учитывают, что действующее уголовно-процессуальное законодательство не содержит института возвращения судом уголовных дел для дополнительного расследования. Вновь обратимся к следственной и судебной практике.
Вновь напомним: именно и только на основании тщательнейшего изучения всех материалов уголовного дела у государственного обвинителя должно складываться внутреннее убеждение в виновности обвиняемого, позволяющее ему «выйти» в этом качестве в суд. Тут же заметим: сказанное отнюдь не означает, что в процессе и по результатам судебного рассмотрения уголовного дела внутреннее убеждение государственного обвинителя в виновности подсудимого не может измениться, что и обусловит его полный или частичный отказ от сформулированного в обвинительном заключении обвинительного тезиса в отношении подсудимого.
Но выходить в судебный процесс без глубокого внутреннего убеждения в виновности подсудимого для государственного обвинителя по крайней мере безнравственно.
Не меньшее значение имеет и то, что только на основе изучения материалов уголовного дела возможно составление плана предстоящего поддержания в суде государственного обвинения. К сожалению, работники прокуратуры зачастую относятся к необходимости этого крайне легкомысленно. Так, как показало изучение этой проблемы В.Г. Ульяновым, лишь 17,5 % обвинителей составляют подробный план обвинения и лишь 7 % опрошенных им обвинителей готовят заранее вопросы подсудимым, свидетелям и экспертам. И потому не случайно, что около 20 % опрошенных им судей оценили качество подготовки государственных обвинителей к судебному процессу как низкое[189].
В другом месте этой же работы (с. 280) В.Г. Ульянов приводит, мягко говоря, несколько иные, на наш взгляд, к сожалению, более реальные и весьма впечатляющие данные: 63,4 % из 400 опрошенных им государственных обвинителей ряда регионов России ограничиваются при подготовке к судебному процессу ознакомлением с материалами надзорного производства; 36,6 % респондентов сообщили, что с материалами дела они знакомятся уже в ходе судебного заседания.
В связи с этим данная проблема требует более углубленного освещения.
Итак, определив в результате изучения материалов дела состав и содержание доказательств, которыми сторона обвинения располагает к началу судебного разбирательства для поддержания обвинения и опровержения доводов защиты, государственный обвинитель должен составить подробный план их представления суду.
При этом ему следует учитывать несколько новелл УПК, касающихся порядка исследования доказательств в суде первой инстанции.
Во-первых, первой суду представляет доказательства сторона обвинения и она же определяет очередность исследования этих доказательств (напомним, что по УПК РСФСР установление порядка судебного следствия и последовательности исследования доказательств являлось прерогативой суда). Однако в соответствии со статьей 274 УПК подсудимый с разрешения председательствующего вправе давать показания в любой момент судебного следствия.
В связи с этим обратим внимание на то, что в судебном производстве по делам рассматриваемой категории (особенно расследованным в перспективной следственной ситуации) все чаще адвокаты с тактических позиций рекомендуют своим подзащитным давать показания не в начале судебного следствия, а после предоставления всех доказательств стороной обвинения (подробнее об этом будет говориться чуть ниже).
Во-вторых, статья 275 УПК закрепила следующее положение: «При согласии подсудимого дать показания первым его допрашивает защитник и участники судебного разбирательства со стороны защиты, а затем государственный обвинитель и участники судебного разбирательства со стороны обвинения».
Тут же заметим, что последнее указание закона нам представляется не вполне корректным хотя бы по таким двум причинам: во-первых, именно сторона обвинения представила суду данное лицо в качестве подсудимого и настаивает на его осуждении и наказании; во-вторых, мы не видим логического обоснования тому, почему не государственный обвинитель, а защитник должен допрашивать подсудимого и в тех случаях, когда его показания, данные на предварительном следствии, предполагает использовать государственный обвинитель для обоснования тезиса обвинения?
Но, как известно, закон есть закон, и государственный обвинитель, составляя план, должен учитывать указанное требование.
Дать какие-либо единые развернутые рекомендации о составлении государственным обвинителем плана (и адвокатом-защитником) исследования доказательств в суде нам представляется принципиально невозможным: это предопределяется многочисленными и сугубо индивидуальными обстоятельствами конкретного уголовного дела. И все же считаем целесообразным сформулировать несколько, на наш взгляд, рациональных общих подходов к составлению такого плана.
1. Следует учитывать и использовать научные положения и рекомендации по планированию расследования и технологии составления отдельных видов планов расследования (по уголовному делу, по эпизоду, по проведению следственных действий), достаточно обстоятельно разработанных следственной тактикой[190].
2. Представление суду доказательств следует планировать по принципу, разработанному в этом отношении следственной тактикой, который можно сформулировать как «от меньшего к большему» – от доказательств, имеющих меньшее значение для обоснования обвинения, к наиболее веским для этого.
Так, к примеру, при планировании такой последовательности в ходе судебных допросов (они, как известно, являются основными судебными действиями следственного характера) государственному обвинителю, на наш взгляд, целесообразно придерживаться тактических рекомендаций, глубоко разработанных Г.А. Зориным, Н.И. Порубовым, А.Б. Соловьевым, Е.Е. Центровым и рядом других криминалистов, применительно к предварительному расследованию преступлений[191].
3. Учитывая приведенное выше положение УПК о том, что во всех ситуациях подсудимого первой допрашивает сторона защиты, нужно тщательно продумывать место допроса подсудимого в структуре представления суду доказательств государственным обвинителем (свое мнение по этой проблеме мы выскажем в следующем параграфе нашей работы).
4. При планировании поддержания государственного обвинения по групповым и многоэпизодным уголовным делам представление доказательств суду целесообразно концентрировать применительно либо к исследованию отдельных эпизодов вмененной подсудимым преступной деятельности, либо к участию в ней отдельных подсудимых.
При этом, на наш взгляд, по таким дела порядок допроса подсудимых следует определять с учетом того, что чаще всего первыми из них уместно допрашивать тех, которые согласно материалам предварительного расследования, во-первых, более склонны давать правдивые показания о своих соучастниках, во-вторых, в отношении которых государственное обвинение располагает наиболее вескими изобличающими их показаниями, заключениями судебных экспертиз, вещественными и другими доказательствами.
5. При всей, как правило, убедительности и обоснованности изложенной в утвержденном прокурором обвинительном заключении версии следствия и к поддержанию которой в суде готовится государственный обвинитель, необходимо учитывать давно известную из следственной тактики аксиому: истиной в конечном счете может явиться менее вероятная версия, в частности сформулированная стороной защиты (а она, повторим, к этому моменту усматривается из содержания показаний обвиняемого и из ходатайств защитника, заявленных им по результатам ознакомления с материалами уголовного дела). Это необходимо тем более потому, что весьма часто доказательства обвинения претерпевают в суде значительные изменения, могут появиться иные, главным образом, представляемые стороной защиты (эта проблема будет рассмотрена в следующем параграфе нашей работы).
Завершается планирование на данной стадии составлением соответствующим профессиональным участником предстоящего рассмотрения дела в суде (государственным обвинителем, защитником) письменного плана своего в нем участия[192].
Так, применительно к деятельности прокурора он может выглядеть следующим образом.
Демократизация нашего общества и государства с логической неизбежностью привела к тому, что существовавшая в период советской власти парадигма уголовного судопроизводства как органа борьбы с преступностью, когда задачами советского уголовного судопроизводства (следовательно, и суда как такового) признавалось «быстрое и полное раскрытие преступлений, изобличение виновных…» (ст. 2 УПК РСФСР 1960 г.), сменилась декларированием его состязательного характера, возведением состязательности в ранг принципа этого вида судопроизводства.
«Суд не является органом уголовного преследования, не выступает на стороне обвинения или стороне защиты. Суд создает необходимые условия для исполнения сторонами их процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав.
Стороны обвинения и защиты равноправны перед судом» (ч. 3, 4 ст. 15 УПК).
Именно эти законодательные утверждения предопределили то, что в настоящее время в криминалистической литературе нет, пожалуй, наиболее дискуссионной и значимой проблемы, чем определение роли суда при рассмотрении уголовных дел (иными словами, в уголовно-процессуальном исследования преступлений в суде) в условиях состязательности сторон на этапе судебного следствия.
Если говорить об этой проблеме в контексте рассматриваемых в данной работе методических основ уголовно-процессуального исследования преступлений, то следует выделить (обосновать и сформулировать) наше мнение по двум ее взаимосвязанным аспектам: а) существует и должна ли существовать тактика судьи (суда)?;
б) должен ли судья проявлять активность при разработке доказательств состязающимися сторонами в ходе судебного следствия, а если должен – то каковы пределы этой активности?
На первый из этих вопросов большинство теоретиков и, к нашему сожалению, практиков отвечают утвердительно: тактика суда существует и должна существовать.
«Тактика судебного следствия, – в одной из последних работ, посвященных этим проблемам, также разделяя такое мнение, пишет А.Ю. Корчагин, – является суммарной. Это тактика обвинения, защиты и судьи (председательствующего)… Тактическая линия суда направлена на решение задач уголовного судопроизводства с учетом мнений сторон»[193].
Однако ни в этой, ни в других работах данного автора (как и в работах иных исследователей этой проблематики) каких-либо тактических рекомендаций по деятельности судьи в судебном разбирательстве уголовных дел (помимо аналогичных вышеприведенному) декларативных утверждений о существовании тактики судьи мы не встретили[194].
Мы неоднократно выражали свое принципиальное несогласие с этим мнением (более того, убеждены, что именно в том, что судьи a priori считают себя субъектами тактики, таится глубинная причина большинства судебных ошибок)[195]. Это, думается, позволяет изложить нашу позицию в конспективном виде.
1. Тактика существует там, и только там, где есть необходимость предупреждать и (или) преодолевать противодействие удовлетворению личных и (или) профессиональных интересов, оказываемое одному участнику взаимодействия другим его участником.
2. Задача суда – единственного органа осуществления правосудия по уголовным делам – слушать, исследовать и принимать законное и обоснованное решение.
Суд по определению должен решать задачи не поискового, а исключительно исследовательского характера. Он должен проверить имеющиеся в деле доказательства «на прочность», подвергнуть тщательному анализу доказательства, впервые представляемые ему сторонами на стадии судебного следствия, выслушать мнения состязающихся в процессе сторон о доказанности обвинения, его юридической оценке, личности подсудимого, наказании, по другим связанным с обвинением вопросам, а затем на этой основе, руководствуясь законом и совестью, правилами проверки и оценки доказательств, по своему внутреннему убеждению (ст. 17, 87, 88 УПК) решить дело.
3. Не суд как таковой, а две состязающиеся в суде стороны (обвинения и защиты) являются субъектами криминалистики, «потребителями» достижений этой науки при судебном рассмотрении уголовных дел: прокурор – государственный обвинитель и адвокат – защитник подсудимого. Не суд, а они, осуществляя свои процессуальные функции, используют криминалистические средства для собирания, представления, исследования доказательств и убеждения суда в правомерности и обоснованности избранной позиции.
4. Нет ни тактики суда как такового, ни тактики судебного следствия как такового. Есть тактика поддержания государственного обвинения в суде, и есть тактика профессиональной защиты от государственного обвинения, выдвинутого и поддерживаемого в суде.
Эта позиция некогда позволила нам сформулировать лозунг, некий, как говорят сейчас, слоган: от тактики суда – к тактике в суде[196].
Сказанное отнюдь не означает, что судья не должен обладать познаниями в области криминалистики (к примеру, знать возможности отдельных видов судебных экспертиз, уметь формулировать вопросы, которые подлежит ставить на разрешение экспертов, и т. п.), в частности учитывать и реализовывать в пределах своих полномочий достижения криминалистической методики, в том числе – и в первую очередь – по организации и осуществлению судебного процесса и по руководству им.
Ответы на второй сформулированный нами вопрос, по существу, содержатся в приведенных выше взаимосвязанных положениях статьи 15 УПК: суд должен обеспечивать соблюдение паритета сторон в уголовно-процессуальном исследовании ими преступлений и создавать им для этого (исполнения процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных прав) необходимые условия. В связи с тем что в известной нам литературе эти вопросы в контексте исследования методических проблем судебной деятельности по уголовным делам должного изучения, как представляется, не нашли[197], остановимся на них подробней.
Нет сомнений, что обеспечение паритета сторон, равноудаленности их от суда есть необходимое условие реализации принципа состязательности в судебном производстве по уголовному делу.
Без обеспечения этого состязательность остается лишь лозунгом, правовой декларацией, а беспристрастность и объективность суда – сомнительной. «…Равенство сторон, – совершенно верно замечает по этому поводу О.В. Волколуп, – является качественной характеристикой состязательности, без которой действительная состязательность не может существовать»[198].
Такой паритет, как нам представляется, имеет два взаимосвязанных аспекта: внешний (формальный) и внутренний (содержательный). Рассмотрим их подробней.
Деятельность суда – деятельность публичная. Если противостояние и противоборство сторон в досудебном производстве по уголовному делу, как правило (вновь напомним), проходит в тиши кабинетов (следователя, прокурора, адвоката), то все, что связано с судебным производством по делу, протекает «на людях». Это касается не только публичного, обычно открытого, характера самого рассмотрения судом уголовного дела (об этом чуть ниже), но и всей обстановки, связанной с судебным процессом.
А потому известный постулат, что предварительное расследование не только должно осуществляться объективно, но так, чтобы такая объективность была видна заинтересованным в исходе дела лицам, не в меньшей, а, думается, в значительно большей степени относится как к непосредственному судебному производству по уголовному делу, так и к обстановке его рассмотрения.
И выражаться это должно
Как театр начинается, по словам К.С. Станиславского, с вешалки, так и соблюдение паритета состязающихся в суде сторон начинается с внешне выражаемого отношения суда к сторонам.
Увы, любой практикующий в уголовном суде юрист знает, что отношение суда к профессиональным представителям сторон (прокурору и адвокату) даже внешне существенно (а иногда и диаметрально) различно.
Прокурор как бы «свой» в кабинете судьи: в него он – на глазах подсудимых, потерпевших, свидетелей, других лиц – заходит до начала судебного заседания, в нем он снимает пальто или другую верхнюю одежду, там в чаепитиях и беседах с судьей он проводит перерывы, объявляемые в заседании. Почти не сомневаемся, что такие беседы касаются и рассматриваемого дела. Во всяком случае, иного не представляют, по нашим наблюдениям, заинтересованные в исходе суда и присутствующие при рассмотрении дела лица.
Адвокаты же, как показывает практика, верхнюю одежду обычно вынуждены бросать на свободный стул или скамейку в зале суда (в лучшем случае, в зале судебного заседания для этого имеется вешалка, а комнат для адвокатов нет даже в большинстве областных судов); в кабинет судьи они имеют доступ либо по его приглашению, либо по собственной инициативе, попросив на то разрешение судьи, для обсуждения проблем, связанных преимущественно с определением регламента следующих заседаний по делу. Исключение в этом (опять же, как это показывает практика) составляют случаи, когда адвокат по тем или иным основаниям – совместной учебы в вузе, другим личным причинам – находится с судьей не только в сугубо процессуальных отношениях.
Эту внешнюю «разноудаленность» сторон от суда, на наш взгляд, можно объяснить несколькими в основном психологическими причинами.
Во-первых, глубинным осознанием того, что они, судьи, как и прокуроры, являются государственными служащими, получают заработную плату от государства (они, как не без доли черного юмора заметил один журналист, обсуждая проблемы суда присяжных, «классово близки» друг другу[199]). Адвокатам же работу оплачивают их клиенты, либо судья выносит решение об оплате труда адвоката, участвующего в деле по назначению.
Во-вторых, к близким отношениям между судьей и прокурором приводит постоянное участие одних и тех же представителей прокуратуры в качестве государственных обвинителей, которые по рассматриваемым данным судьей уголовным делам меняются значительно реже, чем участвующие по ним адвокаты.
Разумеется, внешнее неравенство сторон перед судом еще не означает, что само производство по делу осуществляется или будет осуществляться судьей необъективно. Однако делать вид, что такое различие во взаимоотношениях суда с представителями сторон не влияет на субъективное о том мнение заинтересованных в исходе дела лиц (подсудимого, его родственников, потерпевшего и т. д.), не стоит.
Более того, возможность «свободного» посещения кабинета судьи и не только недобросовестными адвокатами (на чем акцентирует внимание Ю.П. Гармаев[200]), но и такими же прокурорами может использоваться для создания видимости о якобы имеющихся у них возможностях для оказания влияния на суд и разрешения рассматриваемого дела в пользу того или иного лица.
На наш взгляд, нормативно разрешить возможность возникновения подобных ситуаций, преодолеть такую разноудаленность сторон в суде можно дополнением гл. 35 «Общие условия судебного разбирательства» УПК РФ статьей примерно следующего содержания:
«Пребывание представителей сторон в служебном кабинете судьи не допускается.
Все текущие организационные и процессуальные вопросы, связанные со своим участием в судебном процессе, стороны должны решать через помощника судьи, на нем председательствующего.
В случаях необходимости обсуждения и решения таких вопросов непосредственно председательствующим с участием сторон в кабинет судьи приглашаются все представители сторон одновременно».
Паллиативным способом решения рассматриваемой проблемы может стать издание ведомственной инструкции Верховного Суда Российской Федерации «Об обеспечении судами паритета во взаимоотношениях профессиональных представителей сторон, состязающихся в судебном производстве по уголовным делам», в которой была бы четко и детально прописана процедура взаимоотношений этих лиц и суда.
Непосредственно в судебном заседании (внутренний аспект этой проблемы) отсутствие паритета между сторонами суд зачастую выражает в своем отношении к представителям различных сторон, к стилю их участия в процессе. Например, когда недопустимые действия представителя одной стороны (скажем, постановка наводящих вопросов допрашиваемому лицу) судом незамедлительно и верно пресекаются, но «благосклонно пропускаются» им при аналогичном поведении представителя противоположной стороны.
Наиболее ярко проявляемыми образцами несоблюдения судом такого паритета в процессуальной деятельности могут служить достаточно широко распространенные факты пренебрежительного отношения суда к рассмотрению ходатайств, заявляемых представителями сторон, в ходе рассмотрения уголовного дела. Чаще всего они выражаются либо в отсутствии требования суда от стороны обосновать заявляемое ходатайство, либо в немотивированных постановлениях (особенно так называемых «протокольных») и определениях по существу таких ходатайств. Два кратких примера из судебной практики.
Такими же немотивированными, выражающими, мягко говоря, неуважение суда к доводам, приводимым представителями сторон (адвокатами, прокурорами) в своих жалобах или представлениях, а следовательно, к ним самим как к личностям и профессионалам, к сожалению, являются и далеко не единичные определения контролирующих судебных инстанций.
И чтобы завершить рассмотрение этой проблемы: некогда, обсуждая вопросы процессуального положения потерпевшего в уголовном процессе (в частности, последствия для него отказа прокурора от обвинения), мы использовали выражение «снобизм обвинительной власти»[201].
В случаях же приведенного выше отношения суда к разрешению ходатайств и заявлений сторон, видимо, уместно говорить о снобизме власти судебной.
Совершенно верно по этому поводу сказала как-то в одном радиоинтервью судья Конституционного Суда Российской Федерации (ныне в отставке) профессор Т.Г. Морщакова: «Решение может быть и не в твою пользу, но ты должен получить возможность донести свою точку зрения до суда, привести аргументы против аргументов другой стороны, быть не просто выслушанным, но услышанным и получить на все, что ты сказал, вразумительный (я позволю себе это слово) обоснованный ответ…»[202]
В этом-то, как, естественно, и в неукоснительном соблюдении судом всех предписаний закона о порядке и условиях судебного производства по уголовному делу (на всех его стадиях и этапах), по существу, и заключается роль суда в обеспечении паритета состязающихся в нем сторон.
Сказанное в полной мере касается и создания судом необходимых условий для исполнения ими своих процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав, что имеет для судьи в первую очередь организационно-методический характер.
Скажем, удовлетворение ходатайства стороны о получении тарификации телефонных переговоров, которые осуществлялись с телефонов подсудимого и/или потерпевшего, требует от судьи вынесения соответствующего определения (постановления) и обеспечения его выполнения оператором.
Зачастую не меньшие организационно-методические проблемы возникают у суда для обеспечения явки в суд свидетелей, как перечисленных в приложении к обвинительному заключению, так и тех, которые стороны впервые считают необходимым допросить в судебном заседании. И скажем прямо: возможности вызова этих лиц у стороны обвинения и защиты существенно разнятся. Если прокурор, обладающий достаточно большими властными полномочиями, может решить (и, как показывает практика, решает) проблему вызова «своих» свидетелей, привлекая для того органы дознания, то сторона защиты в подобном случае может лишь «уповать» на «создание необходимых условий судом» для обеспечения их явки в судебное заседание. И далеко не всегда суды охотно такие «условия» создают.
Приведем экстраординарный, но, увы, имевший место пример из судебной практики.
Вернемся, однако, к проблемам активности суда в уголовно-процессуальном исследовании преступления на этапе судебного следствия.
Обоснование своей по этим проблемам позиции нам представляется целесообразным и необходимым начать со следующих слов А.Ф. Кони из его классического труда о нравственных началах в уголовном судопроизводстве: «Розыск доказательств в самом широком смысле слова производит судья, вооруженный опытом и знанием (в современном российском уголовном процессе – органы и лица, осуществляющие уголовное преследование. –
Активность суда, думается нам, должна заключаться в следующих направлениях и пределах:
во-первых, в уточнении им значимых для уголовно-процессуального исследования рассматриваемого преступления обстоятельств, которые остались неисследованными, в частности, при допросах – а они, вновь напомним, основные судебные действия следственного характера – сторонами тех или иных лиц (подсудимого, потерпевшего, свидетелей и т. д.);
Напомним в связи с этим, что суд задает допрашиваемым вопросы после их допроса сторонами (ст. 275, 278 УПК).
во-вторых, в снятии наводящих, неуместных или некорректных с позиции допрашивающей стороны вопросов, которые предлагаются для ответа допрашиваемому;
В частности, нам представляется совершенно верной реакция судьи на следующую ситуацию. Допрашивая своего подзащитного, обвиняющегося в вымогательстве, адвокат задал ему вопрос: «Принимали ли вы участие в требованиях денег от потерпевшего?»
Судья предложил защитнику переформулировать этот вопрос, обратив внимание адвоката на то, что ни его подзащитный, ни все другие подсудимые по данному делу виновными себя в каких-либо требованиях денег от потерпевшего не признают, а в задаваемом им вопросе по сути содержится иное утверждение.
в-третьих, выявив некие противоречия в системе доказательств, представляемых той или иной стороной, суд, думается нам, должен обратить на них внимание соответствующей стороны и предложить ей принять меры по их устранению.
Здесь опять же возникает вопрос о позиции судьи (судей) в ситуации, когда он видит, что прокурор или защитник не использует для обоснования своей позиции все имеющиеся в уголовном деле доказательства.
Должен ли судья, а если должен, то каким образом, обратить на это его внимание?
Один из судей, с которым автор обсуждал данную проблему, сказал, что в таких случаях он объявляет перерыв в судебном заседании, приглашает к себе в кабинет прокурора и адвоката и указывает соответствующему из них лицу на это обстоятельство.
Вот каким образом, судя по беллетристике, разрешается подобная коллизия в западном судебном процессе.
«… – Мистер Кренстон, – медленно проговорил он [судья], – к компетенции суда не относится давать вам советы, как вам вести защиту обвиняемого. Но, отдавая должное серьезности того, что мы сейчас услышали, я считаю своим долгом спросить вас, в интересах вашего клиента считаете ли вы возможным свидетелю продолжать обвинительный рассказ, не задав ему никаких вопросов?»[204]
Думается, что в уголовно-процессуальном законе следует предусмотреть возможность суда «гласно» обращать внимание сторон на неиспользование ими всех возможностей отстаивания своей позиции. Такое уточнение представляется вполне корректным и соответствующим роли суда в обеспечении реализации принципа состязательности. Однако, быть может, делать такие замечания судье следует не в зале судебного заседания, а в своем кабинете с непременным присутствием при этом профессиональных представителей обеих сторон.
Несомненно, методические проблемы уголовно-процессуального исследования преступлений судьей (судом) – единственным лицом (органом), вершащим правосудие по уголовным делам, значительно более сложны и многообразны. Однако, как то было оговорено во введении, их углубленное исследование в предмет данной работы не входит.
Наиболее принципиальные различия методики уголовно-процессуального исследования преступлений в судебном производстве по уголовным делам от методики в досудебных стадиях уголовного процесса, на наш взгляд, предопределяются следующими факторами.
Во-первых, участники такого исследования осуществляют его, как говорил А.Ф. Кони (применительно к прокурору), не в тиши «присутствия», а в обстановке публичного столкновения и обмена убежденных взглядов и действуют «неведомым дотоле оружием – живым словом»[205].
Во-вторых, в судебном разбирательстве уголовных дел исследование преступлений чаще всего идет в направлении разработки всего лишь двух версий: сформулированной следователем в обвинительном заключении и воспринятой прокурором при возбуждении им государственного обвинения, и контрверсии – версии стороны защиты, направленной на опровержение (полное или частичное) обвинительного тезиса.
Версия, сформулированная при возбуждении против подсудимого государственного обвинения и его объеме, определяет предмет судебного разбирательства уголовного дела, за пределы которой в соответствии с действующим уголовно-процессуальным законодательством ни государственный обвинитель, ни суд выйти не вправе.
Это-то и обусловливает специфику методической деятельности профессиональных представителей состязающихся в суде сторон: перенос основного ее акцента с поисковой части по собиранию доказательств (что наиболее характерно для методики расследования) на часть исследовательскую по проверке доказательств. Она же осуществляется ими, в частности государственным обвинителем, в суде в условиях гласного, публичного противодействия со стороны лиц, личные и профессиональные интересы которых направлены на опровержение или смягчение поддерживаемой государственным обвинителем процессуальной позиции по делу (сказанное, с противоположным, как уже говорилось, «знаком влияния» относится и к деятельности адвоката-защитника подсудимого).
В то же время отсутствие в уголовно-процессуальном законе института возвращения судом уголовного дела для производства дополнительного предварительного расследования не только обязывает суд выносить во всех случаях свое решение по существу дела. Оно в контексте рассматриваемой темы в первую очередь предопределяет необходимость активной позиции государственного обвинителя в суде, в том числе направленной на восполнение пробелов и недостатков проведенного расследования, ибо, как говорится, «отступать некуда»: нужно полностью или частично поддерживать обвинение либо также полностью или частично от него отказаться. Не секрет, что ранее институт доследования использовался именно в этом качестве – как возможность в ходе его восполнить недостатки ранее проведенного следствия.
Сущность версии стороны защиты, как правило, к началу судебного рассмотрения уголовного дела усматривается из позиции подсудимого относительно предъявленного ему на предварительном следствии обвинения (в его окончательной редакции) и в заявленных им и его защитником ходатайствах по результатам ознакомления с материалами завершенного расследования в порядке статьи 217 УПК.
Здесь следует обратить внимание на такую особенность, во многом определяющую методику исследования преступлений сторонами в суде.
Если на предварительном следствии в отношении информации, которая положена (или будет положена) в основу обвинения (а, по образному и верному выражению А.М. Ларина, расследование есть борьба за информацию), несомненный приоритет над стороной защиты имеют органы и лица, осуществляющие уголовное преследование, то по окончании расследования все происходит «с точностью до наоборот».
В результате ознакомления с материалами завершенного расследованием уголовного дела сторона защиты с исчерпывающей полнотой знакомится со всеми добытыми следователем доказательствами; карты следствия, можно сказать, раскрыты. И именно на этой основе защитник определяет методику своего участия в судебном исследовании вмененного его подзащитному преступления.
Свои же «карты» – имеющиеся у нее дополнительные «оправдательные» доказательства, выявленные ею недостатки расследования, в том числе, возможно, делающие некоторые, а иногда и основные доказательства обвинения недопустимыми, – сторона защиты при ознакомлении с материалами завершенного расследованием дела раскрывать не обязана. И как это уже отмечалось, часто из тактических и методических соображений не делает.
Более того, 31 октября 2007 года Верховный Суд Российской Федерации признал недействующим пункт 146 Правил внутреннего распорядка следственных изоляторов учреждений исполнения наказания (УИС), утвержденных приказом Минюста России от 14 октября 2005 г. (решение Верховного Суда Российской Федерации по делу № ГКПИ07-1188 от 31 октября 2007 г.).
Согласно этому пункту Правил лица, получившие разрешение на свидания с подозреваемыми или обвиняемыми, могли проносить в СИЗО и использовать во время свидания технические средства связи, компьютеры и другую аппаратуру только с разрешения начальника СИЗО (решение Верховного Суда Российской Федерации по делу № ГКПИ07-1188 от 31 октября 2007 г.). Разумеется, в первую очередь это положение касалось защитников.
Действительно, как правильно указал Верховный Суд Российской Федерации, подобное положение ведомственным приказом не могло быть установлено; оно могло быть принято лишь в рамках Федерального закона «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых», и потому посвященный ему пункт Правил подлежал отмене.
Но будем откровенны: это решение до внесения необходимых изменений в вышеназванный Федеральный закон предоставляет возможность лицам, содержащимся в СИЗО, «общаться», переговариваться с потерпевшими, свидетелями, соучастниками, находящимся на свободе, другими своими знакомыми в так называемом режиме он-лайн, в том числе, разумеется, по проблемам предстоящего судебного разбирательства.
И потому по названным причинам методика исследования преступления в суде государственным обвинителем вынуждена быть более динамичной, чем методика этой части деятельности защитника.
В-третьих, хотя допустимость и эффективность используемых сторонами (соответственно) приемов осуществления отдельных судебных действий следственного характера основаны на тех же критериях, что и в досудебном производстве, в суде они интерпретируются. В основе такой интерпретации лежат как публичность и динамичность судебного процесса, так и информационная «оснащенность» каждой из противостоящих здесь в исследовании преступлений сторон, не всегда, как сказано выше, их информационное равноправие.
А специфика уголовно-процессуального исследования преступлений, совершаемых по должности и службе, напомним, заключается в том, что оно в значительно большей степени, чем такое же исследование преступлений других криминалистических видов, основано на переработке его субъектами следов идеальных, содержащихся в показаниях тех или иных лиц. Они же по изложенным ранее и другим причинам (о которых речь будет идти ниже) зачастую в суде серьезнейшим образом изменяются и трансформируются.
Именно этой особенностью, заметим, предопределено то, что основное внимание в данной части нашей работы будет уделено методическому обеспечению «переработки» профессиональными субъектами уголовно-процессуального исследования должностных и служебных преступлений показаний допрашиваемых в суде лиц (подсудимых, потерпевших, свидетелей).
Как неоднократно ранее отмечалось, методика уголовно-процессуального исследования преступлений, в том числе, разумеется, и в процессе судебного производства по уголовным делам, – деятельность в высшей степени ситуативная. Ее эффективность зависит не только, а в свете современного уголовно-процессуального законодательства, может быть, и не столько от того, как выглядела доказательственная база обвинения на момент окончания расследования, но зачастую и от слабо ранее предсказуемой модификации ситуации в процессе судебного разбирательства уголовного дела.
К началу судебного разбирательства уголовного дела, иными словами, по материалам завершенного предварительного расследования, возможные ситуации дальнейшего (судебного) уголовно-процессуального исследования преступления, совершенного по должности и службе, на наш взгляд, представляются следующими:
а) обвиняемый полностью признает себя виновным в совершении преступления, и в деле имеется достаточная совокупность иных изобличающих его доказательств;
б) обвиняемый полностью признает себя виновным в совершении преступления, однако достаточность иных изобличающих его доказательств проблематична;
в) обвиняемый виновным себя не признает, но в деле имеется достаточная совокупность изобличающих его доказательств;
г) обвиняемый виновным себя не признает, и достаточность изобличающей его доказательственной базы проблематична;
д) обвиняемый, не отрицая факт совершения вмененного ему деяния, не усматривает наличия в нем состава преступления вообще либо состава совершения преступления по своей должности или службе, а потому не согласен с квалификацией следователем и прокурором (при возбуждении последним государственного обвинения) его действий;
е) на протяжении всего расследования обвиняемый отказывался от дачи показаний в порядке статьи 51 Конституции России, и потому его позиция по делу неизвестна;
ж) по одним эпизодам обвинения складывается одна из перечисленных выше ситуаций, по другим – иная из них.
Однако после изучения материалов завершенного расследованием уголовного дела позиция защиты может существенно измениться: от отказа обвиняемого от своих признательных показаний до признания (полного или частичного) им предъявленного обвинения.
Так, при проблематичности доказательственной базы обвинения подсудимый, признававший себя виновным на предварительном следствии (ситуация «б» по нашей классификации), вполне вероятно может отказаться от своих «признательных» показаний; ситуации «г», «е» могут быть усилены предоставлением стороной защиты новых доказательств, ставящих под еще большее сомнение доказанность вины обвиняемого и обоснованность предъявленного ему обвинения. Заметим, что особо подвержены резким изменениям ситуации, основу которых составляет так называемая идеальная доказательственная база обвинения, что как раз и характерно для исследования многих преступлений, совершенных по должности и службе.
Именно эти обстоятельства обусловливают повышенную методическую вариативность их уголовно-процессуального исследования в суде. В частности, влияние на этот процесс фактора внезапности. Заметим при этом, что опять же по изложенным выше причинам значимость и возможности использования государственным обвинителем приемов, основанных на использовании широко известного в следственной тактике «эффекта внезапности» в суде, достаточно невелики, и, напротив, они расширяют такие возможности для стороны защиты.
В силу значимости данной проблемы для конструирования методических основ уголовно-процессуального исследования в суде преступлений по должности и службе мы полагаем в этом месте нашей работы уместным в тезисном порядке изложить наше мнение о сущности внезапности в судебном допросе. Думаем, что такой подход позволит оптимизировать дальнейшее их изучение как в теоретическом отношении, так и для обоснования предлагаемых далее практических рекомендаций.
1. Под внезапностью в структуре тактики судебного допроса следует понимать такое использование допрашивающим с целью достижения своих процессуальных интересов в уголовном деле имеющейся в материалах дела или дополнительно собранной им информации, которая обеспечивает эффект неожиданности для допрашиваемого.
2. Эффект неожиданности основан на следующей психологической закономерности.
В любом конфликте субъект воздействия во многом строит свою позицию на учете действительного или возможного знания противника об объекте конфликта и источниках его знания об этом объекте. Тем самым он рефлексивно создает мысленную модель знаний противника об этих обстоятельствах и на этой основе действует в условиях конфликта.
В момент, когда эта модель под воздействием внезапно, но целенаправленно переданной ему противником информации нарушается, ее влияние на условно-рефлекторный механизм, руководящий действиями субъекта, ослабевает. Это обусловливается возникшим диссонансом в модели, мысленно, как сказано, созданной субъектом (объектом) воздействия внезапности, о знаниях, которыми обладает его противник в конфликте, и с высокой долей вероятности может повлечь изменение линии его поведения (или совершения действий) в желаемом противнику направлении[206].
3. На первый взгляд ниже выделяемые направления традиционны для судебного допроса. Это действительно так, но если реализация их будет учитывать феномен внезапности, основываться на использовании неожиданности доводимой до противника информации, то эффективность их для исследования обстоятельств дела с позиций соответствующего профессионального участника судебного производства по уголовному делу (государственного обвинителя, защитника) многократно возрастет.
К примеру, сведения о том, что данное лицо страдает дальтонизмом (а потому его показания о цвете объекта, о котором он дает показания, не могут быть признаны достоверными) или сильной близорукостью, но в момент наблюдаемого им события, о котором он дает показания, был без очков или линз; это лицо состоит на учете в психоневрологическом диспансере по поводу заболевания, которое также могло сказаться на объективности восприятия им события или при воспроизводстве информации о нем и т. п.
В ряде ситуаций должным эффектом неожиданности обладает полученная соответствующей стороной информация, свидетельствующая о наличии родственной или (и) другой близкой связи между отдельными лицами, принимавшими участие в судопроизводстве либо при производстве отдельных следственных действий.
Особенно это характерно для ситуации, когда такого свидетеля (потерпевшего) допрашивают различные должностные лица органов предварительного расследования (дознаватель, следователь, другой следователь, которому передается дело, например, в случае изменения подследственности или по другим причинам). Скажем также, что, по нашим наблюдениям, наличие таких противоречий практически никогда не выявляется ни руководителем следственного подразделения, ни прокурором при решении вопроса об утверждении обвинительного заключения; во всяком случае, нам не встречались уголовные дела, которые бы возвращались этими лицами для доследования с целью устранения подобных противоречий.
Вернемся, однако, к судебным ситуациям уголовно-процессуального исследования преступлений. Наиболее простой из них для суда и сторон Ю.В. Кореневский считает ту, когда доказательства, собранные на стадии предварительного расследования, подтверждаются в судебном разбирательстве и достаточны для разрешения дела[207]. Такая точка зрения в принципе верна. Однако в то же время не исключены случаи, когда прогнозируемая судебная ситуация трансформируется в позитивном для поддержания обвинения направлении. Практика показывает, что после оценки стороной защиты материалов завершенного расследования ситуации, классифицированные нами как «б» и «е», могут измениться в направлении признания подсудимым своей вины. В основе этого обычно лежит вполне разумный расчет подсудимого на смягчение таким образом неумолимо грозящего ему наказания.
В подобных ситуациях, на наш взгляд, представляется сомнительным внешне безупречное и при других обстоятельствах несомненно верное утверждение Ю.И. Стецовского, что «процессуальная функция защитника предается забвению, когда он советует подзащитному признаться»[208].
Приведем достаточно показательный в этом отношении пример.
Общее представление о том, в какой ситуации профессиональные участники уголовно-процессуального исследования преступления по должности и службе будут осуществлять его в суде, они получают из ответа подсудимого на вопрос председательствующего, понятно ли подсудимому обвинение, признает ли он себя виновным и в какой части предъявленного ему обвинения, а также в отношении к предъявленному обвинению как самого подсудимого, так и его защитника, которое они тут же (после ответа подсудимого на указанный вопрос председательствующего) имеют право выразить (ст. 273 УПК).
Таким образом, с позиции государственного обвинителя складывающаяся в начале судебного следствия ситуация относительно того, как она прогнозировалась им к началу этой стадии судебного производства, с достаточной долей условности может быть определена как:
а) простая – когда имеющаяся в материалах уголовного дела доказательственная база обвинения в суде изменений не претерпевает;
б) упрощенная – когда изменения доказательственной базы в суде облегчают выполнение функции поддержания государственного обвинения;
в) усложненная – когда изменения этой доказательственной базы в принципе не колеблют обвинения по основным элементам, подлежащим установлению по уголовному делу;
г) сложная – когда такие изменения могут поставить под сомнение саму законность и обоснованность поддержания в отношении подсудимого государственного обвинения.
Тут же вновь напомним, что для защитника эта классификация имеет «обратный знак влияния»: что с позиции методики усложняет «жизнь» (деятельность) прокурора по поддержанию им обвинения в отношении совершения подсудимым инкриминируемого ему преступления по должности и службе, то облегчает ее для адвоката. Заметим, однако, что это положение, видимо, не касается ситуации, по нашей классификации «упрощенной».
Но в любом случае, в силу основополагающего принципа презумпции невиновности, подсудимый не обязан доказывать свою невиновность. Это государственный обвинитель в результате исследования преступления в судебном заседании со своей позиции должен убедительно доказать суду виновность подсудимого. Защитник же в соответствии с позицией подзащитного обязан обосновывать перед судом недостаточность доказательств для осуждения своего клиента и объективную необходимость решения других вопросов в интересах последнего.
А потому дальнейшие вопросы мы будем рассматривать (как это сделано при рассмотрении проблем темы, касающихся досудебного производства по уголовному делу о должностных и служебных преступлениях) в основном применительно к методике уголовно-процессуального исследования преступлений с позиции лица, осуществляющего уголовное преследование, на данной стадии судопроизводства – государственного обвинителя. Естественно, что в необходимых случаях они будут соответствующим образом интерпретироваться применительно к методическим особенностям этого исследования в суде с позиции защитника подсудимого.
В первую очередь насущно необходимо, на наш взгляд, рассмотреть несколько положений действующего УПК, во многом структурирующих методику уголовно-процессуального исследования преступления на стадии судебного следствия, криминалистическая интерпретация которых потому составляет существенную часть общих положений методики, разрабатываемой для соответствующего субъекта этого исследования.
1. Бремя доказывания совершения исследуемого преступления подсудимым (подсудимыми) по рассматриваемому уголовному делу лежит – что аксиоматично – на государственном обвинителе.
А потому в настоящее время суды совершенно обоснованно в необходимых случаях в своих решениях (приговорах, постановлениях) пользуются формулировкой: «Сторона обвинения не предоставила суду достаточных доказательств того, что…»
Данное положение издавна в литературе именуется (
2. Первой представляет суду доказательства сторона обвинения (ст. 274 УПК).
Именно это законодательное предписание обусловливает необходимость для государственного обвинителя при подготовке к судебному разбирательству тщательнейшим образом запланировать последовательность представления им доказательств суду. Также напомним, что в большинстве случаев доказательства следует представлять суду по нарастающей их силе (от менее «серьезных» доказательств к доказательствам, наиболее убедительно подтверждающим тезис обвинения).
Мы вновь упоминает об этом, так как в литературе встречаются и противоположные рекомендации.
Так, В.В. Воскресенский, один из авторов методического пособия «Поддержание государственного обвинения по делам о тяжких преступлениях против жизни и здоровья», полагает, что: «1. В первую очередь необходимо исследовать в судебном заседании те факты, которые наиболее полно обоснованы доказательствами, а затем переходить к более спорным обстоятельствам дела. 2. Если в заседании предстоит произвести ряд однородных судебных действий, то предпочтительнее начинать с исследования доказательств, представляющих наибольшую ценность для обвинения. Например, свидетелей-очевидцев целесообразно допросить в первую очередь, а затем перейти к допросам менее важных свидетелей»[210].
На наш взгляд, эти рекомендации не учитывают психологические механизмы формирования внутреннего убеждения в целом и судейского в частности. Совершенно очевидно, что лучше всего в памяти субъекта восприятия и убеждения «откладываются» факты, представленные ему последними, не «смазанные» менее убедительными сведениями, тем более что судебное следствие по уголовным делам о должностных и служебных преступлениях зачастую продолжается даже не дни, а недели и месяца.
Исходя из этой же посылки, мы может сформулировать следующую рекомендацию: при определении последовательности представления суду доказательств последними из них рационально предъявлять те, которые основаны на материальных следах (заключения экспертиз, протоколы осмотров и обысков, иные документы и т. д.), а потому значительно менее, чем следы идеальные (отраженные в показаниях тех или иных лиц), подвержены в суде неожиданным изменениям. Приведем пример из судебной практики.
При рассмотрении уголовного дела по обвинению ответственного чиновника городской администрации Болгова в том, что он 26 ноября 2006 года получил взятку от Конина за решение некоего вопроса в пользу взяткодателя (дело по этому эпизоду расследовалось в ретроспективной следственной ситуации), по ходатайству стороны защиты был допрошен ранее не заявленный свидетель Звягинцев, подтвердивший алиби подсудимого, который согласно его показаниям в этот день находился на праздновании его юбилея, состоявшемся в одном из городов другой области.
В то же время в деле имелись документы, подписанные Болговым 26 ноября 2006 года, в том числе контракт, заключенный им с представителями одной из иностранных компаний. Результаты их оглашения по ходатайству государственного обвинителя в судебном заседании легли в основу критической оценки судом показаний Звягинцева в обвинительном приговоре, состоявшемся по данному делу.
Говоря об этом, следует вновь напомнить, что статья 274 УПК оставила без разрешения вопрос, кем и как должна разрешаться ситуация, когда мнения представителей одной состязающейся в суде стороны о последовательности представления суду доказательств расходятся. Нам представляется, что подобное возможное противоречие можно сгладить, если профессиональный представитель соответствующей стороны перед началом судебного следствия обсудит эту проблему с другими ее представителями. В частности, государственный обвинитель – с потерпевшим, его законным представителем, представителем; защитник – с подсудимым, его законным представителем, другими адвокатами, защищающими как его клиента, так и других подсудимых по делу, и обоснует рациональность предлагаемой им последовательности исследования доказательств. Если «консенсуса» в результате этого достигнуто не будет, то данный вопрос, по нашему мнению, подлежит разрешению судом.
Разумеется, стороны и суд при существенном изменении потерпевшим или свидетелем в судебном заседании показаний, данных на предварительном следствии, исходя из своих процессуальных интересов в деле, должны исследовать обстоятельства дачи последних, дать таковым необходимую оценку и уже на ее основе решить вопрос о допустимости этих доказательств.
Тут же заметим, что несвоевременная явка в суд свидетелей как со стороны обвинения, так и со стороны защиты, а зачастую и потерпевших (или вообще их неявка в судебное заседание), приобретшая в настоящее время хронический характер, может внести существенные коррективы в ранее составленные государственным обвинителем и защитником планы о последовательности представления ими в судебном заседании доказательств.
Более того, в этой ситуации зачастую возникает такая «чисто» прагматическая проблема.
Представим, что свидетели обвинения (или их часть) в назначенное им судом время в судебное заседание не явились; в то же время по вызову прибыли свидетели, заявленные стороной защиты.
Но в данной стадии судебного следствия доказательства предоставляет сторона обвинения. Это на первый взгляд исключает возможность допроса в ней свидетелей защиты. Следовательно, этих свидетелей необходимо отпустить и вызвать на другое время – после представления всех своих доказательств стороной обвинения.
Однако вряд ли это разумно даже с позиции проявления уважения к вызванным судом лицам – свидетелям защиты, да и с позиции их экономических, профессиональных и личных интересов (как правило, получив вызов в суд, эти лица должны соответствующим образом скорректировать свои личные планы).
Понимая это, обычно суды с учетом мнения сторон чаще всего не возражают против такого «непланового» допроса явившихся свидетелей защиты.
Тем не менее, думается, данная ситуация в силу ее распространенности требует соответствующей процессуальной регламентации.
Особенности исследования на судебном следствии показаний лиц, данных ими на предварительном расследовании и не явившихся в суд (что является средством преобразования следственных доказательств в доказательства судебные), переводят задачу обеспечения явки свидетелей из разряда чисто технико-организационных в разряд носящих существенный методический характер.
В редакции Федерального закона от 4 июля 2003 г. (мы опускаем здесь острейшую дискуссию, ей предшествовавшую) статья 281 УПК позволяет суду оглашать показания потерпевшего и свидетеля по собственной инициативе или по ходатайству стороны в случаях:
1) смерти потерпевшего или свидетеля;
2) тяжелой болезни, препятствующей явке в суд;
3) отказа потерпевшего или свидетеля, являющегося иностранным гражданином, явиться по вызову суда;
4) стихийного бедствия или иных чрезвычайных обстоятельств, препятствующих явке в суд (ч. 2).
Именно последнее словосочетание – «иные чрезвычайные обстоятельства, препятствующие явке в суд» – стоящее после «стихийного бедствия», как показывает практика, вызывает определенные затруднения при решении вопроса об оглашении показаний не явившегося в суд свидетеля.
Кроме того, по ходатайству стороны (но не по собственной инициативе) суд в настоящее время вправе принять решение об оглашении показаний потерпевшего или свидетеля, ранее данных при производстве предварительного расследования или в суде, при наличии существенных противоречий между ними и показаниями этих лиц в суде (ч. 3 ст. 281 УПК); они также могут быть оглашены по ходатайству сторон в случаях заявляемого этими лицами в суде отказа от дачи показаний (ч. 4 ст. 281 УПК). По ходатайству сторон могут быть оглашены и показания, данные обвиняемым на предварительном следствии, если подсудимый отказался от дачи показаний (ст. 276 УПК).
Практика показала существование в связи с этим такой проблемы. Допрашиваемый в суде свидетель заявляет, что он не только не помнит об обстоятельствах дела, для установления которых он вызван, но и не помнит сущности своих показаний, данных на следствии.
Есть ли в этой ситуации основания для оглашения первоначальных показаний этого лица? Большинство опрошенных автором по этому вопросу судей дали на него положительный ответ, но нам он не представляется соответствующим если не «духу», то «букве закона».
Еще одной существенной особенностью методик уголовно-процессуального исследования преступлений профессиональными представителями состязающихся в суде сторон является их взаимозависимость.
На подобную особенность использования в суде криминалистических средств совершенно верно обратил внимание Г.А. Воробьев. Применительно к криминалистической тактике судебного следствия он отметил, что и тактика государственного обвинения, и тактика защиты от него, каждая из которых является самостоятельной, в то же время в значительно большей степени, чем тактика следственная, подконтрольна представителям тактики другой стороны[211].
В первую очередь это касается зависимости методики защиты от методики обвинения.
Алгоритм избранной государственным обвинителем методики предоставления и исследования доказательств суду (а он, напомним, первым предоставляет суду доказательства) требует соответствующего реагирования со стороны защитника, в том числе изменений в ранее запланированной им последовательности предъявления и исследования своих доказательств.
Но и избранная методика защиты требует своего методического реагирования, своей трансформации со стороны государственного обвинителя. Например, государственный обвинитель, готовясь к судебному следствию, предполагал начать предоставление доказательств с допроса подсудимого; тот же либо выразил желание дать показания по окончании исследования доказательств обвинения (что, также напомним, все чаще встречается в практике судебных процессов о должностных преступлениях), либо в целом отказался от дачи показаний в суде.
«Арсеналом» для «переработки» механизма следообразования при осуществлении уголовно-процессуального исследования преступления в суде, средствами предоставления и проверки сторонами доказательств на стадии судебного следствия являются судебные действия следственного характера.
Уголовно-процессуальный закон предполагает возможность производства в суде любых действий, им предусматриваемых и направленных на формирование доказательств, «на основании которых
Это законодательное указание предопределило активную научную дискуссию о реальной возможности и процессуальном режиме производства в условиях судебного рассмотрения уголовных дел таких следственных действий, как, например, обыск и выемка, предъявление для опознания человека и ряда других (наше мнение по этим проблемам будут изложено ниже).
Постулируя вышеуказанное положение, уголовно-процессуальный закон в то же время (видимо, в связи с наибольшей значимостью и распространенностью в процессе судебного исследования преступлений) более детально регламентирует производство в суде следующих действий следственного характера:
1) допрос подсудимого (ст. 275);
2) допрос свидетелей и потерпевшего (который допрашивается в порядке, установленном для допроса свидетеля, – ст. 277–278);
3) допрос эксперта (ст. 282);
4) производство судебной экспертизы (ст. 283);
5) осмотр вещественных доказательств (ст. 284);
6) осмотр местности и помещения (ст. 293);
7) следственный эксперимент (ст. 288);
8) предъявление для опознания (ст. 289);
9) освидетельствование (ст. 290).
В суде исследование преступлений осуществляется кроме производства указанных действий и путем, специфичным только для этой стадии уголовного судопроизводства.
Стороны, а также суд по собственной инициативе при определенных (проанализированных нами выше) условиях имеют право не только на оглашение, исследование и дальнейшее использование для обоснования своей процессуальной позиции показаний подсудимого, потерпевшего и свидетелей, которые давались ими на предварительном следствии. Такое право относится к протоколам других следственных действий и к иным содержащимся в материалах уголовного дела документам (а не только к впервые предоставляемым в судебном заседании – ст. 285 УПК).
По верному, на наш взгляд, замечанию И.Б. Михайловской, это есть один из рациональных и эффективных способов преобразования следственных доказательств в доказательства судебные; в то же время автор справедливо обращает внимание на то, что отсутствие в законе указания на обязательность для суда удовлетворения ходатайств о производстве судебных действий, с помощью которых мог ли быть оспорены оглашаемые протоколы и иные документы, ставит сторону, не заявлявшую ходатайство об оглашении материалов предварительного расследовании (чаще всего, сторону защиты), в невыгодное положение[213].
Очевидно, что из всех этих действий, в системе своей составляющих содержание судебного следствия, наиболее распространено производство допросов указанных выше лиц; они – «наиболее универсальное средство получения и проверки доказательств в судебном заседании»[214].
В первую очередь это касается, конечно же, допроса подсудимого.
Однако прежде чем перейти к рассмотрению методических проблем допроса подсудимого (и других допрашиваемых в суде лиц) профессиональными участниками уголовно-процессуального исследования преступления по должности и службе, следует напомнить следующее. В этом отношении любая частная криминалистическая методика суть «испорченная» тактика, тактика, адаптированная к необходимости рационального выяснения обстоятельств, предопределяемых особенностями преступлений определенного криминалистического вида. Это касается и методических аспектов тактики судебного допроса по уголовным делам о преступлениях, совершаемых по должности и службе.
«В сущности, – замечал Р.С. Белкин, – криминалистическая методика (как и в значительной части и тактика) – это не что иное, как правила научной организации труда следователя в специфических условиях работы по отдельным категориям уголовных дел»[215].
К наиболее существенным особенностям, структурирующим тактику судебного допроса в целом, мы бы отнесли такие, как:
– публичная обстановка допроса;
– его кратковременность;
– крайне незначительные возможности установления контакта с допрашиваемым (особенно при его допросе представителями противоположной стороны да и самим судом);
– отдаленность во времени от события, о котором даются показания;
– известность для допрашивающего сущности показаний, данных допрашиваемым на предварительном следствии (за исключением допроса лиц, впервые допрашиваемых в судебном заседании), а потому – проверочно-удостоверительный характер судебного допроса[216].
На последней особенности следует остановиться чуть подробнее.
Судебный допрос, в отличие от допроса на предварительном следствии, носит (на это уже обращалось внимание) не столько поисковый, сколько именно исследовательский, проверочный характер. Проверяются показания допрашиваемого, данные им на следствии. Чаще всего они соответствуют показаниям, даваемым в суде. И в то же время допрашивающий в суде должен быть готов к тому, что допрашиваемый может изменить свои первоначальные показания. При этом цели, стоящие перед профессиональными представителями состязающихся в суде сторон при допросе ими тех или иных лиц (подсудимых, потерпевших, свидетелей), по очевидным на то причинам различны.
Подчеркивая, что допрос государственным обвинителем должен быть объективным, в то же время, как об этом пишет А.Ю. Корчагин, «у государственного обвинителя, как правило, подспудное или откровенное желание получить показания, данные допрашиваемым на досудебном расследовании…
Защитник чаще всего стремится использовать допрос, чтобы получить такие показания, которые обосновывают модели события или отдельных обстоятельств, выдвигаемые им перед судом».
Заметим, что, определяя цели судебного допроса защитником, автор предваряет это свое мнение достаточно едкой (не будем оценивать ее справедливость) ремаркой: «Защитник преследует совершенно иную (чем государственный обвинитель. –
Если сказать здесь об этом совсем кратко (более подробно эти проблемы будут рассматриваться ниже), то при судебном допросе следует предвосхищать возможность изменения допрашиваемым данных им на предварительном следствии показаний в следующих направлениях: изменение правды на ложь; изменение лжи на правду; замена одной лжи на другую.
Уголовно-процессуальный закон (вновь напомним, что он является правовой основой применения всех криминалистических средств в целом и потому тактик отдельных ее субъектов в частности) опосредует следующие положения производства допроса подсудимого, во многом, повторим, структурирующие производство этого судебного действия, следственного характера:
а) допрос подсудимого может быть произведен лишь при его согласии дать показания;
б) подсудимый с разрешения председательствующего вправе давать показания в любой момент судебного следствия;
в) при согласии дать показания первыми его допрашивают защитник и участники судебного разбирательства со стороны защиты, затем государственный обвинитель и участники судебного разбирательства со стороны обвинения;
г) подсудимый вправе пользоваться письменными заметками, которые предъявляются суду по его требованию;
д) по ходатайству сторон или по инициативе суда допускается допрос подсудимого в отсутствие другого подсудимого;
е) в рассмотренных выше случаях могут быть оглашены показания, данные подсудимым на предварительном следствии, и получены его объяснения по существу выявленных при этом в них противоречий.
Отдавая себе отчет, что «закон есть закон» и потому подлежит неукоснительному выполнению, все же хотелось бы напомнить свое мнение относительно некоторых из приведенных выше процессуально-тактических положений, касающихся допроса подсудимого, вызывающих у нас определенные сомнения в своей обоснованности и корректности.
Нам, к примеру, непонятна логика законодателя, обусловившая то, что во всех случаях, когда подсудимый согласен дать показания, первым его должны допрашивать защитник и другие представители стороны защиты (ч. 1 ст. 275 УПК). Ведь, как говорится, «по большому счету» именно сторона обвинения представила его в данном качестве перед судом, «привела его в суд»; почему же в таком случае не государственный обвинитель, обвиняющий подсудимого, а защитник первым должен осуществлять его допрос? Более того, почему подсудимого первым должен допрашивать его защитник даже в тех ситуациях, когда государственный обвинитель предполагает использовать его показания, данные на предварительном следствии, в качестве доказательства, подтверждающего обвинение?
Нет ли здесь противоречия с частью 2 ст. 274 УПК, установившей, что именно сторона обвинения первой представляет суду доказательства, обосновывающие ее процессуальную позицию?
Далее. Предоставление законом права подсудимому (так же как потерпевшему и свидетелю) пользоваться письменными заметками (ч. 2. ст. 275 УПК), как нам представляется, вполне обоснованно. Действительно, без них во многих случаях, в первую очередь именно при рассмотрении в суде преступлений, совершенных по должности, службе (особенно по многоэпизодным делам), осуществление своей защиты, в том числе посредством дачи показаний по существу предъявленного ему обвинения, для подсудимого весьма затруднительно.
Однако цель, с которой он обязан предъявлять эти заметки суду по его требованию, нам непонятна. Если преследуется цель более точного составления протокола судебного заседания, то этим, думается, нарушается требование непосредственного исследования судом доказательств и точного отражения этого в данном процессуальном документе.
Нам представляется, что разрешение отдельных из указанных коллизий требует определенных изменений соответствующих статей УПК; другим решением может стать официальное их толкование Пленумом Верховного Суда Российской Федерации.
С учетом приведенных выше процессуально-тактических условий мы полагаем, что, формируя свою позицию относительно допроса подсудимого, профессиональные представители – и стороны обвинения, и стороны защиты – должны решить для себя, а затем в процессе самого судебного следствия и практически реализовать следующие задачи повышенной тактической значимости:
I.
Заметим, что по этой проблеме в литературе даются различные рекомендации. В частности, рядом авторов предлагается тактический прием, состоящий в том, что если подсудимый виновным себя не признает, допрос его следует проводить после исследования уличающих его доказательств, что, по мнению этих авторов, может оказать на подсудимого позитивное психологическое воздействие, которое скажется на его показаниях[218].
Нам эта тактическая рекомендация для большинства судебных ситуаций с позиций государственного обвинителя представляется далеко не бесспорной. Мы согласны с имеющим многолетний опыт судейской работы В.М. Бозровым в том, что «исходя из процессуального и гносеологического моментов…
Во-первых, он поможет выяснить, как подсудимый относится к предъявленному обвинению и что конкретно он ему противопоставляет;
Во-вторых, показания подсудимого независимо от того, признает он свою вину или нет, всегда являются прямыми доказательствами, которые несут большой объем информации…»[219].
Разделяющий эту же точку зрения А.Ю. Корчагин, дополнительно аргументирует ее тем, что и в случаях, когда подсудимый признает себя виновным, и в тех, когда он свою вину отрицает, «то и другое определяет направление судебного следствия на правильное разрешение дела»[220].
К этим аргументам бы добавили и то, что допрос подсудимого после предоставления суду других доказательств обвинения зачастую потребует производства повторных и (или) дополнительных допросов уже ранее допрошенных потерпевших и свидетелей как со стороны обвинения, так и со стороны защиты и ряда иных действий, уже осуществленных в суде, но без учета при этом показаний подсудимого (например, назначение экспертизы или допроса эксперта).
С позиции же стороны защиты, как правило (о чем уже говорилось), рационален противоположный подход к решению этого вопроса. Как показывает практика, исследование доказательств обвинения до допроса подсудимого позволит последнему затем дать показания в свою защиту, в наибольшей степени учитывающие и объясняющие в своих интересах различные аспекты этих доказательств.
Напомним, что в настоящее время по действующему УПК порядок исследования доказательств определяется не судом, а самими предоставляющими доказательства сторонами. А потому согласованное со своим адвокатом изъявление подсудимым желания дать показания после исследования доказательств обвинения есть вполне допустимый тактический прием стороны защиты.
II. Несомненное существенное методическое значение имеет
Поэтому здесь мы ограничимся изложением по ней нескольких сформулированных в литературе и не вызывающих у нас каких-либо принципиальных возражений рекомендаций.
С позиции государственного обвинения:
первыми целесообразно допрашивать тех подсудимых, которые признают себя виновными и дают развернутые показания о роли каждого соучастника совершения преступления;
начинать следует с допроса не главных, а второстепенных участников преступления, от которых более вероятно ожидать правдивых и полных показаний;
если есть основания опасаться, что на допрашиваемого будет оказываться давление со стороны других подсудимых, государственному обвинителю целесообразно предложить суду провести допрос этого лица в отсутствие других подсудимых;
с учетом отмеченного выше предписания закона подсудимого, изъявившего желание дать показания, первым допрашивает защитник и другие участники судебного разбирательства со стороны защиты – допрос подсудимого государственным обвинителем всегда носит характер допроса перекрестного.
Суть перекрестного судебного допроса состоит в получении от допрашиваемого (в данном случае подсудимого) объяснений по одним и тем же обстоятельствам дела, но выясняемым при этом с позиции интересов стороны, к которой допрашивающий по своему процессуальному статусу принадлежит, – с позиций обвинения или защиты[222].
Тут же обратим внимание, что такой же характер для государственного обвинителя носит участие его в допросе свидетелей стороны защиты (первыми которых допрашивают защитник подсудимого и другие представители этой стороны), а для адвоката по аналогичной, но противоположной причине – потерпевшего и свидетелей стороны обвинения.
Одновременно заметим, что ранее большинство ученых с учетом судопроизводства по УПК РСФСР считали, что перекрестный допрос возможен лишь на этапе судебного следствия. Так, И.Д. Перлов писал: «Перекрестный допрос может производиться лишь в суде, где в одном месте и в одно и то же время собраны все участники процесса, где происходит состязание сторон, где допрос может переходить от одной стороны к другой стороне, где исследуемый факт или обстоятельство могут быть одновременно освещены со всех сторон»[223].
Однако, на наш взгляд, в настоящее время в условиях практически непременного участия и широких полномочий защитника при допросе подозреваемых и обвиняемых на предварительном следствии и здесь допросы в определенной мере также приобретают характер перекрестных. Это позволяет (и обязывает) использовать при разработке тактики допроса подозреваемых и обвиняемых на предварительном следствии соответствующие рекомендации по тактике перекрестного допроса в суде.
Более сложно тактико-методическое решение вопроса о последовательности допроса подсудимых для адвокатов – защитников подсудимых по групповым делам.
Дело в том, что все они, являясь представителями одной стороны (защиты), в то же время зачастую имеют различные профессиональные интересы, предопределяемые необходимостью всеми не запрещенными законом способами защищать интересы
Например, подсудимый, обвиняемый в получении взятки, этот факт отрицает, в то время как подсудимый, обвиняемый в посредничестве, настаивает, что полученный от взяткополучателя предмет взятки он взяткополучателю передал.
Либо противоположная, хотя нечастая ситуация: взяткополучатель признает факт получения взятки; взяткодатель и посредник его отрицают[224].
III.
В то же время субъект уголовно-процессуального исследования преступления в суде, применяя этот прием при допросе, должен учитывать некоторые особенности использования его в данной стадии судопроизводства.
Если в этом отношении говорить о допросе подсудимого с позиции государственного обвинителя, то, во-первых, как правило, он применялся следователем при допросе этого же лица в качестве подозреваемого или обвиняемого; если даже доказательства при допросе следователем ему не предъявлялись, он осведомлен об их наличии в результате своего ознакомления с материалами дела. А потому, во-вторых, предъявление доказательств в суде при допросе подсудимого не обладает эффектом внезапности (о сущности его говорилось выше), на учете которого во многом основана его результативность при допросе на стадии предварительного расследования. Но тем не менее судебная практика убедительно свидетельствует о достаточной рациональности использования этого тактического приема при допросе подсудимого стороной обвинения. В связи с этим сформулируем несколько тактических рекомендаций его реализации государственным обвинителем.
1. Использование государственным обвинителем доказательств при допросе подсудимого является составной неразрывной частью тактики производства им этого следственного действия. Наиболее эффективным этот прием будет тогда, когда предъявление доказательств непосредственно «вплетается» в канву допроса подсудимого.
Здесь представляется необходимым остановиться на следующей проблеме. Хотя уголовно-процессуальный закон оговаривает возможность осмотра в любой момент судебного следствия лишь вещественных доказательств (ст. 284 УПК), мы полагаем, что вполне допустимо и оглашение в суде протоколов следственных действий (за исключением протоколов допросов свидетелей и потерпевших), заключений экспертиз, а также иных документов. При наличии существенных противоречий в даваемых допрашиваемым в суде показаниях с теми, что содержатся в протоколах его допросов на предварительном следствии, не завершая его допрос, с разрешения суда последние могут быть оглашены и от допрашиваемого получены разъяснения по причинам имеющихся расхождений и противоречий в его объяснениях.
Как верно отмечается в литературе, «указанный порядок позволяет детализировать сам допрос, делает его более предметным, надежно гарантирует правильность восприятия и показаний допрашиваемого, и содержания документа»[225].
2. Цели использования государственным обвинителем доказательств при допросе подсудимого различны. В частности, этот прием может быть направлен:
2.1) на подтверждение объективности показаний подсудимого, признающегося в совершении вмененного ему преступления;
Допустим, подсудимый дал подробные показания о получении им взятки. Нам представляется уместным, чтобы тут же государственный обвинитель с разрешения, разумеется, суда огласил протокол осмотра места происшествия, в ходе которого данное лицо добровольно выдало предмет взятки (причем на нем и на руках взяткополучателя были обнаружены следы трансфера), обратив после чего внимание суда, что они полностью подтверждают показания подсудимого о данном исследуемом обстоятельстве.
2.2) на восполнение существенных для дела пробелов в показаниях подсудимого, которые могут носить как умышленный, так и неумышленный характер;
Подсудимый, обвиняемый в даче взятки, и на следствии, и в суде заявлял, что он не помнит источника денежных средств, израсходованных для приобретения предмета взятки (при этом одним из доводов защиты взяткодателя было предположение, что такими средствами данное лицо не располагало). Для выяснения этого вопроса по ходатайству государственного обвинителя была оглашена имеющаяся в материалах уголовного дела выписка из банковского счета подсудимого, из которой усматривалось, что накануне дня дачи взятки это лицо получило из банка сумму, достаточную для приобретения предмета взятки. После чего данный подсудимый вспомнил это обстоятельство и дал о том соответствующие показания.
2.3) на опровержение показаний подсудимого о существенных обстоятельствах поддерживаемого в отношении его государственного обвинения. Очевидно, что эта цель является основной и наиболее сложной для использования государственным обвинителем доказательств при допросе подсудимого. А потому следующая рекомендация касается именно этой ситуации.
3. Как это рекомендуется и в следственной тактике[226], подсудимый в данном случае, до предъявления ему определенного доказательства, должен быть государственным обвинителем подробно, но по возможности «ненавязчиво», не акцентируя особого внимания на обстоятельствах, с этим доказательством связанных, по ним допрошен.
В начале допроса подсудимого, отрицающего не только получение взятки, но и сам факт своего знакомства с взяткодателем, государственный обвинитель подробно выяснил у него регламент принятия решений по вопросам, аналогичным тому, который был в интересах взяткодателя. Затем, предложив подсудимому лично осмотреть приобщенные к делу документы, на основании которых решалась интересующая это лицо проблема, предложил подсудимому объяснить, чем в этом (и только в этом) случае вызваны допущенные им грубейшие нарушения установленного регламента. Какого-либо логически объясняющего эти нарушения ответа подсудимый дать не смог.
Для адвоката-защитника подсудимого, обвиняемого в совершении преступления по должности и службе, использование доказательств при допросе осуществляется, что очевидно, несколько в иных направлениях.
В частности, при допросе своего подзащитного зачастую целесообразным является «вплетение в канву» допроса документов, подтверждающих его показания о том, что, например, действия, за совершение которых он, по мнению государственного обвинителя, получил взятку, в его должностные обязанности не входят; параллельное с его допросом оглашение протоколов следственных действий, свидетельствующих о допущенных при том существенных процессуальных нарушениях, делающих полученную в результате их информацию недопустимыми доказательствами.
В ходе перекрестного допроса потерпевших и свидетелей стороны обвинения адвокату рационально использовать соответствующие доказательства (если, разумеется, таковые имеются), ставящие под сомнение объективность и достоверность показаний этих лиц.
Очевидно, что в ходе судебного допроса (подсудимого, других допрашиваемых в суде лиц – потерпевших, свидетелей) допрашивающий должен широко использовать такие тактические приемы, как выявление противоречий в их показаниях, данных на отдельных допросах на протяжении всего предварительного и судебного следствия (о чем уже упоминалось выше), контрольные, уточняющие и косвенные вопросы. Эти тактические приемы хорошо известны и рекомендации по их применению в различных ситуациях подробно разработаны в следственной тактике, а потому в данном месте нашего исследования мы не видим необходимости в детальном комментировании их сущности.
Более специфичен в суде такой тактический способ допроса, как
Сущность данного, хорошо известного в литературе и в судебной практике тактического приема[227], если говорить вкратце, заключается в поочередном и безотлагательном получении показаний от разных допрашиваемых в суде лиц (подсудимого, потерпевшего, свидетелей) по одним и тем же выясняемым обстоятельствам для выявления и попытки устранения существенных противоречий в этих показаниях. «Он [шахматный допрос] состоит в том, что во время допроса определенного лица допрашивающий ставит вопросы уже допрошенным о тех же обстоятельствах лицам»[228].
Нам представляется, что шахматный допрос является некой разновидностью очной ставки, тактические особенности которой издавна изучаются следственной тактикой[229] и всецело могут быть использованы государственным обвинителем в суде. Наиболее существенные различия между ними состоят, по мнению ряда ученых, в том, что: а) на очной ставке выясняются существенные противоречия в показаниях двух ранее допрошенных лиц; при шахматном допросе круг лиц, одновременно допрашиваемых по одним и тем же обстоятельствам, может быть значительно шире: скажем, несколько подсудимых, несколько свидетелей и потерпевших: б) лица, допрашиваемые на очной ставке, после дачи ими показаний с разрешения следователя могут задавать вопросы друг другу; в суде свидетели лишены права задавать вопросы другим лицам[230].
Подчеркивая эти особенности, отдельные авторы предлагали опосредовать в уголовно-процессуальном законе возможность производства в суде в качестве самостоятельного судебного действия следственного характера очной ставки[231].
Мы такой необходимости не видим; на наш взгляд, шахматный допрос в достаточной мере выполняет функции очной ставки в суде, хотя обозначенные различия между ними действительно имеют место. Однако они в значительной содержательной степени нивелируются тем, что: а) ныне действующий УПК не содержит указания на количество лиц, между которыми одновременно возможно производство очной ставки (ст. 192); б) в ходе шахматного допроса в суде необходимые вопросы свидетелям могут задавать со своих позиций для выяснения интересующих их обстоятельств участники судебного следствия как со стороны обвинения, так и со стороны защиты.
При реализации этих приемов возникает следующая проблема. Очевидно, что если контрольные вопросы одному допрашиваемому будут задаваться в присутствии другого лица, ранее допрошенного по этому же обстоятельству, они чаще всего окажутся неэффективными (второй допрашиваемый «приспособит» свои ответы под ответы первого).
Может ли, например, допрашивающий перед постановкой контрольного вопроса свидетелю ходатайствовать об удалении его из зала заседаний до того, как на аналогичный вопрос ответит потерпевший?
Уголовно-процессуальный закон не разрешает вопроса о возможности временного удаления допрошенного лица из зала судебного заседания, в том числе до постановки ему контрольных вопросов (в законе – ч. 1 ст. 278 УПК – лишь указано, что свидетели допрашиваются порознь и в отсутствие недопрошенных свидетелей). А потому мы полагаем, что такая возможность – временного удаления допрошенного свидетеля из зала судебного заседания – уголовно-процессуальному закону не противоречит.
Более сложной выглядит ситуация, когда с позиции тактики возникает необходимость постановки контрольных вопросов по одному исследуемому обстоятельству нескольким потерпевшим для выявления возможных противоречий в их показаниях (или для исследования некоего нового обстоятельства, внезапно возникшего в показаниях одного из них).
Потерпевшие, как известно, имеют собственные интересы в деле, а потому участвуют в судебном процессе с самого его начала, в связи с чем даже временное удаление потерпевшего из зала судебного заседания в тактических целях может быть расценено как ограничение их процессуальных прав.
Признаемся, окончательного мнения по решению этой проблемы у нас пока не сложилось.
Что касается
По большому счету, тактика допроса зависит не столько от процессуального положения допрашиваемого, сколько от его отношения к имеющейся у него и искомой допрашиваемым информации: обладает ли он таковой, воспринял ли или воспроизводит ее с непреднамеренными искажениями, умышленно скрывает и (или) искажает ее. Именно это обстоятельство структурирует возникновение соответствующей ситуации (следственной или судебной) допроса и тактические рисунки ее разрешения[232].
Опосредованное подтверждение обоснованности этого тезиса можно найти во многих работах по тактике судебного допроса. Так, в методическом пособии по поддержанию государственного обвинения по делам о тяжких преступлениях, разработанном практическими и научными структурами Генеральной прокуратуры, отмечается: «Для изобличения лжесвидетеля рекомендуется использовать те же приемы, что и при допросе подсудимого, не признающего себя виновным… Тактика допроса потерпевшего в целом сходна с допросом свидетеля»[233].
В то же время думается, что с учетом отмеченной выше специфики судебного разбирательства (его публичности, присутствия в зале суда лиц, заинтересованных в определенных показаниях свидетелей, и т. д.) к судебному допросу свидетелей, даже в большей степени, чем к их допросу при расследовании преступлений, всецело относится предупреждение одного из основоположников криминалистики Ганса Гросса о том, что «при допросе свидетелей нам грозят две опасности: свидетели часто не хотят говорить правду, а еще чаще они не могут этого сделать: вторая опасность несравненно значительнее первой»[234].
По делам о преступлениях рассматриваемого вида это особенно наглядно проявляется, когда взяткодатель и другие участники проведенного оперативного эксперимента по задержанию с поличным «красочно» и подробно рассказывают суду о содержании своих разговоров с взяткополучателем. В то же время прослушивание аудиозаписи, скрытно произведенной при осуществлении данного ОРМ, не только не подтверждает, а прямо опровергает эти их показания. Заметим, что зачастую, на наш взгляд, это связано не со «злым умыслом» допрашиваемого, а с их рефлексивными воспоминаниями о содержании таких бесед.
Следует обратить внимание и на такую проблему, касающуюся допроса свидетелей в суде.
Как известно, часть 5 ст. 189 УПК предусматривает возможность для свидетеля явиться на допрос с адвокатом, приглашаемым им для оказания юридической помощи. Статья 278 УПК, регламентирующая допрос свидетелей в суде, такого их права не предусматривает.
Однако все чаще, особенно по делам о должностных и служебных преступлениях, свидетели являются для своего допроса в суде со своими адвокатами (что, как правило, связано с социальным и профессиональным статусом многих свидетелей по таким делам, их экономическими возможностями для приглашения адвоката и т. п. причинами).
Известная нам судебная практика показывает, что обычно суд не возражает против такого присутствия в судебном заседании адвоката свидетеля. Нам это представляется правильным, ибо соответствует развитию гарантий обеспечения прав личности.
Однако заметим, содержательная цель такого присутствия адвоката свидетеля в суде нам не совсем понятна. Дело в том, что любого свидетеля как со стороны обвинения, так и со стороны защиты обязаны ограждать в суде от возможных нарушений их прав профессиональные представители сторон – государственный обвинитель и адвокат подсудимого, а потому, надо полагать, приглашение свидетелем в суд своего адвоката обусловливается в значительной степени чисто психологическими причинами.
Говоря о судебных допросах свидетелей и потерпевших, в том числе по уголовным делам о должностных и служебных преступлениях, следует обратить внимание на такую законодательную рекомендацию, в ряде случаев в методическом отношении во многом определяющую порядок их производства: «При необходимости обеспечения безопасности свидетеля, его близких родственников, родственников и близких лиц суд без оглашения подлинных данных о личности свидетеля вправе провести его допрос в условиях, исключающих визуальное наблюдение свидетеля другими участниками судебного разбирательства» (ч. 5 ст. 278 УПК). Очевидно, что такая необходимость чаще всего возникает относительно свидетелей стороны обвинения, и потому инициатива о названных условиях допроса таких свидетелей должна исходить именно от государственного обвинителя.
К сожалению, в настоящее время помещения большинства судов не приспособлены для производства такого и аналогичных по условиям осуществления других судебных действий (в частности, предъявления личности для опознания в условиях, исключающих визуальное наблюдение опознающего опознаваемым – ч. 8 ст. 193 УПК). Кроме того, относительно так называемого дистанционного вида судебного допроса возникает ряд других проблем как процессуального, так и технического характера, подробное рассмотрение которых заслуживает самостоятельных исследований[235].
С проблемой обеспечения безопасности свидетелей и потерпевших в суде, угрозы которой во многом предопределяются активным воздействием на этих лиц с целью изменения ими ранее данных показаний, изобличающих подсудимого (увы, эта тенденция в последнее время приобретает все более устойчивый характер), связан еще один вопрос, который мы считаем уместным здесь осветить в постановочном плане.
Речь идет об оперативном сопровождении рассмотрения уголовных дел в суде, в частности об осуществлении контроля и записи телефонных и иных переговоров лиц, в отношении которых имеются достаточные фактические данные о том, что они оказывают (или смогут оказать) противоправное воздействие на потерпевших и свидетелей.
Как известно, статья 186 УПК ограничивает возможность проведения этого в качестве действия следственного рамками расследования уголовного дела. Мы же полагаем возможным осуществление контроля и записи переговоров как оперативного мероприятия и после окончания расследования уголовного дела в тех, повторим, случаях, когда есть реальная угроза преступного воздействия на носителей доказательственной информации (потерпевших, свидетелей, подсудимых) с целью изменения ими в судебном заседании ранее данных показаний по данному делу в интересах как стороны защиты (что встречается чаще), так и стороны обвинения.
По одному из рассматриваемых судом уголовных дел о взяточничестве оперативным сотрудникам дознания поступила информация о том, что содержащийся в следственном изоляторе подсудимый с подобной целью неоднократно связывался по нелегально хранившемуся у него сотовому телефону с еще судом не допрошенными свидетелями обвинения по своему делу.
Однако по указанным причинам дальнейшую проверку этой информации с использованием для этого соответствующих технических средств сотрудники дознания произвести не имели оснований.
По очевидным на то причинам возможностей обеспечения этого у государственного обвинителя несоизмеримо больше, чем у защитника подсудимого.
Фонограммы и другие материальные источники, зафиксированная информация на которых свидетельствует о фактах такого воздействия на указанных выше лиц, полученные в результате контроля и записи переговоров после завершения расследования уголовного дела (а может быть, и других так называемых «литерных» мероприятий), должны предоставляться на рассмотрение суда прокурором, поддерживающим в нем государственное обвинение. Само же это оперативное мероприятие должно осуществляться, естественно, с санкции суда, по инициативе органа дознания, располагающего достаточными фактическими данными о реальной угрозе такого воздействия. Совершенно очевидно, что данное оперативное мероприятие должно быть ограничено рамками судебного рассмотрения дела по существу и прекращаться незамедлительно после провозглашения по нему приговора.
С учетом этого мы предлагаем дополнить УПК нормой следующего содержания:
«Осуществление органами дознания контроля и записи телефонных и иных переговоров при судебном рассмотрении уголовного дела допускается на основании постановления начальника органа дознания по судебной на то санкции с целью предотвращения и пресечения преступного воздействия на отдельных лиц, совершаемого с целью изменения этими лицами своих показаний в суде. В таких случаях контроль и запись переговоров подлежат прекращению в день постановления по данному делу приговора суда.
Орган дознания, осуществляющий контроль и запись переговоров, обязан по письменному требованию прокурора, поддерживающего по данному уголовному делу государственное обвинение, незамедлительно представлять ему фонограмму записанных переговоров для ее осмотра, прослушивания и приобщения при необходимости к уголовному делу в качестве вещественного доказательства»[236].
Помимо допросов, оглашения документов и осмотра документов и вещественных доказательств при уголовно-процессуальном исследовании в суде преступлений, совершенных по должности и службе, зачастую возникает необходимость
Рассмотрение этого вопроса, думается, следует начать с анализа имеющих для того значение позитивных и негативных, на наш взгляд, изменений процессуальной регламентации производства этих судебных действий следственного характера, внесенных УПК относительно УПК РСФСР.
В первую очередь заметим, что УПК РСФСР предусматривал право эксперта участвовать в исследовании обстоятельств дела, относящихся к предмету экспертизы. С этой целью он мог задавать вопросы подсудимому, потерпевшему и свидетелям об обстоятельствах, имеющим значение для дачи заключения (ч. 1 ст. 288 УПК РСФСР). Статья 283 УПК такую возможность для эксперта не регламентирует, что, на наш взгляд, является пробелом действующего уголовно-процессуального законодательства, который в ряде случаев может затруднить производство экспертизы в суде.
По УПК РСФСР после выяснения всех обстоятельств, имеющих значение для дачи экспертом заключения, председательствующий предлагал обвинителю, защитнику, подсудимому и другим указанным в части 2 ст. 288 лицам представить в письменном виде вопросы эксперту, по которым должно было быть далее заслушано мнение участников судебного разбирательства и дано заключение прокурора, после чего суд окончательно формулировал постановление о назначении судебной экспертизы. Действующий УПК, сохранив в целом данную конструкцию обсуждения постановления о назначении судебной экспертизы, совершенно обоснованно с учетом роли прокурора в современном уголовном процессе исключил из нее указание на дачу им заключения по заслушанным в суде вопросам, предлагаемым сторонами на разрешение назначаемой экспертизы.
Существенной позитивной новеллой УПК является то, что он допускает возможность допроса эксперта, давшего заключение в ходе предварительного расследования, для разъяснения или дополнения данного заключения вне зависимости от производства им экспертизы в суде (ст. 282; напомним, что УПК РСФСР предусматривал возможность допроса эксперта лишь после производства им в суде экспертизы).
Более того, из текста части 4 ст. 283 УПК следует, что вопрос о необходимости производства повторной или дополнительной экспертизы суд по ходатайству сторон или по собственной инициативе может решить лишь после допроса эксперта, производившего экспертизу в ходе предварительного расследования, в связи с выявлением при этом «противоречий между заключениями экспертов, которые невозможно преодолеть в судебном разбирательстве путем допроса экспертов» (мы не касаемся здесь некоторой редакционной неточности данного положения: для назначения дополнительной экспертизы, как известно, нет необходимости в выявлении каких-либо противоречий в заключении первичной экспертизы).
Как верно отмечает Ю.Г. Корухов, наиболее типовыми случаями, обусловливающими необходимость допроса эксперта, назначения и производства экспертизы в суде, являются:
1) особая важность заключения экспертизы как доказательства по уголовному делу;
2) несогласие суда с заключением эксперта или его сообщением о невозможности дачи заключения, а также сомнения в правильности заключения эксперта;
3) недостаточная ясность или полнота заключения (сообщения) эксперта;
4) необходимость разрешения посредством производства экспертизы ряда дополнительно возникших вопросов;
5) наличие разногласий между экспертами, проводившими экспертизы по одним и тем же вопросам на предварительном следствии, или разногласий между членами комиссии экспертов, проводившими комиссионную (в том числе комплексную) экспертизу;
6) несогласие подсудимого или потерпевшего с выводами экспертизы, проведенной на предварительном следствии, и их мотивированное ходатайство о проведении экспертизы в суде[237] (естественно, и защитника подсудимого, и представителя потерпевшего, которые в настоящее время все чаще подкрепляют такие ходатайства соответствующими заключениями привлеченных ими специалистов).
Заявляя по одному из названных (и, конечно же, по любому другому, вытекающему из обстоятельств конкретного рассматриваемого дела) основанию ходатайство о назначении в суде экспертизы, профессиональный субъект уголовно-процессуального исследования должен не только обосновать необходимость ее производства и сформулировать в письменном виде, как того требует закон, свои вопросы эксперту, но и высказать свое мнение о возможности ее проведения непосредственно в зале суда либо о необходимости отложения или приостановления судебного разбирательства для ее производства. Разумеется, при этом он должен учитывать соображения эксперта о длительности времени производства экспертизы, о его потребностях в использовании для производства экспертизы стационарной экспертной техники и т. п.
Нам представляется, что приостановление рассмотрения уголовного дела для производства экспертизы должно следовать лишь тогда, когда дальнейшее исследование других доказательств, представляемых сторонами обвинения и защиты, до получения заключения эксперта нецелесообразно или невозможно в принципе. Думается, что это соображение и должно предопределять решение вопроса
Перед тем как заявить ходатайство о проведении экспертизы в суде, субъект исследования преступления (государственный обвинитель, защитник, суд) должен для себя решить вопрос
Здесь возникает еще одна весьма серьезная процессуальная и методическая проблема. Дело в том, что в ряде случаев для производства назначенной судом экспертизы необходимо предоставление эксперту новых объектов (как материальных, так и в виде показаний ранее не допрошенных ни на предварительном следствии, ни в суде лиц).
Есть мнение, что суд может возвратить уголовное дело прокурору, «если для производства экспертизы необходимо отыскать и изъять новые доказательства»[238]. С этим предлагаемым решением такой ситуации согласиться нельзя, ибо: а) уголовно-процессуальный закон содержит исчерпывающий перечень оснований для возвращения судом уголовного дела прокурору, в который подобное основание не входит (ст. 237 УПК); б) отыскание и изъятие новых доказательств в таком случае будет представлять собой не что иное, как дополнительное расследование для производства направленных на то следственных действий, а институт дополнительного расследования исключен из уголовного процесса.
Единственный путь разрешения данной ситуации мы видим в том, чтобы ходатайствующая о назначении экспертизы в суде сторона сама обеспечивала предоставление в суд таких объектов, запрашивая их у организаций или лиц, ими располагающих, представляя суду для допроса новых необходимых для этого свидетелей, производя с разрешения суда другие судебные действия следственного характера, обеспечивающие возможность производства экспертизы. Нам представляется также, что и суд, вынося постановление (определение) о назначении экспертизы, может в нем обязать сторону, по ходатайству которой это действие должно быть произведено, обеспечить производство экспертизы необходимыми для того объектами. Однако по очевидным на то причинам большими возможностями в этом отношении располагает, разумеется, государственный обвинитель. Сторона защиты, как правило, с этой целью должна обращаться к суду, в обязанности которого и входит создание необходимых условий «для исполнения сторонами их процессуальных обязанностей и осуществления предоставленных им прав» (ст. 15 УПК).
В то же время судебная практика показывает, что по делам о преступлениях по должности и службе чаще всего речь идет о необходимости назначения первичных, дополнительных и повторных судебных экспертиз по объектам, имеющимся в распоряжении суда, – магнитным и другим носителям, содержащим информацию, полученную в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий (судебная фоноскопическая экспертиза), и по письменным документам (судебные почерковедческие, технико-криминалистического исследования документов, правовые экспертизы), что несколько снижает актуальность рассмотренной выше проблемы, однако, заметим, не снимает ее в целом.
Когда исследуемое должностное или служебное преступление связано с участием в нем посредников (или лиц, выдававших себя за посредников), в ряде случаев в суде возникает необходимость в предъявлении их для опознания. Приведем пример из судебной практики.
Однако возможно ли проведение опознания человека в суде? На наш взгляд, ответ на этот вопрос может быть лишь отрицательным.
Предъявление для опознания лица возможно лишь при соблюдении всех условий, предусмотренных статьей 193 УПК, в частности ее частями 2, 3 и 7. Напомним их: опознающие предварительно допрашиваются об обстоятельствах, при которых они видели предъявляемое для опознания лицо, а также о приметах и особенностях, по которым они могут его опознать; наводящие вопросы недопустимы; не может проводиться повторное опознание лица или предмета тем же опознающим и по тем же признакам.
Сразу скажем: предъявление для опознания в суде недопустимо, если участие опознающего в процессе предварительного следствия повлекло за собой создание так называемого «наводящего эффекта». Он, на наш взгляд, не только может, но и неукоснительно возникает, например, если опознающему при расследовании предъявлялась для опознания фотография человека, которого непосредственно, «в натуре» предполагается предъявить этому же лицу в суде.
Поэтому мы категорически не можем согласиться с мнением многих авторов (В.В. Воскресенского, Г.А. Воробьева и др.)/ что такая ситуация не только не препятствует предъявлению для опознания в суде, но является одной из типовых, вызывающих потребность проведения рассматриваемого судебного действия[239].
Кроме того, по нашему глубокому убеждению, специфика судебного разбирательства уголовных дел практически исключает возможность создания условий, обеспечивающих гносеологическую и процессуальную чистоту предъявления лица для опознания как минимум по таким причинам.
Во-первых, подсудимый (а вопрос об опознании чаще всего касается именно его) всегда выделен из числа лиц, находящихся в зале суда: он либо находится за ограждением (в «клетке»), охраняемый конвоем, либо располагается в первом ряду зала судебного заседания отдельно от потерпевших, свидетелей и других присутствующих на слушании дела лиц.
Во-вторых, именно в этих условиях опознающий должен быть предварительно допрошен по вопросам, регламентированным в части 2 ст. 193 УПК; иными словами, расположение в зале подсудимого при допросе опознающего неукоснительно создает для него указанный выше «наводящий эффект».
В-третьих, как за всю нашу многолетнюю практику участия в судебных разбирательствах уголовных дел в качестве адвоката, так и по всем изученным нами уголовным делам мы не встретили ни одного случая, когда узнавание кого-либо в суде (а такие факты неединичны и иногда суды ссылаются на них в приговорах) обладало бы всеми необходимыми свойствами, позволяющими использовать его результаты в качестве полноценного допустимого судебного доказательства.
В подтверждение такой позиции, думается, есть смысл прокомментировать несколько примеров, приведенных в литературе, как позитивные случаи и приемы предъявления для опознания лица в суде.
В этом случае, на наш взгляд, государственным обвинителем не были соблюдены как минимум два необходимых условия предъявления для опознания: а) предварительный допрос опознающего о приметах и особенностях, по которым он может осуществить опознание; б) неизвестно, не была ли опознанная единственной женщиной среди лиц, находившихся в этот момент в зале судебного заседания (не говоря уже о том, что опознаваемому лицу не было заранее предложено занять любое место среди лиц, предъявляемых для опознания).
Н.Н. Гапанович предлагал формулировать опознавательные задачи в суде следующим образом: «Посмотрите на подсудимых и скажите, кого из них, когда, где и при каких обстоятельствах видели, по каким признакам опознаете?» или: «Когда, где и при каких обстоятельствах вы видели подсудимого, по каким признакам опознаете?»[240]. Нет сомнений, что и в данном случае практически ни одно из процессуальных требований, относительно порядка предъявления для опознания не может быть соблюдено.
Таким образом, по нашему мнению,
И наконец, о проблеме
Она связана с тем, что, с одной стороны, суд, как уже отмечалось, вправе использовать все источники доказательств, что и прокурор, и следователь, и дознаватель, в том числе, стало быть, и получаемые в результате обыска и выемки (ст. 74 УПК); с другой – глава 37 УПК, регламентирующая порядок производства судебного следствия, как уже отмечалось, не опосредует возможность производства обыска в суде (заметим, что такие же положения содержались и в УПК РСФСР 1960 г.).
Мнения по этой проблеме в литературе диаметрально противоположны – от обоснования возможности производства обыска самим судом (Г.А. Воробьев), производства обыска на основании определения и поручения суда органами дознания (С.С. Степичев) до вывода о неуместности самой постановки вопроса о праве суда на производство обыска (A.Л. Альперт и др.).
Так, по убеждению Г.А. Воробьева, «суд не только может, но и должен реализовать свое право на обыск»[241]. А.Р. Ратинов, поддерживая противоположную точку зрения, писал: «Это действие не может производиться и по уголовному делу, находящемуся в производстве суда… обыск может производиться по постановлению органа дознания или следователя и только с санкции прокурора»[242].
Тут же заметим, что большинство работ, в которых анализировалась проблема обыска в суде, основывалось на уголовно-процессуальном законодательстве РСФСР, как известно, подчеркивавшем активную роль суда в собирании доказательств, а потому не ставившем под сомнение возможность производства им любых действий следственного характера.
В известных же нам работах последних лет по проблемам обыска и судебного следствия их авторы (В.Ю. Щепитько и С.Ф. Денисюк, В.Г. Ульянов и др.) проблема возможности производства обыска в суде вообще не освещается.
Рассмотрим некоторые ситуации, при которых в принципе может возникнуть вопрос о производстве обыска. При этом воспользуемся литературными источниками, ибо ни по одному из известных нам уголовных дел обыск в суде не производился.
1. В суде становится известным местонахождение неких объектов (предметов, документов), имеющих отношение к доказательственной базе по рассматриваемому делу.
В судебном заседании по делу О., обвиняемого в мошенничестве, совершенном с использованием служебного положения, суду была передана записка находящегося в зале С., что О. до ареста передал два чемодана с ценностями для укрытия М., в квартире которого эти ценности находятся и в настоящее время.
2. В суде становится известным о факте и местонахождении предмета, нахождение которого у лица является самостоятельным уголовно наказуемым деянием, с рассматриваемым уголовным делом не связанным.
В судебном заседании по делу несовершеннолетних Б., Н., Р., обвиняющихся в совершении разбойных нападений, Н. заявил, что у Р. есть пистолет, но при совершении преступлений они им не пользовались. Хранится он в сарае дома Р. Показания Н. в суде подтвердил и подсудимый Б.[243].
3. В суде появляются достаточные данные полагать, что у подсудимого при себе имеются предметы или записки, полученные от другого подсудимого или иного лица. Они могут как иметь отношение к рассматриваемому делу (например, записки с советами о той или иной линии поведения при рассмотрении дела), так и свидетельствовать о совершении противоправного деяния, с рассматриваемым делом непосредственно не связанного (например, о приобретении и хранении наркотиков, оружия).
На наш взгляд, вторая и третья выделенные ситуации в контексте рассматриваемой проблемы разрешаются достаточно просто и не требуют производства в суде обыска или выемки.
Во второй из них выемка пистолета (это будет именно выемка, так как подлежит изъятию строго определенный объект и точно известно его местонахождение) должна быть осуществлена либо в рамках незамедлительно возбужденного прокурором самостоятельного уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного частью 1 ст. 222 УК РФ, либо осмотра места происшествия органом дознания, основанием для производства которого служат заявления Н. и Б.
В третьей – досмотр подсудимого на предмет обнаружения у него названных объектов подлежит осуществлению конвоем в рамках Федерального закона от 15 июля 1995 г. «О содержании под стражей подозреваемых и обвиняемых в совершении преступлений». Акт досмотра вместе с изъятыми у подсудимого объектами начальником конвоя представляется суду либо государственному обвинителю, по ходатайству которого суд приобщает эти материалы к уголовному делу, а затем исследует их по существу.
Более сложна первая ситуация – когда в судебном заседании становится известным местонахождение объектов, имеющих отношение к доказательственной базе по рассматриваемому судом делу. Уйти от необходимости обнаружить и исследовать эти объекты в данной ситуации, видимо, невозможно, так же как, скажем, необходимо произвести выемку записки или незаконно хранящихся предметов и у подсудимого, не содержащегося под стражей, либо иного лица, находящегося в зале судебного заседания.
В таких случаях, если пользоваться уголовно-правовой терминологией, суд поставлен в условия крайней необходимости, и потому, как верно отмечает В.М. Бозров, «вообще исключить возможность производства обыска и выемки в судебном следствии нецелесообразно»[244].
В то же время в таких ситуациях речь, думается, должна идти не об обыске, а о выемке, ибо целью ее является обнаружение индивидуально определенных предметов или документов, находящихся у конкретных лиц или в определенных организациях. Также нам представляется, что с учетом современной роли суда при рассмотрении уголовного дела, вынося постановление или определение о производстве выемки, суд должен в нем указать, что физическое ее производство поручается профессиональному представителю стороны, обоснованно заявившей ходатайство о производстве такого действия (государственному обвинителю или защитнику), естественно, в присутствии при его проведении всего состава суда, подсудимых и потерпевших.
По окончании исследования представленных сторонами доказательств и разрешении председательствующим связанных с ними вопросов (отклонения ходатайств о дополнении судебного следствия, выполнения по ходатайствам необходимых судебных действий; чаще всего на этом этапе они касаются приобщения различных документов, характеризующих личность подсудимых, и др.) председательствующий объявляет судебное следствие оконченным (ст. 291 УПК).
После этого суд переходит к заслушиванию прений сторон, состоящих из речей обвинителя и защитника (ст. 292 УПК).
Судебные прения профессиональных представителей состязающихся в суде сторон подводят черту под исследованием ими доказательств. Прения, писал А.Ф. Кони, «…должны представлять
собой оценку и критический разбор доказательств (и улик) в их логической силе и житейской связи»[245].
Прежде чем предложить ряд рациональных, на наш взгляд, методических рекомендаций по содержанию выступлений в них государственного обвинителя и защитника[246], следует напомнить основные предписания УПК (ст. 292), касающиеся содержания и порядка прений сторон, а потому во многом их структурирующие:
а) обвинитель во всех случаях выступает в судебных прениях первым;
б) участники прений не вправе ссылаться на доказательства, которые не рассматривались в судебном заседании или признаны судом недопустимыми;
в) суд не вправе ограничивать продолжительность прений сторон; в то же время председательствующий вправе останавливать выступающего, если он касается обстоятельств, не имеющих отношения к рассматриваемому делу, а также доказательств, признанных недопустимыми;
г) каждый из участников прений имеет право на выступление с одной репликой, которым он может воспользоваться после произнесения речей всеми участниками прений; право последней реплики принадлежит подсудимому или его защитнику;
д) после окончания прений сторон, но до удаления суда в совещательную комнату участники прений вправе представить суду в письменном виде предлагаемые ими формулировки решений по вопросам, указанным в пунктах 1–6 ч. 1 ст. 299 УПК.
Эти формулировки, разумеется, для суда обязательной силы не имеют (что и отражено в части 7 ст. 292 УПК). Однако мы полагаем, что в судебных прениях профессиональный представитель исследования преступления, естественно с учетом своей процессуальной позиции, обязан выразить свое отношение по каждому из этих вопросов, которые должен разрешить суд в совещательной комнате при постановлении приговора, что также структурирует методику участия их в прениях. В связи с этим представляется необходимым их воспроизвести текстуально:
1) доказано ли, что имело место деяние, в совершении которого обвиняется подсудимый;
2) доказано ли, что деяние совершил подсудимый;
3) является ли это деяние преступлением и какими пунктом, частью, статьей Уголовного кодекса Российской Федерации оно предусмотрено;
4) виновен ли подсудимый в совершении этого преступления;
5) подлежит ли подсудимый наказанию за совершенное им преступление;
6) имеются ли обстоятельства, смягчающие или отягчающие наказание?
Совершенно очевидно, что в речах в судебных прениях выступающие должны выразить свое отношение и к другим перечисленным в статье 299 УПК вопросам, таким как: какое наказание должно быть назначено подсудимому; имеются ли основания для постановления приговора без назначения наказания или освобождения от наказания; какой вид исправительного учреждения и режим должны быть определены подсудимому при назначении ему наказания в виде лишения свободы; подлежит ли удовлетворению гражданский иск, в чью пользу и в каком размере и т. д., а также к позиции по ним представителя противостоящей стороны.
Сразу скажем, что обоснование своей позиции по всем этим вопросам требует от профессионального участника судебных прений не только углубленного знания соответствующего законодательства (уголовного, уголовно-процессуального, в других отраслях права), но и их толкования в постановлениях Пленума, а также практики Верховного Суда Российской Федерации по уголовным делам той категории, к которой относится рассматриваемое дело.
Изучение этого материала, по нашему убеждению, составляет неотъемлемую часть подготовки к участию в судебных прениях (именно в силу значимости этого мы в приложении и приводим постановления Пленума и краткий обзор судебной практики Верховного Суда по делам о должностных и служебных преступлениях).
Нам представляется, что речь государственного обвинителя в судебных прениях практически во всех случаях должна начинаться с изложения основных положений фабулы возбужденного против подсудимого прокурором государственного обвинения с указанием предложенной при этом уголовно-правовой квалификации его действий. Целесообразность такого подхода обусловлена тем, что именно данное государственное обвинение явилось предметом судебного разбирательства дела, рассмотрение которого в сущности и завершается судебными прениями.
Формула подобного пролога может выглядеть примерно таким образом: «Уважаемый суд! Против подсудимого Н. прокурором было возбуждено государственное обвинение в совершении преступления, предусмотренного пунктом… части… статьи… УК РФ, сущность которого заключена в следующем…»
Тут же заметим, что для защитника подсудимого, выступающего после прокурора, в связи с этим, может быть, нет необходимости начинать с изложения фабулы обвинения, а целесообразно лишь уточнить ее содержание, если он считает, что прокурор допустил неточности в ее описании.
Однако по многоэпизодным и групповым делам, когда между речью государственного обвинителя и выступлением адвоката существует достаточно большой временной промежуток, защитнику, видимо, следует напомнить суду, какие именно действия инкриминируются именно его подзащитному.
Далее в своей речи прокурор должен высказать свою позицию по гносеологически и юридически, несомненно, основному вопросу завершающегося судебного разбирательства: что же в результате его установлено? Иными словами, подтверждено ли выдвинутое против подсудимого государственное обвинение материалами судебного следствия, в том числе относительно уголовно-правовой квалификации его действий.
Очевидно, что обоснование своей позиции по данному вопросу требует от государственного обвинителя тщательнейшего анализа всех исследованных в суде доказательств с точки зрения как допустимости и весомости для обвинения каждого из них, так и достаточности их совокупности для соответствующего позитивного вывода.
Говоря об этом, напомним, что статья 17 УПК требует от прокурора (так же как от судьи, следователя и дознавателя) оценивать по внутреннему убеждению, руководствуясь законом и совестью, именно совокупность имеющихся в уголовном деле доказательств, тогда как в соответствии со статьей 71 УПК РСФСР оценка доказательств этими лицами должна была основываться на всестороннем, полном и объективном рассмотрении всех обстоятельств дела в их совокупности.
Это различие весьма принципиально для проблемы оценки доказанности обвинения в уголовном судопроизводстве, а потому будет (и уже стало) темой отдельных научных исследований и законодательных предложений.
Особое внимание при анализе исследованных в суде доказательств необходимо уделять позиции по делу подсудимого, которая, как показано выше, объективно (как говорится, «хотим или не хотим») во многом структурирует всю деятельность по поддержанию обвинения (как и защиты от него).
Мы согласны с авторами, полагающими, что признание обвиняемым своей вины «представляет собой личный взгляд обвиняемого на предмет предъявленного ему обвинения и не может использоваться в установлении каких-либо обстоятельств по уголовному делу»[247], а следовательно, само по себе судебным доказательством не является. Но обычно следующие за таким признанием соответствующие показания этого лица – уже есть доказательство, содержание которого служит, как правило, источником получения и исследования других доказательств, а потому существеннейшим образом обусловливает методику уголовно-процессуального исследования инкриминируемого подсудимому преступления.
При этом государственному обвинителю целесообразно, думается, придерживаться следующих рекомендаций.
Если подсудимый виновным себя признает полностью, то его показания нужно исследовать в числе других показаний, не акцентируя на них особого внимания. Более того, возможно, следует в первую очередь показать суду, что виновность подсудимого объективно установлена другими доказательствами по делу, а показания подсудимого лишь не только им не противоречат, но полностью «вписываются» в их систему.
Однако, если, как зачастую бывает, показания подсудимого претерпели негативные и существенные с позиции государственного обвинения изменения, то в этой части своей речи от прокурора требуется их глубокий критический анализ в таких двух как минимум направлениях:
во-первых, освещение диалектики показаний этого лица на протяжении всего осуществляемого в отношении его уголовного преследования, полученных, разумеется, в допустимом процессуальном режиме (данных при допросах в качестве подозреваемого или обвиняемого, произведенных с участием защитника);
во-вторых, углубленный анализ того, в чем эти данные в суде, показания противоречат системе других изобличающих подсудимого доказательств.
При этом нужно обращать внимание суда на то, как «вписывались» те или иные показания этого лица в объективно установленные по делу факты и обстоятельства (в данные осмотра места происшествия, заключения тех или иных экспертиз и т. п.) либо на то, что определенные изобличающие подсудимого доказательства были получены именно в результате проверки его ранее данных «признательных» показаний.
Особо подчеркнем. Следующая за этим часть речи государственного обвинителя должна содержать не менее глубокий анализ доказательств, представленных в суде стороной защиты, в том числе, на наш взгляд, и «упреждающую» критическую оценку доводов и выводов, которые, возможно, прозвучат в заключительных выступлениях ее представителей (защитника, подсудимого в последнем слове).
К примеру, если позиция защиты основана на законности действий подсудимого, осуществленных им в пользу взяткодателя, то государственному обвинителю необходимо показать, чем именно, какими нормативными актами, инструкциями, другими доказательствами это утверждение опровергается либо в связи с какими причинами он предлагает суду критически оценить показания лиц, подтверждающих законность действий подсудимого (скажем, в связи с тем, что они являются сослуживцами и/или подчиненными подсудимого и потому, если не прямо, то косвенно заинтересованы в исходе дела).
Если, например, подсудимый, обвиняемый в совершении должностного или служебного преступления, настаивает на том, что лицо, дающее изобличающие его показания, не было в его служебном кабинете, – обратить внимание суда на то, что (воспользуемся ранее приведенными примерами) составленная этим лицом и осмотренная в суде схема расположения мебели в этом кабинете полностью соответствует результатам осмотра в этом отношении данного кабинета как места происшествия, а основные свидетели защиты являются коллегами и/или подчиненными подсудимого.
Такой упреждающий анализ позволит государственному обвинителю либо отказаться от своего права на использование реплики, либо позволит сократить ее содержание до краткого тезисного изложения своих ранее сформулированных доводов.
В конечном счете, анализ государственным обвинителем в своей речи исследованных доказательств должен привести его к одному из следующих выводов, который он обязан предложить суду:
1) выдвинутое против подсудимого государственное обвинение полностью подтверждено материалами судебного следствия, и квалификация его действий, предложенная автором обвинительного заключения, верна;
2) фактическая сторона государственного обвинения полностью подтверждена, однако действия подсудимого подлежат квалификации по иной статье Уголовного кодекса, предусматривающей менее тяжкое наказание, чем то, которое могло быть назначено подсудимому по ранее вмененной ему статье УК;
3) отдельные эпизоды инкриминированной подсудимому преступной деятельности не нашли своего подтверждения при судебном разбирательстве. При этом: а) недоказанность их не влияет на юридическую оценку совершенного подсудимым преступления (преступлений) в целом или б) требует ее соответствующего изменения;
4) выдвинутое против подсудимого государственное обвинение в суде полностью подтверждения себе не нашло.
Очевидно, что две последние ситуации обусловливают соответствующий частичный или полный отказ государственного обвинителя (но, повторим, отказ глубоко
И конечно же, государственному обвинителю на завершающем этапе своей речи в судебных прениях следует очень взвешенно и обоснованно подходить к главному практически для всех подсудимых, их родственников и всех других заинтересованных в судьбе последнего лиц вопросу – к формулированию своих предложений суду о наказании (не только основном, но и дополнительном, если таковое предусматривает уголовный закон), которое, по его мнению, заслуживает подсудимый.
Обычно именно эта часть речи прокурора (по очевидным на то причинам) вызывает наиболее эмоциональную реакцию не только подсудимых, но и всех присутствующих в зале суда, и потому требует от него обоснования своих предложений глубоким анализом всех смягчающих и отягчающих ответственность каждого конкретного подсудимого обстоятельств. Это же относится и к предложениям прокурора по вопросам удовлетворения требований потерпевших и гражданских истцов по возмещению им причиненного преступлением материального ущерба и компенсации морального вреда, мнения по которым, на наш взгляд, и должны завершать выступление государственного обвинителя.
Мы убеждены в следующем. Объективный подход государственного обвинителя к анализу исследованных в суде доказательств во многом «разоружит» выступающего после него в прениях защитника подсудимого.
Сказанное в первую очередь касается отказа прокурора от не подтвердившихся в суде обвинений и основанной на законе (и на постановлениях Пленума Верховного Суда, касающихся должностных и служебных преступлений) переквалификации доказанных деяний и взвешенных предложений относительно назначения наказания.
И здесь необходимо сделать достаточно подробное отступление, посвященное повышенно практически значимой проблеме отказа должностного лица прокуратуры, назначенного по делу государственным обвинителем, от поддержания обвинения в суде.
Пути ее разрешения обозначены в пункте 1.10 приказа Генерального прокурора от 3 июня 2002 г. № 28 «Об организации работы прокуроров в судебных стадиях уголовного судопроизводства». Мы считаем целесообразным его процитировать:
«Учитывая, что ответственность за обоснованность уголовного преследования, направления дела в суд возложена на прокурора, а пересмотр судебного решения в связи с отказом государственного обвинителя от обвинения допускается только при наличии новых или вновь открывшихся обстоятельств, при расхождении позиции государственного обвинителя с содержанием предъявленного обвинения безотлагательно принимать согласованные меры, обеспечивающие в соответствии с частью 4 ст. 37 УПК РФ законность и обоснованность государственного обвинения.
В случае принципиального несогласия прокурора с позицией государственного обвинителя в соответствии со статьей 246 УПК РФ решать вопрос о замене государственного обвинителя либо поддерживать обвинение лично тому прокурору, который утвердил обвинительное заключение или обвинительный акт».
У нас отношение к этому положению из приказа Генерального прокурора далеко не однозначное.
С одной стороны, оно действительно послужит определенной преградой необоснованному отказу государственного обвинителя от обвинения: пункт 1.11 приказа рассматривает его как нарушение служебного долга, и уже имеют место случаи наложения дисциплинарных взысканий на государственных обвинителей, отказавшихся от обвинения в суде без согласования своей позиции с прокурором.
С другой стороны, не несет ли в себе положение отголоски сталинского приказа военных лет № 227, известного как «Ни шагу назад!»? Не лишает ли оно государственного обвинителя его процессуальной самостоятельности? Не приведет ли оно к тому, что государственный обвинитель, вопреки сложившемуся у него внутреннему убеждению и совести (см. ст. 17 УПК), будет слепо следовать тексту и позиции утвержденного прокурором обвинительного заключения, несмотря на изменение доказательственной базы этой позиции в суде (либо, что греха таить, отсутствие или слабости таковой в самих материалах расследованного дела)?
О том, что наши опасения по этому вопросу имеют под собой достаточные основания, убедительно показывают отдельные публикации на данную тему. Так, государственный советник юстиции 3 класса, доктор юридических наук В.Г. Ульянов недвусмысленно и, по нашему убеждению, совершенно ошибочно пишет: «Очевидно, что отказ прокурора от обвинения противоречит требованию установления истины»[248].
Разве истина пострадает, а не укрепится, если прокурор откажется от противоречащего ей обвинения?
Вот что писал в начале XX века по вопросу об отказе прокурора в суде от обвинения А.Ф. Кони: «Обвинительный акт, опирающийся на различные доказательства, между которыми главное место занимают свидетельские показания, может оказаться лишенным всякой силы, когда эти доказательства при разработке их судом на перекрестном допросе, при обозрении их или при экспертизе предстанут совсем в другом свете, чем тот, который они имели в глазах обвинителя, составлявшего акт. Данные обвинительного акта могут остаться и нетронутыми, но то, что будет приведено защитой подсудимого или им самим в свое оправдание, может до такой степени правдиво изменить житейский облик подлежащего суду поступка, установив на него иную точку зрения, что
С удовлетворением отметим, что такой взвешенный подход к поддержанию государственного обвинения встречается и в прокурорской практике настоящего времени.
С. и К. обвинялись в присвоении вверенного им имущества по 72 эпизодам на общую сумму 1 млн 600 тыс. руб.
После окончания судебного следствия государственный обвинитель И. представил прокурору области развернутую докладную, озаглавленную «Справка о позиции государственного обвинителя по делу С. и К.», в которой был приведен обстоятельный анализ доказательств по делу (точнее, их отсутствия). Справка заканчивалась следующим выводом: «С учетом изложенного считаю возможным поддержать обвинение по 4 эпизодам на общую сумму 49 743 руб. 3 коп.».
Решением прокурора области, принятым в порядке части 4 ст. 246 УПК, данный государственный обвинитель был заменен. Вступивший в дело в этом качестве другой сотрудник прокуратуры поддержал предъявленное подсудимым обвинение практически в полном объеме (по 68 эпизодам на общую сумму 1 млн 472 тыс. руб.).
Суд же признал С. и К. виновными в совершении хищения всего по 2 эпизодам на общую сумму менее 40 тыс. руб. Кассационное представление государственного обвинителя судебной коллегией по уголовным делам областного суда оставлено без удовлетворения, приговор – без изменений (архив прокуратуры Воронежской области за 2003 г. и архив Коминтерновского райсуда г. Воронежа за 2003 г.).
Мы убеждены в следующем. Объективный подход государственного обвинителя к анализу исследованных в суде доказательств, его обоснованный отказ от неподтвердившихся в суде обвинений во многом «разоружат» выступающего после него в прениях защитника подсудимого.
Положение адвоката в судебных прениях значительно специфичней, чем у государственного обвинителя.
С одной стороны, это обусловливается его процессуальной обязанностью поддерживать позицию своего подзащитного даже в тех достаточно распространенных случаях, когда она не очень-то нелогична и противоречит исследованным в суде доказательствам. Несоблюдение этого принципиального требования означает нарушение адвокатом своего профессионального долга (как известно, адвокат может занимать иную позицию, чем его клиент, в единственном случае – если имеет место самооговор).
Весьма любопытный, но, к счастью (как пишет автор), нетипичный случай из судебной практики приводит М.О. Баев.
В подобной ситуации в методическом отношении, по нашему мнению, речь защитника в прениях должна носить альтернативный характер. Иными словами, поддерживая позицию своего подзащитного, адвокат в то же время должен обратить внимание суда на то, что если даже условно согласиться с доказанностью совершения его подзащитным вменяемых ему действий и с наличием в них уголовно наказуемого деяния, то тем не менее они подлежат квалификации по иной статье уголовного закона (предусматривающей меньшую ответственность), что государственный обвинитель, предлагая назначить подсудимому определенное наказание, не учел (или учел в недолжной мере) имеющиеся смягчающие вину обстоятельства и данные о личности, семейном положении подсудимого и т. п.
С другой стороны, вновь скажем, защитник подсудимого в силу действия презумпции невиновности не обязан доказывать невиновность своего подзащитного. По сути, в своей речи защитник обязан обосновать суду несколько иное – отсутствие допустимых достаточных доказательств для осуждения своего клиента.
Нет, конечно же, сомнений, что это должно обосновываться защитником с позиции критического анализа доказательств обвинения как с точки зрения допустимости и достоверности каждого из них, так и достаточности их совокупности для постановления обвинительного приговора его клиенту.
Не случайно потому адвокаты зачастую используют, подводя итог анализу доказательств, выражение, известное еще судебным ораторам древности: «Отсутствие доказательств – доказательство отсутствия».
Надо обратить внимание и на следующее. Если государственный обвинитель в своем выступлении, как сказано, несколько «обезоружил» защитника, мотивированно отказавшись от поддержания обвинения по отдельным вмененным подсудимому эпизодам, предложив переквалифицировать его действия на статью УК, предусматривающую меньшую ответственность, и т. д., это, несомненно, существенно влияет на методику речи защитника.
По нашему представлению, в подобных случаях, помня о том, что данная позиция суда обязательна для суда, адвокату нет надобности и смысла «лезть в открытые ворота», доказывать то, что в этом отношении уже обосновал прокурор. Достаточно напомнить суду позицию государственного обвинителя по этим вопросам (при этом, может быть, даже поблагодарить последнего за проявленную по этим проблемам объективность).
Заметим, правда, что в подобных ситуациях, особенно когда подготовленная для судебных прений речь адвоката в основном содержала критический анализ положений, от поддержания которых государственный обвинитель, как сказано, отказался, выступление защитника в глазах присутствующих в зале судебного заседания будет выглядеть менее выигрышно, менее «зрелищно». Однако это всецело окупается принятым по данным вопросам решением суда.
И еще несколько, думается необходимых, замечаний, касающихся методических основ участия в судебных прениях как государственного обвинителя, так и защитника подсудимого. Сформулируем их в предельно сжатом (конспективном) виде:
– участник судебных прений не вправе ссылаться на доказательства, которые не рассматривались в судебном заседании или признаны судом недопустимыми (в связи с распространенностью, как показывает практика, несоблюдения этого законодательного положения вновь его напоминаем).
«Личные мнения, – заметил некогда А.П. Чехов, – закон предоставляет только одним присяжным заседателям, в распоряжение же следователя (и всех, добавим мы, других профессиональных участников процесса. –
При этом возникает проблема, которую в конце 20-х годов прошлого века Н.Н. Полянский применительно к деятельности защитника сформулировал следующим образом: может ли адвокат использовать для защиты доказательства: а) заведомо для него недостоверные и б) достоверность которых для него сомнительна?
Предлагаемое им решение рассматриваемого казуса, думается, является верным и в условиях современного уголовного судопроизводства. Если доказательство представляется защитнику сомнительным, «он не только может, он обязан его выдвинуть, если только против этого не говорят соображения, относящиеся уже не к этике, а к тактике защиты. Если судья обязан оправдать подсудимого, как бы ни были серьезны основания для предположения его виновности, то защитник обязан выдвинуть в пользу подсудимого весь арсенал доказательств, включая (если только это соответствует интересам защиты) и те, которые дают повод предполагать, что они недостоверны, и исключая только те, относительно которых он знает, что они недостоверны, причем – при этой классификации доказательств – он должен помнить, как мало определенна граница между «знать» и «предполагать»… он обязан представить суду те доводы, которые говорят в пользу достоверности доказательства, как бы сам он ни сомневался в его достоверности, ибо суд вправе ожидать от сторон, что они совокупными силами представят ему все данные и изложат ему все соображения, нужные для всесторонней оценки доказательств»[252];
– участник судебных прений, анализируя исследованные в суде доказательства, вправе (и обязан) интерпретировать их в обоснование своей процессуальной позиции, однако категорически недопустимо искажение в его выступлении их фактического содержания.
Это же требование касается и ссылок участника судебных прений на нормы соответствующих законов, а также на материалы опубликованной судебной практики.
К примеру, адвокат – представитель потерпевшего, выступая в судебных прениях, просил суд удовлетворить иск своего доверителя к подсудимому, обвинявшемуся в ряде должностных преступлений, в том числе в неоднократном получении от потерпевшего взяток, причем дело по этим фактам расследовалось в рассмотренной нами подробно выше ретроспективной следственной ситуации. В обоснование своей позиции он сослался на пункт 24 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе».
Совершенно очевидно, что защитник подсудимого был вынужден в своей речи отреагировать на данное предложение представителя потерпевшего, обратив внимание суда на то, что в соответствии с этим положением предмет взятки подлежит возвращению его владельцу, лишь когда его передача происходила под контролем органов, имеющих право возбуждать уголовное дело; в других случаях взяткодатель не вправе претендовать на возвращение ему ценностей, переданных в виде взятки.
Говоря об этом, следует сказать еще об одной связанной со сформулированным постулатом проблеме: вправе ли участник судебных прений обосновывать перед судом такие юридические выводы (о составе преступления, квалификации деяния, вменяемого подсудимому, и т. п.), в правильности которых по большому счету он не полностью убежден?
Возможность возникновения такой ситуации обусловлена как минимум такими (помимо субъективных) причинами: во-первых, возможным неоднозначным пониманием и толкованием норм уголовного и уголовно-процессуального права, в связи со сравнительно недостаточным еще сроком действия Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов Российской Федерации, а потому отсутствием по многим сложным и дискуссионным их вопросам руководящих постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации; во-вторых, с частой необходимостью анализа и оперирования в уголовном процессе быстро меняющимися и недостаточно строго кодифицированными положениями и нормами других отраслей права (налогового, таможенного и т. п.).
Думается, ответ на поставленный, отнюдь не риторический вопрос должен быть различным применительно к государственному обвинителю и защитнику подсудимого.
В отношении прокурора он, по нашему мнению, должен быть отрицательным.
Как «око государево», как представитель обвинительной власти, прокурор право на юридические выводы, в правильности которых, напомним, есть сомнения, не имеет. Как и оценка им доказательств, так и юридические выводы, из того вытекающие, должны основываться на его внутреннем убеждении, они должны ему всецело соответствовать, представляться единственно верными.
Иное положение у защитника. Вновь приведем слова Н.Н. Полянского (мы с ними полностью согласны), который на сформулированный вопрос применительно к деятельности защитника отвечал утвердительно:
«Дело суда взвесить все возможные доводы «за» и «против» того или другого понимания правовой нормы, и это дело для него будет только облегчено, если обе стороны исчерпают всю возможную аргументацию в пользу того и другого понимания нормы. Адвокат на суде не для того, чтобы излагать юридическое исповедание веры, а для того, чтобы представить все, что говорит в пользу обвиняемого, а к данным в пользу обвиняемого может относиться и то обстоятельство, что вина обвиняемого с правовой точки зрения может быть рассматриваема иначе, чем это делает обвинение»[253].
В завершение этой части работы обратим внимание на следующее. Судебная практика уголовно-процессуального исследования преступлений, главным образом, в силу повышенной сложности именно должностных и служебных показывает, что суды зачастую предлагают участникам судебных прений предоставлять приобщаемые затем ими к материалам дела письменные тексты их речей (а не только реализовать свое право на предоставление в письменном виде формулировок решений по вопросам, указанным в пунктах 1–6 ч. 1 ст. 299 УПК).
Мы полагаем, что эта практика заслуживает поддержки, ибо:
во-первых, именно в выступлениях во время прений в концентрированном виде содержится анализ результатов проведенного судебного следствия и выводы по нему, к которым пришел выступающий
во-вторых, необходимость выполнения такого предложения суда психологически неизбежно повысит качество подготовки и прокурора, и адвоката к участию в судебных прениях;
в-третьих, судам следующих инстанций (кассационной, надзорной) это даст возможность оценить, насколько убедительно при рассмотрении дела по существу проанализированы и объективно оценены доводы, изложенные состязавшимися сторонами.
в-четвертых – и это представляется нам главным, – как уже упоминалось, адресатом доказывания, к которому обращается и государственный обвинитель, и защитник подсудимого, является именно суд. И наличие этих текстов во многом рационализирует для него принятие окончательного решения по существу исследованного в суде преступления, а потому позитивно скажется на методическом обеспечении этой наиболее ответственной части всего уголовного судопроизводства.
После выступления в судебных прениях представителей стороны защиты, реплик сторон и произнесения подсудимым последнего слова до удаления суда в совещательную комнату государственный обвинитель может изменить обвинение в сторону смягчения способами, указанными в части 8 ст. 246 УПК (однако, к сожалению, нам такие факты в судебной практике не встречались).
После провозглашения судом приговора дальнейшее уголовное преследование и профессиональная защита от него осуществляются в контрольных кассационной и надзорной инстанциях.
Если приговор суда первой инстанции сторонами не обжалуется и не опротестовывается, он вступает в законной силу по истечении 10 суток со дня его провозглашения. Это, однако, ни исключает право указанных в УПК лиц на его обжалование (опротестование) в надзорном порядке.
Заметим в связи с этим, что статья 405 УПК в действующей ее редакции (в принципе не допускающей поворот к худшему при пересмотре судебного решения в порядке надзора) признана не соответствующей Конституции Российской Федерации.
Несомненно, что деятельность и прокурора, и защитника осужденного (оправданного) в этих инстанциях имеет свои методические особенности.
Однако они – темы уже других научных и научно-практических исследований.
Обсудив практику рассмотрения судами уголовных дел о злоупотреблении властью или служебным положением, превышении власти или служебных полномочий, халатности и должностном подлоге, Пленум Верховного Суда СССР отмечает, что в этой деятельности не изжиты существенные недостатки.
Не по всем делам обеспечивается высокое качество судебного разбирательства. Имеются случаи необоснованного осуждения. Не всегда устанавливается и исследуется круг служебных полномочий должностного лица и выясняется наличие причинной связи между нарушением должностных обязанностей и наступившим вредом. Не единичны факты неправильного определения существенного вреда. Недостаточно исследуются мотивы совершенного преступления; порой не обосновывается вывод о наличии в действиях подсудимого корыстной или иной личной заинтересованности. Допускаются ошибки при назначении наказания.
Отдельные суды не реагируют на факты незаконного освобождения органами расследования от уголовной ответственности лиц, виновных в преступном нарушении должностных обязанностей.
Не всегда принимаются меры к выявлению и устранению причин и условий, способствовавших бесхозяйственности, злоупотреблениям служебным положением, другим должностным преступлениям.
Пленум Верховного Суда СССР постановляет:
1. Судам необходимо строго соблюдать законодательство об ответственности за должностные преступления, улучшить качество судебного разбирательства, исключить факты необоснованного осуждения невиновных лиц. В то же время по каждому делу надлежит принимать меры к тому, чтобы все лица, совершившие должностные преступления, были выявлены и привлечены к законной ответственности.
В соответствии с требованиями статей 14, 55 и 57 Основ уголовного судопроизводства Союза ССР и союзных республик суды должны вскрывать и всесторонне исследовать способствовавшие совершению преступления конкретные недостатки в работе предприятий, учреждений, организаций и отдельных должностных лиц и при установлении фактов бесхозяйственности, грубого администрирования, бюрократизма, отсутствия контроля за деятельностью подчиненных работников, в результате чего причинены значительные убытки или нарушена нормальная работа предприятий, учреждений и организаций, выносить аргументированные частные определения с предложениями об устранении этих недостатков, а при наличии к тому оснований – возбуждать уголовные дела.
2. Не действует на территории Российской Федерации. – Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10.02.2000 № 6.
3. Не действует на территории Российской Федерации. – Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10.02.2000 № 6.
4. Не действует на территории Российской Федерации. – Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10.02.2000 № 6.
5. Не действует на территории Российской Федерации. – Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 10.02.2000 № 6.
6. Судам следует иметь в виду, что в случаях, когда действия должностного лица, связанные с нарушением своих служебных полномочий, были совершены в целях предупреждения вредных последствий, более значительных, чем фактически причиненный вред, когда этого нельзя было сделать другими средствами, такие действия в соответствии с законодательством о крайней необходимости не могут быть признаны преступными.
7. Суды должны иметь в виду, что лицо, временно исполняющее обязанности по определенной должности или осуществляющее специальные полномочия, может быть признано субъектом должностного преступления при условии, если указанные обязанности или полномочия возложены на данное лицо в установленном законом порядке.
8. В целях обеспечения высокого качества судебного разбирательства судам необходимо устанавливать круг и характер служебных прав и обязанностей должностного лица, нормативные акты, их регламентирующие, мотив, цель и фактические обстоятельства совершенного деяния, наличие причинной связи между нарушением (неисполнением) должностным лицом своих обязанностей и наступившими вредными последствиями. По делам о халатности следует также проверять, имел ли подсудимый реальную возможность выполнить эти обязанности.
9. Поскольку обязательным элементом объективной стороны должностного злоупотребления, превышения служебных полномочий, халатности является причинение существенного вреда государственным или общественным интересам либо охраняемым законом правам и интересам граждан, судам при рассмотрении дел указанных категорий надлежит выяснять и указывать в приговоре характер причиненного вреда, а также наличие причинной связи между ним и действиями (бездействием) подсудимого. Судам необходимо иметь в виду, что вред может выражаться в причинении не только материального, но и иного вреда: в нарушении конституционных прав и свобод граждан, подрыве авторитета органов власти, государственных и общественных организаций, создании помех и сбоев в их работе, нарушении общественного порядка, сокрытии крупных хищений, других тяжких преступлений и т. п.
При решении вопроса о том, является ли причиненный вред существенным, необходимо учитывать степень отрицательного влияния противоправного деяния на нормальную работу предприятия, организации, учреждения, характер и размер понесенного ими материального ущерба, число потерпевших граждан, тяжесть причиненного им морального, физического или имущественного вреда и т. п.
10. Суды должны учитывать, что в соответствии с законом должностным злоупотреблением могут быть признаны такие действия должностного лица, которые вытекли из его служебных полномочий и были связаны с осуществлением прав и обязанностей, которыми это лицо наделено в силу занимаемой должности.
Квалификация злоупотребления властью или служебным положением по части 2 ст. 170 УК РСФСР и соответствующим статьям Уголовного кодекса Российской Федерации других союзных республик по признаку причинения тяжких последствий возможна в случаях, когда по делу установлено, что в результате преступления причинен такой вред, как крупные аварии, длительная остановка транспорта или производственного процесса, дезорганизация работы учреждения, предприятия, срыв выполнения народнохозяйственных заданий, нанесение государству материального ущерба в особо крупных размерах, причинение смерти или тяжких телесных повреждений хотя бы одному человеку и т. п. При этом необходимо, чтобы кроме указанных вредных последствий имелись и другие предусмотренные законом признаки состава должностного злоупотребления.
11. При отграничении злоупотребления властью или служебным положением от превышения власти или служебных полномочий судам следует исходить из того, что в первом случае должностное лицо незаконно, вопреки интересам службы использует предоставленные ему законом права и полномочия, а во втором – совершает действия, явно выходящие за пределы его служебной компетенции (которые относятся к полномочиям другого должностного лица либо могли быть совершены самим должностным лицом только при наличии особых обстоятельств, указанных в законе или подзаконном акте, а также действия, которые никто и ни при каких обстоятельствах не вправе совершить).
12. Решая вопрос о том, сопровождалось ли превышение власти или служебных полномочий насилием, судам следует иметь в виду, что данное квалифицирующее обстоятельство имеется тогда, когда действия виновного сопряжены с нанесением потерпевшему побоев, причинением телесных повреждений, физической боли, а также ограничением его свободы.
При решении вопроса о наличии в действиях виновного квалифицирующего обстоятельства – применения оружия судам следует исходить из того, что такой вывод может быть сделан в случаях, когда по делу установлено фактическое использование оружия для физического воздействия на потерпевшего путем причинения ему смерти или нанесения телесных повреждений, а также для психического воздействия путем угрозы причинения такого вреда, если у потерпевшего имелись основания считать, что его жизни и здоровью грозила реальная опасность.
13. Превышение власти или служебных полномочий, сопряженное с умышленным убийством или с причинением потерпевшему умышленных тяжких телесных повреждений, должно квалифицироваться по совокупности преступлений. Умышленное нанесение телесных повреждений иной тяжести, истязание, а также неосторожное причинение телесных повреждений или смерти охватываются частью 2 ст. 171 УК РСФСР и соответствующими статьями УК других союзных республик.
14. Если законодательством союзной республики в качестве обязательного признака состава уголовно наказуемого злоупотребления служебным положением, а также должностного подлога предусмотрена корыстная или иная личная заинтересованность, суды обязаны всесторонне исследовать обстоятельства, от которых зависит вывод о наличии или отсутствии в действиях виновного указанных мотивов, и обосновать свой вывод в приговоре с приведением конкретных доказательств.
15. Злоупотреблением служебным положением из корыстной заинтересованности следует считать такие неправомерные действия должностного лица, которые совершены с целью получить имущественную выгоду без незаконного безвозмездного обращения государственных или общественных средств в свою собственность или собственность других лиц (например, сокрытие путем запутывания учета образовавшейся в результате халатности недостачи с целью избежать материальной ответственности).
Если злоупотребление являлось способом хищения государственного или общественного имущества, содеянное должно рассматриваться как хищение и квалифицироваться по статье 92 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик.
16. Использование должностным лицом изготовленных им заведомо фиктивных документов при совершении хищения государственного или общественного имущества надлежит квалифицировать по совокупности как хищение и должностной подлог.
17. Иная личная заинтересованность как мотив злоупотребления или подлога может выражаться в стремлении извлечь выгоду неимущественного характера, обусловленном такими побуждениями, как карьеризм, протекционизм, семейственность, желание приукрасить действительное положение, получить взаимную услугу, заручиться поддержкой в решении какого-либо вопроса, скрыть свою некомпетентность и т. п.
18. Если ответственность за допущенное должностным лицом нарушение служебных полномочий предусмотрена специальной уголовноправовой нормой (в частности, статьями 132–143, 152–152.1, 176–179, 214–217 УК РСФСР и соответствующими статьями Уголовного кодекса Российской Федерации других союзных республик), содеянное подлежит квалификации по этой норме, без совокупности со статьями, предусматривающими общие составы должностных преступлений.
19. В силу статьи 32 Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик судам надлежит обеспечить строго индивидуальный подход при назначении наказания лицам, виновным в совершении должностных преступлений, учитывая при оценке степени общественной опасности содеянного содержание мотивов и целей, значимость функций и обязанностей, которые нарушены, продолжительность преступных действий, характер и тяжесть причиненного вреда, другие фактические обстоятельства и данные о личности виновного.
При наличии условий, указанных в статье 26 Основ уголовного законодательства, судам следует обязательно обсуждать вопрос о необходимости назначения виновному должностному лицу дополнительного наказания в виде лишения права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, имея в виду, что такая мера может быть применена независимо от того, предусмотрена ли она санкцией уголовного закона, по которому квалифицированы действия осужденного.
В целях обеспечения правильного и единообразного применения законодательства, предусматривающего ответственность за взяточничество и коммерческий подкуп, и в связи с вопросами, возникшими в судебной практике, Пленум Верховного Суда Российской Федерации постановляет:
1. Обратить внимание судов на то, что в соответствии с примечанием к статье 285 УК РФ субъектом уголовного преступления – получения взятки, предусмотренного статьей 290 УК РФ, может быть лицо, постоянно, временно или по специальному полномочию осуществляющее функции представителя власти либо выполняющее организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции в государственных органах, органах местного самоуправления, государственных и муниципальных учреждениях, а также в Вооруженных Силах Российской Федерации, других войсках и воинских формированиях Российской Федерации.
Выполнение перечисленных функций по специальному полномочию означает, что лицо исполняет определенные функции, возложенные на него законом (стажеры органов милиции, прокуратуры и др.), нормативным актом, приказом или распоряжением вышестоящего должностного лица либо правомочным на то органом или должностным лицом. Такие функции могут осуществляться в течение определенного времени или одноразово либо совмещаться с основной работой (народные и присяжные заседатели и др.).
2. К представителям власти следует относить лиц, осуществляющих законодательную, исполнительную или судебную власть, а также работников государственных, надзорных или контролирующих органов, наделенных в установленном законом порядке распорядительными полномочиями в отношении лиц, не находящихся от них в служебной зависимости либо правом принимать решения, обязательные для исполнения гражданами, а также организациями независимо от их ведомственной подчиненности (например, члены Совета Федерации, депутаты Государственной Думы, депутаты законодательных органов государственной власти субъектов Российской Федерации, члены Правительства Российской Федерации и органов исполнительной власти субъектов Российской Федерации, судьи федеральных судов и мировые судьи, наделенные соответствующими полномочиями работники прокуратуры, налоговых, таможенных органов, органов МВД России и ФСБ России, состоящие на государственной службе аудиторы, государственные инспекторы и контролеры, военнослужащие при выполнении возложенных на них обязанностей по охране общественного порядка, обеспечению безопасности и иных функций, при выполнении которых военнослужащие наделяются распорядительными полномочиями).
3. Суду надлежит тщательно исследовать, какие организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции (постоянно или временно) выполняло лицо, привлеченное к ответственности за получение взятки.
Организационно-распорядительные функции включают в себя, например, руководство коллективом, расстановку и подбор кадров, организацию труда или службы подчиненных, поддержание дисциплины, применение мер поощрения и наложение дисциплинарных взысканий.
К административно-хозяйственным функциям могут быть, в частности, отнесены полномочия по управлению и распоряжению имуществом и денежными средствами, находящимися на балансе и банковских счетах организаций и учреждений, воинских частей и подразделений, а также совершение иных действий: принятие решений о начислении заработной платы, премий, осуществление контроля за движением материальных ценностей, определение порядка их хранения и т. п.
4. Субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 УК РФ, надлежит признавать, при наличии к тому оснований, и такое должностное лицо, которое хотя и не обладало полномочиями для совершения действия (бездействия) в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, но в силу своего должностного положения могло способствовать исполнению такого действия (бездействия) другим должностным лицом либо получило взятку за общее покровительство или попустительство по службе. В приговоре следует указывать, в чем конкретно выразились такие действия (бездействие).
Под должностным положением, способствующим совершению определенных действий в пользу взяткодателя со стороны указанных должностных лиц, следует, в частности, понимать значимость и авторитет занимаемой должности, нахождение в подчинении иных должностных лиц, в отношении которых осуществляется руководство со стороны взяткополучателя. При этом судам следует иметь в виду, что использование личных отношений, если они не связаны с занимаемой должностью, не может рассматриваться как использование должностного положения.
К общему покровительству по службе могут быть отнесены, в частности, действия, связанные с незаслуженным поощрением, внеочередным необоснованным повышением в должности (в ред. постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 6 февраля 2007 г. № 7).
К попустительству по службе следует относить, например, непринятие должностным лицом мер за упущения или нарушения в служебной деятельности взяткодателя или представляемых им лиц, нереагирование на его неправомерные действия.
5. Не являются субъектами получения взятки работники государственных органов и органов местного самоуправления, государственных и муниципальных учреждений, исполняющие в них профессиональные или технические обязанности, которые не относятся к организационно-распорядительным или административно-хозяйственным функциям.
6. Лица, постоянно, временно либо по специальному полномочию выполняющие организационно-распорядительные или административно-хозяйственные обязанности в коммерческой или иной организации независимо от формы собственности либо в некоммерческой организации, не являющейся государственным органом, органом местного самоуправления, государственным или муниципальным учреждением, а также поверенные, представляющие в соответствии с договором интересы государства в органах управления акционерных обществ (хозяйственных товариществ), часть акций (доли, вклады) которых закреплена (находится) в федеральной собственности, не могут быть признаны должностными лицами и в случае незаконного получения ими ценностей либо пользования услугами за совершение действия (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым служебным положением подлежат ответственности по статье 204 УК РФ.
При рассмотрении дел о коммерческом подкупе судам следует иметь в виду, что обвинительный приговор в отношении лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, за незаконное получение денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно за незаконное пользование услугами имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением может быть вынесен при наличии к тому оснований, если деянием причинен вред интересам других организаций, интересам граждан, общества или государства либо если вред причинен исключительно коммерческой или иной организации, где работает такое лицо, когда уголовное преследование осуществляется по заявлению этой организации или с ее согласия.
7. Решая вопрос о наличии в действиях лица состава преступления, предусмотренного статьей 204 УК РФ, судам следует исходить из того, что под коммерческой организацией в соответствии со статьей 50 ГК РФ следует понимать организацию (юридическое лицо), которая в качестве основной цели своей деятельности преследует извлечение прибыли (например, хозяйственное товарищество и общество, производственный кооператив, государственное и муниципальное унитарное предприятие). При этом необходимо учитывать, что унитарное предприятие, являясь в силу статьи 113 ГК РФ коммерческой организацией, не наделено правом собственности на закрепленное за ним собственником (учредителем) имущество, в отношении которого оно осуществляет лишь хозяйственное ведение или оперативное управление (статьи 114 и 115 ГК РФ).
К некоммерческой организации, которая не является органом государственной власти или местного самоуправления, государственным или муниципальным учреждением, в соответствии с гражданским законодательством относятся потребительский кооператив, общественное объединение или религиозная организация, благотворительные и иные фонды, а также учреждение, которое создается собственником для осуществления управленческих, социально-культурных или иных функций некоммерческого характера (статьи 50 и 120 ГК РФ).
8. Судам следует иметь в виду, что уголовная ответственность посредника во взяточничестве в зависимости от конкретных обстоятельств по делу и его роли в даче или получении взятки наступает лишь в случаях, предусмотренных статьей 33 УК РФ.
9. По смыслу закона предметом взятки или коммерческого подкупа наряду с деньгами, ценными бумагами и иным имуществом могут быть выгоды или услуги имущественного характера, оказываемые безвозмездно, но подлежащие оплате (предоставление туристических путевок, ремонт квартиры, строительство дачи и т. п.). Под выгодами имущественного характера следует понимать, в частности, занижение стоимости передаваемого имущества, приватизируемых объектов, уменьшение арендных платежей, процентных ставок за пользование банковскими ссудами. Указанные выгоды и услуги имущественного характера должны получить в приговоре денежную оценку.
Суду следует указывать в приговоре, за выполнение каких конкретных действий (бездействия) должностное лицо либо лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, получило взятку или предмет коммерческого подкупа от заинтересованного лица. Время их передачи (до или после совершения действия (бездействия) в интересах дающего) на квалификацию содеянного не влияет.
Если имущественные выгоды в виде денег, иных ценностей, оказания материальных услуг предоставлены родным и близким должностного лица с его согласия либо если он не возражал против этого и использовал свои служебные полномочия в пользу взяткодателя, действия должностного лица следует квалифицировать как получение взятки.
10. Разъяснить судам, что под действиями (бездействием) должностного лица, которые он должен совершить в пользу взяткодателя, следует понимать такие действия, которые он правомочен или обязан был выполнить в соответствии с возложенными на него служебными полномочиями, а под незаконными действиями должностного лица – неправомерные действия, которые не вытекали из его служебных полномочий или совершались вопреки интересам службы, а также действия, содержащие в себе признаки преступления либо иного правонарушения.
11. Дача взятки или незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе, а равно их получение должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, считаются оконченными с момента принятия получателем хотя бы части передаваемых ценностей.
В случаях, когда должностное лицо или лицо, осуществляющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, отказалось принять взятку или предмет коммерческого подкупа, взяткодатель или лицо, передающее предмет взятки или подкупа, несет ответственность за покушение на преступление, предусмотренное статьей 291 УК РФ или соответствующей частью статьи 204 УК РФ.
Если обусловленная передача ценностей не состоялась по обстоятельствам, не зависящим от воли лиц, пытавшихся передать или получить предмет взятки или подкупа, содеянное ими следует квалифицировать как покушение на получение либо дачу взятки или незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе.
Не может быть квалифицировано как покушение на дачу или получение взятки либо на коммерческий подкуп высказанное намерение лица дать (получить) деньги, ценные бумаги, иное имущество либо предоставить возможность незаконно пользоваться услугами материального характера в случаях, когда лицо для реализации высказанного намерения никаких конкретных действий не предпринимало.
12. Должностное лицо либо лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, предложившее подчиненному ему по службе работнику для достижения желаемого действия (бездействия) в интересах своей организации дать взятку должностному лицу, несет ответственность по соответствующей части статьи 291 УК РФ как исполнитель преступления, а работник, выполнивший его поручение, – как соучастник дачи взятки.
Должностное лицо либо лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, предложившее подчиненному ему по службе работнику для достижения желаемого действия (бездействия) в интересах своей организации передать лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, деньги, ценные бумаги, иное имущество, несет ответственность по части первой или второй статьи 204 УК РФ как исполнитель преступления, а работник, выполнивший его поручение, – как соучастник коммерческого подкупа.
13. Взятку или предмет коммерческого подкупа надлежит считать полученными по предварительному сговору группой лиц, если в преступлении участвовали два и более должностных лица или два и более лица, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации, которые заранее договорились о совместном совершении данного преступления с использованием своего служебного положения. При этом не имеет значения, какая сумма получена каждым из этих лиц.
В соответствии с законом (статья 35 УК РФ) организованная группа характеризуется устойчивостью, более высокой степенью организованности, распределением ролей, наличием организатора и руководителя. Исходя из этого в организованную группу могут входить лица, не являющиеся должностными или не выполняющие управленческие функции в коммерческой или иной организации, которые заранее объединились для совершения одного или нескольких преступлений. При наличии к тому оснований они несут ответственность согласно части четвертой статьи 34 УК РФ как организаторы, подстрекатели либо пособники преступлений, предусмотренных статьями 204, 290 и 291 УК РФ. В таких случаях преступление признается оконченным с момента принятия взятки либо незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе хотя бы одним из должностных лиц или лиц, выполняющих управленческие функции в коммерческой или иной организации.
14. Исключен. – Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 6 февраля 2007 г. № 7.
15. Вымогательство означает требование должностного лица или лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, дать взятку либо передать незаконное вознаграждение в виде денег, ценных бумаг, иного имущества при коммерческом подкупе под угрозой совершения действий, которые могут причинить ущерб законным интересам гражданина либо поставить последнего в такие условия, при которых он вынужден дать взятку либо совершить коммерческий подкуп с целью предотвращения вредных последствий для его правоохраняемых интересов.
16. Имея в виду, что от размера взятки зависит квалификация преступления, любой переданный предмет или оказанные услуги должны получить денежную оценку на основании действительной стоимости предмета, цен, расценок или тарифов за услуги, сложившихся в данной местности или действовавших на момент совершения преступления, а при их отсутствии – на основании заключения экспертов.
Если взятка в крупном размере получена частями, но эти действия представляли собой эпизоды одного продолжаемого преступления, содеянное должно квалифицироваться как получение взятки в крупном размере.
17. В случае получения взятки лицом, занимающим государственную должность Российской Федерации или государственную должность субъекта Российской Федерации, а равно главой органа местного самоуправления, организатор, подстрекатель и пособник как соучастники этого преступления несут ответственность по статье 33 УК РФ и части третьей статьи 290 УК РФ.
18. Квалифицирующие признаки, характеризующие повышенную общественную опасность взяточничества или коммерческого подкупа (вымогательство, совершение преступления группой лиц по предварительному сговору или организованной группой и др.), следует учитывать при юридической оценке действий соучастников получения взятки или незаконного вознаграждения при коммерческом подкупе, если эти обстоятельства охватывались их умыслом.
Вместе с тем при квалификации действий соучастников преступления не должны приниматься во внимание такие обстоятельства, которые характеризуют личность других участников деяния (например, неоднократность получения или дачи взятки, коммерческого подкупа).
19. Ответственность за дачу и получение взятки или коммерческий подкуп не исключает одновременного привлечения к уголовной ответственности за действия, образующие самостоятельное преступление. В таких случаях содеянное подлежит квалификации по совокупности преступлений.
Взяткополучатель, совершивший в интересах взяткодателя или представляемых им лиц незаконные действия, образующие состав иного преступления, подлежит ответственности по совокупности преступлений – по части второй статьи 290 УК РФ и соответствующей статье Уголовного кодекса (злоупотребление должностными полномочиями, незаконное освобождение от уголовной ответственности, фальсификация доказательств и т. п).
20. Получение должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, денег, ценных бумаг и других материальных ценностей якобы за совершение действия (бездействия), которое он не может осуществить из-за отсутствия служебных полномочий или невозможности использовать свое служебное положение, следует квалифицировать при наличии умысла на приобретение указанных ценностей как мошенничество по статье 159 УК РФ.
Владелец ценностей в таких случаях несет ответственность за покушение на дачу взятки или коммерческий подкуп, если передача ценностей преследовала цель совершения желаемого для него действия (бездействия) указанными лицами.
21. Если лицо получает от кого-либо деньги или иные ценности якобы для передачи должностному лицу или лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, в качестве взятки либо предмета коммерческого подкупа и, не намереваясь этого делать, присваивает их, содеянное им следует квалифицировать как мошенничество. Действия владельца ценностей в таких случаях подлежат квалификации как покушение на дачу взятки или коммерческий подкуп. При этом не имеет значения, называлось ли конкретное должностное лицо или лицо, выполняющее управленческие функции в коммерческой или иной организации, которому предполагалось передать взятку или незаконное вознаграждение при коммерческом подкупе.
22. Решая вопрос об освобождении от уголовной ответственности лица, сообщившего органу, имеющему право возбудить уголовное дело, о даче взятки должностному лицу или о незаконной передаче лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, денег, ценных бумаг, иного имущества, следует иметь в виду, что сообщение (письменное или устное) должно признаваться добровольным независимо от мотивов, которыми руководствовался заявитель. Не может признаваться добровольным сообщение, сделанное в связи с тем, что о даче взятки или коммерческом подкупе стало известно органам власти.
23. Изъятые деньги и другие ценности, являющиеся предметом взятки или коммерческого подкупа и признанные вещественными доказательствами, подлежат обращению в доход государства на основании пункта 4 части третьей статьи 81 УПК РФ как нажитые преступным путем (в ред. постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 6 февраля 2007 г. № 7).
24. Освобождение взяткодателя либо лица, совершившего коммерческий подкуп, от уголовной ответственности по мотивам добровольного сообщения о совершении преступления не означает отсутствия в действиях этих лиц состава преступления. Поэтому они не могут признаваться потерпевшими и не вправе претендовать на возвращение им ценностей, переданных в виде взятки или предмета коммерческого подкупа.
Не могут быть обращены в доход государства деньги и другие ценности в случаях, когда в отношении лица были заявлены требования о даче взятки или о незаконной передаче денег, ценных бумаг, иного имущества в виде коммерческого подкупа, если до передачи этих ценностей лицо добровольно заявило об этом органу, имеющему право возбуждать уголовное дело, и передача денег, ценных бумаг, иного имущества проходила под их контролем с целью задержания с поличным лица, заявившего такие требования. В этих случаях деньги и другие ценности, явившиеся предметом взятки или коммерческого подкупа, подлежат возвращению их владельцу.
При решении вопроса о возможности возвращения денег и других ценностей лицу, в отношении которого имел место факт вымогательства, суду следует иметь в виду, что если для предотвращения вредных последствий лицо было вынуждено передать вымогателю деньги, другие ценности, то они подлежат возврату их владельцу.
25. Разъяснить судам, что субъектом провокации взятки либо коммерческого подкупа (статья 304 УК РФ) может быть любое лицо, действующее с прямым умыслом в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа. Данное преступление является оконченным с момента попытки передачи денег или иных материальных ценностей либо попытки оказания услуг имущественного характера. Решая вопрос о наличии состава данного преступления, суду надлежит проверять, не было ли предварительной договоренности с должностным лицом либо лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческих или иных организациях, о согласии принять предмет взятки или коммерческого подкупа.
При отсутствии такой договоренности и отказе принять предмет взятки или подкупа лицо, пытавшееся вручить названный предмет в целях искусственного создания доказательств совершения преступления либо шантажа, подлежит ответственности по статье 304 УК РФ.
Не является провокацией взятки или коммерческого подкупа проведение предусмотренного законодательством оперативно-розыскного мероприятия в связи с проверкой заявления о вымогательстве взятки или имущественного вознаграждения при коммерческом подкупе.
Если провокация взятки или коммерческого подкупа совершена должностным лицом с использованием служебного положения, содеянное им следует дополнительно квалифицировать по статье 285 УК РФ.
26. Рекомендовать судам кассационной и надзорной инстанций усилить надзор за рассмотрением судами первой инстанции дел о преступлениях, предусмотренных статьями 204, 290, 291 и 304 УК РФ.
27. С принятием настоящего постановления признать не действующими на территории Российской Федерации постановление Пленума Верховного Суда СССР от 30 марта 1990 г. № 3 «О судебной практике по делам о взяточничестве», а также пункты второй, третий, четвертый и пятый постановления Пленума Верховного Суда СССР от 30 марта 1990 г. № 4 «О судебной практике по делам о злоупотреблении властью или служебным положением, превышении власти или служебных полномочий, халатности и должностном подлоге».
Дело № 44-001-159
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 6 ноября 2001 г. дело по кассационным жалобам адвокатов Пахомовой М.И. и Чашниковой Н.Г. на приговор Пермского областного суда от 31 июля 2001 года,
установила:
Носов Ю.В. осужден за получение взятки неоднократно за выдачу рецептов для приобретения сильнодействующих веществ, за должностной подлог, за соучастие в незаконном приобретении и перевозке в целях сбыта сильнодействующих веществ, незаконное приобретение и хранение боеприпасов; Думич – за дачу взятки; Шабалин – за пособничество Думичу в даче взятки Носову, а также за незаконное приобретение и перевозку сильнодействующих веществ в целях сбыта неоднократно.
Преступления совершены при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В суде Носов, Думич и Шабалин признали вину частично…
коллегия находит, что вина осужденных в содеянном материалами дела доказана.
Суд дал соответствующую оценку показаниям Носова, Думича и Шабалина на следствии и в суде, дал оценку показаниям свидетелей и пришел к обоснованному выводу о том, что Носов незаконно выдавал и фактически подделывал рецепты, по которым приобреталось сильнодействующее вещество – солутан, используемый для изготовления наркотика другими лицами, которым в дальнейшем это вещество сбывалось. При этом Носов получал вознаграждение в размере 100 рублей за каждый рецепт. При этом Думич явился фактически подстрекателем к совершению этих преступных действий, а Шабалин являлся пособником, передавая Носову деньги и получая подложные рецепты…
Осужденный Носов признал все эти обстоятельства и пояснил, что в период с июля 2000 года по 7 марта 2001 года к нему неоднократно приезжал Шабалин и просил выписать рецепты для приобретения солутана, отнесенного к списку сильнодействующих веществ, из которых возможно изготовить наркотик. В нарушение всех правил учета он выписывал эти рецепты, фактически и подделывая их, внося ложные сведения в истории болезни других детей и в сами рецепты. Получал за выписку рецептов от Шабалина деньги – 100 рублей за каждый рецепт…
Из показаний осужденных Думича и Шабалина следует, что Думич действительно подстрекнул Шабалина, чтобы тот способствовал незаконной выдаче рецептов на солутан врачом-педиатром Носовым.
Свидетели Горбарук и Вундер подтвердили, что право выписки подобных рецептов имел врач Носов.
Вина осужденных подтверждена также… Как следует из должностной инструкции обязанностей врача-педиатра горбольницы, всех имеющихся в деле приказов о полномочиях врача, Носов, как рядовой врач-педиатр, не обладал ни организационно-распорядительными, ни административно-хозяйственными функциями и потому не являлся должностным лицом, и, следовательно, не может рассматриваться субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 УК РФ, т. е. получения взятки. Он должен нести ответственность по статье 233 УК РФ за незаконную выдачу и подделку рецептов, дающих право на получение сильнодействующих средств, которые могут быть использованы для изготовления наркотических веществ. Думич, как видно по делу, явился подстрекателем, а Шабалин – пособником этого преступления. Кроме того, все приняли участие в незаконном обороте сильнодействующих веществ, в связи с чем действия осужденных подлежат переквалификации; а действия Носова по подделке рецептов охватываются статьей 233 УК РФ…
В силу изложенного и руководствуясь статьями 332 и 339 УПК РСФСР, Судебная коллегия
определила:
приговор Пермского областного суда от 31 июля 2001 года в отношении Носова Юрия Владимировича в части осуждения его по статье 292 УК РФ отменить и дело прекратить за отсутствием в его действиях состава этого преступления. Тот же приговор в отношении него, а также в отношении Думича Петра Егоровича и Шабалина Вячеслава Вениаминовича изменить: переквалифицировать действия Носова Ю.В. со статьи 290 (ч. 4 п. «б») УК РФ на статью 233 УК РФ, по которой назначить 1 (один) год лишения свободы…
Переквалифицировать действия Думича Петра Егоровича со статьи 291 (ч. 2) УК РФ на пункт 4 ст. 33, статью 233 УК РФ… действия Шабалина В.В. переквалифицировать со статьи 33 (ч. 5), статьи 291 (ч. 2) УК РФ на статью 33 (ч. 5), статью 233 УК РФ…
Президиум Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрел уголовное дело по надзорной жалобе адвоката Китаева Г.А. на приговор Рязанского областного суда от 20 февраля 2003 года,
установил:
преступления, как указано в приговоре, совершены К. при следующих обстоятельствах.
К., являясь с 1992 года учредителем и директором ТОО «Инвест», стал приобретать акции различных приватизируемых предприятий и организаций г. Рязани и Рязанской области. С 1993 года он начал поддерживать дружеские отношения с заместителем председателя Рязанского областного комитета по управлению государственным имуществом (КУГИ) Дорожко, являвшимся должностным лицом, в обязанности которого входило решение вопросов экономической безопасности, юридической экспертизы и разработки документов правового характера, связанных с приватизацией государственного и муниципального имущества. В силу осуществляемых им полномочий Дорожко принимал участие при образовании РАПОТ «Заготовитель», директором которого по решению областного комитета по управлению государственным имуществом была назначена Жарко. У Дорожко с Жарко сложились хорошие отношения, он неоднократно помогал ей в разрешении проблемных вопросов, связанных с деятельностью возглавляемого ею предприятия.
В ноябре 1992 года на основании решения трудового коллектива РАПОТ «Заготовитель» директором Жарко была подана в областной комитет по управлению имуществом заявка на приватизацию предприятия путем проведения закрытой подписки на приобретение акций. По решению малого совета Рязанского областного Совета народных депутатов РАПОТ «Заготовитель» было передано в муниципальную собственность.
К., узнав о предстоящей приватизации РАПОТ «Заготовитель» и желая приобрести на льготных условиях акции этого предприятия, в июне 1993 года вместе с Дорожко приехал в РАПОТ «Заготовитель». Дорожко, превышая свои служебные полномочия, потребовал, чтобы Жарко включила К. в число участников закрытой подписки на акции. К., содействуя Дорожко в превышении тем служебных полномочий, потребовал у Жарко предоставления возможности приобретения контрольного пакета акций. Жарко, зная Дорожко как представителя КУГИ, занимающегося вопросами приватизации предприятий, заявила о своем намерении посоветоваться с трудовым коллективом. Однако осужденные сказали ей, что делать этого не следует, все равно все будет так, как они предлагают.
После этого К. неоднократно в течение июля 1993 года приезжал к Жарко на работу, настаивая на ускорении приватизации и включении его в число акционеров возглавляемого ею предприятия. Видя, что Жарко сопротивляется осуществлению приватизации в таком виде, как это предложили он и Дорожко, К. с сентября 1993 года при поддержке Дорожко приезжал к Жарко на работу, настаивая на включении его в число акционеров и высказывая при этом в завуалированной форме угрозы убийством, заявляя, что «она должна подумать о себе и своей семье, так как с людьми может всякое случиться». Дорожко в интересах К. в последующих разговорах также требовал ускорения приватизации, а при встрече с Жарко в середине сентября 1993 года, пожаловавшейся ему на угрозы убийством со стороны К., заявил, что же она хочет, если тянет с приватизацией. Из-за указанных умышленных действий К. и Дорожко Жарко была вынуждена издать фиктивный приказ о приеме К. на временную работу в качестве слесаря, а также подписать представленный К. протокол с результатами закрытой подписки, по которому последнему приходилось 2266 акций по номинальной стоимости 500 рублей каждая, что составляло 50,8 % от общего количества акций. Вследствие умышленных незаконных действий должностного лица Дорожко, превысившего свои служебные полномочия, совершенных в соучастии с К., были существенно нарушены охраняемые законом интересы граждан – работников АООТ «Заготовитель», лишенных возможности приобрести 2266 акций своего предприятия.
За оказанное Дорожко содействие в незаконном участии К. в приватизации РАПОТ «Заготовитель» К. передал взятку Дорожко в крупном размере в виде трехкомнатной квартиры стоимостью 38873680 неденоминированных рублей, которая на основании письма за подписью К. как директора ТОО «Инвест» была зарегистрирована 7 февраля 1994 года в БТИ г. Рязани за Дорожко на праве собственности.
Кроме того, К. через посредника дал взятку в крупном размере председателю Рязанского областного комитета охраны окружающей среды и природных ресурсов Карякину.
Так, в феврале 1995 года в Рязоблкомприроды поступил план природоохранных мероприятий Скопинского АО «Металлург» для проведения зачета средств, потраченных на указанные мероприятия, в счет обязательных платежей во внебюджетный экологический фонд, а в феврале – июле
1995 года начальник отдела охраны окружающей среды АО «Металлург» Машников своевременно направлял в Рязоблкомприроды письма с расчетами по затратам на природоохранные мероприятия и статотчетность. Карякин же при встречах с Машниковым в мае – июле 1995 года дал последнему понять, что АО «Металлург» зачет, возможно, проведен не будет, ссылаясь на недостатки предприятия в природоохранной деятельности, в связи с чем Машников обратился за помощью в ТОО «Инвест», руководимое К., которому принадлежал основной пакет акций АО «Металлург» и который, зная Карякина, неоднократно встречался с последним для решения вопросов, входящих в его компетенцию.
В начале июля 1995 года Земсков по указанию К. встречался с Корякиным по вопросу корректировки природоохранных платежей АО «Металлург». Карякин во время встречи пообещал произвести зачет средств, потраченных АО «Металлург» на природоохранные мероприятия по итогам 1995 года. В сентябре 1995 года К. дал указание Земскову и Жуковой оформить на имя жены Карякина Туголуковой трехкомнатную квартиру по фиктивным договорам от ТОО «Баркот», которое к тому времени фактически прекратило свою деятельность. Выполняя указание К., Земсков организовал передачу квартиры Карякину, при этом были составлены фиктивные документы, скрепленные подлинными оттисками печати ТОО «Баркот». Фактически указанная квартира стоимостью 117 237 600 неденоминированных рублей принадлежала ТОО «Инвест», и 3 октября 1995 года она была зарегистрирована на праве собственности на имя Туголуковой. В феврале 1996 года Карякин направил в администрацию Рязанской области предложение о проведении в числе других природопользователей и АО «Металлург» зачета фактических природоохранных затрат в счет обязательных платежей за загрязнение окружающей среды в сумме 157 миллионов неденоминированных рублей, и главой администрации области такое решение было принято.
Помимо этого, Карякин, получив взятку в виде квартиры, способствовал и заключению выгодной сделки ТОО «Инвест» с АООТ «Рязанская ГРЭС» путем предоставления ТОО «Инвест» права на проведение экологического аудита в АООТ «Рязанская ГРЭС» на сумму 792 миллиона неденоминированных рублей.
В надзорной жалобе адвокат Китаева просит об отмене состоявшихся судебных решений и прекращении производства по делу за отсутствием состава преступления, поскольку К. угроз убийством Жарко не высказывал, соучастником в превышении Дорожко своих служебных полномочий быть не мог, так как последний не являлся должностным лицом и не обладал какими-либо полномочиями в отношении приватизации муниципального имущества, взяток Дорожко и Карякину не давал, квартиры они приобрели за наличные деньги. Также адвокат полагает, что К., будучи признанным виновным в угрозе убийством и даче взятки, осужден по двум взаимоисключающим друг друга обвинениям. Кроме того, адвокат утверждает, что, исходя из положений статьи 78 УК РФ, уголовное дело в части осуждения К. по статьям 207, 17, 171 (ч. 1) УК РСФСР подлежало прекращению, поскольку он в связи с истечением сроков давности подлежал освобождению от уголовной ответственности, а не от назначенного наказания.
Потерпевшая Жарко Л.Г. в возражениях на жалобу просит надзорное ходатайство оставить без удовлетворения.
Президиум Верховного Суда Российской Федерации, проверив материалы уголовного дела, находит надзорную жалобу подлежащей частичному удовлетворению по следующим основаниям.
Виновность К. в совершении преступлений, предусмотренных статьей 17, частью 1 ст. 171 УК РСФСР, статьей 291 (ч. 2) УК РФ, подтверждается совокупностью исследованных судом доказательств, подробно изложенных в приговоре.
Доводы о том, что К. соучастником в превышении Дорожко своих служебных полномочий быть не мог, так как последний не являлся должностным лицом и не обладал какими-либо полномочиями в отношении приватизации муниципального имущества, проверялись судами первой и кассационной инстанций и были обоснованно признаны несостоятельными.
Из материалов дела видно, что Дорожко работал в должности заместителя председателя Рязанского областного комитета по управлению государственным имуществом.
Свидетели Вертутин, Белоглазов, Сергеева показали, что Дорожко являлся должностным лицом, обладающим организационно-распорядительными полномочиями.
Из показаний потерпевшей Жарко, зафиксированных в протоколе судебного заседания, следует, что Дорожко она воспринимала как должностное лицо, занимающееся вопросами приватизации.
Поскольку, как правильно указано в кассационном определении, должностное положение лица определяется не только его юридическими возможностями, связанными с кругом прав и обязанностей субъекта по занимаемой должности, но и фактической возможностью, вытекающей из авторитета занимаемой субъектом должности, суд обоснованно признал, что Дорожко, являвшийся должностным лицом, превышая свои служебные полномочия, способствовал получению К., не имеющим никакого отношения к АО «Заготовитель», контрольного пакета акций данного предприятия, К. же оказал ему в этом содействие и предоставил тому за действия, осуществленные в его интересах, квартиру.
Доводы жалоб о том, что Дорожко и Карякин получили квартиры не в качестве взятки, а за наличные деньги, проверялись в судебном заседании и были обоснованно отвергнуты.
Из показаний Дорожко следует, что указанную квартиру он якобы приобрел за 5200 долларов США.
Однако суд установил, что рыночная стоимость приобретенной Дорожко квартиры на тот момент составляла как минимум 38 873 680 рублей, т. е. почти в 5 раз превышала сумму, названную Дорожко.
Оценив собранные по делу доказательства в совокупности, суд пришел к правильному выводу о получении Дорожко данной квартиры в качестве взятки.
Обоснованным является и вывод суда о том, что Карякин получил трехкомнатную квартиру также в качестве взятки.
Суд, тщательно проанализировав показания осужденного Карякина и свидетеля Туголуковой об обстоятельствах приобретения ими квартиры, выяснил и оценил в приговоре имеющиеся противоречия, а также обоснованно признал достоверными показания свидетеля Земскова о том, что по указанию К. занимался передачей в собственность жены Карякина – Туголуковой квартиры, как он, Земсков, полагает, передача квартиры связана с взаимообязательствами за помощь или услугу, оказанную со стороны Рязоблкомприроды.
Доводы о том, что реализацией квартир занимались Земсков и Жукова, также были предметом рассмотрения в судебном заседании и правильно не были приняты во внимание, поскольку опровергаются показаниями свидетелей Земскова и Жуковой, признанными судом достоверными, о том, что все вопросы распределения квартир решались единолично К. Кроме того, из материалов дела видно, что на момент передачи квартиры Дорожко, Земсков в ТОО «Инвест» еще не работал.
Доводы жалобы относительно необоснованности осуждения за угрозу убийством опровергаются доказательствами, изложенными в приговоре.
Существенных нарушений уголовно-процессуального закона, влекущих отмену приговора, по делу не допущено…
На основании изложенного и руководствуясь статьями 407, 408 УПК РФ, Президиум Верховного Суда Российской Федерации
постановил:
1. Надзорную жалобу адвоката Китаева Г.А. удовлетворить частично.
2. Исключить из приговора указание о даче взятки в крупном размере. В остальном судебные решения оставить без изменения.
Калужским областным судом 11 января 2001 года Щеглов осужден по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по части 1 ст. 285 УК РФ оправдан за отсутствием в его действиях состава преступления.
Он признан виновным в получении взятки.
Щеглов, являясь должностным лицом (работал в должности оперуполномоченного ОЭП ОВД Дзержинского района Калужской области), в июне 1996 г. проводил проверку сведений о злоупотреблении своими полномочиями главного бухгалтера филиала АО «Калугаоблгаз» – «Кондровомежрайгаз» Ефимовой и обнаружил ряд противоправных действий, допущенных проверяемой и иными лицами. Во второй половине июня 1996 г. бухгалтер «Кондровомежрайгаз «Григорьева, действуя в интересах главного бухгалтера этого филиала Ефимовой, а также постороннего филиалу лица Бобрышева, предложила Щеглову за прекращение проверки взятку в виде однокомнатной квартиры стоимостью 30 млн неденоминированных рублей, которую продавали ее соседи Самодуровы, с чем тот согласился.
2 июля 1996 г. Самодурова и Щеглов заключили письменный договор купли – продажи однокомнатной квартиры, в котором стоимость квартиры по оценке бюро технической инвентаризации указана 13684 тыс. неденоминированных рублей. Щеглов денег за квартиру Самодуровым не платил, а вместо него Григорьева отдала Самодуровым 30 млн рублей. В августе 1996 г. Щеглов за прекращение проверки потребовал от Григорьевой еще и гараж. Она согласилась. Постановлением городской управы от 12 сентября 1996 г. земельный участок, расположенный под гаражом, был закреплен в бессрочное пользование за Щегловым. Купленный для него Григорьевой гараж Щеглов зарегистрировал как свою собственность.
После получения взятки в виде однокомнатной квартиры и гаража Щеглов проведение проверки в филиале АО «Калугаоблгаз» – «Кондровомежрайгаз» незаконно прекратил, о чем 22 января 1997 г. вынес постановление о прекращении оперативного дела, при этом скрыв и не приобщив к материалам часть официальных документов, полученных им в ходе проверки, которые свидетельствовали о фактах противоправной деятельности главного бухгалтера филиала Ефимовой и Бобрышева.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 19 апреля 2001 г. приговор в части осуждения Щеглова по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ отменила и дело направила на новое судебное рассмотрение, в остальной части приговор оставила без изменения.
Заместитель Председателя Верховного Суда Российской Федерации в протесте поставил вопрос об отмене определения и передаче дела на новое кассационное рассмотрение.
Президиум Верховного Суда Российской Федерации 18 июля 2001 года удовлетворил протест, указав следующее.
Суд квалифицировал действия Щеглова по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ – как получение должностным лицом через посредника взятки в виде имущества в крупном размере за незаконные действия в пользу взяткодателей, если такие действия входят в служебные полномочия должностного лица.
Отменяя приговор в части осуждения Щеглова по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, кассационная инстанция указала в определении, что в изложенных в приговоре выводах суда имеются существенные противоречия, которые могли повлиять на решение вопроса о виновности или невиновности осужденного, на правильность применения уголовного закона или на определение меры наказания, что в соответствии со статьей 344 УПК РСФСР является основанием к отмене приговора.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации сослалась на такие обстоятельства.
Органы следствия в постановлении о привлечении Щеглова в качестве обвиняемого и обвинительном заключении при изложении фактических обстоятельств получения им взятки указали, что Григорьева, действуя в интересах Ефимовой и иных лиц: Бобрышева, Тупицина, Иванова, Багумяна, Кузнецова и Печникова, предложила Щеглову взятку в сумме 30 млн неденоминированных рублей, чтобы он прекратил производство проверки, а впоследствии он получил в виде взятки: 2 июня 1996 г. – квартиру, в сентябре 1996 г. – гараж, и квалифицировали действия Щеглова по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ как получение должностным лицом лично взятки в виде денег и имущества в крупном размере за незаконные действия в пользу взяткодателя, если такие действия входят в служебные полномочия должностного лица.
В описательной части приговора обстоятельства совершенного Щегловым преступления изложены аналогично, за исключением списка лиц, который был ограничен судом лишь Ефимовой и Бобрышевым.
Таким образом, исходя из содержания описательной части приговора, взяткодателем по делу являлась Григорьева.
Однако, давая правовую оценку совершенному осужденным деянию, суд в мотивировочной части приговора признал взяткодателями не Григорьеву, а Ефимову и Бобрышева, которые согласно выводу суда давали Григорьевой деньги для дачи взятки работникам милиции, и квалифицировал действия Щеглова по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ как получение должностным лицом через посредника взятки в виде имущества в крупном размере за незаконные действия в пользу взяткодателей, если такие действия входят в служебные полномочия должностного лица.
Приведенные противоречия в выводах суда относительно конкретизации взяткодателей, по мнению кассационной инстанции, являются существенными, поскольку, исходя из диспозиций уголовных законов, предусматривающих ответственность за получение взятки и действовавших на момент совершения преступления и рассмотрения дела судом, эти противоречия могли повлиять на решение вопроса о виновности или невиновности осужденного и на правильность применения к Щеглову уголовного закона.
С оценкой же кассационной инстанции, изложенной в определении, согласиться нельзя.
В соответствии со статьей 345 УПК РСФСР существенными нарушениями уголовно-процессуального закона признаются такие нарушения требований статей УПК РСФСР, которые путем лишения или стеснения гарантированных законом прав участников процесса при рассмотрении дела или иным путем помешали суду всесторонне разобрать дело и повлияли или могли повлиять на постановление законного и обоснованного приговора.
В кассационном определении не указано на нарушение судом прав участников процесса, которые помешали бы суду всесторонне разобрать дело. Более того, кассационная инстанция сослалась на то, что фактические обстоятельства приобретения Щегловым квартиры и гаража в постановлении о привлечении его в качестве обвиняемого в обвинительном заключении и в описательной части приговора изложены аналогично, т. е. отмечено, что Григорьева действовала в интересах Ефимовой и Бобрышева.
В соответствии со статьей 290 УК РФ, как и со статьей 173 УК РСФСР, действовавшей во время совершения инкриминируемых Щеглову деяний, предусмотрена уголовная ответственность за получение взятки должностным лицом лично или через посредника.
В возбуждении уголовного дела в отношении Григорьевой, Ефимовой и Бобрышева по факту дачи взяток Щеглову отказано в связи с их добровольным сообщением о даче взяток. Оценки этому постановлению в кассационном определении не дано.
При таких обстоятельствах кассационное определение отменено, а дело передано на новое кассационное рассмотрение.
Омским областным судом 10 января 2001 года Каменев осужден по статье 148.3 УК РСФСР… а по пунктам «б», «в», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, части 3 ст. 147 и части 1 ст. 170 УК РСФСР он оправдан за отсутствием в его действиях состава преступления.
Этим же приговором осужден Кузнецов по пункту «б» ч. 3 ст. 160 УК РФ и пункту «б» ч. 3 ст. 165 УК РФ, а по части 1 ст. 291, частям 4, 5 ст. 33 и части 2 ст. 291, части 1 ст. 312 УК РФ, части 3 ст. 147 УК РСФСР, пунктам «а», «б» ч. 3 ст. 159 УК РФ он оправдан за отсутствием в его действиях состава преступления.
По делу осуждены также и другие лица, в отношении которых протест не вносился.
Каменев признан виновным в причинении имущественного ущерба собственнику путем злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения; Кузнецов – в причинении имущественного ущерба собственнику путем злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения, совершенного группой лиц по предварительному сговору и с причинением крупного ущерба, кроме того, он признан виновным в хищении вверенного ему чужого имущества (растрате), совершенном неоднократно, в крупном размере и с использованием своего служебного положения.
Органами следствия Каменев обвинялся по пунктам «б», «в», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ в том, что он, будучи управляющим Омским отделением Пенсионного фонда Российской Федерации, являясь должностным лицом, получил 25 октября 1993 года от заместителя генерального директора СТ «Социальная помощь» Кузнецова 1 тыс. рублей в качестве взятки за запрещение контрольно-ревизионной службе Омского отделения Пенсионного фонда Российской Федерации проводить проверки в указанной организации, получавшей через управление социальной защиты населения администрации Омской области от отделения Пенсионного фонда средства на выплату пенсий. Он обвинялся по этой же статье в том, что в период с конца марта по 12 апреля 1995 г., занимая ту же должность, получил от коммерческого директора ТОО «Армейский дом» Панкова автомобиль «ВАЗ-2121» стоимостью 26730 руб. в качестве взятки за выдачу этому товариществу Омским соцкомбанком льготных кредитов.
Кузнецов по эпизоду передачи Каменеву 1 тыс. рублей 25 октября 1993 г. обвинялся по части 1 ст. 291 УК РФ (дача взятки должностному лицу), а по эпизоду передачи в марте – апреле 1995 года Панковым Каменеву автомобиля «Нива» («ВАЗ-2121») обвинялся по частям 4, 5 ст. 33 и части 2 ст. 291 УК РФ (подстрекательство и пособничество в даче взятки должностному лицу, неоднократно) в том, что он, предварительно договорившись с Каменевым, предложил Панкову дать взятку.
Оправдав Каменева в получении взяток, а Кузнецова – в даче взятки и соучастии в даче взятки, суд в приговоре привел следующие основания принятого решения.
Управляющий Омским отделением Пенсионного фонда Российской Федерации Каменев не являлся представителем власти, так как не осуществлял законодательную, исполнительную или судебную власть и не был работником государственных, надзорных или контролирующих органов, наделенным распорядительными полномочиями в отношении не находящихся от него в служебной зависимости лиц либо наделенным правом принимать решения, обязательные для исполнения гражданами и организациями.
Каменев выполнял организационно-распорядительные и административно-хозяйственные функции в некоммерческой организации, не относящейся к органам государственной власти или местного самоуправления, к государственным или муниципальным учреждениям.
Это подтверждается и Положением о Пенсионном фонде Российской Федерации (утвержденным постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 27 декабря 1991 г. № 2122-1), из содержания пунктов 1 и 15 которого следует, что Пенсионный фонд Российской Федерации – юридическое лицо, самостоятельное финансово – кредитное учреждение, выполняющее отдельные банковские операции.
Согласно п. 2 названного Положения денежные средства Пенсионного фонда Российской Федерации не входят в состав бюджетов, других фондов и изъятию не подлежат.
В силу пункта 4 Положения средства Пенсионного фонда Российской Федерации формируются за счет страховых взносов и добровольных взносов, что соответствует норме статьи 118 ГК РФ о формировании некоммерческих фондов на основе добровольных взносов.
Пенсионный фонд Российской Федерации вправе заниматься предпринимательской деятельностью, что также соответствует части 2 ст. 118 ГК РФ, предусматривающей, что некоммерческие фонды вправе заниматься предпринимательской деятельностью, необходимой для достижения общественно полезных целей, ради которых создан фонд.
В данном случае такими целями являются обеспечение и финансирование выплат пенсий и социальных пособий.
Все перечисленные обстоятельства свидетельствуют о том, что отделение Пенсионного фонда – это некоммерческая организация, оно не относится к государственным органам, органам местного самоуправления, государственным или муниципальным учреждениям.
При таких обстоятельствах, независимо от правоспособности руководителя отделения Пенсионного фонда Российской Федерации, он не является должностным лицом применительно к примечанию к статье 285 УК РФ. Поэтому Каменев не признан судом субъектом должностных преступлений.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 29 августа 2001 года приговор в отношении Каменева оставила без изменения, а в отношении Кузнецова изменила: исключила указание о выдаче им кредитов ООО «Офис», в части взыскания в пользу Омского социального коммерческого банка 13 516 933 руб. 98 коп. приговор отменила и дело в этой части направила на новое судебное рассмотрение в порядке гражданского судопроизводства; в части оправдания Кузнецова по части 1 ст. 312 УК РФ приговор отменила и дело в этой части направила на новое судебное рассмотрение со стадии судебного разбирательства.
Заместитель Генерального прокурора Российской Федерации в протесте поставил вопрос об отмене судебных решений в части осуждения Каменева по статье 148.3 УК РСФСР и оправдания его по пунктам «б», «в», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, а также в части оправдания Кузнецова по части 1 ст. 291, частям 4, 5 ст. 33 и части 2 ст. 291 УК РФ и направлении дела на новое судебное рассмотрение.
Президиум Верховного Суда Российской Федерации 26 июня 2002 года протест удовлетворил, указав следующее.
Вывод суда о том, что управляющий Омским отделением Пенсионного фонда Российской Федерации Каменев не являлся должностным лицом и, следовательно, субъектом должностных преступлений, сделан без исследования и оценки правового положения и статуса указанного юридического лица и полномочий управляющего его отделением.
Согласно Положению о Пенсионном фонде Российской Федерации Пенсионный фонд Российской Федерации по своему юридическому статусу и организационно-правовой форме является государственным учреждением со специальной правоспособностью, установленной Верховным Советом Российской Федерации.
Учредителем Пенсионного фонда Российской Федерации и его собственником является Российская Федерация. Как уполномоченный орган государства Верховный Совет Российской Федерации в качестве учредительного документа утвердил Положение о Пенсионном фонде Российской Федерации, в пункте 1 которого указал статус фонда – самостоятельное финансово – кредитное учреждение.
Пенсионный фонд Российской Федерации как учреждение был создан государством – Российской Федерацией, которое определило его правовое положение и специальную правоспособность (ст. 49 ГК РФ), а сам фонд и его денежные средства находятся в государственной собственности Российской Федерации (п. 2 Положения), поэтому Пенсионный фонд является государственным учреждением. Председатель этого фонда назначается на должность органом государственной власти (п. 10 Положения). Средства фонда формируются в основном за счет страховых взносов, которые являются обязательными.
Отношения Пенсионного фонда Российской Федерации с работодателями и индивидуальными предпринимателями, обеспечивающие целевой сбор и аккумуляцию страховых взносов, направляемых на пенсионное обслуживание, носят административно-властный характер и являются для указанных лиц обязательными.
Как видно из показаний Каменева на предварительном следствии и в судебном заседании, страховые платежи в Пенсионный фонд производятся юридическими и физическими лицами в обязательном порядке. Возглавляемое им отделение имело право проводить проверки юридических и физических лиц по вопросу правильности начисления и уплаты страховых взносов, а также направлять инкассовые распоряжения, обязательные для исполнения банком, независимо от воли юридического или физического лица – владельца счета.
Отделение Пенсионного фонда Российской Федерации, а соответственно и Каменев как его руководитель вправе осуществлять распорядительные и властные действия в отношении лиц, не находящихся от него в служебной зависимости.
Согласно пункту 2 указанного Положения денежные средства Пенсионного фонда не входят в состав бюджетов, других фондов и изъятию не подлежат.
В силу статьи 13 Бюджетного кодекса Российской Федерации (БК РФ) государственный внебюджетный фонд – фонд денежных средств, образуемый вне федерального бюджета и бюджетов субъектов Российской Федерации и предназначенный для реализации конституционных прав граждан, в том числе и на пенсионное обеспечение.
В соответствии со статьей 144 БК РФ Пенсионный фонд Российской Федерации является государственным внебюджетным фондом Российской Федерации.
Согласно постановлению Конституционного Суда Российской Федерации от 25 июня 2001 г. № 9-П по делу о проверке конституционности Указа Президента Российской Федерации от 27 сентября 2000 г. № 1709 «О мерах по совершенствованию управления государственным пенсионным обеспечением в Российской Федерации» в связи с запросом группы депутатов Государственной Думы образование и деятельность единых региональных пенсионных служб и Пенсионного фонда Российской Федерации в целом в качестве организационной системы единой пенсионной службы Российской Федерации легитимированы как на уровне субъектов Российской Федерации, принявших соответствующие нормативные акты о создании таких служб, так и на федеральном уровне.
Следовательно, Пенсионный фонд Российской Федерации наделен публично-властными полномочиями по обеспечению конституционного права на государственную пенсию, в том числе полномочием по назначению указанных пенсий именно законом. Такие полномочия по смыслу части 2 ст. 7, статьи 10, части 1 ст. 11, части 2 ст. 15, статьи 39, части 1 ст. 45, пунктов «в», «ж» ст. 71, пункта «ж» ч. 1 ст. 72, части 1 ст. 78, статьи 110, пунктов «в», «г», «е» ч. 1 ст. 114 и статьи 115 Конституции Российской Федерации относятся к сфере функционирования исполнительной власти и ее органов.
Изложенные обстоятельства и требования закона не учтены судом при рассмотрении дела, что могло повлиять на правильность юридической оценки действий Каменева и Кузнецова.
При таких данных приговор суда и определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в части осуждения Каменева по статье 148.3 УК РСФСР и оправдания его по пунктам «б», «в», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, а также в части оправдания Кузнецова по части 1 ст. 291, частям 4, 5 ст. 33 и части 2 ст. 291 УК РФ отменены и дело передано на новое судебное рассмотрение.
Дело № 60-о05-2
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 17 мая 2005 года дело по кассационным жалобам осужденного П. и адвоката Гончаровой И.Г. на приговор Камчатского областного суда от 27 декабря 2004 года,
установила:
П. осужден за то, что, являясь должностным лицом, получил взятку за незаконное бездействие.
Преступление совершено 13 февраля 2004 года в с. Мильково Камчатской области при указанных в приговоре обстоятельствах.
В судебном заседании П. свою вину не признал.
В кассационной жалобе и дополнениях к ней, не соглашаясь с приговором, он утверждает, что бригаде А. не покровительствовал, каких-либо правонарушений во время промысла рыбы бригада не допускала, в связи с чем у суда не имелось оснований полагать, что он незаконно бездействовал в отношении промысловой деятельности бригады в период лососевой путины 2003 года.
Кроме того, по его мнению, судом необоснованно признаны допустимыми доказательствами протоколы выдачи Г. и изъятия у него аудио– и видеоаппаратуры, поскольку на подслушивание и подсматривание в рамках проведения оперативно-розыскных мероприятий отсутствует судебное решение.
Также он считает, что доказательства, полученные в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий, являются недопустимыми, так как понятые для его проведения были приглашены из областного центра и контактировали с оперативниками как во время следования, так и ночевки.
Оспаривая законность доказательств, полученных в результате проведения ОРД, он указывает, что при прослушивании расшифровки разговоров, как он полагает, присутствуют признаки монтажа.
Заявляя, что Г. оговаривает его, а приговор постановлен именно на его противоречивых показаниях, просит отменить приговор и дело прекратить.
Адвокат Гончарова И.Г. в кассационной жалобе просит приговор отменить, а дело прекратить.
Основанием к этому указывает, что в основу приговора положены доказательства, полученные с нарушением закона.
Кроме того, как она считает, описательно-мотивировочная часть содержит существенные противоречия, которые повлияли на решение вопроса о виновности П. и назначение ему меры наказания.
В дополнениях к кассационной жалобе она приводит доводы, аналогичные доводам, изложенным П.
Оспаривая законность и обоснованность осуждения П., она считает, что имела место провокация взятки.
Кроме того, она обращает внимание на то, что вводная часть приговора составлена с нарушением закона, а описательно-мотивировочная часть содержит описание преступного деяния, значительно завышающего объем обвинения, предложенного прокурором в прениях.
Ссылаясь на иные нарушения закона, допущенные, по мнению адвоката, судом при постановлении приговора, она находит приговор незаконным и необоснованным, просит об его отмене.
В возражениях на кассационные жалобы государственный обвинитель Панкратов С.С., подробно остановившись на доказательствах, приведенных в приговоре, считает, что они получены с соблюдением закона и судом использованы в качестве таковых обоснованно.
Просит оставить приговор без изменения.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб, Судебная коллегия оснований к их удовлетворению не усматривает.
П., оспаривая умысел на получение взятки, не отрицал, что получил от Г. сто тысяч рублей, утверждая, что деньги взял в долг.
Признавая эти доводы П. несостоятельными, а его виновность в получении взятки доказанной, суд обоснованно признал достоверными показания Г., поскольку не доверять им оснований у суда не имелось. Кроме того, они подтверждаются другими доказательствами.
Г., давая показания об обстоятельствах дачи взятки, пояснил, что П., чтобы бригада, старшим которой был А., освоила весь лимит по добыче икры (бригада заинтересована именно в этом), предложил отдавать ему 40 % добытой икры, и он не будет контролировать их деятельность, замечать допущенные бригадой нарушения.
Он понимал, что П., занимая должность инспектора рыбоохраны, может за незначительные нарушения составить протокол, изъять рыболовный билет, а это повлечет прекращение добычи рыбы, и согласился с предложением П.
Весь период путины бригада действительно работала спокойно. В феврале 2004 года П. потребовал расчет за прошедшую путину. Когда П. назвал сумму, необходимую ему для передачи вместо икры, он решил обратиться в правоохранительные органы. Под контролем этих органов впоследствии велись переговоры с П., и под контролем этих органов он передал П. сто тысяч рублей, пообещав остальные деньги отдать позже.
Из показаний свидетеля Семашкина установлено, что в 2003 году он работал в бригаде по вылову рыбы лососевых пород. От А. – руководителя промыслом бригады, которую возглавлял он, ему известно, что госавтоинспектор П. выдвинул требование за «спокойную» рыбалку делать для него икру. За период рыбалки П. приезжал на участок несколько раз, каких-либо претензий по поводу добычи рыбы не высказывал.
Свидетель Шолом В.А. пояснил, что ему тоже было известно, что П. от бригады просит для себя икру. Видел, что как-то раз грузили в лодку П. два мешка с рыбой, а раз – пластиковое ведро с икрой.
Аналогичные показания дал свидетель Атласов П.А.
Из показаний свидетеля Сафонова А.Д. установлено, что в 2003 году П. на бригаду, бригадиром которой являлся Семашкин, никаких протоколов не составлял, хотя на другие бригады таковые были составлены.
Также он пояснил, что к нему неоднократно приходили люди с бригад и заявляли, что П. берет «мзду».
Показания свидетелей об отсутствии протоколов о нарушении правил добычи бригадой АМНС подтверждают вывод суда в той части, что П. выполнил свое обещание и не препятствовал бригаде заниматься добычей рыбы и икры.
Доводы кассационных жалоб в той части, что П. не покровительствовал бригаде АМНС, что эта бригада работала без нарушений и за период путины на нарушение ею правил добычи рыбы не было составлено ни одного протокола, Судебная коллегия находит несостоятельным, поскольку отсутствие протоколов о нарушении правил добычи рыбы свидетельствует лишь о том, что П. выполнил свое обещание, так как «не препятствовать» добыче рыбы было одним из условий договоренности между П. и Г.
Кроме того, вина П. в получении взятки подтверждается доказательствами, полученными при проведении оперативно-розыскных мероприятий, которые всесторонне и полно исследованы в судебном заседании и приведены в приговоре.
Заявления осужденного и защитника в той части, что оперативно-розыскные мероприятия были проведены с нарушением закона, судом первой инстанции проверены, признаны несостоятельными.
Мотивы принятого решения приведены в приговоре.
Судебная коллегия находит данное решение суда правильным.
Находит несостоятельными Судебная коллегия утверждения защитника в той части, что со стороны Г. имела место провокация взятки.
Как уверяет адвокат, П. временно позаимствовал у Г. сто тысяч рублей, о чем написал расписку.
Данное утверждение было известно суду первой инстанции, оно проверено, с приведением мотивов принятого решения тоже признано необоснованным.
Ставить под сомнение принятое судом решение оснований Судебная коллегия не находит.
Не может согласиться Судебная коллегия с доводами адвоката в той части, что при составлении вводной и описательно-мотивировочной части приговора были допущены нарушения закона.
Суд правильно указал во вводной части приговора, что П. обвиняется в совершении преступления, предусмотренного статьей 290 (ч. 4 п. «в», «г») УК РФ, поскольку именно в совершении этого преступления ему было предъявлено обвинение, и лишь в прениях сторон прокурор просил изменить обвинение и переквалифицировать его действия на статью Уголовного кодекса, предусматривающую ответственность за менее тяжкое преступление.
Наряду с этим следует отметить, что ошибка в написании статей Уголовного кодекса в вводной части приговора может свидетельствовать лишь о невнимательности суда, а в соответствии с действующим уголовно-процессуальным законодательством не влечет каких-либо правовых последствий.
Остальные замечания по поводу составления описательно-мотивировочной части приговора, на которые имеется ссылка в кассационной жалобе адвоката Гончаровой И.Г., по мнению Судебной коллегии, не свидетельствуют об обвинительном уклоне со стороны суда и не является основанием к отмене судебного решения.
Соглашаясь с выводом суда о доказанности вины осужденного и правильности квалификации его действий, Судебная коллегия находит и назначенное наказание соразмерным содеянному и данным о личности осужденного, оснований к его смягчению не имеется.
С учетом изложенного, руководствуясь статьями 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Камчатского областного суда от 27 декабря 2004 года в отношении П. оставить без изменения, а кассационные жалобы – без удовлетворения.
Дело № 67-о05-64
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 1 декабря 2005 года кассационную жалобу адвоката Ярового П.Б. на приговор Новосибирского областного суда от 16 июня 2005 года, которым 3…осужден по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ (в редакции Федерального закона от 13 июня 1996 года)
По части 3 ст. 160, пункту «б» ч. 3 ст. 174.1, части 1 ст. 285 УК РФ 3. оправдан за отсутствием в деяниях составов этих преступлений.
3. признан виновным и осужден за получение взятки в виде денег – 629 300 и 1 252 000 рублей, совершенное в крупном размере.
Преступление совершено им в г. Новосибирске при обстоятельствах, установленных приговором.
Заслушав доклад судьи Коннова B.C., мнение прокурора Тришевой А.А., полагавшей необходимым приговор в отношении 3. оставить без изменения, Судебная коллегия
установила:
в кассационной жалобе адвокат Яровой П.Б. в защиту интересов осужденного 3. просит отменить обвинительный приговор и прекратить дело за отсутствием в деянии 3. состава преступления, ссылаясь на неправильную оценку доказательств; на несоответствие выводов суда о получении взяток, изложенных в приговоре, фактическим обстоятельствам. Обращает внимание на нелогичность действий Ивановой, на противоречивость показаний Ивановой, Паниной, Арутюнова, Черкасовой. Считает, что виновность 3. не доказана.
В возражениях государственный обвинитель Боброва Г.В. считает доводы жалобы несостоятельными, а приговор – законным и обоснованным.
Проверив материалы дела и обсудив доводы кассационной жалобы и возражений на нее, Судебная коллегия находит обвинительный приговор в отношении 3. подлежащим отмене по следующим основаниям.
Согласно статье 297 УПК РФ приговор суда должен быть законным и обоснованным. Приговор признается законным и обоснованным, если он постановлен в соответствии с требованиями УПК РФ и основан на правильном применении уголовного закона.
По данному делу указанные требования закона выполнены не в полной мере.
В соответствии с пунктами 1–3 ст. 380 УПК РФ приговор признается не соответствующим фактическим обстоятельствам уголовного дела, установленным судом первой инстанции, если:
выводы суда не подтверждаются доказательствами, рассмотренными в судебном заседании;
суд не учел обстоятельства, которые могли существенно повлиять на выводы суда;
при наличии противоречивых доказательств, имеющих существенное значение для выводов суда, в приговоре не указано, по каким основаниям суд принял одни из этих доказательств и отверг другие.
Как установлено приговором, в 2001–2003 годах ООО «Линия света» арендовало 132 кв. м площадей НЦНТИ. В конце декабря 2001 года директор ООО «Линия света» Арутюнов, зная о требовании 3. ежемесячных взяток за продление срока действия договора об участии в выставке в размере 700 долларов США, поручил директору салона ООО «Линия света» Черкасовой выполнение этого незаконного требования 3. С января по декабрь 2002 года в служебном кабинете 3. Черкасова ежемесячно передавала ему по 700 долларов США, передав сумму, эквивалентную 260500 рублям.
В конце декабря 2002 года 3. встретился с Арутюновым в своем служебном кабинете и потребовал ежемесячной передачи ему в качестве взятки в 2003 году 1700 долларов США. Арутюнов поручил Черкасовой давать ежемесячно 3. 1700 долларов США, и та с марта по сентябрь 2003 года ежемесячно передавала 3. взятки по 1700 долларов США, передав сумму, эквивалентную 368900 рублям.
Подсудимый 3. отрицал требование денег и получение их от Арутюнова или Черкасовой.
В основу выводов о виновности 3. суд, как следует из приговора, положил показания свидетелей Арутюнова и Черкасовой.
В ходе предварительного следствия свидетель Арутюнов А.С. пояснял, что в конце декабря 2002 года 3. пригласил его в свой кабинет и сказал, что они должны ежемесячно передавать ему сверх арендной платы по 1700 долларов США. Он вынужденно согласился. Передавала эти деньги 3. Черкасова. В каких деньгах она передавала их ему – в долларах или в рублевом эквиваленте – он точно не знает. После первоначального разговора с 3. он этим вопросом не занимался.
В сентябре 2003 года пришли представители Министерства юстиции РФ и предъявили предписание о передаче площадей НЦНТИ им и что они (ООО «Линия света») должны съехать. В ноябре 2003 года они съехали.
В начале октября 2003 года 3. потребовал внесения платы по очередному договору об участии в выставке. Он отказался это делать до выяснения вопроса с Министерством юстиции и 5 ноября 2003 года по указанию 3. у них свет и телефонную связь отключили. ООО «Линия света» выезжало из НЦНТИ без освещения (т. 4, л.д. 209–211, т. 7, л.д. 52–54).
Из приведенных показаний Арутюнова следует, что он не сообщал о даче взяток 3. в 2002 года. Он утверждал, что в конце декабря 2002 года состоялся первоначальный разговор с 3. о передаче взяток. Передачей взяток 3. занималась Черкасова, он этим вопросом не занимался и в каких деньгах – рублях или долларах – передавались взятки, он не знает.
В судебном заседании свидетель Арутюнов стал пояснять, что была договоренность второго учредителя ООО «Линия света» Болдыревой с 3. и в начале 2002 года Болдырева ему сказала, что помимо основного договора 3. нужно платить еще 700 долларов. Лично он с 3. об этой сумме не разговаривал. Он (Арутюнов) платил 3. в долларах, он (Арутюнов) менял, в основном, на улице рубли на доллары и ежемесячно в течение 2002 года давал Черкасовой 700 долларов и та передавала их 3.
В ноябре 2002 года он встретился с 3. у него в кабинете, тот сказал, что увеличил сумму арендной платы до 1700 долларов. Он вынужден был согласиться. Он (Арутюнов) сам передавал 3. деньги 1 или 2 раза, а вообще этим занималась бухгалтер. Деньги 3. передавала Черкасова. Сумма до ноября 2003 г. – 1700 долларов – не менялась.
В январе и феврале 2003 года он (Арутюнов) в кабинете 3. передавал ему деньги, 3. звонил ему по телефону, он (Арутюнов) брал деньги и шел к нему (3.).
Также после звонка он (Арутюнов) передавал деньги Черкасовой и та относила их 3., а ему (Арутюнову) говорила, что передала деньги. Деньги передавали в конце каждого месяца. Последний раз передавали деньги в сентябре или октябре 2003 года.
Как следует из материалов дела, в судебном заседании не выяснялись причины изменения свидетелем Арутюновым своих показаний и оценка им судом в приговоре не дана.
Кроме того, в связи с показаниями свидетеля Арутюнова о том, что о даче взяток была договоренность между Болдыревой и 3. и о необходимости давать взятки, их периодичности и сумме ему (Арутюнову) сообщила Болдырева, а лично он (Арутюнов) об этом с 3. не разговаривал, как видно из материалов дела, Болдырева не допрашивалась и показания Арутюнова в этой части остались непроверенными и неоцененными.
Как видно из приговора, суд исключил из обвинения 3. получение им взяток в январе и феврале 2003 года по 1700 долларов, то есть когда, согласно показаниям свидетеля Арутюнова, он лично сам передавал взятки 3. Из показаний свидетеля Арутюнова следует, что очевидцем передачи Черкасовой денег 3. – он не был, знает об этом с ее слов.
В заявлении о привлечении 3. к уголовной ответственности от 8 января 2004 года (то есть поданном после выселения ООО «Линия света» из здания НЦНТИ) Черкасова указывала, что в конце 1999 года ООО «Линия света» въехала в здание НЦНТИ и 3. с момента въезда в здание НЦНТИ стал вымогать с них взятки в долларах за то, чтобы он их не выселял. Они платили в «черную» лично 3. Она (Черкасова) за период 2002–2003 гг. вынуждена была заплатить «в черную» 3. более 25 000 долларов США (т. 1, л д. 136).
Как установлено приговором, ООО «Линия света» передано 3. взяток в сумме 20 300 долларов США.
В объяснениях от 8 января 2004 года Черкасова И.С. указывала, что ей лично приходилось ежемесячно, в конце месяца, носить 3. доллары в конверте в его кабинет. Кроме них 3. вымогал деньги с фирмы «Синар», которая тоже вынуждена была ему платить (т. 1, л.д. 137).
Как следует из материалов дела, вымогательство 3. взяток с фирмы «Синмар» не подтвердилось, обвинение ему в этом не предъявлялось и свидетель Вейзе Т.А., директор фирмы «Синар» поясняла в судебном заседании, что никаких денег сверх указанных в договорах 3. не платили (т. 10, л.д. 253).
При допросе 5 апреля 2004 года свидетель Черкасова поясняла, что директором салона в ООО «Линия света» она стала работать с 10 октября 1999 года. Ежемесячная передача 700 долларов 3. сложилась до ее прихода в «Линию света» (или до того, как руководство стало ей доверять). В течение года руководство присматривалось к ней. Примерно после этого срока кто-то, возможно, Арутюнов, сказал ей, что директору ЦНТИ 3. нужно передавать около 700 долларов в месяц. С этого времени, то есть примерно с начала 2002 года она ежемесячно приносила в кабинет 3. 700 долларов и передавала ему без каких-либо расписок, оформления (год работы Черкасовой в «Линии света», в течение которого к ней присматривались, после чего ей сообщили о необходимости передачи взяток, согласно показаниям Черкасовой, истек в октябре 2000 года).
С марта 2003 года, насколько она помнит, ежемесячная плата в карман 3. стала 1700 долларов ежемесячно.
Об этом изменении суммы ей сказал Арутюнов после того, как 3. позвонил ей и сказал, чтобы она пригласила к нему Арутюнова. После этой их встречи Арутюнов сказал, чтобы она передавала 3. 1700 долларов. Последний раз 1700 долларов она передала 3. в октябре 2003 года (приговором установлено, что последняя взятка от ООО «Линия света» имела место в сентябре 2003 года).
Как 700, так в последующем – 1700 долларов США приобретались ими – ею или по ее просьбе Арутюновым – с рук прямо на улице.
В начале сентября 2003 года к ней пришли представители Министерства юстиции, Комитета по управлению госимуществом и женщина-юрист, предъявили ей бумагу о передаче площади ЦНТИ Министерству юстиции и необходимости освобождения занимаемой площади в течение 1 месяца, потом уточнили – до конца 2003 года (т. 4, л.д. 212–215).
При проведении очной ставки с 3. 1 июля 2004 года свидетель Черкасова поясняла, что деньги сверх арендной платы передавались 3. около двух лет – по 1700 долларов ежемесячно (т. 7, л.д. 55–57).
При последующем допросе 5 июля 2004 года свидетель Черкасова поясняла, что она по поручению Арутюнова стала давать взятки 3. с января 2002 года. Ранее от «Линии света» 3. взятки не давались.
С января 2003 года (а не с марта 2003 года, как она ошибочно указывала ранее) она начала по указанию Арутюнова передавать ежемесячно 3. 1700 долларов. Эту сумму она платила с января по сентябрь 2003 года.
В марте 2003 года 3. предложил ей для подписи расписку от ее имени о том, что она якобы должна 3. 1700 долларов. 3. объяснил, что расписка ему нужна, чтобы 1700 долларов гарантированно передавались ему от «Линии света». Она подписала эту расписку в двух экземплярах. В августе 2003 года она и 3., когда она узнала о претензиях на ЦНТИ органов юстиции, уничтожили эти расписки. (Как следует из материалов дела, по делу не выяснялось и не давалось оценки необходимости изготовления расписки с учетом, что договоры об участии в выставочной деятельности заключались ежемесячно и 3. был правомочен отказать в заключении такого договора в случае непередачи ему денег; для чего возникла необходимость подписания сразу двух расписок без указания дат возврата денег; в связи с чем, если деньги передавались ООО «Линии света», расписки оформлялись лично от Черкасовой, владельцем ООО не являвшейся; почему расписки уничтожены в августе 2003 года, если, согласно предшествующим показаниям Черкасовой, о передаче здания НЦНТИ органам юстиции ей стало известно лишь в сентябре 2003 года; в связи с чем на уничтожение долговых расписок, составлявшихся как гарантия передачи денег, согласился 3., знавший о возникшем споре о праве собственности на НЦНТИ и, следовательно, об угрозе продолжения выплат.)
В судебном заседании свидетель Черкасова, не давая показаний о долговых расписках, стала пояснять, что взятки 3. стали платить с января 2002 года. С января по декабрь 2002 года она лично передавала 3. у него в кабинете по 700 долларов в месяц. С 2003 г. стали платить по 1700 долларов в месяц. О повышении суммы ей стало известно от Арутюнова, тот ничего не объясняя, сказал, что сейчас 3. будем платить 1700 долларов.
3. звонил Арутюнову и она (Черкасова) передавала 3. деньги. Деньги – рубли на доллары – меняли и она, и Арутюнов – примерно половину раз – она, половину – Арутюнов, меняли чаще на улице. Деньги передавали 3. в начале месяца за прошедший месяц (а не в конце месяца, как она это указывала в объяснениях 8 января 2004 г.).
(Как следует из материалов дела, по делу не выяснялось, у кого именно и каким образом «на улице» менялись рубли на доллары и этому обстоятельству оценки не давалось.)
Из материалов дела видно, что причины изменения показаний Черкасовой, противоречия их с показаниями свидетеля Арутюнова – не выяснялись и оценки им не давалось.
При таких данных признание судом достоверными показаний свидетелей Арутюнова и Черкасовой, данных ими в судебном заседании, является преждевременным, вызывает сомнения, а они положены в основу выводов суда о виновности 3. в получении взяток от ООО «Линия света».
Как установлено приговором, ООО «Экор-книга» занимало 225,5 кв. м площадей в НЦНТИ. В конце 2000 г. 3. встретился с директором ООО «Экор-книга» Ивановой и потребовал от нее ежемесячной передачи ему взяток в размере 28000 рублей. Опасаясь непродления 3. срока действия договора об участии в выставке, Иванова согласилась с требованиями 3. и в течение 2001 г. ежемесячно передавала 3. лично или через бухгалтера-кассира ООО «Экор-книга» Панину взятки в размере 28000 рублей, передав за 2001 год 336000 рублей.
В конце 2001 года 3. потребовал от Ивановой ежемесячной передачи ему взяток в размере 31 000 рублей и в течение 2002 года ежемесячно получал от Ивановой или от бухгалтера-кассира ООО «Экор-книга» Паниной взятки в размере 31 000 рублей, получив за 2002 год 372 000 рублей.
В конце ноября 2002 года 3. потребовал от Ивановой единовременной дачи ему взятки на 2003 год в денежной сумме, эквивалентной 20 000 долларов США. Путем переговоров Ивановой, не имевшей в своем распоряжении такой денежной суммы, удалось снизить сумму до эквивалентной 17 000 долларов США и передаче денег в два этапа, по мере нахождения Ивановой средств. В конце ноября 2002 года при помощи займов Иванова собрала 320 000 рублей, соответствующих примерно 10 000 долларов США, и в конце ноября 2002 года Иванова передала деньги 3. В конце января 2003 года Иванова заняла еще 225 000 рублей, что соответствовало примерно 7000 долларов США, и передала их 3. После получения второй части взятки 3. и ООО «Экор-книга» было заключено «Дополнительное соглашение к договору», согласно которому НЦНТИ обязывалось оказывать услуги ООО «Экор-книга» по организации выставки не менее чем до 30 декабря 2003 года.
Подсудимый 3. отрицал требование денег и получение их от Ивановой либо Паниной.
В основу выводов о виновности 3., суд, как следует из приговора, положил показания свидетелей Ивановой, Паниной, Шевченко, Костина и Сидорова, данные ими в судебном заседании.
Между тем из показаний свидетелей Шевченко, Костина и Сидорова следует, что сами они очевидцами передачи взяток 3. не являлись, о передаче взяток каждому из них известно со слов Ивановой.
Как видно из приговора, признав, что в течение 2001–2002 гг. 3.
24 раза (ежемесячно) получал взятки, суд не установил не только, когда именно происходила передача ему взяток, но и кто именно – Иванова или Панина – передавал ему взятки каждый раз. (Суд указал, что взятки 3. «получал от Ивановой или от Паниной».)
Неустановление этих обстоятельств влияет как на реализацию права 3. на защиту от предъявленного обвинения, так и на оценку показаний свидетелей Ивановой и Паниной.
Как поясняла свидетель Панина Г.Д. в судебном заседании, в 2001-м и 2002 году передавали 3. сумму, эквивалентную 1000 долларов. По указанию Ивановой она подготавливала эту сумму для передачи 3., деньги брались из кассы торговой точки, которая работала на едином налоге на вмененный доход. Сумму дохода этой точки они показывали частично, часть денег откладывали для передачи 3., копили их в течение месяца.
Иногда 3. приходил за этими деньгами сам, иногда деньги ему передавала Иванова. В последнее время – в течение 2001 года, 2002 года – она (Панина) лично передавала 3. деньги в его кабинете. Уплачиваемая сумма была стабильной. В последний раз она передала деньги 3. в сентябре – октябре 2002 года
После этого Иванова заплатила 3. крупную сумму денег за аренду на год вперед. За этот период их фирма нашла помещение с меньшей арендной платой. Иванова не говорила ей о том, по чьей инициативе она заплатила арендную плату за год вперед и сколько она заплатила – ей неизвестно.
В ходе предварительного следствия свидетель Панина также поясняла, что вначале 3. сам заходил в кабинет Ивановой, та говорила ей принести деньги и она приносила и передавала Ивановой около 30 000 рублей, а примерно с середины 2001 года, с 2002 года, точно время она не помнит, она сама (Панина) передавала ему деньги – около 30 000 рублей. Зимой 2003 года Иванова сказала ей, что фирме нужны деньги и она начала их искать, для чего ей нужны деньги – она не знает, в какой сумме – не помнит. Эти деньги Иванова где-то занимала (т. 4, л.д. 206–208).
Приговором установлено, что по 30 000 рублей взяток 3. не давалось, они передавались ему: в 2001 году – в размере 28 000 рублей, в 2002 году – в размере 31 000 рублей.
С учетом противоречий в показаниях свидетеля Паниной о времени, с которого она стала лично передавать взятки 3. – с 2001 года, как она поясняла в судебном заседании, или с середины 2001 года, с 2002 года, как она поясняла в ходе предварительного следствия, о цели, на которые потребовались деньги Ивановой – на арендную плату на год вперед или о неизвестности ей, для чего нужны были деньги Ивановой; о времени, когда потребовались эти деньги Ивановой – зимой 2003 года, как она поясняла в ходе предварительного следствия (приговором установлено, что Иванова собрала и передала 3. 320 000 рублей еще осенью – в конце ноября 2002 года) – суд не выяснил причин изменения ею показаний и не дал им оценки.
Кроме того, из показаний свидетеля Паниной следует, что ежемесячная дача взяток 3. была прекращена в сентябре – октябре 2002 года, а согласно приговору 3. признан виновным и в получении взяток каждый раз по 31 000 рублей в октябре, ноябре, декабре 2002 года. Данное противоречие также требует оценки.
Из заявления Ивановой с просьбой о привлечении 3. к уголовной ответственности от 7 января 2004 г. следует, что в мае 1999 года ООО «Экор-книга» въехало в здание НЦНТИ. С самого начала, как они въехали, 3. сказал, что они будут платить ему сумму в долларах сверх договора в «черную». Весь 1999–2000 год они платили деньги в «черную». С 2001 года до 17 декабря 2002 года она стала платить лично 3. 1000 долларов США в конверте. После 17 декабря 2002 года 3. стал вымогать уже 2500 долларов. Она заплатила ему 20 ноября 2002 года – 10000 долларов; 16 декабря 2002 года – еще 7000 долларов (т. 1, л.д. 22).
Таким образом, из заявления Ивановой следует, что 3. взятки давались и в 1999, и в 2000 годах (а приговором установлено, что взятки от «Экор-книга» ему передавались лишь с января 2001 года) и в долларах (приговором установлено, что взятки давались в рублях); что как 10 000 долларов, так и еще 7000 долларов она передала 3. еще до того, как тот стал вымогать 2500 долларов – 17 декабря 2002 года, а 7000 долларов передала 16 декабря 2002 года (приговором установлено, что сумма, эквивалентная 7000 долларов – 225 000 рублей, была передана в конце января 2003 года).
В объяснениях в КРУ от 11 марта 2004 г. Иванова указывала, что ежегодно в конце года 3. определял сумму, которую они должны платить ему наличными в следующем году. На 2003 год была установлена сумма примерно в 54 500 рублей (что при курсе доллара в 32 рубля примерно соответствовало 1703 долларам) (т. 2, л.д. 133).
В объяснениях от 7 января 2004 года Иванова указывала, что в ноябре 2002 года к ней пришел 3. с якобы выгодным предложением – он решил поднять передачу оплаты ему до 2500 долларов ежемесячно, но если она ему оплатит сразу все деньги за год веред, то эта ставка упадет до 1500 долларов в месяц. К 20 ноября 2002 года она собрала для него сумму в рублях, эквивалентную 10 000 долларов, и передала ему. После этого 3. дал ей Дополнительное соглашение к договору от 17 декабря 2002 г. № 1 о том, что он будет оказывать им «услуги по организации выставки» на срок, не менее чем до 30 декабря 2003 года. После этого она приняла твердое решение, что это будет последний год, когда 3. «будет обирать» их предприятие. Затем Иванова внесла дополнение, что 16 декабря 2002 года она отдала 3. еще 7000 долларов в рублях и только после этого он выдал ей дополнительное соглашение (т. 1, л.д. 23–24).
Из приведенных объяснений следует, что при внесении денег единовременно за год сумма должна была соответствовать эквиваленту 18 000 долларов (1500 долларов X 12 месяцев).
При допросе 17 февраля 2004 года свидетель Иванова поясняла, что в конце ноября 2002 года 3. заявил, что они должны платить с 1 января 2003 года 2500 долларов и предложил ей вариант платы – единовременная передача 20 000 долларов (что соответствовало ежемесячной плате – 1667 долларов). В течение двух суток она раздумывала и решила, что передаст ему 10 000 долларов, которые возьмет в долг, и более платить 3. не будет. Она решила прекратить отношения с НЦНТИ и искать другое место. Она собрала сумму в рублях, эквивалентную 10 000 долларов, и передала их 3. Тот сказал, что до апреля 2003 года вопрос решен, а после – они еще поговорят. Через месяц 3. вновь обратился к ней с «выгодным» предложением – дать ему сейчас 7–8 тысяч долларов и жить спокойно до конца года. 3. предложил ей оформить передачу ему 7–8 тысяч долларов договором займа, а он пишет обязательство о том, что до конца года ежемесячные договоры на участие в выставке будут продлеваться. Она передала 3. сумму, эквивалентную 7000 долларов, а тот передал ей «дополнительное соглашение к договору от 17 декабря 2002 г. № 1» о том, что НЦНТИ оказывает услуги по организации выставки на срок не менее чем до 30 декабря 2002 года. После этого каких-либо требований не предъявлял.
В судебном заседании свидетель Иванова поясняла, что за деньгами сначала 3. приходил к ней сам, затем она ходила к нему с деньгами, потом – деньги ему относила Панина до тех пор, пока она не передала ему 10 000 долларов в рублевом эквиваленте.
Во второй половине 2002 года – в ноябре к ней пришел 3. и сказал, что ему надо запустить кафе, поставить оборудование и предложил ей заплатить ему сразу 20 000 долларов. Начал он с того, что она должна ему лично платить в месяц 2500 долларов. Она решила занять 10 000 долларов, отдать ему, чтобы он их не трогал, а за это время найти другое помещение. В конце ноября 2002 года она передала 3. 10 000 долларов, он написал ей расписку. В конце января 2003 года 3. вновь пришел к ней и стал говорить, что если она передаст ему еще 7–8 тысяч долларов, то он «закроет год». На тот момент она уже решила, что их фирма покинет помещение НЦНТИ, но так как это дело не одного дня, то ей пришлось занять еще 7000 долларов, которые она примерно 25–30 января 2003 года также передала 3. При этом 3. подписал договор, что их договорные отношения будут продолжаться до декабря 2003 года, а она вернула 3. расписку на 10 000 долларов, так как расписка была уже лишней.
Из приведенных показаний свидетеля Ивановой следует, что за декабрь 2002 года взятка 3. не передавалась («…деньги ему относила Панина до тех пор, пока я не передала 10 ООО долларов в рублевом эквиваленте» – в конце ноября 2002 года), однако приговором признано установленным, что и за декабрь 2002 года была передана взятка 3. в размере 31 000 рублей.
Суд не выяснил причин изменения Ивановой показаний в части изготовления 3. договора займа (расписки) на получение суммы, эквивалентной 10 000 долларов (либо 7000 долларов), а также в части требования передачи второй части взятки – суммы, эквивалентной 7000 долларов – через месяц после передачи в конце ноября 2002 года суммы, эквивалентной 10 000 долларов (то есть в конце декабря 2002 года) или в конце января 2003 года – не дал им оценки в приговоре.
Кроме того, оценивая показания свидетеля Ивановой, суд не дал оценки, в каких целях взяткополучатель сам предложил и написал Ивановой расписку (договор займа) на сумму полученной взятки, эквивалентную 10 или 7 тысячам долларов; не дал оценки данным заявлениям Ивановой от 7 января 2004 г. и данным ее объяснений от 7 января и 11 марта 2004 г.
Как следует из имеющихся материалов дела, 27 ноября 2002 года Иванова получила заимообразно от Шевченко 220 000 рублей под 10 % годовых и в конце ноября 2002 г. – у Костина – 100 000 рублей; в 2002 г. и в первом квартале 2003 года никаких денег по возврату займа им не передавала; а 24 января 2003 года также заимообразно получила от Сидорова 225 000 рублей под 10 % годовых. Вместе с тем согласно договору займа от 12 декабря 2002 года ООО «Экор-книга» в лице Ивановой передало ООО «Континенталь-сервис» в лице Колобовой И.Д. беспроцентно 59 252 рубля 77 коп. на срок до 1 июля 2003 года. (т. 4, л.д. 196–197).
Судом не выяснено и не дано оценки, в связи с чем Иванова, имея непогашенный долг в 320 000 рублей (в том числе под 10 % годовых), как она утверждала, – в связи с дачей взятки 3., сама дает заимообразно, но без каких-либо процентов, деньги другой организации.
Судом проверялись доводы Ивановой о том, что требуемые 3. 20 000 долларов необходимы были ему для закупки оборудования, его установки и открытия «Трактира «Ерши», ему принадлежавшего. Судом установлено, что «Трактир «Ерши» 3. не принадлежит и оправдал 3. по пункту «б» ч. 3 ст. 174.1 УК РФ, признав, что доказательств совершения 3. этих действий стороной обвинения не представлено.
При таких данных признание судом достоверными показаний свидетелей Ивановой и Паниной, данных ими в судебном заседании, является преждевременным, вызывает сомнения, а эти показания положены в основу выводов суда о виновности 3. в получении взяток от ООО «Экор-книга».
При таких обстоятельствах, как приходит к выводу Судебная коллегия, суд не в полной мере выполнил требования пунктов 1–3 ст. 380 УПК РФ и приговор не может быть признан законным и обоснованным в части осуждения 3. по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
При новом рассмотрении дела суду необходимо всесторонне, полно, объективно и с учетом требований закона об осуществлении правосудия на основе состязательности сторон – исследовать все обстоятельства дела, дать надлежащую оценку всем имеющимся доказательствам и принять по делу законное и обоснованное решение.
Выводы суда об оправдании 3. по части 3 ст. 160, пункту «б» ч. 3 ст. 174.1 и части 1 ст. 285 УК РФ за отсутствием составов этих преступлений соответствуют имеющимся материалам дела и оправдательный приговор в отношении 3. не обжалован, вследствие чего он подлежит оставлению без изменения…
Оснований к даче иной оценки доказательствам, послужившим основанием к постановлению обвинительного приговора, и прекращению дела за отсутствием состава преступления в стадии кассационного рассмотрения дела, Судебная коллегия с учетом требований части 2 ст. 386 УПК РФ не усматривает.
На основании изложенного и руководствуясь статьями. 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
оправдательный приговор Новосибирского областного суда от 16 июня 2005 года в отношении 3. по части 3 ст. 160, пункту «б» ч. 3 ст. 174.1 и части 1 ст. 285 УК РФ оставить без изменения.
Тот же обвинительный приговор в отношении 3. в части его осуждения по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ (в редакции Федерального закона от 13 июня 1996 г.) отменить и дело в этой части направить на новое судебное разбирательство в тот же суд в ином составе судей со стадии судебного разбирательства…
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 9 июня 2003 года дело по кассационным жалобам осужденных Л., П., адвоката Додолева И.И. на приговор Пермского областного суда от 21 марта 2003 года, которым П. осужден по пункту «б» ч. 4 ст. 290 УК РФ к… Л….осужден по части 2 ст. 291 УК РФ к…
Заслушав доклад судьи Верховного Суда Российской Федерации Эрдыниева Э.Б., объяснения адвоката Додолева И.И., мнение прокурора Мурдалова Т.А., полагавшего необходимым приговор оставить без изменения, Судебная коллегия
установила:
П. признан виновным в том, что являясь должностным лицом, неоднократно получал лично взятки в виде денег за действия в пользу взяткодателей, незаконные действия, служебный подлог, а также совершил мошенничество с использованием своего служебного положения.
Л. осужден за дачу взятки должностному лицу через посредника за совершение им заведомо незаконных действий и за использование заведомо подложного документа.
Преступления совершены ими в сентябре – ноябре 2001 года в гор. Перми при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В кассационных жалобах…
адвокат Додолев в интересах осужденного П. просит отменить приговор и направить дело на новое судебное рассмотрение ввиду несоответствия выводов суда фактическим обстоятельствам дела, нарушений уголовно-процессуального закона и неправильного применения закона. Считает, что П. не является должностным лицом, поскольку, он не обладал организационно-распорядительными функциями, а выполнял только профессиональные обязанности по лечению больных и выдаваемые им направления на стационарное лечение носили рекомендательный характер. Также полагает, что показания П., данные им в качестве подозреваемого в отсутствие адвоката являются недопустимым доказательством, и считает, что по эпизоду с Л. достоверно не установлено время, место передачи взятки, сумма взятки.
Аналогичные доводы содержатся и в кассационной жалобе осужденного П.
В своих возражениях на кассационные жалобы осужденных Л., П., адвоката Додолева государственный обвинитель Алексеев А.А. просит приговор оставить без изменения.
Проверив материалы дела и обсудив доводы кассационных жалоб, Судебная коллегия находит обвинительный приговор постановленным правильным.
Доводы жалоб о том, что П. не являлся должностным лицом, был неправомочен выдавать справки о прохождении больными курса лечения от наркомании являются необоснованными.
В соответствии с приказом от 23 ноября 1998 г. и записью в трудовой книжке П. был назначен на должность врача психиатра-нарколога Пермского областного наркологического диспансера, который является государственным медицинским учреждением.
Согласно должностной инструкции на П., как ответственного за работу с больными с наркоманиями, токсикоманиями была возложена обязанность оказывать организационно-методическую помощь межрайонным наркологическим диспансерам, наркологическим кабинетам на территории Пермской области, осуществлять контроль и руководство за исполнением в районах области приказов, инструкций по вопросам наркомании, токсикомании, осуществлять своевременную госпитализацию больных, обеспечивать преемственность между амбулаторным отделением и стационаром в обследовании, лечении больных. Ему подчинялся средний медперсонал кабинета и токсико-химической лаборатории.
Допрошенный в качестве обвиняемого П. пояснял, что его должностные обязанности определены должностной инструкцией врача психиатра-нарколога, которая ему хорошо известна.
Таким образом, суд обоснованно пришел к выводу о том, что П., выполняя свои обязанности врача психиатра-нарколога в государственном медицинском учреждении, обладал организационно-распорядительными функциями, которыми наделены должностные лица, т. е. являлся субъектом должностного преступления.
Также являются несостоятельными доводы жалоб о том, что по эпизоду с Л. не установлено время, место, способ передачи взятки, ее сумма, лица, передававшие и принимавшие деньги.
Так, Л. в судебном заседании пояснил, что он передал К. в здание Фонда реабилитации осужденных 5 тыс. рублей и получил от него справку о прохождении курса лечения от наркомании. На следующий день он представил справку инспектору в уголовно-исполнительную инспекцию.
О передаче Л.К. 5 тыс. рублей в его офисе подтвердила суду и свидетель Денисова.
П., допрошенный в качестве подозреваемого, также пояснял, что председатель Фонда К., обратившись к нему, сказал, что суд требует от его племянника справку о прохождении курса лечения от наркомании, хотя тот лечение не проходил. Он ответил, что это будет стоить 2 тыс. рублей, и через несколько дней К. привез ему эти деньги, а он выдал справку на имя Л.
Как видно, справка была выписана П. 12 сентября 2001 года.
Из показаний свидетеля Двиняниновой следует, что между датой выписки справки на имя Л. и ее представлением в инспекцию разрыв во времени был небольшим.
Таким образом, совокупность данных доказательств позволила суду прийти к выводу о получении П. взятки 12 сентября 2001 года, в день выписки им справки, после чего на следующий день Л. представил справку в инспекцию.
Из показаний свидетеля Потешкина следует, что врач-нарколог диспансера, осуществляющий прием больных, при необходимости может направить больных на стационар больницы.
Свидетель Вольфович показал, что врач на приеме сам принимает решение о госпитализации больных. Направление лечащего врача обязательно для врача стационара больницы, пациента не примут туда без этого направления.
Свидетель Соколов пояснил, что больные после оценки врача направляются в стационар больницы и хотя направление врача диспансера на госпитализацию пациента в больницу для врача ПОПБ не является обязательным, но какие-либо расхождения по поводу помещения в стационар случались не часто.
При таких обстоятельствах нельзя согласиться с доводами жалоб о том, что направления врача диспансера на госпитализацию носили формальный характер.
В судебном заседании П. признал, что он вправе был выдавать справки пациентам, если они проходили у него лечение.
Из показаний П. на предварительном следствии также следует, что справки, подтверждающие лечение пациентов, выдавались им и ранее.
Аналогичного характера справки, выдаваемые врачами, были представлены суду и инспектором уголовно-исполнительной инспекции Двиняниновой.
Таким образом, П. в соответствии с характером выполняемой им работы имел право на выдачу справок о прохождении курса лечения больными.
Кроме того, то обстоятельство, что Л. являлся жителем г. Перми, не могло повлиять на осуществление П. своих организационно-распорядительных функций как должностным лицом.
Доводы жалоб о том, что показания П., данные им в качестве подозреваемого, в отсутствие адвоката являются недопустимыми доказательствами, также необоснованны, поскольку положения пункта 1 ч. 2 ст. 75 УПК РФ не могут распространяться на следственные действия, проведенные в период действия УПК РСФСР в силу статьи 4 УПК РФ, при этом нарушений уголовно-процессуального закона и нарушений права П. на защиту органами предварительного следствия допущено не было.
Таким образом, суд обоснованно пришел к выводу о доказанности вины П. и дал верную юридическую оценку его действиям…
На основании изложенного, руководствуясь статьями 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Пермского областного суда от 21 марта 2003 года в отношении П…, а также в отношении Л. оставить без изменения, а кассационные жалобы осужденных П., Л., адвоката Додолева И.И. – без удовлетворения.
Дело № 5-о03-266
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании 11 декабря 2003 года кассационные жалобы осужденного Е., адвокатов Охрименко А.Н. и Литвинова А.Н. на приговор Московского городского суда от 30 сентября 2003 года, по которому
Е. …осужден по статье 290 (ч. 4, п. «б») УК РФ…
заслушав доклад судьи Валюшкина В.А., объяснения адвокатов Охрименко А.Н. и Литвинова А.Н., поддержавших доводы, изложенные в жалобе, мнение прокурора Сафонова Г.П., полагавшего приговор оставить без изменения, Судебная коллегия
установила:
E., являющийся должностным лицом, лично получил взятки в виде денег от Юлиной и Марковой за входящие в его служебные полномочия действия в пользу взяткодателей и представляемых ими лиц, неоднократно.
Эти преступления совершены 4 июня 2002 года в гор. Москве при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В судебном заседании Е. вину признал частично, не оспаривая, что от Юлиной получил взятку, а у Марковой взял деньги для оформления квалификационных аттестатов, а не в качестве взятки. В кассационных жалобах:
осужденный Е., не отрицая вину в получении взятки от Юлиной, утверждает, что Маркова показаний о даче ему именно взятки, а не денег для последующего оформления аттестатов, не давала. Кроме того, имеющаяся в деле видеозапись подтверждает, что и он давал Марковой деньги на оформление аттестатов. Считает выводы суда в отношении Марковой не соответствующими фактическим обстоятельствам дела, в связи с чем просит исключить из приговора указанный эпизод и избрать ему наказание, не связанное с лишением свободы, учитывая его раскаяние, семейное положение, смягчающие обстоятельства;
совместной адвокаты Охрименко и Литвинов, приводя в защиту Е. аналогичные доводы, дополняют, что уголовное преследование против Е. по факту получения им денег от Марковой следователем было прекращено. Анализируя показания Марковой на разных этапах производства по делу, адвокаты утверждают, что переданная ею Е. сумма взяткой не являлась, а эти деньги предназначались для оформления квалификационных аттестатов. Маркова также подтвердила, что на нее оказывалось давление с целью получения «нужных» против Е. показаний. Что касается приведенных в приговоре показаний Е., данных им на предварительном следствии, то в приговоре искажен их смысл и содержание. Искажено в приговоре и содержание видеозаписи встречи Марковой и Е. 4 июня 2002 года, никаких данных о том, что деньги передавались за ускорение экспертной оценки, на этой записи нет. Показания Сипкова не уличают Е. в получении от Марковой именно взятки. Просят, исключив эпизод с Марковой, дать действиям Е. правильную оценку и с учетом указанных в приговоре исключительных обстоятельств, назначить ему наказание, не связанное с лишением свободы.
Прокурором принесены возражения, в которых он считает доводы осужденного и адвокатов неубедительными.
Проверив дело, обсудив доводы осужденного и адвокатов, возражение прокурора, Судебная коллегия находит приговор законным, обоснованным и справедливым.
Вывод суда о виновности Е. в неоднократном получении взяток соответствует фактическим обстоятельствам дела и основан на совокупности исследованных при судебном разбирательстве доказательств, которые приведены в приговоре.
Виновность Е. в получении взятки от Юлиной, помимо показаний самого осужденного о том, при каких обстоятельствах он получил от нее деньги, подтверждается объяснениями Юлиной, давшей аналогичные показания; показаниями свидетеля Стрельниковой об известных ей обстоятельствах получения Юлиной лицензии на строительную деятельность; показаниями свидетеля Сипко о том, что директор филиала Е. обращался к нему с просьбой ускорить движение документов, представленных Юлиной; приказами, справками, выписками, инструкциями, подтверждающими должностное положение Е. и род деятельности, возглавляемого им филиала, а также и другими приведенными в приговоре доказательствами.
В судебном заседании Е., не отрицая, что неоднократно получал деньги от Марковой, возможно и 4 июня 2002 года, утверждал, что деньги от нее брал только для последующей передачи в некий (за давностью времени он не помнит) учебный центр для получения квалификационных аттестатов, исключив получение именно от Марковой денежных сумм за ускорение прохождения документов на оформление лицензии.
Суд обоснованно признал такие показания Е. недостоверными, поскольку на предварительном следствии он, не отрицал, что к нему неоднократно обращались, в том числе, Юлина и Маркова, представлявшие интересы различных организаций, с просьбами ускорить проверку документов в руководимом им филиале. Идя им навстречу, он давал указания об ускорении рассмотрения документов, за что обращавшиеся к нему лица по собственной инициативе передавали ему деньги рублями или валютой в сумме, эквивалентной 50-100 долларам США. При этом Е. не исключил, что деньги за ускорение рассмотрения документов, мог получить, в том числе, от Марковой.
Свидетель Сипко, подтвердил, что в числе лиц, в интересах которых к нему обращался Е. ускорить оформление документов на выдачу строительных лицензий, могла быть и Маркова.
Согласно показаниям свидетеля Марковой на предварительном следствии, в филиале, возглавляемом Е., сложилась такая система, при которой за ускорение оформления документов на получение строительной лицензии надо было заплатить 3000 рублей, а за получение одного квалификационного аттестата – 2000 рублей. В июне – июле 2002 года к ней обратились представители двух организаций, одной из которых было необходимо получить лицензию на строительную деятельность, а другой – два квалификационных аттестата. Поэтому в тот же период времени она передала Е. отдельно 3000 рублей и 4000 рублей. В какой последовательности она отдала ему деньги, не помнит.
Согласно заявлению Марковой в правоохранительные органы в июне – июле 2002 года она лично передала Е. денежные средства в общей сумме 7000 рублей за содействие в ускорении получения лицензии и выдачи сертификатов по повышению квалификации сотрудникам.
Изменению Марковой показаний в суде, утверждавшей о том, что она «возможно» передавала Е. 3000 рублей за ускорение оформления документов, в приговоре дана соответствующая оценка.
Приведенные выше, а также в приговоре доказательства, тем самым опровергают содержащиеся в жалобах доводы об отсутствии доказательств получения Е. денег от Марковой в размере 3000 рублей за ускорение оформления документов.
Что касается показаний Марковой, на которые содержится ссылка в жалобах, то они не имели никакого преимущества перед остальными доказательствами и были оценены судом в совокупности со всеми сведениями, добытыми по настоящему уголовному делу.
Всесторонне, полно и объективно исследовав обстоятельства дела, оценив имеющиеся доказательства в их совокупности, проверив все версии в защиту Е. и отвергнув их, выяснив причины имеющихся противоречий, суд пришел к обоснованному выводу о виновности Е. в неоднократном получении взяток, дав содеянному им правильную юридическую оценку.
Доводы адвокатов о том, что уголовное преследование в отношении Е. по факту получения им денег от Марковой было прекращено, являются несостоятельными, поскольку согласно постановлению следователя уголовное преследование в отношении Е. было прекращено по факту получения им от Марковой только 4000 рублей, переданных ему для оформления аттестатов…
На основании изложенного и руководствуясь статьями 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Московского городского суда от 30 сентября 2003 года в отношении Е. оставить без изменения, а кассационные жалобы – без удовлетворения.
Дело № 89-о05-51
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе… рассмотрела в судебном заседании кассационные жалобы осужденного Н., адвокатов Антипиной Г.В. и Левковского В.К., потерпевшей С. на приговор Тюменского областного суда от 22 сентября 2005 года, которым…Н. осужден к лишению свободы по статье 290 (ч. 4, п. «в»), статье 290 (ч. 1) УК РФ и статье 285 (ч. 1) УК РФ на…
Заслушав доклад судьи Червоткина А.С., выслушав осужденного Н. и адвоката Левковского В.К., поддержавших доводы кассационных жалоб, мнение прокурора Кравец Ю.Н. об исключении из приговора осуждения Н. по статье 285 (ч. 1) УК РФ и об оставлении приговора без изменения в остальной части, Судебная коллегия
установила:
Н. признан виновным в получении взятки Б. 12 апреля 2005 года в гор. Тюмени при обстоятельствах, указанных в приговоре.
Кроме того, он признан виновным в вымогательстве взятки у С. за незаконные действия в ее пользу, а также в злоупотреблении служебными полномочиями при следующих обстоятельствах.
Н., занимая должность оперуполномоченного отдела по борьбе с экономическими преступлениями УВД Ленинского АО г. Тюмени (в дальнейшем изложении – ОБЭП) 11 января 2005 г. принял заявление от Тилькова М.В. в отношении С. по факту завладения ею денежными средствами в размере 120 ООО рублей обманным путем, но не зарегистрировал его. Он решил получить вознаграждение от С. за незаконные действия, а именно – за оставление заявления Тилькова М.В. без регистрации и рассмотрения по существу.
26 января 2005 года Н. доставил С. в УВД Ленинского АО г. Тюмени и потребовал от С. деньги в размере 10 000 рублей, угрожая в случае отказа возбуждением в отношении ее уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного статьей 159 УК РФ. С., опасаясь этой угрозы, передала ему требуемую сумму.
Эти действия Н. квалифицированы судом как вымогательство взятки за незаконные действия.
Кроме того, Н., будучи обязанным в соответствии с требованиями «Инструкции о порядке приема, регистрации и разрешения в органах внутренних дел Российской Федерации сообщений о преступлениях и иной информации о правонарушениях», утвержденной приказом МВД России от 13 марта 2003 г. № 158, зарегистрировать указанное заявление Тилькова М.В. о совершенном преступлении в установленном порядке, провести проверку фактов, указанных в данном заявлении, не сделал этого.
В данном заявлении и объяснении Тилькова М.В. Н. попросил не ставить дату, и в нарушение указанной инструкции заявление о совершенном преступлении не зарегистрировал, проверку фактов, в нем указанных, не проводил. Затем Н., получив согласие С. вернуть деньги Тилькову М.В., предложил Тилькову М.В. выплатить ему вознаграждение за оказанную им помощь. Кроме этого, Н. потребовал от С. выплатить ему деньги в размере 10 тысяч рублей и получил их в качестве взятки.
Указанные действия Н. повлекли существенное нарушение охраняемых законом интересов общества и государства, нанесли существенный ущерб репутации правоохранительной системы. Также существенный вред был причинен Тилькову М.В. и С. в связи с необходимостью выплатить из личных средств деньги в размере 120 тысяч рублей Тилькову М.В. и 10 тысяч рублей в качестве взятки Н.
Эти действия Н. квалифицированы как злоупотребление должностными полномочиями.
В судебном заседании Н. виновным себя не признал.
В кассационных жалобах:
осужденный Н. указывает, что вынесенный приговор является незаконным, у С. он взятку не вымогал и никаких денег у нее не брал. К нему обратился Тильков с сообщением, что С. взяла у него деньги за земельный участок, но длительное время не передает документы на него и не возвращает деньги. Он выяснил, что земельный участок является государственной собственностью, а С. выступила посредником при его продаже, то есть приняла участие в мошенничестве. При беседе с С. он разъяснил ей положения закона, что при поступлении соответствующего заявления возможно возбуждение уголовного дела. Тильков официального заявления о привлечении к уголовной ответственности С. не подавал, показания его об этом противоречивы. С. вернула Тилькову деньги за земельный участок добровольно, никакого ущерба никому при этом не было причинено. У Б. 25 ООО рублей денег он взял в долг, а не в качестве взятки. Когда поехал к ней за деньгами, подготовил расписку, но забыл ее в своем служебном кабинете, а потом передал ее следователю;
адвокат Антипина Г.В. просит приговор отменить с прекращением дела за отсутствием состава преступления, указывая на то, что доводы осужденного о своей невиновности материалами дела не опровергнуты. Вывод суда о том, что Н. угрожал С. незаконным привлечением к уголовной ответственности, является необоснованным. Неправомерность ее действий в сделках с земельными участками в судебном заседании была установлена. Примак Г.М., посреднические услуги которому оказывала С., привлечен за это к уголовной ответственности. Поэтому угроза возбудить в ее отношении уголовное дело не является вымогательством взятки. Правоохраняемые интересы С. при этом не были нарушены. Злоупотребления служебным положением Н. также не совершал. Тильков заявления о привлечении С. к ответственности не подавал и не собирался подавать, так как та после беседы с Н. вернула ему деньги. Получение денег от Селезневой суд незаконно квалифицировал дважды – и как получение взятки, и как злоупотребление служебным положением. Законным возвратом Тилькову 120 ООО рублей денег С. никакого ущерба никому не причинено. Не опровергнуто и утверждение Н. о получении им денег у Б., в долг, а не в виде взятки;
адвокат Левковский В.К. обращается с аналогичной просьбой, дополнительно указывая на то, что суд, признав данные в ходе предварительного следствия Н. показания недопустимыми доказательствами, тем не менее сослался на них в приговоре в подтверждение его виновности. Утверждает, что оперативный эксперимент по передаче денег Б. был проведен с нарушением Закона «Об оперативно-розыскной деятельности», в связи с проверкой заявления о преступлении средней тяжести, а сама эта передача является провокацией взятки. Полученные при этом доказательства являются недопустимыми. То обстоятельство, что Н. не зарегистрировал заявление Тилькова М.В. о противоправных действиях С. и не провел по нему проверку, является дисциплинарным проступком, за который он был уволен из органов внутренних дел, а не преступлением, предусмотренным статьей 285 (ч. 1) УК РФ;
потерпевшая С. просит снизить назначенное Н. наказание до пределов условного осуждения, указывая на то, что он еще молод, имеет на иждивении малолетнего ребенка и неработающую жену, в связи с лишением его свободы его семья поставлена в критическое положение.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб и протеста, Судебная коллегия приходит к следующим выводам.
Виновность Н. в получении взятки у Б. подтверждена, а его доводы о том, что он взял у нее деньги в долг, опровергаются доказательствами, исследованными в судебном заседании.
Из показаний свидетеля Б. следует, что в начале 2005 года она рассказала Н., дежурному по ОБЭП, о том, что С., являясь ее представителем, в феврале 2004 года получила от Горбуновой Н.Н. деньги в размере 500 000 рублей в качестве оплаты за дом, но ей не передала. Н. обещал ей помочь. 26 января 2005 года Н. предложил подъехать к нему на работу. Там находилась С., обещала деньги вернуть. Н. попросил у нее (Б.) за помощь в возвращении денег вознаграждение в сумме 50 000 рублей. Узнав, что С. вернула 500 000 рублей Горбуновой, Н. продолжал настаивать на выплате ему вознаграждения, и она обратилась в Управление собственной безопасности ГУВД Тюменской области (в дальнейшем – УСБ). В ходе переговоров с Н. он снизил сумму вознаграждения до 25 000 рублей. 29 марта 2005 года по требованию Н. она вместе с ним поехала к Петренко, зятю Горбуновой, а затем и к ней самой, но Горбунова сказала, что передаст всю сумму Б. официально. 11 апреля 2005 года Н. вновь позвонил ей, напомнив о необходимости выплатить вознаграждение, и она пообещала сделать заявку в банк на снятие денег. 12 апреля 2005 года около 19 час. Н., предварительно позвонив ей по телефону, приехал к ней домой, где она передала ему деньги в размере 25 000 рублей, предварительно врученные ей сотрудниками УСБ.
Показания свидетеля Б. об обстоятельствах дачи ей взятки подтверждены показаниями свидетелей С., Тилькова М.В., Горбуновой Е.Н., Петренко И.Н., Илюшина Д.В., Валитовой Р.Т. и других.
В частности, из показаний свидетеля Петренко И.Н. следует, что после возврата денег Горбуновой Е.Н. ему позвонил Н. и сказал, что поскольку деньги возвращены, его нужно отблагодарить, договорился о встрече. На встречу Н. приехал с Б. Он сказал Б., что заявления он не писал, и благодарить Н. не собирается, предложил это сделать ей самой. Б. ответила, что у нее нет денег. Они все проехали к Горбуновой Е.Н., но та денег не дала. Свидетель Горбунова Е.Н. подтвердила, что Б. говорила ей, что должна кому-то заплатить за то, что ей вернули деньги.
Как видно из стенограммы разговоров, состоявшихся между Б. и Н., речь в них шла о сумме 25 000 руб., о прежней договоренности, которая снижается наполовину. При этом Н. просил Б. не распространяться, что она кому-то что-то давала, чтобы все было между ними. Никакой речи о денежном долге и условиях его возврата не велось (т. 1„л.д. 99—107).
Виновность Н. в получении взятки у Б. подтверждена также материалами следственного эксперимента, в ходе которого Б. передала Н. помеченные деньги, записав разговор с ним, после чего тот был задержан, а в его сумочке были обнаружены эти деньги (т. 1, л.д. 13–24, 41–47); протоколом осмотра места происшествия – служебного кабинета Н., в ходе которого был обнаружены ежедневник Н. с обведенным числом 25, что подтверждает показания Б. в той части, что Н. снизил сумму взятки до 25 000 рублей и обвел число 25 кружком в знак того, что он согласен на такую сумму (т. 1, л.д. 75–83), другими, изложенными в приговоре доказательствами.
Из анализа этих доказательств следует, что предложение и инициатива в передаче взятки исходила именно от Н., а не от Б., как это утверждается в кассационных жалобах.
Изложенные в кассационной жалобе адвоката Левковского В.К. доводы о незаконности проведения оперативного эксперимента, поскольку он допускается только в целях выявления тяжкого преступления, а уголовное дело в отношении Н. было возбуждено по статье 290 (ч. 1) УК РФ, то есть о преступлении средней тяжести, не могут быть признаны обоснованными.
Как видно из заявления Б., адресованной в УСБ, она просила принять меры к Н., который вымогает у нее 25 ООО рублей (т. 1, л.д. 4). То есть в заявлении, на основе которого проводился оперативный эксперимент, речь шла об особо тяжком преступлении. Юридическая же квалификация по статье 290 (ч. 1) УК РФ была дана следователем после его проведения.
Судом дана надлежащая оценка имеющимся по данному эпизоду доказательствам, сделан обоснованный вывод о виновности Н., и его действия квалифицированы правильно.
Виновность Н. в получении взятки у С. также подтверждена доказательствами, исследованными в судебном заседании.
Из показаний потерпевшей С. следует, что Н. в своем служебном кабинете запугивал ее привлечением к уголовной ответственности за мошенничество. Затем Н. вызвал Б. и Тилькова, предложил ей вернуть Тилькову деньги, полученные ранее от него за земельный участок. Одновременно Н. потребовал от нее выплаты ему лично 10 ООО рублей за то, чтобы он оставил заявление Тилькова без рассмотрения. Опасаясь этих угроз, она вынуждена была отдать ему 10 ООО руб. Кроме того, Н. забрал у нее важные документы, имеющиеся при ней, сказав, что вернет их после того, как она полностью расплатиться с Тильковым. Она вынуждена была передать Тилькову 120 000 руб., после чего документы ей были возвращены, к уголовной ответственности она привлечена не была.
Считать показания С. оговором Н. или не доверять им по другим причинам нет оснований. Они последовательны на протяжении всего времени производства по делу и подтверждены показаниями свидетелей Б. и Тилькова М.В., узнавших о передаче взятки со слов С.
В ходе осмотра места происшествия в служебном кабинете Н. был обнаружен и изъят его ежедневник, на листах которого имеются записи в виде цифр 120, 40, 50 и 10 (т. 1, л.д. 75–83), что подтверждает показания С. в той части, что Н. требовал с нее передачи 120 000 рублей для Тилькова. Когда же она ответила, что у нее таких денег нет и она может в настоящий момент отдать только 50 тысяч рублей, Н. записал цифру 40 – это отдать Тилькову 40 000 рублей и цифру 10, т. е. то, что ему она должна отдать 10 000 рублей, что она и сделала.
Материалами дела также установлено, что Н. получил от С. взятку за совершение в ее пользу незаконных действий.
Из показаний свидетеля Тилькова М.В. следует, что в начале января 2005 года он обратился в ОБЭП к дежурному оперуполномоченному Н. с заявлением о привлечении к уголовной ответственности С. за мошенничество. За то, что она взяла у него деньги за земельный участок, но документов на него не передает и деньги не возвращает. Н. попросил не проставлять дату в заявлении и помочь найти С. 26 января 2005 года Н. вызвал его в ОБЭП, где находилась С.Н. сказал, что договорился с С. о возврате ему 40 000 рублей сразу и 80000 рублей – в течение недели. С. передала ему 40 000 рублей. Оставшуюся сумму С. пообещала выплатить в ближайшее время. Она рассказала, что Н. потребовал с нее 10 000 рублей за то, чтобы не давать ход его заявлению, и она вынуждена была отдать ему эту сумму. Через некоторое время С. расплатилась с ним.
Свидетель Б. подтвердила, что она и Тильков подали Н. заявления о мошенничестве: она – в отношении Примака Г.М., Тильков – в отношении С.Н. предложил им не ставить дату в заявлениях, ссылаясь на то, что срок проверки ограничен и он не успеет провести проверку в установленные сроки. 26 января 2005 года Тильков рассказал ей, что С. передала ему часть долга – 40 000 рублей и пообещала вернуть 80 000 рублей в течение недели. Также Тильков сказал, что С. вынуждена была заплатить Н. 10 000 рублей.
Согласно должностной инструкции Н. он отвечает за выявление преступлений в сфере экономики на основе действующего законодательства и других нормативных актов, регламентирующих работу сотрудников органов внутренних дел по выявлению, пресечению и своевременной регистрации сообщений о преступлениях (т. 2, л.д. 205).
Из показаний свидетеля Головкина В.В. и Комсюкова С.Г. следует, что дежурный по ОБЭП обязан отдать поступившие материалы на регистрацию в дежурную часть УВД, они обязательно регистрируются в дежурной части УВД в тот же день. По поступившему материалу Н. мог составить отказной материал либо передать материал для возбуждения уголовного дела.
Судом дана правильная оценка имеющимся доказательствам и сделан обоснованный вывод о виновности Н. в получении взятки за незаконные действия в интересах взяткодателя.
В то же время его действия, связанные с тем, что он не зарегистрировал заявление Тилькова М.В., не провел по нему проверку и получил от С. взятку, квалифицированы также и по части 1 ст. 285 УК РФ как злоупотребление должностными полномочиями.
В соответствии с законом незаконные действия против интересов службы, совершенные должностным лицом за взятку, представляют собой часть диспозиции статьи 290 УК РФ (взяточничества). В связи с этим указанные действия не требуют дополнительной квалификации по статье 285 УК РФ (как злоупотребление служебным положением).
Следовательно, приговор в этой части подлежит изменению, из него необходимо исключить указание об осуждении Н. по статье 285 (ч. 1) УК РФ.
Что касается предложения, сделанного Н. Тилькову М.В., отблагодарить за помощь в возврате ему С. денег, то, как видно из показаний свидетеля Тилькова М.В. и других материалов дела, это предложение не имело конкретного характера и не было реализовано. Само по себе оно не повлекло существенного нарушения чьих-либо прав и охраняемых законом интересов, а поэтому не содержит в себе состава преступления.
Упоминание в приговоре о незаконных действиях Н. в отношении Б. и Петренко И.Н. как части совершения им злоупотребления служебными полномочиями противоречит закону, так как обвинения Н. в совершении указанных действий не предъявлялось.
Вместе с тем суд без достаточных оснований квалифицировал действия Н. как получение взятки путем вымогательства.
По смыслу закона, под вымогательством понимается требование должностного лица дать взятку под угрозой совершения действий, которые могут причинить ущерб законным интересам гражданина либо поставить последнего в такие условия, при которых он вынужден дать взятку с целью предотвращения вредных последствий для его правоохраняемых интересов.
Судом установлено, что С. передала взятку Н., желая избежать проверки заявления Тилькова М.В. о ее мошеннических действиях и возможном привлечении ее за это к уголовной ответственности.
Расценивая действия Н. как вымогательство взятки, суд указал, что Н. угрожал С. незаконным привлечением к уголовной ответственности. При этом исходил из того, что С. не привлекалась и не привлекается к уголовной ответственности, в ее действиях отсутствует состав преступления, а между С. и Тильковым имели место гражданско-правовые отношения.
Между тем из показаний свидетеля Тилькова М.В. и других материалов дела следует, что в июне 2004 года он приобрел у С. земельный участок, за который заплатил ей 120 000 рублей, получив от нее расписку. Однако впоследствии выяснилось, что этот земельный участок принадлежит городу и не подлежал продаже, но С. от возврата денег уклонялась. Все дела по земельному участку он вел именно с ней, а не с Примаком, с которым не был знаком, поэтому и написал заявление о привлечении ее к уголовной ответственности за мошенничество.
Поэтому то обстоятельство, что полученные от Тилькова М.В. деньги С. передала третьему лицу (Примаку Г.М.), в отношении которого впоследствии по материалам, подготовленным Н., было возбуждено и расследуется уголовное дело, не освобождало ее от обязательств перед Тильковым. Возвратом ею денег Тилькову М.В. охраняемые законом права С. нарушены не были.
Таким образом, суд без достаточных оснований признал Н. виновным в вымогательстве взятки. Установлено, что он требовал у С. взятку, обещая не проводить проверку по имеющемуся у него заявлению о привлечении ее к уголовной ответственности. Каких-либо угроз совершения действий, которые могут причинить ущерб законным интересам взяткодателя, как этого требует закон, он С. не высказывал. Решение вопроса о возбуждении уголовного дела не входило в его служебные полномочия. Что же касается организации проверки по имеющимся у него материалам, то это входило в круг обязанностей Н., которые он не выполнил в интересах взяткодателя.
При таких обстоятельствах осуждение Н. и по признаку вымогательства взятки подлежит исключению из приговора, а его действия следует переквалифицировать со статьи 290 (ч. 4, п. «в») УК РФ на статью 290 (ч. 2) УК РФ как получение должностным лицом взятки за незаконные действия (бездействие).
В нарушение требований уголовно-процессуального закона суд, действительно, как это указано в кассационной жалобе адвоката Левковского В.К., в приговоре сослался на признательные показания, данные Н. в ходе предварительного следствия, указав, что они получены с нарушением закона и являются недопустимыми доказательствами.
Вместе с тем в приговоре содержание этих показаний Н. не приведено, а в подтверждение его виновности суд привел совокупность других доказательств. Фактически в приговоре лишь изложено решение суда о признании этих показаний недопустимыми доказательствами. При этом указание о том, что Н. в ходе предварительного следствия давал признательные показания, и подлежит исключению из приговора.
Указанное нарушение не повлияло на законность и обоснованность постановленного в отношении Н. приговора и не может служить основанием для его отмены. Других нарушений уголовно-процессуального закона судом допущено не было…
Руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Тюменского областного суда от 22 сентября 2005 года в отношении Н. изменить, исключить из приговора его осуждение по статье 285 (ч. 1) УК РФ, переквалифицировать его действия со статьи 290 (ч. 4, п. «в») УК РФ на статью 290 (ч. 2) УК РФ, по которой, с применением ст. 64 УК РФ, назначить ему наказание в виде двух лет шести месяцев лишения свободы.
Исключить из приговора указание о том, что Н. в ходе предварительного следствия давал признательные показания.
В остальном приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы осужденного Н., адвокатов Антипиной Г.В. и Левковского В.К., потерпевшей С. – без удовлетворения.
Дело № 11-о06-47
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании 13 июля 2006 года кассационные жалобы осужденного Б., адвокатов Мингазова P.P. и Шемаева О.Л. на приговор Верховного Суда Республики Татарстан от 1 марта 2006 года, которым Б., оправдан по статьям 30 (ч. 3), 290 (ч. 4, п. «в»), 286 (ч. 3, п. «а»), 161 (ч. 2, п. «а», «г») УК РФ (по эпизоду от 10 ноября 2004 г.) за отсутствием события преступления в указанный день.
Осужден (по эпизодам в отношении Н.) по статьям 30 (ч. 3), 290 (ч. 4, п. «в») УК РФ… по статье 286 (ч. 3, п. «а») УК РФ; (по эпизодам в отношении М.) по статье 290 (ч. 1) УК РФ, (по эпизоду от 30 сентября 2004 г.) по статье 290 (ч. 2) УК РФ, по статье 292 УК РФ (по эпизоду от 20 октября 2004 г.), по статье 292 УК РФ (по эпизоду от 28 декабря 2004 г.), по статье 300 УК РФ…
Заслушав доклад судьи Валюшкина В.А., объяснения осужденного Б. и адвоката Шемаева О.Л., поддержавших жалобы, мнение прокурора Третецкого А.В., полагавшего оставить приговор без изменения, Судебная коллегия
установила:
приговором суда Б., работавший следователем СО при Казанском ЛУВД на транспорте, признан виновным в покушении на получение взятки от Н. за незаконные действия, совершенном с вымогательством взятки, и в совершении в отношении его действий, явно выходящих за пределы его полномочий, повлекших существенное нарушение прав и законных интересов граждан, совершенных с применением насилия, а также: в получении взятки от М. 30 сентября 2004 года; во внесении в официальные документы заведомо ложных сведений, совершенном 20 октября 2004 года из корыстной заинтересованности; в получении взятки от М. в октябре – декабре 2004 года; во внесении в официальные документы заведомо ложных сведений, совершенном 28 декабря 2004 года из корыстной заинтересованности, и в незаконном освобождении от уголовной ответственности М., обвиняемого в совершении преступления.
Эти преступления совершены при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В судебном заседании Б. вину не признал.
В кассационных жалобах:
– основной и дополнительной осужденный Б. считает приговор незаконным, необоснованным, выводы суда не соответствующими фактическим обстоятельствам дела. Ссылается на нарушение норм УПК РФ, а также на неправильное применение уголовного закона. В обоснование своих доводов Б. подробно приводит показания, аналогичные данным, как на предварительном следствии, так и в судебном заседании, детально описывает все свои действия, так или иначе связанные с находящимся в его производстве уголовным делом, по которому в качестве обвиняемого проходил М., а в качестве свидетеля Н., которые, по его мнению, свидетельствуют об отсутствии события преступления и утверждает, что эти его показания о невиновности ни следствием, ни судом не опровергнуты. Утверждает, что никаких незаконных действий ни в отношении Н., ни в отношении М. не совершал. Давая анализ показаниям Н. и М., а также всем доказательствам, представленным стороной обвинения, отмечая их непоследовательность, противоречивость, недопустимость, делает вывод о недоказанности его вины по эпизодам преступлений в отношении Н. и М. Указывает на то, что причина противоречий в показаниях Н. и М. не выяснена, доводы адвоката в его защиту не опровергнуты. Ссылается на незаконность заключения суда о наличии в его действиях признаков преступления. Показания Урамкиной и Валеевой, при всех их противоречивости и непоследовательности, не уличают его в причастности к преступлениям против Н. Указывает на избирательный подход суда к оценке доказательств, представленных стороной обвинения и стороной защиты. Приговор основан не на доказательствах, а на предположениях, он не соответствует требованиям закона, поскольку в нем не указаны ни мотивы, ни цели, ни причина, по которой инкриминируемое ему получение взятки от Н. не доведено до конца. Установленные судом обстоятельства совершения преступлений в отношении М. не подтверждаются рассмотренными в суде доказательствами либо выводы в этой части основаны на недопустимых доказательствах. Его алиби по событиям 30 сентября 2004 года не проверено. Показания Мухаметгалеевой и Габидуллиной, касающиеся получения ими кредита, не уличают его в получении взятки. Вывод суда о получении им взяток от М. в октябре – декабре 2004 года, а также о служебном подлоге и освобождении М. от уголовной ответственности 28 декабря 2004 года объективно ничем не подтвержден и основан исключительно на недостоверных показаниях последнего, а таких же показаниях Ермишина и Хапугиной. Просит приговор отменить, а уголовное дело прекратить за отсутствием события преступления;
– основной и дополнительной адвокат Мингазов в защиту Б. считает приговор незаконным в связи с допущенными нарушениями уголовно-процессуального закона, а также ввиду несоответствия выводов суда фактическим обстоятельствам дела. В обоснование своих доводов адвокат ссылается на непоследовательность и противоречивость показаний М. и их родственников Гибадуллиной и Шайдуллина, на наличие у них оснований для оговора его подзащитного, о чем свидетельствует обращение М. в прокуратуру спустя значительный промежуток времени. К показаниям М., стоящего на учете в наркодиспансере, а также матери Н., судимой за незаконный оборот наркотических средств, следовало подойти критически. О недостоверности показаний М. свидетельствует и то, что Б. был оправдан по эпизоду от 10 ноября 2004 года, хотя в основу обвинения были положены показания М. Детально анализируя доказательства по всем эпизодам преступлений, указывая на использование судом ряда недопустимых доказательств, на наличие существенных противоречий в показаниях свидетелей обвинения, приводя показания свидетелей защиты, считая безмотивным отклонение судом ходатайств о вызове дополнительных свидетелей, адвокат делает вывод о том, что события преступлений не установлены, в связи с чем и просит по этим основаниям обвинительный приговор отменить, а дело – прекратить;
– в дополнительной жалобе адвокат Шемаев в защиту Б. в обоснование доводов о незаконности приговора ссылается на то, что постановлением судьи от 30 января 2006 года настоящее уголовное дело было возвращено прокурору для устранения допущенных нарушений уголовно-процессуального закона и составления обвинительного заключения в соответствии с требованиями уголовно-процессуального закона. Однако вопреки требованиям закона и решению Конституционного Суда РФ следователем было перепредъявлено обвинение Б. в отношении Н. и по эпизодам получения взятки от М. в период с октября по декабрь 2004 года и по должностному подлогу, учиненному 20 октября 2004 года. То есть суд был не вправе ставить перед прокурором вопросы о необходимости внесения изменений в предъявленное обвинение и в этой части должен был принять окончательное решение исходя из конкретных доказательств и фактического обвинения, предъявленного Б. Поэтому приговор не может быть признан законным и обоснованным. Просит приговор отменить, а уголовное дело прекратить.
Прокурором принесены возражения, в которых он считает доводы осужденного и адвокатов неубедительными, и просит оставить приговор без изменения.
Проверив дело, обсудив доводы, содержащиеся в кассационных жалобах, и возражения на них, Судебная коллегия находит приговор законным, обоснованным и справедливым.
Вывод суда о виновности Б. в инкриминируемых ему преступлениях соответствует фактическим обстоятельствам дела и основан на совокупности исследованных при судебном разбирательстве доказательств, которые приведены в приговоре.
Согласно приговору, в котором анализу и оценке подвергнуты все признанные достоверными доказательства, в частности, показания потерпевших Н., М., свидетелей Урамкиной, Валеевой, Мухаметгалеевой, Шайдуллина, Гибадуллиной, материалы уголовного дела и другие, достоверно зная об участии Н. в «контрольных» закупках наркотиков у М., Б. 10 октября 2004 года у себя в кабинете в ходе допроса Н. в качестве свидетеля потребовал взятку в 20 000 рублей, обещая не привлекать его к ответственности. Не получив в отведенное время денег, Б. в октябре – декабре неоднократно приезжал к знакомой Н., где тот жил, требуя деньги. В конце декабря Б. приехал туда же с неустановленным лицом, вывез Н. в лесопосадку, избили, требуя деньги, увеличив сумму до 50 000 рублей. Не получив денег и после этого, вновь приехал к Н., но не застав его, оставил записку с угрозами. Одновременно с этим, 29 сентября 2004 года, у задержанного по подозрению в сбыте наркотиков М. в связи с нахождением в его, Б., производстве по уголовному делу, потребовал у последнего взятку в 5000 рублей, обещая избрать меру пресечения в виде подписки о невыезде. Получив согласие и действуя в интересах М., Б. избрал указанную меру пресечения и в тот же день получил от него требуемую сумму. Затем на протяжении октября – декабря 2004 года Б. неоднократно встречался с М. и, обещая прекратить против него уголовное преследование, в четыре приема получил от него не менее 2000 рублей. В этот же период времени, идя навстречу просьбам М. о предоставлении времени для поиска денег, в октябре принял от того подложную справку о нахождении его на стационарном лечении в наркодиспансере, на основании которой, приобщив ее к делу, 20 октября 2004 года вынес постановление о приостановлении производства по делу в связи с болезнью обвиняемого (М.). Узнав от Б., что одним из оснований прекращения уголовного преследования является смерть обвиняемого, М. в декабре 2004 года в свидетельство о смерти Губайдуллиной Мафрузы внес изменения, указав свои фамилию, имя, отчество и другие данные, через жену передал ее Б., который на основании указанного документа вынес постановление о прекращении уголовного преследования в связи со смертью обвиняемого М. по уголовному делу, незаконно освободив его от уголовной ответственности.
Судебная коллегия не может согласиться с доводами, содержащимися в кассационных жалобах, о том, что приговор основан на порочных доказательствах, поскольку ни одно доказательство, юридическая сила которого вызывала сомнение, не было положено в обоснование тех или иных выводов суда.
Что касается показаний протерпевших Н. и М., то они не имели никакого преимущества перед остальными доказательствами и были оценены судом в совокупности со всеми сведениями, добытыми по делу.
При судебном разбирательстве тщательно проверялись все доводы в защиту Б., аналогичные содержащимся в кассационных жалобах самого осужденного и его защитников, которые обоснованно были признаны несостоятельными по основаниям, подробно приведенным в приговоре.
Доводы адвоката Шемаева о том, что после возвращения дела прокурору осуществлялось восполнение неполноты предварительного следствия, являются неубедительными, поскольку никаких новых доказательств по делу не собиралось, новые обстоятельства дела не устанавливались, юридическая оценка действий Б. осталась той же, как и при первоначальном направлении дела в суд.
Всесторонне, полно и объективно исследовав обстоятельства дела, оценив имеющиеся доказательства в их совокупности, проверив все версии в защиту Б. и отвергнув их, выяснив причины имеющихся противоречий и дав этому соответствующую оценку, суд пришел к обоснованному выводу о виновности Б. в инкриминируемых ему преступлениях.
Юридическая оценка действий Б. является правильной.
То обстоятельство, что М. обратился с заявлением о вымогательстве взятки спустя значительный промежуток, что Мухаметгалеева и Габидуллина обращались за кредитом для других целей, а не для дачи взятки Б., то это никоим образом не ставит под сомнение обоснованность осуждения последнего за содеянное…
Нарушений закона, являющихся основанием для отмены или изменения приговора, не имеется.
На основании изложенного и руководствуясь статьями 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Верховного Суда Республики Татарстан от 1 марта 2006 года в отношении Б. оставить без изменения, а кассационные жалобы – без удовлетворения.
Дело № 44-о03-36
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании кассационные жалобы осужденного Ф. и адвоката Ильиных В.И. на приговор Пермского областного суда от 13 февраля 2003 года, по которому Ф. осужден по статье 290 (ч. 1) УК РФ на три года лишения свободы условно с испытательным сроком два года с лишением права заниматься преподавательской деятельностью в течение одного года.
Заслушав доклад судьи Верховного Суда Российской Федерации Коваля B.C., заслушав объяснения осужденного Ф., адвоката Ильиных В.И., поддержавших доводы жалоб, мнение прокурора Мурдалова Т.А. об оставлении приговора без изменения, Судебная коллегия
установила:
Ф., работавший преподавателем Пермского филиала Уральского государственного университета путей сообщения, осужден за получение взятки лично и через посредника.
Преступление совершено им 2 июля 2002 года в г. Перми при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В суде Ф. вину не признал.
В кассационных жалобах:
осужденный Ф. просит приговор отменить, дело прекратить, указывая, что в отношении его была осуществлена провокация, а свидетель Сараев его оговорил. Считает, что его показания в ходе предварительного следствия были получены под воздействием недозволенных методов.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационной жалобы, Судебная коллегия не находит оснований для их удовлетворения.
Как следует из показаний Ф., допрошенного в ходе предварительного следствия в качестве подозреваемого, он подробно рассказал об обстоятельствах договоренности между ним и Сараевым об условиях сдачи экзаменов и защите контрольных работ и передаче ему денег.
Оснований считать, что Ф. оговорил себя под воздействием незаконных методов следствия не имеется, поскольку его показания получены в соответствии с уголовно-процессуальным законом, с участием адвоката и, кроме того, подтверждаются другими доказательствами.
Так свидетель Сараев дал показания об обстоятельствах дачи взятки осужденному, как они правильно установлены судом, а также изложены были самим Ф.
После передачи взятки сам Ф. и Сараев были задержаны работниками милиции, а из бардачка автомашины Ф., куда по его просьбе Сараев положил сверток с деньгами, были изъяты деньги в размере 12000 рублей.
О том, что они передали деньги Сараеву для Ф. с целью получить оценки без сдачи экзамена, пояснили в суде свидетели Русинов, Ильиных, Семериков, Зылев, Дубинович, Власов, Южаков, а за оценки за невыполненные контрольные работы – свидетели Шилов, Шехирев.
При таких обстоятельствах Ф. обоснованно осужден за содеянное, а его действиям дана правильная юридическая оценка.
Доводы осужденного о том, что в отношении его имела место провокация взятки, не основаны на законе, поскольку он не только назвал Сараеву расценки за невыполненные контрольные работы и несданные экзамены, договорился о даче взятки, но и принял предмет взятки – деньги.
Каких-либо нарушений норм уголовно-процессуального закона, влекущих отмену либо изменение приговора, в ходе предварительного следствия и судебного разбирательства не допущено.
Наказание осужденному назначено с учетом характера и степени общественной опасности преступления, обстоятельств дела, данных о личности.
Руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Пермского областного суда от 13 февраля 2003 года в отношении Ф. оставить без изменения, кассационную жалобу осужденного – без удовлетворения.
Дело № 3-04/2003
Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании 18 марта 2003 года уголовное дело по кассационной жалобе защитника осужденного адвоката Витенко В.Г. на приговор Тихоокеанского флотского военного суда от 26 декабря 2002 года, согласно которому военнослужащий войсковой части 2020 капитан Жмурко Иван Николаевич…осужден на основании статьи 290 (ч. 4, п. «в» и «г») УК РФ к…
Согласно приговору Жмурко признан виновным в получении взятки в крупном размере, сопряженном с вымогательством, при следующих обстоятельствах.
В первых числах сентября 2002 года он, будучи заместителем коменданта пограничной комендатуры «Ольга» по оперативной работе, решил воспользоваться предоставленными ему властными полномочиями и имеющейся у него по должности оперативной информацией для получения взятки в размере 10 тысяч долларов США от генерального директора ООО «Рыбзавод Валентин» Озеркина Т.В.
Для этого он 9 сентября в поселке Пермском Приморского края потребовал от Озеркина передать ему указанную сумму денег, угрожая в противном случае передать компетентным органам материалы для возбуждения уголовного дела о якобы совершенном рыболовной бригадой вверенных ему судов браконьерстве и создать препятствие в его предпринимательской работе.
Поскольку Озеркин не согласился сразу передать деньги, Жмурко неоднократно напоминал ему об этом, подтверждал намерение использовать имеющуюся у него информацию и властные полномочия во вред его деятельности. При этом 25 сентября он отдал неправомерное приказание подчиненному ему должностному лицу пограничного наряда запретить выход в море на промысел судна РС-300 № 124, чем создал реальные условия для причинения ущерба интересам Озеркина.
В связи с этим Озеркин в этот же день заявил в федеральные органы безопасности о вымогательстве Жмурко у него взятки и согласился под контролем передать Жмурко требуемые им деньги.
28 сентября в г. Владивостоке Озеркин высказал Жмурко согласие передать ему в качестве взятки 5 тысяч долларов США. Жмурко согласился с этим и пообещал Озеркину, что не будет совершать действий, направленных на возбуждение уголовного дела о браконьерстве, передаст ему якобы компрометирующие деятельность ООО «Рыбзавод Валентин» материалы, а в дальнейшем будет оказывать ему покровительство.
В 13-м часу 2 октября 2002 г. на улице Некрасовской в г. Владивостоке в личной автомашине Жмурко получил от Озеркина 5 тысяч долларов США, однако через несколько минут после этого был задержан сотрудниками федеральной службы безопасности, а деньги у него изъяты.
Заслушав доклад генерал-лейтенанта юстиции Пархомчука Ю.В., мнение старшего военного прокурора управления Главной военной прокуратуры Порывкина А.В., полагавшего необходимым приговор в отношении осужденного оставить без изменения, а кассационную жалобу защитника – без удовлетворения, Военная коллегия Верховного Суда РФ
установила:
в кассационной жалобе защитник осужденного адвокат Витенко В.Г., выражая несогласие с приговором, полагает, что суд…., несмотря на ходатайство защиты, суд не исключил из обвинения Жмурко вмененное в вину осужденному органами следствия отягчающее обстоятельство – совершение преступления с использованием доверия.
Наряду с этим в суде Жмурко фактически полностью признал свою вину, однако суд указал в приговоре, что он частично считает себя виновным. В то же время Жмурко считал, что вследствие непродолжительного обладания (в течение нескольких минут) предметом взятки и отсутствием возможности реально ею распорядиться его действия являются покушением, а не оконченным преступлением. Такое отношение к содеянному, по мнению защиты, является фактически полным признанием своей вины
Рассмотрев материалы уголовного дела и обсудив доводы кассационной жалобы, Военная коллегия приходит к выводу, что приговор в отношении Жмурко подлежит изменению.
Суд, правильно установив фактические обстоятельства, при которых Жмурко получил от Озеркина 5 тысяч долларов США, в то же время ошибочно квалифицировал его действия по пунктам «в», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
Как установлено в суде, на Жмурко как на заместителя коменданта пограничной комендатуры «Ольга» возлагались обязанности по организации и проведению оперативной работы на участке пограничной комендатуры, сбору и обобщению полученных данных, касающихся обеспечения охраны государственной границы на закрепленной за комендатурой территории.
Первичные документы по фактам административных нарушений он обязан был в течение 3-х суток представлять коменданту пограничной комендатуры, который по ним принимал решения.
Обнаруженные попутно, наряду с выполнением основных обязанностей, факты нарушений в области биоресурсов он обязан был также в течение указанного времени передавать соответствующие документы вышестоящим по должностному положению лицам, уполномоченным делать по ним выводы.
Однако Жмурко, посетив 2 сентября 2002 года рыболовецкое судно РС-300 № 124 и не имея никакой информации по подозрению бригады судна в браконьерстве, коменданту пограничной комендатуры в установленном порядке и сроки соответствующие данные не представил, а стал требовать от генерального директора Озеркина передачу ему первоначально 10 тысяч, а затем 5 тысяч долларов США за совершение в его пользу действий, утверждая, что у него имеются серьезные данные о якобы совершенном браконьерстве и он собирает документы для формирования уголовного дела. За переданные деньги он возвратит ему эти документы.
Согласно статье 290 УК РФ ответственность по указанному закону наступает в случае получения должностным лицом взятки за действия (бездействие) в пользу взяткодателя или представляемых им лиц, если такие действия (бездействие) входят в служебные полномочия должностного лица либо оно в силу должностного положения может способствовать таким действиям (бездействию), а равно за общее покровительство или попустительство по службе.
Из установленных судом обстоятельств дела видно, что осужденный никаких конкретных действий в пользу Озеркина или членов его рыболовецкой бригады не совершал и не намеревался совершить. Судебным следствием также установлено, что какими-либо материалами, свидетельствующими о совершении рыболовецкой бригадой судна РС-300 № 124 браконьерства или других противоправных действий, преследуемых уголовным законом, Жмурко не располагал. В это же время решался вопрос о переводе его по службе в другую организацию, которая никакого отношения к деятельности Озеркина не имела, и поэтому умысел Жмурко изначально был направлен на завладение денежными средствами путем обмана потерпевшего. Об этом свидетельствует то, что, намереваясь принудить Озеркина к даче денег, Жмурко неоднократно назначал ему встречи, проходившие в указанных им местах, многократно звонил ему по телефону, убеждая в разговорах в том, что деньги необходимо дать за серьезные нарушения в промысле морского ежа, ибо в противном случае деятельность рыбзавода может быть прекращена. На предложения Озеркина показать ему материалы он не реагировал.
Озеркин, зная, что бригада рыбзавода никаких нарушений не допускала, обратился в связи с указанными требованиями Жмурко к председателю совета директоров ООО «Рыбзавод Валентин» Литвинову, а затем к Третьякову – начальнику Ольгинской морской инспекции, на что последний ответил, что он не должен воспринимать Жмурко серьезно, что против рыбзавода никаких документов у него нет и что Жмурко просто хочет взять себе деньги.
Однако Жмурко, продолжая настаивать на своих требованиях, 16 сентября составил подложное извещение от имени начальника дознания Ивановой о якобы имеющихся в инспекции данных о браконьерстве и направил его Озеркину.
О том, что бригадой судна не была нарушена квота по отлову морского ежа, ему, Жмурко, неоднократно заявлял начальник Ольгинской морской инспекции Третьяков. Об этом категорически утверждал и сам Озеркин. Офицер Борисов, исполнявший обязанности начальника отдела оперативной деятельности в/части 2020, который проверил 24 сентября собранные Жмурко материалы, не нашел в них данных для такого обвинения, о чем заявил Жмурко. Несмотря на это, осужденный продолжал требовать от Озеркина передать ему деньги, а 25 сентября отдал неправомерное распоряжение пограничному наряду запретить выход в море указанного судна на промысел.
Совершенные Жмурко действия вынудили Озеркина 25 сентября обратиться в федеральные органы безопасности с заявлением о том, что Жмурко требует у него деньги.
При этом ни органы следствия, ни суд не установили, и об этом не указано в приговоре, какой ущерб законным интересам потерпевшего мог наступить от действий (бездействия) осужденного при неисполнении его требований потерпевшим о передаче денег или какие вредные последствия в случае дачи взятки предотвращались для потерпевшего, если к последнему не было и не могло быть каких-либо претензий в связи с его деятельностью в пограничной комендатуре.
При этом судом не было принято во внимание и не оценено то обстоятельство, что проведенной в ходе предварительного следствия проверкой переданных Жмурко Озеркину при получении денег собранных им материалов, а также проверкой имевшихся на указанном выше рыболовецком судне отчетных документов дознавателем государственной морской инспекции не установлено браконьерства в промысловой деятельности сотрудников ООО «Рыбзавод Валентин», о чем прямо указано в приговоре.
Таким образом, изложенное свидетельствует о том, что Жмурко ошибочно осужден за получение взятки.
Фактически он, используя свое служебное положение и доверие Озеркина, пытался обмануть его, введя в заблуждение, заявляя о том, что в отношении его и сотрудников существуют компрометирующие материалы, добиваясь передачи ему 5 тысяч долларов США. Однако преступный результат его действий не наступил, так как он был задержан на удалении нескольких метров от места получения денег, и поэтому не мог воспользоваться ими по независящим от него обстоятельствам, то есть совершил действия, предусмотренные частью 3 ст. 30 и пунктом «в» ч. 2 ст. 159 УК РФ – покушение на мошенничество, совершенное с использованием своего служебного положения.
При этом суд учитывает, что согласно примечанию 2 к статье 158 УК РФ полученные Жмурко деньги при хищении не относятся к крупному размеру…
С учетом изложенного и руководствуясь статьями 337, 338 (п. 4), 382 и 388 УПК РФ, Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации
определила:
приговор Тихоокеанского флотского военного суда от 26 декабря 2002 года в отношении Жмурко Ивана Николаевича изменить: переквалифицировать его действия со статьи 290 (ч. 4, п. «в» и «г») УК РФ на статью 30 (ч. 3) и пункт «в» ч. 2 ст. 159 УК РФ, предусматривающие уголовную ответственность за покушение на мошенничество, то есть хищение чужого имущества путем злоупотребления доверием, совершенное с использованием своего служебного положения…
В остальной части приговор в отношении Жмурко И.Н. оставить без изменения, а кассационную жалобу защитника осужденного – без удовлетворения.
Дело № 44-о06-84
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании 18 сентября 2006 года кассационные жалобы осужденных Т., Р., С., Г., адвокатов Мымрина Н.А., Килина Л.М., Лущеко Т.Н., Захаровой Ф.П. на приговор Пермского областного суда от 15 мая 2006 года, по которому
Т. осужден: по части 1 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ…
Р. осужден: по части 2 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 291 УК РФ – на 4 года, по пункту «а» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ…
С. осужден: по части 1 ст. 290 УК РФ (в редакции от 13 июня 1996 года), по части 2 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 290 УК РФ, по пункту «а» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по части 2 ст. 290 УК РФ, по части 1 ст. 290 УК РФ, по части 1 ст. 290 УК РФ…
Г. осужден: по пунктам «а», «г» ч. 1 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пункту «а» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пункту «а» ч. 4 ст. 290 УК РФ, по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ…
По делу также осуждены В., Н., Ш., М., М.А., А., приговор в отношении которых не обжалован.
Заслушав доклад судьи Семенова Н.В., объяснения адвокатов Мымрина Н.А., Килина Л.М., Захаровой Ф.П., мнение прокурора Гулиева А.Г., полагавшего оставить приговор без изменения, Судебная коллегия
установила:
Р. осужден за получение в сентябре 2002 года взятки в размере 100 000 руб., а С. – за получение взятки от Р. в размере 20 000 руб.
С. осужден за получение в феврале и сентябре 2003 года взяток через посредника в размере 20 000 руб. каждая.
Р. осужден за получение в августе 2003 года взятки в размере 200 000 руб., а С. – взяток в размере 20 000 руб. и 15 000 руб.
С. осужден за получение в январе 2004 года через посредника взятки в размере 40 000 руб.
С. осужден за получение в феврале 2004 года взятки в размере 50 000 руб.
Р. осужден за получение в ноябре 2002 года и в ноябре 2003 года взяток в размере 75 000 руб. каждая и в мае 2004 года взятки в размере 50 000 руб., за дачу Т. в ноябре 2004 года взятки в размере 50 000 руб., а Т. – за получение указанной взятки.
С. осужден за получение от Р. в ноябре 2002 года и в ноябре 2003 года взяток в размере 15 000 руб. каждая.
Г. и Т. осуждены за получение в сентябре 2004 года взятки в размере 200 000 руб., в октябре 2004 года взятки в размере 170 000 руб. и в ноябре 2004 года взятки в размере 50 000 руб.
С. осужден за получение от Г. и В. в сентябре 2004 года взятки в размере 50 000 руб. и в ноябре 2004 года взятки в размере 10 000 руб.
Т. осужден за получение в декабре 2004 года взятки в размере 280 000 руб., а Г. и Р. за получение взятки в размере 28 000 руб. каждый.
Т. и Р. осуждены за получение в январе 2005 года взятки в размере 300 000 руб.
Р. и Г. осуждены за получение в декабре 2004 года – январе 2005 года взятки в размере 700 000 руб.
Преступления совершены в гор. Перми при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В кассационных жалобах и дополнениях к ним:
осужденный Т. просит отменить приговор по эпизоду, связанному с Пермским заводом им. Кирова, переквалифицировать его действия по эпизодам, связанным с Соликамским магниевым заводом, Пермским велосипедным заводом, ОАО «Камтекс-Химпром», на статью 159 УК РФ, утверждает, что не являлся должностным лицом, ему не было предоставлено право давать обязательные указания судебным приставам-исполнителям, по эпизоду, связанному с Пермским заводом им. Кирова, осужден необоснованно, т. к. он сам выступил в роли взяткодателя;
адвокат Мымрин в защиту осужденного Т. просит по эпизоду, связанному с Соликамским магниевым заводом переквалифицировать его действия с пунктов «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ на часть 2 ст. 159 УК РФ, снизить наказание с применением статьи 73 УК РФ, а по остальным эпизодам приговор отменить и дело прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления, утверждает, что Т., как ведущий специалист, не являлся должностным лицом и его действия не могут быть квалифицированы по статье 290 УК РФ, он не выполнял организационно-распорядительные и административно-хозяйственные функции, судебные приставы-исполнители не находились у него в подчинении, он не мог оказать им покровительства, по эпизоду, связанному с Соликамским магниевым заводом, Т. ввел в заблуждение взяткодателя о своих возможностях, поэтому его действия должны квалифицироваться как мошенничество, по эпизоду, связанному с Пермским заводом им. Кирова, Т. денег не получал, а сам вынужден был дать взятку Р., но не может быть привлечен к ответственности, т. к. добровольно заявил об этом, по эпизодам, связанным с ОАО «Камтекс-Химпром», и Пермским велосипедным заводом получил от приставов деньги, но эти действия не могут быть расценены как получение взятки, т. к. он не является должностным лицом;
осужденный Р. просит приговор изменить, снизить назначенное ему наказание с применением статей 64, 73 УК РФ, считает, что по эпизоду, связанному с ОАО «Камтекс-Химпром» его действия должны быть квалифицированы по ч. 1 ст. 290 УК РФ, поскольку он производил необходимые действия по исполнительному производству, арест с имущества был снят на законных основаниях, по эпизоду с Пермским заводом им. Кирова суд необоснованно квалифицировал его действия по пунктам «а», «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, так как у него не было сговора с Т., он получил 150 000 руб., но ему не было известно, какую сумму получил Т., поэтому считает, что его действия должны быть квалифицированы по части 1 ст. 290 УК РФ, считает также, что суд в достаточной мере не учел смягчающие обстоятельства, его семейное положение и назначил ему излишне суровое наказание, просит снизить назначенное ему наказание и применить статью 73 УК РФ;
адвокат Килин в защиту осужденного Р. просит приговор изменить, снизить назначенное Р. наказание;
осужденный С. просит квалифицировать все его действия по части 1 ст. 290 УК РФ, назначить наказание, не связанное с лишением свободы, указывает, что его вина в получении взяток по исполнительному производству в отношении завода «Машиностроитель» не доказана, ссылаясь на то, что показаниям свидетелей Парфеновой и Р. доверять нельзя, т. к. Парфенова сама стремится избежать ответственности за получение взяток, а Р., как муж, помогает ей, показания Парфеновой противоречивы, считает, что его вина в получении двух взяток по 20 ООО руб. не доказана, утверждает, что он получил только одну взятку в сумме 7000 руб. в сентябре 2003 года, в феврале 2003 года взятку не получал, его действия по этому эпизоду должны быть квалифицированы по части 1 ст. 290 УК РФ, взятки от В. в сумме 15 000 руб. не получал, приговор основан лишь на показаниях В., его действия по этому эпизоду неправильно квалифицированы по пункту «а» ч. 4 ст. 290 УК РФ, так как он ни с кем в сговор не вступал, получение им взятки в конце января 2004 года должно быть квалифицировано по части 1 ст. 290 УК РФ, так как его действия по исполнительному производству были законны, указывает также, что при назначении наказания суд не учел его явку с повинной, семейное положение, а кроме того, необоснованно назначил ему наказание отдельно за каждое преступление, совершенное им до 8 декабря 2003 года, в дополнительной жалобе указывает, что дело в отношении его подлежало прекращению в связи с деятельным раскаянием;
адвокат Лущеко в защиту осужденного С. просит отменить приговор по эпизодам, связанным с Пермским заводом «Машиностроитель», указывает, что показания свидетеля Парфеновой о том, что она дважды давала С. взятки, противоречат показаниям Зарипова, С. признал получение одной взятки в сумме 7000 руб. в сентябре 2003 года, по эпизодам получения взяток в феврале и августе 2003 года от В. приговор подлежит отмене, т. к. вина С. не доказана, считает, что по остальным эпизодам действия С. должны быть квалифицированы по части 1 ст. 290 УК РФ;
осужденный Г. просит исключить по всем эпизодам обвинения квалифицирующий признак взятки «в крупном размере», снизить наказание и применить статью 73 УК РФ, ссылаясь на то, что не получал взяток в размере более 150 000 руб.;
адвокат Захарова в защиту осужденного Г. просит исключить по всем эпизодам обвинения квалифицирующий признак взятки «в крупном размере», снизить наказание и применить ст. 73 УК РФ, указывает, что Г. не имел информации об общих суммах полученных взяток, получал только часть сумм, считает, что суд не в полной мере учел смягчающие обстоятельства и назначил чрезмерно суровое наказание.
В возражениях на кассационные жалобы осужденных Г. и Р., адвоката Захаровой осужденный Т. выражает несогласие с их доводами.
Проверив материалы уголовного дела, обсудив доводы кассационных жалоб, Судебная коллегия находит приговор подлежащим отмене, а дело – направлению на новое судебное разбирательство ввиду неправильного применения уголовного закона в резолютивной части приговора, по которому подсудимые признаны виновными, а также ввиду существенного нарушения норм Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации при назначении подсудимым наказания.
По смыслу закона в резолютивной части приговора указывается уголовный закон, по которому подсудимый признан виновным, вид и размер наказания, назначенного подсудимому за каждое преступление, которое признано доказанным, а также окончательная мера наказания, подлежащая отбытию в соответствии со статьями 69–72 УК РФ.
Как видно по делу, требования закона, регламентирующего порядок назначения наказания в резолютивной части приговора и применения уголовного закона, по которому подсудимые признаны виновными, судом не соблюдены, а сам факт существенного нарушения закона не позволяет Судебной коллегии устранить указанные нарушения и решить все вопросы правильности квалификации действий осужденных за каждое преступление и правильность назначенного им наказания за содеянное.
Как видно по делу, ряд преступлений, которые признаны судом доказанными, совершены, как признал суд, в период как до внесения изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации Федеральным законом от 8 декабря 2003 года, так и после внесения изменений.
В соответствии с ранее действовавшим законом наказание назначалось не по эпизодам предъявленного обвинения, а по статьям Уголовного кодекса, а после внесения изменений в данный Кодекс, наказание назначается за конкретное преступление, т. е. по эпизодам, независимо от квалификации действий подсудимого.
Как видно из резолютивной части приговора, суд назначил осужденным наказание, перечислив лишь несколько раз статью Уголовного кодекса и не указав конкретно эпизоды преступления.
Поскольку, как указывалось выше, по делу необходимо решать вопрос о правильности квалификации действий осужденных по конкретным эпизодам преступлений, а также в связи с тем что приговор должен быть приведен в соответствие с прежней редакцией статьи 17 УК РФ, а следовательно, должен решаться вопрос об окончательном наказании по совокупности преступлений, Судебная коллегия не может при таких обстоятельствах внести изменения в приговор, и потому он подлежит отмене.
При новом судебном рассмотрении все доводы жалоб осужденных и адвокатов о виновности либо невиновности осужденных в том или ином конкретном преступлении, все вопросы правильной юридической оценки их действий, а также степени и роли участия каждого в инкриминируемых деяниях должны быть проверены и разрешены судом с точным соблюдением уголовного и уголовно-процессуального закона.
Поскольку действия осужденных Т., Р., С. и Г. взаимосвязаны, приговор в отношении них отменяется в полном объеме.
На основании изложенного, руководствуясь статьями 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Пермского областного суда от 15 мая 2006 года в отношении Т., Р., С. и Г. отменить и направить дело на новое судебное разбирательство в тот же суд в ином составе суда.
Меру пресечения Т., Р., С. и Г. не изменять, оставить в виде заключения под стражу.
Дело № 5-о07-100
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 19 июня 2007 года дело по кассационным жалобам осужденного Б., адвокатов Шаблыко Н.Н., Коронного Е.Б. на приговор Московского городского суда от 10 апреля 2007 года, которым Б. осужден по статье 290 (ч. 4, п. «в», «г») УК РФ…
Заслушав доклад судьи Степалина В.П., выступления осужденного Б., адвокатов Шаблыко Н.Н., Коронного Е.Б. по доводам жалоб, прокурора Хомутовского В.Ф., полагавшего приговор суда оставить без изменения, Судебная коллегия
установила:
при обстоятельствах, изложенных в приговоре суда, Б. признан виновным в том, что занимая должность начальника отдела экологического контроля Юго-Восточного административного округа Управления правового обеспечения и координации инспекционного экологического контроля Департамента природопользования и охраны окружающей среды города Москвы, и являясь заместителем главного государственного инспектора по охране природы города Москвы, должностным лицом, выполняющим надзорно-контрольные функции в государственном учреждении, 9 января 2007 года, в своем рабочем кабинете по улице 1-я Энтузиастов, дом 12-А, получил сопряженную с вымогательством взятку в крупном размере в виде 10 000 долларов США, что по курсу на тот день составило 263 311 рублей от И., действовавшего в интересах индивидуального предпринимателя Е. за согласование отвода земельного участка площадью 0,05 га для обустройства открытой автомобильной стоянки.
В кассационных жалобах и дополнениях:
осужденный Б. просит приговор суда отменить, дело направить на новое рассмотрение. Признает, что взял деньги от И., но никаких действий по согласованию отвода участка не совершал, не собирался совершать и не мог совершить, поскольку не обладал для этого необходимыми полномочиями, а лишь обманул И. и Е. относительно своих полномочий и подлинных намерений с целью присвоить деньги, в связи с чем должен нести ответственность за покушение на мошенничество по статьям 30 (ч. 3), 159 (ч. 4) УК РФ. Суд дал неправильную оценку исследованным доказательствам, не учел, что документы поступили 27 декабря 2006 года и до 15 января 2007 года был установлен срок исполнения, который он не оттягивал, что проект заключения по согласованию отвода земельного участка был составлен на обычной бумаге, что у него не было полномочий по согласованию объектов более 0,05 га и имеющих признаки самостроя, что И. и Е. приходили к нему сами, что он не мог создавать искусственные условия, угрожать, требовать взятку, поскольку отказное решение по отводу участка уже имелось от 20 ноября 2006 года. При назначении наказания суд необоснованно не применил статью 73 УК РФ, не учел влияние назначенного наказания на его исправление, условия жизни его семьи;
адвокат Шаблыко Н.Н., в защиту Б., просит приговор суда отменить и дело направить на новое рассмотрение. Указывает, что судебное следствие проведено односторонне и предвзято, с нарушением требований части 2 ст. 14 УПК РФ, выводы суда в приговоре не соответствуют фактическим обстоятельствам дела, судом неправильно оценены доказательства и необоснованно квалифицированы действия Б. как взятка, а не мошенничество. Суд не учел, что у Б. не было полномочий по совершению действий в пользу И. и Е. по согласованию земельного участка площадью 0,05 га и при наличии самостроя, что он их обманул, скрыл эти обстоятельства, что Е. и И. сами пришли к Б. и пытались обеспечить свои коммерческие интересы в обход действующего законодательства, поэтому их интересы были незаконные. Выводы суда в приговоре противоречивые, в частности, суд указал в приговоре, что Б. в пределах полномочий отказал в согласовании в отводе участка 20 ноября 2006 года, и в противоречие с этим выводом суд расценил действия Б. выразившиеся в утверждении невозможности согласования и возможности повторного отказа, как угрозу совершения действия, которые могут причинить ущерб законным интересам граждан, указал, что согласование отвода участка являлось незаконным, осудил Б. за незаконные действия. Вывод суда о том, что Б. оттягивал согласование, чем ставил И. и Е. в условия дачи взятки, сделан без учета того, что документы для повторного согласования были направлены 27 декабря 2006 года со сроком исполнения до 15 января 2007 года, а Б. они поступили только 9 января 2007 года и в этот же день по указанию Б. свидетелем Гуренковой был подготовлен проект заключения по согласованию. Вывод суда о том, что в течение месяца с 23 ноября 2006 года требовал от Е. справку от главы управы, противоречат показаниям свидетеля Мокшиной о том, что 18 декабря она по просьбе Е. подготовила письмо для повторного обращения по согласованию, при этом, приведенные в приговоре показания Мокшиной противоречат ее показаниям в протоколе судебного заседания, а именно, Мокшина не говорила, что Б. в течение месяца требовал справку и тем самым затягивал согласование. Суд не учел, что только в декабре 2006 года после болезни Е. состоялась вторая встреча, во время которой Б. в первый раз предложил принести письмо главы управы, никаких требований о деньгах не выдвигал, и лишь при встрече 26 декабря 2006 года И. договорился о даче 10 000 долларов США. В нарушение требований статьи 281 УПК РФ без ходатайств какой-либо из сторон были оглашены показания ранее допрошенных в судебном заседании свидетелей Филиппенко, Федосеева, Черных, Козловой, Мокшиной, которые при оглашении отсутствовали, а также в нарушение статей 240, 256 УПК РФ были оглашены показания подсудимого Б. Ошибочная квалификация действий осужденного повлекла назначение ему несправедливого строгого наказания, без применения статьи 73 УК РФ, при этом суд не учел длительный трудовой стаж Б., влияние назначенного наказания на исправление осужденного и условия жизни его семьи;
адвокат Коронный Е.Н., в защиту Б., просит приговор суда отменить и дело направить на новое рассмотрение. Указывает, что выводы суда в приговоре не соответствуют фактическим обстоятельствам дела, действия Б. ошибочно квалифицированы как получение взятки вместо мошенничества, при этом незаконно и необоснованно вменен квалифицирующий признак вымогательства взятки, поскольку Б. ничем не угрожал И. и Е., он лишь хотел завладеть деньгами с помощью обмана, говорил И. и Е., что якобы согласование будет выполнено, хотя не собирался этого делать и не имел такой возможности в связи с объемом полномочий, а у И. и Е. не было законных интересов, поскольку они стремились получить документы на земельный участок в обход действующего порядка. Вывод суда о том, что Б. при встречах требовал одну треть от суммы штрафа в размере 1 000 000 рублей, то есть 300 000 рублей, не подтвержден никакими доказательствами, основан на предположении. Выводы суда в приговоре содержат существенные противоречия, а именно, суд признал, что Б. отклонил 20 ноября 2006 года согласование об отводе земельного участка законно, в пределах своих полномочий, и одновременно признал, что Б. угрожал отказом в таком согласовании, хотя установлено, что согласование отвода земельного участка площадью 0,05 га с нарушениями природоохранного законодательства и признаками самовольного строительства, без направления в комиссию по самострою находится за пределами должностных полномочий Б…
В возражении на жалобы осужденного и адвокатов государственный обвинитель Макарова Н.Н. указывает о своем несогласии с ними.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб и возражения, Судебная коллегия находит, что оснований для отмены приговора суда не имеется.
Доводы в жалобе адвоката Шаблыко Н.Н. о том, что судебное следствие проведено односторонне и предвзято, с нарушением требований части 2 ст. 14 УПК РФ, являются несостоятельными, поскольку противоречат материалам дела.
Из протокола судебного заседания следует, что судебное следствие проведено в соответствии с требованиями статей 273–292 УПК РФ.
Все представленные сторонами доказательства были исследованы, заявленные ходатайства рассмотрены в установленном законом порядке. Никто из участников процесса, в том числе и адвокат Шаблыко Н.Н., не делали заявлений о том, что судебное следствие проводится односторонне и предвзято, с нарушением требований части 2 ст. 14 УПК РФ. Данных об этом, а также о том, что на подсудимого была возложена обязанность доказывать свою невиновность, в материалах дела нет, и в жалобе никаких конкретных данных не приводится.
Нарушение требований статей 240, 256, 281 УПК РФ судом не допущено. Показания на предварительном следствии допрошенных в судебном заседании свидетелей Филиппенко, Федосеева, Черных, Козловой, Мокшиной были оглашены по ходатайству государственного обвинителя с согласия стороны защиты, каких-либо вопросов или замечаний не поступило. Данных о том, что свидетели отсутствовали при оглашении показаний, нет, после оглашения показаний, в частности, свидетелю Козловой был задан ряд вопросов сторонами. Аналогично по ходатайству стороны обвинения с согласия стороны защиты были оглашены показания Б. на предварительном следствии.
При окончании судебного следствия ходатайств, в том числе о его дополнении не поступило (т. 3, л.д. 64, 76–78, 80).
Выводы суда о виновности Б. в получении взятки соответствуют фактическим обстоятельствам дела и основаны на проверенных в судебном заседании доказательствах: показаний И. и Е. о вымогательстве у них Б. взятки, требований 300 000 рублей за согласование отвода земельного участка, несмотря на наличие всех необходимых документов, о вынужденной передаче Б.И. 10 000 долларов США и задержании работниками правоохранительных органов Б. на месте происшествия при изложенных в приговоре обстоятельствах; показаний свидетелей Черных, Федосеева, Шапаренко, Лункина, Филатова, Филлипенко, Картаева, Чернецова о проведенном оперативном эксперименте, в ходе которого Б. получил взятку в сумме 10 000 долларов США и был задержан на месте; протокола осмотра места происшествия, аудио– и видеокассет, зафиксировавших получение Б. взятки при изложенных в приговоре обстоятельствах; показаний свидетеля Турецкой, подготовившей по указанию Б. проект согласования земельного участка; протокола конкурсной комиссии, справки, других документов в отношении Е. по земельному участку, подтверждающих законность интересов Е. и И.; других доказательств, подробно изложенных судом в приговоре. При этом судом учтены и показания самого осужденного Б., признавшего получение 10 000 долларов США от И. и Е., свое задержание на месте и изъятие указанных денег у него работниками правоохранительных органов при изложенных в приговоре суда обстоятельствах.
Всем исследованным в судебном заседании доказательствам, в том числе документам по земельному участку, проекту заключения по согласованию отвода земельного участка, должностным полномочиям, на которые имеются ссылки в жалобах, судом дана надлежащая оценка.
Суд сделал обоснованный вывод о виновности Б. в совершении инкриминированного ему преступления и правильно квалифицировал его действия по статье 290 (ч. 4, п. «в», «г») УК РФ.
Оснований для переквалификации действий Б. по доводам жалоб на статьи 30 (ч. 3), 159 (ч. 4) УК РФ, Судебная коллегия не находит.
Доводы в жалобах о том, что Б. не обладал необходимыми полномочиями по согласованию отвода земельного участка, не совершал и не мог совершить никаких действий, а лишь обманул И. и Е. с целью присвоить деньги, в связи с чем должен нести ответственность за покушение на мошенничество, а также о том, что у Е. и представлявшего его И. не было законных интересов, что они сами пришли к Б. и стремились получить документы на земельный участок в обход действующего порядка, являются несостоятельными.
Данная версия тщательно проверялась судом, обоснованно отвергнута, выводы суда об этом подробно мотивированы в приговоре, при этом, вопреки доводам в жалобах в указанных выводах суда никаких противоречий не имеется.
Установлено, что первоначально Б. в пределах своих полномочий отказал в согласовании отвода Е. земельного участка в 0,05 га, поскольку обнаружил на этом участке нарушения природоохранительного законодательства. Однако, в дальнейшем, вопреки своим должностным полномочиям, преследуя цель материального обогащения, вопреки действующему порядку не направил материал в Управление экологического контроля и в городскую комиссию по пресечению самовольного строительства, игнорировал требования о том, что к повторному рассмотрению материалы принимаются только на основании решения данной комиссии, без уведомления ГУП ГЛАВАПУ Мосархитектуры ЮВАО принял повторно к своему рассмотрению эти же документы с целью получения взятки за согласование Е. отвода земельного участка, в ходе встреч с ним и И. предъявлял необоснованные претензии, предлагал представить документы, не имеющие отношения к делу, говорил о необходимости выплаты ему вознаграждения в виде денег в сумме 300 000 рублей за согласование отвода земельного участка, в противном случае угрожал отказать в таком согласовании. Интересы Е. и представляющего его И. были законными. Е. являлся индивидуальным предпринимателем, участвовал в торгах и на основании итогового протокола конкурсной комиссии по выбору инвесторов на реализацию инвестиционных проектов префектуры ЮВАО Москвы стал победителем аукциона на право заключения краткосрочного договора аренды земельного участка площадью 0,05 га для обустройства открытой автомобильной стоянки на 4 года, и к возникшей на данном участке стихийной автостоянке никакого отношения не имел, необходимый пакет документов у него имелся, он в установленном законом порядке обратился в Центр по выполнению работ и оказанию услуг природоохранного назначения в режиме «Одного окна». Несмотря на данные обстоятельства, Б. незаконно требовал с Е. и И., которые пришли к нему выяснить причины отказа в согласовании земельного участка при наличии у Е. всех необходимых документов, денежное вознаграждение за совершение действий по согласованию земельного участка, поставил Е. в такие условия, при которых он был вынужден дать взятку. Получив согласие на дачу взятки Б. дал поручение специалисту отдела Турецкой подготовить проект согласования по отводу земельного участка, затем в своем рабочем кабинете лично получил от И., представлявшего интересы Е., 10 000 долларов США в качестве взятки, после чего был задержан, деньги изъяты.
Что касается доводов адвоката Шаблыко Н.Н. в жалобе о том, что якобы приведенные в приговоре показания свидетеля Мокшиной, осужденного Б. противоречат их показаниям в протоколе судебного заседания, а именно, Мокшина не говорила, что Б. в течение месяца требовал справку и тем самым затягивал согласование, Б. не говорил относительно его полномочий при согласовании земельных участков в 0,05 га, то из приговора суда следует, что указанных в жалобе показаний свидетеля Мокшиной в приговоре не приводится. Вывод суда о том, что в течение месяца Б. требовал от Е. справку от главы управы, основаны на показаниях Е. и И., согласующихся с показаниями свидетеля Антошиной о повторном направлении материалов Б. Показания осужденного Б., приведенные в приговоре, также соответствуют показаниям в протоколе судебного заседания (т. 3, л.д. 49–51, 64–70, 78–79)…
Нарушений уголовно-процессуального закона, влекущих отмену или изменение приговора суда, не имеется.
Руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Московского городского суда от 10 апреля 2007 года в отношении Б. оставить без изменения, а кассационные жалобы – без удовлетворения.
Дело № 2-16/06
Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 20 апреля 2006 года уголовное дело по кассационным жалобам осужденного X. и его защитников – адвокатов Апишиной О.Д. и Ткачева В.Г. на приговор Дальневосточного окружного военного суда от 3 февраля 2006 года, согласно которому военнослужащий войсковой части 1454 старший лейтенант
X… осужден к лишению свободы на основании части 2 ст. 290 УК РФ на 3 года с лишением права занимать должности, связанные с осмотром, задержкой и охраной рыболовецких судов, находящихся в исключительной экономической зоне Российской Федерации, а также судов, в отношении которых ведется административное преследование, и по части 1 ст. 332 УК РФ…
Заслушав доклад судьи генерал-майора юстиции Шалякина А.С., объяснения адвоката Жигалова В.М. в обоснование доводов кассационных жалоб, мнение старшего военного прокурора управления Главной военной прокуратуры Порывкина А.В., полагавшего необходимым с применением статьи 64 УК РФ снизить срок назначенного X. наказания по части 2 ст. 290 УК РФ и по совокупности преступлений до двух лет и шести месяцев лишения свободы, в остальной части приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы осужденного и его защитников – адвокатов Ткачева В.Г., Жигалова В.М. и Апишиной О.Д. – без удовлетворения, Военная коллегия
установила:
согласно приговору X. признан виновным в получении взятки за бездействие и неисполнение приказа начальника, причинившее существенный вред интересам службы.
Как установлено судом, эти преступления совершены при следующих обстоятельствах.
X., будучи назначенным по приказу командира войсковой части 2263 старшим группы по охране задержанного за незаконный вылов краба в исключительной экономической зоне РФ судна РШ «Сосин Мару-28», прибыл 10 июня 2005 г. с тремя матросами на его борт и приступил к исполнению возложенных на него обязанностей по охране судна и крабов. Когда судно для смены воды в трюмах с крабами снялось с рейда и вышло в прибрежное море, к X. обратился матрос задержанного судна Паць и предложил за взятку не препятствовать экипажу в выбросе в море части арестованной продукции (в возбуждении уголовного дела в отношении Паць по факту дачи взятки отказано на основании примечания к статье 291 УК РФ). Взяв взятку в 5000 долларов США (142 335 руб. 50 коп.), X. отдал подчиненным матросам распоряжение не препятствовать экипажу выбросить в море часть арестованного краба. Воспользовавшись бездействием X., отказавшегося выполнять приказ по охране морепродуктов, экипаж судна выбросил в море примерно 7000 кг краба из 15 000 кг от общего его количества, чем интересам службы был причинен существенный вред.
6 июля 2005 года X. явился с повинной в военную прокуратуру и выдал полученные им в виде взятки доллары США
Адвокат Апишина О.Д. в кассационной жалобе также ставит вопрос об изменении приговора в отношении X. с реальным, а не формальным учетом смягчающих наказание обстоятельств она просит применить к X. положения статьи 73 УК РФ. При этом защитник указывает, что без содействия следствию со стороны X. раскрытие преступления было бы невозможно, поскольку других доказательств его вины в получении взятки нет. Суд же это обстоятельство вообще никак не учитывал.
По мнению защитника – адвоката Ткачева В.Г., X. справедливо осужден по части 1 ст. 332 УК РФ, поскольку он не выполнил должным образом поставленную перед ним задачу по охране морепродуктов. Однако субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 УК РФ, X. не является, поскольку приказ о наделении его специальными полномочиями был подписан после убытия X. на охраняемое судно и до него доведен не был. На этом основании адвокат просит приговор в части уголовного преследования X. по части 2 ст. 290 УК РФ отменить за отсутствием в его действиях состава преступления.
Рассмотрев материалы дела и обсудив доводы, приведенные в кассационных жалобах, Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации находит, что выводы суда о виновности X. в совершении вмененных ему по приговору преступных действий соответствуют фактическим обстоятельствам дела и основаны на проверенных в судебном заседании доказательствах, которые полно и правильно изложены в приговоре и в кассационных жалобах по существу не оспариваются.
Утверждения в кассационной жалобе защитника – адвоката Ткачева В.Г. о том, что X. не является субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 УК РФ, поскольку приказ о наделении его специальными полномочиями был подписан после убытия на охраняемое судно и до него доведен не был, нельзя признать состоятельными.
Суд обоснованно признал установленным, что войсковая часть 2263, во временное подчинение командира которой поступил X., в соответствии со статьей 35 Федерального закона от 17 декабря 1998 г. № 191-ФЗ «Об исключительной экономической зоне Российской Федерации» и Указом Президента Российской Федерации от 1995 года № 950 является структурным подразделением органа исполнительной власти по безопасности (ФСБ России) и осуществляет охрану Государственной границы Российской Федерации, а также исключительной экономической зоны, ее живых и неживых ресурсов в целях их сохранения, защиты и рационального использования, защиты морской среды, экономических и иных законных интересов Российской Федерации.
Приказом командира этой войсковой части от 10 июня 2005 г. № 253 X. был назначен старшим группы охраны задержанного в исключительной экономической зоне Российской Федерации за незаконный вылов краба судна РШ «Сосин Мару-28», находившегося на рейде в порту Корсаков.
Содержание приказа и его сущность были доведены до X. в устной форме на инструктаже у заместителя начальника штаба войсковой части 2263 Чучуева.
Свидетель Чучуев в судебном заседании, в частности, показал, что инструктаж X. по содержанию указанного приказа он проводил лично по трем направлениям: 1) недопущение ухода из порта Корсаков; 2) недопущение выброса находящейся на судне продукции; 3) недопущение контакта экипажа с посторонними лицами, так как судно было оформлено в пограничном таможенном порядке на выход за пределы Российской Федерации. При этом им было определено, что режим работы и несения вахты по охране трюмов, помещений определяет сам X., который в этих целях поддерживает связь с оперативным дежурным войсковой части 2263 на 16-м канале УКВ радиостанции. В этот же день, 10 июня 2005 года, группа X. убыла на борт судна (т. 4, л.д. 74).
Таким образом, X. в установленном порядке был временно наделен полномочиями по организации охраны судна и незаконно добытых морепродуктов, фактически принадлежавших государству и являвшихся предметом нарушения природоохранного законодательства Российской Федерации. При этом в период нахождения судна на рейде в порту Корсаков, а также при санкционированном выходе в море для смены воды X. являлся единственным должностным лицом береговой охраны Федеральной службы безопасности Российской Федерации, имеющим право отдавать распоряжения, обязательные для выполнения всеми лицами, находившимися на задержанном судне-нарушителе.
Сам X. субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 УК РФ, себя последовательно признавал и давал подробные объяснения, как касающиеся своего должностного положения во время пребывания на судне, так и о предоставленных ему правомочным лицом специальных полномочиях в отношении членов экипажа.
Поскольку X., являясь должностным лицом, наделенным в установленном порядке от имени командования войсковой части 2263 организационно-распорядительными функциями, получил взятку за невоспрепятствование взяткодателю выбросить в море часть краба, что он совершил путем бездействия вопреки непосредственно возложенным на него должностным обязанностям, Военная коллегия находит правильной квалификацию судом содеянного им по части 2 ст. 290 УК РФ.
Наряду с этим в действиях X. содержатся также и все признаки преступления, предусмотренного частью 1 ст. 332 УК РФ, поскольку, помимо получения взятки, имело место неисполнение им приказа начальника, отданного в установленном порядке, причинившее существенный вред интересам службы….
На основании изложенного, руководствуясь статьями 377, 378 (ч. 1, п. 4) и 388 УПК РФ, Военная коллегия Верховного Суда Российской Федерации
определила:
В остальном приговор оставить без изменения, а кассационную жалобу защитника – адвоката Ткачева В.Г. – без удовлетворения.
Дело № 53-о06-68
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 21 ноября 2006 года дело по кассационной жалобе адвоката Сулейманова И.С. на приговор Красноярского краевого суда от 9 августа 2006 года, которым
П…осужден по статьям 30 (ч. 3), 159 (ч. 2) УК РФ, по статье 291 (ч. 2) УК РФ…
По делу осуждены Б., Г., К., Д., Б.А. и Б.К., приговор в отношении которых не обжалован.
Заслушав доклад судьи Глазуновой Л.И., выступление прокурора Шаруевой М.В., полагавшей оставить приговор без изменения, Судебная коллегия
установила:
П. осужден за покушение на завладение чужим имуществом путем обмана, группой лиц по предварительному сговору, и за дачу взятки должностному лицу за совершение им заведомо незаконных действий.
Преступление совершено в гор. Красноярске в ноябре 2005 года – январе 2006 года при указанных в приговоре обстоятельствах.
В судебном заседании П. свою вину признал полностью.
В кассационной жалобе адвокат Сулейманов И.С. в защиту интересов осужденного П. просит приговор в части осуждения за дачу взятки должностному лицу отменить и дело прекратить.
Основанием к этому указывает, что на предварительном следствии П. оговорил себя, опасаясь, что арестуют его сестру, которая, будучи не осведомленной о намерениях брата, участвовала в совершении незаконных действий.
Адвокат заявляет, что П. не знал, на какие цели и кому переданы деньги в сумме 10 тысяч рублей, в связи с чем, по мнению адвоката, в действиях его подзащитного отсутствует состав преступления, предусмотренный статьей 291 УК РФ, в связи с чем просит об отмене приговора в этой части и прекращении уголовного дела.
С учетом внесения в приговор изменений и данных о личности осужденного по статьям 30 (ч. 3), 159 (ч. 2) УК РФ он просит назначить наказание с применением статьи 73 УК РФ.
В возражениях государственный обвинитель Ануфриенко А.А., подробно остановившись на доказательствах, подтверждающих вывод суда о доказанности вины П. в совершении преступления, предусмотренного статьей 291 УК РФ, считает, что кассационная жалоба удовлетворению не подлежит.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационной жалобы, Судебная коллегия оснований к их удовлетворению не усматривает.
Вина П. в совершении преступления при указанных в приговоре обстоятельствах доказана.
П. в судебном заседании пояснил, что он осенью 2005 года приобрел неисправный автомобиль, на ремонт которого необходимы были деньги, а в наличии таковых у него не имелось. Зяблицев предложил ему оформить «ложное» дорожно-транспортное происшествие и получить со страховой компании деньги. Они через знакомых вышли на сотрудников ГАИ, которые оформили ему документы, подтверждающие ДТП, которого фактически не было. За оформление фиктивного ДТП через К. сотрудникам милиции он передал 10 000 руб.
О том, что за оформление фиктивных документов о дорожно-транспортном происшествии П. сотрудникам милиции были переданы деньги, подтвердил в судебном заседании и осужденный по этому же делу К.
Осужденные Б. и Г. подтвердили факт передачи им денег за составление фиктивных документов о дорожно-транспортном происшествии.
Оценив добытые доказательства, суд обоснованно пришел к выводу, что П. дал взятку должностному лицу за совершение им незаконных действий.
Заявление адвоката Сулейманова И.С. в той части, что его подзащитный, передавая деньги, не был осведомлен о том, кому они подлежат передаче и за что, являются несостоятельными, поскольку опровергаются исследованными в судебном заседании и приведенными в приговоре доказательствами, в том числе и показаниями самого осужденного, подтвердившего, что знал, кому и за какие услуги он дает 10 000 рублей.
Вина П. в покушении на хищение чужого имущества путем обмана тоже доказана, подтверждается доказательствами, приведенными в приговоре, и не оспаривается в кассационной жалобе.
Действиям осужденного дана правильная юридическая оценка.
Нарушений уголовно-процессуального закона, влекущих отмену приговора, по материалам дела не установлено.
Наказание назначено с учетом характера и степени общественной опасности содеянного, данных о личности осужденного и смягчающих обстоятельств, оснований к его снижению Судебная коллегия не усматривает.
Руководствуясь статьями 377, 378 и 388 УПК РФ, Судебная коллегия,
определила:
приговор Красноярского краевого суда от 9 августа 2006 года в отношении П. оставить без изменения, а кассационную жалобу С. – без удовлетворения.
Дело № 91-о05-9
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 23 января 2006 года кассационные жалобы осужденной М., адвоката Мамченко А.И., представление государственного обвинителя Шинкевича И.В. на приговор Псковского областного суда от 29 сентября 2005 года, которым
М…осуждена по части 3 ст. 290 УК РФ к…
М. приговором суда признана виновной и осуждена за то, что она, являясь должностным лицом – главой муниципального образования «Плюсский район» Псковской области, 1 марта 2005 года в своем служебном кабинете получила от Каткова А.Н. взятку в виде денег – в размере 20 тысяч рублей за незаконные действия в пользу взяткодателя – освобождение государственного дорожно-ремонтно-строительного предприятия (ГДРСП), руководителем которого являлся Катков А.Н., от обязательной поставки 111,7 куб. м дров Плюсской средней школе при указанных в приговоре обстоятельствах.
Заслушав доклад судьи Грицких И.И., объяснения осужденной М. и ее защитника Мамченко А.И., поддержавших жалобы, мнение прокурора Митюшова В.П., не поддержавшего представление, полагавшего необходимым оставить приговор без изменения, Судебная коллегия
установила:
… В кассационной жалобе осужденная М. указывает, что взятку в виде денег за незаконные действия в пользу взяткодателя она не получала, с приговором не согласна.
Она не освобождала и не могла освободить Плюсское ГДРСП от поставки дров в школу, ибо глава Плюсского района не имеет на то полномочий и возможности. Обязанность поставки дров Плюсским ГДРСП Плюсской средней школе была регламентирована распоряжением администрации Псковской области, и контроль за этим был возложен на заместителя главы администрации Псковской области. Об обязанности контроля и учета этих дров со стороны администрации района не было указано. Была лишь устная договоренность комитета природоохранных ресурсов о том, чтобы учетом занимался специалист комитета по управлению муниципальным имуществом Плюсского района, которым является Смирнова Г.И.
Она (М.) подписывала договор от 29 января 2004 года об обязательстве Плюсского ГДРСП перед школой, когда работала в подчинении Каткова А.Н. главным инженером, оставила у Смирновой. Катков должен был получить договор между ГДРСП и школой на поставку дров и на основании этого договора и распоряжения области от 9 марта 2004 года № 160 получить лесорубочный билет, что им и было сделано, когда она уже работала главой Плюсского района.
Дело в отношении ее сфабриковано правоохранительными органами.
В ходе судебного следствия она заявила, что телефонные разговоры смонтированы и приобщены к материалам уголовного дела. Адвокатом Мамченко А.И. было заявлено ходатайство о проведении судебнокриминалистической экспертизы аудиозаписей, приобщенных к материалам уголовного дела в качестве вещественных доказательств, однако в удовлетворении ходатайства судом было отказано.
В суде, как излагает осужденная в жалобе, она заявила, что на предварительном следствии на нее оказывалось давление (в чем это выразилось, не указывает), она чувствовала свою незащищенность, опасалась за свое здоровье. При нахождении ее на лечении в областной больнице к ней приходил оперуполномоченный Иванов П.А., не имея от следователя поручения на проведение процессуальных действий.
Считает, что обвинение основано на противоречивых показаниях свидетеля Каткова А.Н.
Полагает, что вышеизложенные ею обстоятельства свидетельствуют о нарушении ее прав, гарантированных Конституцией Российской Федерации, при этом ссылается на пункт 4 ст. 15, пункт 1 ст. 19, пункт 2 ст. 45.
В кассационной жалобе адвокат Мамченко А.И., выступающая в интересах осужденной М., находит приговор незаконным и необоснованным.
С точки зрения адвоката, суд первой инстанции неправильно применил уголовный закон; обвинение, предъявленное осужденной, не соответствует составу преступления, предусмотренному частью 3 ст. 290 УК РФ. Приводит в жалобе предъявленное М. обвинение. Указывает, что анализ обвинения свидетельствует о том, что ее подзащитной не вменяется в вину совершение или намерение совершить какие-либо незаконные действия. Фактически она обвиняется не в получении взятки за незаконные действия, а за получение денег от Каткова в сумме 20 тысяч рублей за высказанное ею предложение Каткову освободить ГДРСП от поставки дров в школу, что по смыслу статьи 290 УК РФ не является получением взятки, а может образовывать иной состав преступления, в частности, мошенничество. В обвинении М. отсутствует конкретизация незаконных действий.
Суд первой инстанции аргументы стороны защиты не принял во внимание, квалифицировал действия М. как получение взятки.
Как излагает адвокат, суд пришел к выводу, что М. фактически освободила Плюсское ГДРСП от обязательной доставки в школу дров, однако этот вывод не подтверждается обстоятельствами, установленными в судебном заседании. Адвокат ссылается на показания свидетеля Смирновой Г.И., отчет об удовлетворении потребности бюджетных учреждений лесозаготовителями за 2004 год, подписанный и.о. главы Плюсского района от 2 июня 2005 года, в котором отсутствуют сведения об исполнении ГДРСП обязательства по поставке дров в школу, на то, что договор между ГДРСП и Плюсской средней школой не расторгнут, это обязательство ГДРСП перед школой не аннулировано и не прекращено. Адвокат делает вывод, что М. для освобождения ГДРСП от обязанности поставки дров в школу конкретных действий не предпринимала, фактически от этой обязанности это предприятие не освобождала.
Протоколы осмотра и прослушивания фонограмм на аудиокассетах «Сони ЕФ-90» и «Махелл HR-90» адвокат считает недопустимыми доказательствами.
Суд по собственной инициативе в отсутствие ходатайства стороны обвинения направил запрос начальнику УВД области, в котором поставил вопросы о дате судебного решения на прослушивание телефонных переговоров, о сроке, в течение которого могло проводиться оперативное мероприятие, о времени переговоров и другие, что, по мнению адвоката, не вправе был делать. Суд нарушил требования статей 14, 15, части 4 ст. 235 УПК РФ, добыв доказательства обвинения; ответ на этот запрос послужил основанием для отказа в удовлетворении ходатайства защиты об исключении этих протоколов из числа доказательств и о назначении по делу судебно-криминалистической экспертизы; этот ответ является одним из доказательств обвинения.
Оставление без удовлетворения ходатайств об исключении указанных ею вышеоспариваемых доказательств, о проведении экспертизы находит необоснованным. Аргументы М. о наличии монтажа на фонограммах судом не опровергнуты, должны толковаться в ее пользу.
Вывод суда об относимости такого доказательства, как расчет потребности количества дров, необходимых котельной Плюсского ГДРСП на отопительный сезон 2004–2005 года, от 3 декабря 2004 года, не соответствует фактическим обстоятельствам, исследованным в судебном заседании. Суд не указал, каким образом наличие этого перерасчета могло повлечь освобождение ГДРСП от поставки дров в школу, какая взаимосвязь имеется между потребностью дров на отопительный сезон ГДРСП и его обязанностью поставки дров в школу.
Адвокат утверждает, что в основу обвинения М. положены недопустимые, неотносимые доказательства, противоречивые показания свидетеля Каткова А.Н.; приходит к выводу о недоказанности вины М. в совершении преступления, предусмотренного частью 3 ст. 290 УК РФ, просит приговор отменить, уголовное дело в отношении М. прекратить за отсутствием в ее действиях состава преступления.
В возражениях на жалобы государственный обвинитель Шинкевич И.В., приведя мотивы, доводы жалоб находит несостоятельными и надуманными, считает, что жалобы осужденной и адвоката удовлетворению не подлежат…
Проверив материалы уголовного дела, обсудив доводы осужденной М. и ее защитника Мамченко А.И., изложенные в их кассационных жалобах, а также доводы государственного обвинителя Шинкевича И.В. в представлении, Судебная коллегия считает, что вина М. в содеянном ею подтверждена собранными по делу, проверенными в судебном заседании и указанными в приговоре доказательствами.
Сама М. в судебном заседании пояснила, что в марте 2004 года она была избрана главой администрации Плюсского района. Ранее она работала в должности инженера, а затем – главного инженера Плюсского государственного дорожно-ремонтно-строительного предприятия, руководителем которого являлся Катков А.Н. С последним у нее сложились хорошие отношения.
Занимая должность главы района, она много тратила личных денег на представительские расходы – на приобретение подарков работникам администрации района и других организаций в связи с праздниками, юбилеями и иными событиями. Однажды в ноябре 2004 года при разговоре с Катковым А.Н. она сказала ему об этой проблеме. Тот обещал ей в этом помочь. В середине января 2005 года Катков А.Н. предложил оказать ей помощь. Она согласилась принять от него деньги, хотела поздравить женщин с праздником 8 марта, хотя понимала, что поступает неправильно. Собиралась оприходовать его деньги по кассе. Сумму они не оговаривали.
1 марта 2005 года после получения денег от Каткова А.Н. в ее служебный кабинет зашли работники милиции и предложили ей выдать те деньги. Она сообщила, что полученные от Каткова А.Н. деньги находятся в ящике письменного стола, после чего из него было изъято 20 тысяч рублей.
М. утверждала в суде, что взятку от Каткова А.Н. не получала.
Об обязанности ГДРСП поставить дрова Плюсской средней школе знала, поскольку сама, работая еще на том предприятии, оформляла документы, в январе 2004 года от имени начальника ГДРСП подписала договор со школой. Однако Катков А.Н., предлагая ей материальную помощь, никаких условий, в том числе относительно поставки дров школе, не ставил. Она ему тоже ничего при получении от него денег не обещала. Как глава района, она не вправе была освободить ГДРСП от поставки дров школе.
Дав анализ доказательствам по делу, приведя мотивы в приговоре, суд обоснованно доводы М. о том, что она от Каткова А.Н. взятку не получала, признал несостоятельными.
Так, свидетель Катков А.Н. в судебном заседании показал, что он является начальником ГДРСП; это предприятие имеет лицензию на заготовку древесины. Ежегодно предприятием подавалась заявка в администрацию района на заготовку древесины для своих нужд, к которой приобщался расчет потребности дров для котельной. Оформлялись документы, и из областной администрации приходило распоряжение о получении лесорубного билета, выделялась лесная делянка для разработки. При этом предприятие обязано было поставить определенный объем дров для нужд социального учреждения района. Подготовкой документов на отопительный сезон 2004–2005 годов занималась М., работавшая в то время в ГДРСП главным инженером, в том числе связанными с заключением договора с Плюсской средней школой о поставке 111,7 куб. м дров с выделенного участка лесного фонда.
В марте 2004 года М. была избрана главой администрации Плюсского района.
Работник администрации района Смирнова Г.Н. напоминала ему о необходимости исполнения договора по поставке дров школе. Он объяснял ей, что заготовка древесины на выделенной делянке возможна в зимний период, к этой работе приступит в ноябре – декабре.
Примерно в конце лета – начале осени 2004 года во время одного из разговоров в ее служебном кабинете М. заявила ему, что если он намерен и в дальнейшем работать, то должен платить ей деньги. Как понял, она может ходатайствовать о «снятии» его с должности. Примерно через месяц об этом разговоре он сообщил начальнику Плюсского РОВД Васильеву П.Н., который дал ему совет обратиться с заявлением в прокуратуру.
Потом во время телефонного разговора М. сказала ему (Каткову), что освободит его от поставки дров школе, а он должен за это с ней рассчитаться. Не желая «портить» с М. отношения, согласился с ее предложением. При новом состоявшемся разговоре М. сказала, что для освобождения от поставки дров школе ему нужно составить перерасчет в потребности древесины, что им и было сделано. По указанию М. этот перерасчет к нормативам отопления для котельной ГДРСП он передал Смирновой Г.В. Пояснил ей, что этот вопрос согласовал с М., она его освободила от поставки дров школе, предложил С. выяснить это у осужденной. С. по этим вопросам ему больше не звонила. После этого М. в телефонных разговорах неоднократно говорила ему о необходимости передачи ей денег. Он соглашался передать ей 20 тысяч рублей, поскольку стоимость 100 кубов дров была не больше этой суммы, но М. говорила, что этого мало. После Нового года М. напоминала ему о деньгах, с ее слов, ей нужны были деньги, так как она собиралась в отпуск, должна была уезжать. Говорила, что если он не будет правильно вести себя, то работать не будет.
1 марта 2005 года он пришел к М. в кабинет и передал ей деньги в сумме 20 тысяч рублей. Она спросила, сколько, он ответил, после чего М. деньги положила в ящик стола, подтвердила, что дрова школе поставлять не надо.
Суд обоснованно указанные выше показания Каткова А.Н. признал достоверными и положил их в основу обвинительного приговора в отношении М., поскольку они подтверждаются другими доказательствами по делу.
Из акта осмотра и передачи денежных средств от 1 марта 2005 года видно, что К. были переданы 20 тысяч рублей – тринадцать купюр достоинством 1000 рублей каждая и четырнадцать купюр достоинством 500 рублей каждая. Эти купюры были ксерокопированы, их номера и серии отражены в акте.
Согласно протоколу осмотра места происшествия от 1 марта 2005 года в служебном кабинете главы Плюсского района М. в ящике стола были обнаружены и изъяты денежные купюры в количестве 13 штук достоинством 1000 рублей каждая и 14 штук достоинством 500 рублей каждая. Их номера и серии соответствуют номерам и сериям денежных купюр, переданных работниками милиции Каткову А.Н. в рамках осуществления оперативно-розыскных мероприятий.
Сам факт получения М. от Каткова А.Н. 20 тысяч рублей в жалобах не оспаривается, подтверждается, кроме указанных выше доказательств, данными видеокассеты SKC.
Свидетель Смирнова Г.И. в судебном заседании пояснила, что она вела учет выполнения договорных обязательств лесозаготовителей по поставке дров общеобразовательным учреждениям. После издания администрацией области распоряжения от 9 марта 2004 года о предоставлении Плюсскому государственному дорожно-ремонтно-строительному предприятию участка лесного фонда объемом 439 куб. м, получения лесорубочного билета предприятием она звонила Каткова А.Н. и напоминала о необходимости поставки дров для отопления Плюсской средней школы. Катков А.Н. говорил, что разработка выделенной делянки возможна лишь в зимний период, ссылался на отсутствие у него исправной техники. Примерно с июля 2004 года она (Смирнова) была отстранена от работы с лесом. В ноябре устным распоряжением М. вновь возложила на нее обязанности заниматься лесом. Потом вызвала ее к себе в кабинет и сказала, что Каткову А.Н. нужно оформить документы о выделении делянки для отопления производственных помещений. Она (Смирнова) сказала М., что этого делать не положено, так как у ГДРСП производственное помещение не отапливается, однако М. дала указание оформить распоряжение о предоставлении Каткову А.Н. делянки.
Катков А.Н. представил ей (Смирновой) перерасчет потребности котельной ГДРСП в дровах, сообщил, что М. освободила его от поставки дров школе, сказал, что если у нее (Смирновой) в связи с этим имеются вопросы, то за разъяснениями она может обратиться к М.
После этого по поводу поставки дров школе она Каткову А.Н. не звонила.
Смирнова Г.И. указала, что все документы, которые она готовила, оформляла, М. видела. Последняя требовала заносить всю информацию в компьютер, просматривала ее.
Плюсским ГДРСП дрова Плюсской средней школе не были поставлены.
Изложенные показания Смирновой соответствуют материалам дела.
Вина осужденной в совершении установленного приговором преступления подтверждается протоколами осмотра и прослушивания фонограмм на аудиокассетах «maxell UR 90» и «SON I EF 90» с аудиозаписями разговоров Каткова А.Н. и М., исследованными в ходе судебного разбирательства дела, другими приведенными судом доказательствами.
Оценив каждое доказательство с точки зрения относимости, допустимости, достоверности, а все их в совокупности с точки зрения достаточности для разрешения дела, суд пришел к обоснованному выводу о доказанности вины М. в получении от Каткова А.Н. взятки в виде денег. По указанным в приговоре основаниям действия М. по части 3 ст. 290 УК РФ квалифицированы правильно.
Выводы суда мотивированы, они соответствуют фактическим обстоятельствам дела, основаны на проверенных в судебном заседании доказательствах.
Обстоятельства по делу исследованы полно, всесторонне, объективно.
Положенные в основу обвинительного приговора в отношении М. доказательства получены в установленном законом порядке, их допустимость сомнений не вызывает. Каждое доказательство подтверждается другими фактическими данными по делу, все они в своей совокупности согласуются между собой. Всем доказательствам по делу в их совокупности при постановлении приговора дана верная юридическая оценка.
Не доверять показаниям свидетеля Каткова А.Н. у суда оснований не было. Как на предварительном следствии, так и в судебном заседании он давал подробные, последовательные показания. Противоречий в его показаниях, влияющих на выводы суда о виновности М. в содеянном, не имеется. Тот факт, что в ходе судебного заседания Катков А.Н. не мог вспомнить номер сотового телефона осужденной, кто из них звонил другому в том или ином случае их разговоров по телефону, а также конкретные даты сделанного им перерасчета потребности в дровах, начала разработки лесного участка и подробные данные, на что указывает М. в жалобе, не свидетельствует о недостоверности его пояснений в целом относительно обстоятельств дачи им взятки М.
Оговора осужденной со стороны свидетелей Каткова А.Н., Смирновой Г.И. Судебная коллегия не усматривает.
Ходатайства стороны защиты о признании протоколов осмотров и прослушивания фонограмм на аудиокассетах недопустимыми доказательствами судом рассматривались в установленном законом порядке и обоснованно оставлены без удовлетворения. Этим доказательствам в приговоре дана надлежащая правовая оценка.
Свидетель Иванов П.А. пояснил в судебном заседании, что в конце августа 2004 года в ОБЭП УВД Псковской области поступила оперативная информация о том, что глава Плюсского района М. стала «обкладывать данью» предпринимателей, занимающихся лесом. Эта информация была доложена начальнику УВД области Матвееву С.Е. Было заведено дело оперативного учета. С санкции областного суда осуществлялось прослушивание сотового телефона М. Этой работой занималось управление специальных технических мероприятий. Ему приходили сводки, из которых он делал выборку телефонных разговоров, представляющих оперативный интерес для данного уголовного дела, они были перенесены на аудиокассету. После рассекречивания эта аудиокассета с записями телефонных переговоров была передана следователю, в производстве которого находилось настоящее уголовное дело.
7 февраля 2005 года в соответствии с постановлением, утвержденным начальником УВД области, проводился в рамках оперативно-розыскных мероприятий оперативный эксперимент, в ходе которого осуществлялась аудиозапись разговора, происходившего между М. и Катковым А.Н. Аудиокассета с записью данного оперативного эксперимента тоже была передана следователю.
Как видно из сообщения начальника УВД Псковской области Матвеева С.Е., прослушивание телефонных переговоров по мобильному телефону М. проводилось на основании постановления Псковского областного суда от 27 сентября 2004 года сроком на 180 суток (per. № 1261-е от 27 сентября 2004 г.). Телефонные переговоры между М. и Катковым А.Н., зафиксированные на аудиокассете «MAXELL UR 90», переданной из УВД области в прокуратуру, были осуществлены 24 ноября, 17 декабря 2004 года, 11 января и 1 февраля 2005 года. 7 февраля 2005 года в соответствии с постановлением и планом ОРМ, утвержденными начальником УВД Псковской области Матвеевым С.Е., проводился оперативный эксперимент, в ходе которого разговор между М. и Катковым А.Н. был зафиксирован на аудиокассете «SONI EF 90» (л.д. 149–150, т. 4).
Материалами дела установлено, что постановлениями от 1 марта и 25 апреля 2005 года (л.д. 11, 27, т. 1) результаты оперативно-розыскного мероприятия – «оперативного эксперимента» в отношении М. и «прослушивания телефонных переговоров» по ее сотовому телефону были рассекречены, переданы в прокуратуру Псковской области, в том числе аудиокассеты «MAXELL UR 90» и «SONI EF 90» в опечатанном виде (л.д. 9, 26 т. 1). Из протоколов осмотра и прослушивания фонограмм этих аудиокассет с участием понятых в ходе предварительного следствия видно, что к следователю они поступили упакованными и опечатанными должным образом, целостность упаковки не была нарушена (л.д. 26, 37, т. 2). По окончании осмотра и прослушивания фонограмм аудиокассеты были вновь упакованы и опечатаны. Постановлением следователя (л.д. 47, т. 2) они признаны вещественными доказательствами и приобщены в качестве таковых к настоящему уголовному делу.
Суд обоснованно признал и указал в приговоре, что оперативно-розыскные мероприятия были проведены, получены их результаты и переданы органам следствия с соблюдением требований закона, в соответствии с положениями Федерального закона Российской Федерации от 12 августа 1995 года (с последующими изменениями и дополнениями) «Об оперативно-розыскной деятельности», а также «Инструкции о порядке предоставления результатов оперативно-розыскной деятельности органу дознания, следователю, прокурору или в суд» от 13 мая 1998 года.
Не соглашаться с выводами суда о том, что протоколы осмотра и прослушивания фонограмм являются допустимыми доказательствами, о достоверности содержания зафиксированных на аудиокассетах переговоров между К. и М. оснований не имеется.
При исследовании в судебном заседании фонограмм Катков А.Н. подтвердил правильность разговоров, происходивших между ним и М., записанных на указанных выше аудиокассетах. Сама осужденная факты имевших место разговоров с Катковым А.Н., свой голос на фонограммах не отрицала.
Утверждения осужденной в жалобе о том, что фонограммы были «смонтированы», дело в отношении ее «сфабриковано», нельзя признать обоснованными.
Предварительное следствие проведено следователем прокуратуры Псковской области. Какого-либо влияния на ход следствия, на показания свидетеля Каткова А.Н. со стороны начальника Плюсского РОВД Васильева П.Н. материалами дела не установлено. Данных, свидетельствующих о незаконных методах ведения следствия, по делу не имеется. При нахождении М. в больнице во время предварительного расследования следственных действий с ее участием не проводилось. Как пояснил свидетель Иванов П.А., по поручению следователя он приходил в больницу за справкой о состоянии здоровья осужденной, поскольку у нее была подписка о невыезде с места жительства, а она оказалась в больнице г. Пскова. Относительно этих объяснений Иванова П.А. М. в судебном заседании возражений не высказывала. При таких обстоятельствах, а иного в жалобе не указано, ссылки осужденной на то, что на нее в ходе следствия оказывалось давление, несостоятельны.
Рассмотрение дела без проведения экспертизы в отношении аудиозаписей, указанной М. и ее защитником в жалобах, при наличии приведенных в приговоре доказательств не повлияло и не могло повлиять на выводы суда о виновности осужденной в содеянном, на постановление законного, обоснованного и справедливого приговора.
Факт запроса судом у начальника УВД Псковской области сведений по вопросам проведенных оперативно-розыскных мероприятий истребованием новых доказательств виновности М., нарушением уголовно-процессуального закона, как о том утверждает адвокат Мамченко А.И. в жалобе, не является. В данном случае имела место проверка доказательств, имеющихся в уголовном деле и приведенных органами обвинения в обоснование вины подсудимой. Эти действия проведены судом в пределах его компетенции.
Доводы осужденной о том, что она взятку не получала, адвоката Мамченко А.И. о недоказанности вины М. в совершении установленного приговором преступления, о несоответствии предъявленного ее подзащитной обвинения составу преступления, предусмотренному частью 3 ст. 290 УК РФ, на материалах дела не основаны, опровергаются приведенными в приговоре доказательствами.
К установленным в судебном заседании фактическим обстоятельствам дела и отраженным в приговоре уголовный закон в отношении М. судом применен правильно.
Постановление о привлечении М. в качестве обвиняемой (л.д. 76–78 т. 3), обвинительное заключение (л.д. 106–117 т. 3) составлены в соответствии с положениями статей 171, 220 УПК РФ. В них описаны преступные деяния осужденной, существо ее обвинения с изложением обстоятельств, имеющих значение для данного уголовного дела, указан закон, предусматривающий ответственность за это преступление. Формулировка предъявленного М. обвинения не противоречит диспозиции части 3 ст. 290 УК РФ.
Требования статьи 252 УПК РФ судом не нарушены.
М. являлась должностным лицом, главой органа местного самоуправления, что в жалобах не оспаривается.
Доказательствами по делу установлено и суд обоснованно признал, что М., будучи осведомленной об обязательстве Плюсского ГДРСП безвозмездно поставить Плюсской средней школе 1117 куб. м дров, осенью
2004 года предложила Каткову А.Н. за взятку освободить это предприятие от этого обязательства, сознавая, что требует взятку за незаконные действия, не вытекающие на то время из ее служебных полномочий. Катков А.Н., не желая портить отношения с М., рассчитывая в дальнейшем на покровительство с ее стороны, как главы района, согласился с таким предложением осужденной. В связи с договоренностью между ними за оказанную М. услугу по освобождению ГДРСП от поставки школе дров, за незаконные действия последней в его интересах Катков А.Н. передал, а М. – получила взятку 20 000 рублей.
Как М., так и Катков А.Н. характер своих действий и действий другого понимали, каждый из них сознавал, что Катков передает, а М. получает взятку. Деньги от Каткова осужденная получила по своему желанию. Получение взятки признается оконченным преступлением с момента принятия должностным лицом предмета взятки.
Ссылки осужденной на то, что деньги от Каткова А.Н. она хотела оприходовать по кассе, суд обоснованно признал недостоверными.
Из показаний главного бухгалтера администрации района Новоселовой В.М. видно, что в конце 2004 года она объясняла М., что физические и юридические лица не могут финансировать администрацию района, передавать наличные деньги, их нельзя оприходовать. Источником финансирования являются поступления из бюджета. О возможном поступлении от Каткова денег М. не говорила.
Достоверность пояснений Новоселовой осужденная не отрицала.
Согласно «Положению о резервном фонде Плюсского района» представительские расходы, расходы на поощрение работников администрации, иных лиц района должны были производиться из средств этого фонда.
Из показаний осужденной в суде следует, что она действительно намерена была 5 марта 2005 года ехать на Украину на день рождения матери, что соответствует пояснениям Каткова А.Н. о том, что М., требуя деньги, указывала о нуждаемости в них в связи с этой поездкой….
Нарушений норм уголовно-процессуального закона, влекущих отмену или изменение приговора, органами следствия и судом не допущено.
Для отмены приговора, как о том ставится вопрос в кассационных жалобах и представлении, Судебная коллегия оснований не находит.
Кассационные жалобы и представление удовлетворению не подлежат.
Руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Псковского областного суда от 29 сентября 2005 года в отношении М. оставить без изменения, а кассационные представление государственного обвинителя Шинкевича И.В. и жалобы осужденной М., адвоката Мамченко А.И. – без удовлетворения.
Дело № 4-о04-68
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании 27 мая 2004 года дело по кассационным жалобам осужденных С., К., адвокатов Бурикова В.Н. и Куракина И.Н. на приговор Московского областного суда от 3 марта 2004 года, которым
С. …осужден: по ст. 290 ч. 1 УК РФ, за каждое из преступлений, предусмотренных статьей 290 (ч. 4, п. «г») УК РФ, к…
К. …осужден: по статье 33 (ч. 3 и 5) и статье 290 (ч. 1) УК РФ, за каждое из преступлений, предусмотренных статьей 33 (ч. 3 и 5) и статьей 290 (ч. 4, п. «г») УК РФ, к…
Заслушав доклад судьи Шишлянникова В.Ф., выступление адвоката Васильевой Н.Г., об отмене приговора в отношении С., мнение прокурора Найденова Е.М., полагавшего оставить приговор без изменения, Судебная коллегия
установила:
С. признан виновным в получении взятки лично и через посредника в виде денег, в том числе в крупном размере, за действия в пользу взяткодателей, которые входят в его полномочия.
К. признан виновным в соучастии в форме организатора и пособника в получении должностным лицом взятки в виде денег, в том числе в крупном размере, за действия в пользу взяткодателей, которые входят в полномочия должностного лица.
Преступления совершены в период апреля – июля 2001 года в городах Химки и Сходня Московской области при обстоятельствах, указанных в приговоре.
В кассационных жалобах:
осужденный С., не соглашаясь с приговором, считает его незаконным, необъективным и несправедливым, постановленным по материалам предварительного следствия, проведенного с нарушением закона, опровергает предъявленное обвинение, утверждает, что взяток ни от кого не получал. К. ему денег в качестве взяток не передавал, никаких документов в пользу лиц, указанных в приговоре, он не совершал, свидетели оговорили его в ходе предварительного следствия под давлением сотрудников УБОП, показания, которые свидетели дали в судебном заседании, судьей не приняты во внимание, судебное разбирательство проведено предвзято, с обвинительным уклоном, выводы в приговоре противоречат материалам дела, приговор построен на предположениях и искаженных фактах, в нем не указано, почему одни доказательства приняты во внимание, а другие отвергнуты, не учтены обстоятельства, которые могли существенно повлиять на выводы суда, наказание назначено слишком суровое, без учета его положительных характеристик, государственных наград, наличия на иждивении двоих малолетних детей, просит отменить приговор и дело производством прекратить.
Осужденный К. также считает приговор незаконным, необоснованным и несправедливым, приводит доводы, аналогичные доводам С. и, кроме того, указывает, что уголовное дело сфальсифицировано сотрудниками УБОП, судья вела судебное заседание предвзято, с обвинительным уклоном, воздействовала на эксперта при проведении им экспертизы, игнорировала оправдывающие доказательства, перебивала его при произнесении последнего слова, нарушила тайну совещательной комнаты, также утверждает, что обвинение не доказано, инкриминированных деяний он не совершал, просит отменить приговор и дело производством прекратить.
Адвокаты Куракин И.Н. и Буриков В.Н. в интересах осужденных С. и К., не соглашаясь с приговором, анализируют по-своему доказательства и делают вывод, что обвинение их подзащитных не нашло своего подтверждения в ходе судебного разбирательства, просят отменить приговор и дело производством прекратить.
В возражениях на кассационные жалобы осужденных и их адвокатов государственный обвинитель не соглашается с изложенными в жалобах доводами, считает вину осужденных полностью установленной приведенными в приговоре доказательствами, просит оставить жалобы без удовлетворения, а приговор без изменения.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб и возражений, Судебная коллегия находит приговор законным, обоснованным и справедливым.
Выводы суда о виновности С. в получении взяток при обстоятельствах, указанных в приговоре, а К. в посредничестве в этом преступлении соответствуют фактическим обстоятельствам дела и подтверждаются следующими доказательствами.
Несмотря на отрицание осужденными своей вины в совершении инкриминируемых деяний, совокупностью доказательств, всесторонне и полно исследованных в судебном заседании и подробно приведенных в приговоре, было установлено, что в мае 2001 года в УБОП по Московской области поступили сведения о том, что первый заместитель Главы территориальной Администрации города Сходня С. и ведущий специалист этой Администрации К. занимаются получением денежных средств от граждан и организаций за выделение земельных участков. Данная информация проверена оперативным путем и подтвердилась в ходе проведения наблюдения в кабинете С. с использованием специальной аудио-, видеоаппаратуры. 12 июля 2001 года материал был направлен в ГУВД МО для решения вопроса о возбуждении уголовного дела (т. 1, л.д. 2). В тот же день в УБОП ГУВД Московской области добровольно явился Сухоносик А.И. и написал заявление о даче им взятки С. и К., а также были вызваны Бабанин П.Ю. и Акопян Р.В., которые также заявили о даче ими взяток указанным лицам (т. 1, л.д. 4, 6–7), в связи с чем, было возбуждено настоящее уголовное дело (т. 1, л.д. 1), что подтвердили в судебном заседании свидетели Герасимов В.В., Левичева Т.В. и Бобров А.Е.
Так свидетель Герасимов В.В. суду показал, что в апреле 2001 года стала поступать оперативная информация о том, что в Администрации г. Сходня занимаются получением взяток. В рамках Закона РФ «Об оперативно-розыскной деятельности» они провели проверку, и эта информация подтвердилась. Для документирования обстоятельств, имеющих значение для дела, был составлен план оперативной работы, согласно которому было решено провести, в том числе, и наблюдение в кабинете С. с использованием аудио– и видеотехники. Это специальное мероприятие проводилось с 24.05.01 по 15.07.01. В ходе наблюдения при помощи технических средств была зафиксирована передача денежных средств С. и предшествующие этому разговоры, дележка этих денег между С. и К. В частности, была зафиксирована передача 3000 долларов США Сухоносиком А.И. и разговор о том, что он должен передать еще и остаток. Зафиксирован разговор о том, что Бабанин П.Ю. уже передал К. задаток за земельный участок на ул. Октябрьская. Сама передача К. денег Акопяном Р.В. произведена вне наблюдения ОРД, но зафиксирована передача денег по этому эпизоду К. С. в размере 2700 долларов США.
Далее из показаний свидетеля Герасимова В.В. следует, что 11 июля 2001 года вечером к ним в Управление пришел Сухоносик А.И. и добровольно написал заявление о даче им взятки. Канцелярия уже не работала, заявление было зарегистрировано 12.07.01. В тот же день в Управление были приглашены Бабанин П.Ю. и Акопян. Они также добровольно написали заявления о даче взяток.
Сообщенные свидетелем Герасимовым В.В. сведения подтверждаются: его рапортами (т. 1, л.д. 14–25), справкой-меморандумом (т. 1, л.д. 26–29), постановлением о приобщении к делу видеокассет в качестве вещественных доказательств (т. 1, л.д. 150), протоколом осмотра видеокассет с записями проведенного оперативно-розыскного мероприятия – «наблюдения» в служебном кабинете С. (т. 4, л.д. 151–179), правильность записей которых с учетом выводов фонографической (т. 5, л.д. 26–36) и криминалистической (т. 8, л.д. 152–201) экспертиз, не вызвала у суда сомнений.
Судом проверялась законность оперативно-розыскных мероприятий и суд признал, что они проводились в рамках Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности», в частности статей 6, 8 этого Закона, что подтверждается имеющимся в деле Постановлением о проведении «наблюдения» от 15.05.01, утвержденным руководителем органа, осуществляющего оперативно-розыскную деятельность (т. 1, л.д. 13), а также выпиской из Плана оперативно-розыскных мероприятий по «Делу оперативной проверки» от 24.04.01.
Сведения, которые сообщил свидетель Герасимов В.В. при допросе, получены им при выполнении оперативно-розыскных мероприятий по настоящему делу, то есть его служебных обязанностей. Они, как признал суд, являются достоверными, поскольку последовательны и согласуются с другими материалами дела. Оснований для оговора осужденных со стороны свидетеля, судом не установлено.
Судом также тщательно исследованы 11 кассет с видеозаписями оперативно-розыскной деятельности, выслушаны объяснения подсудимых по поводу зафиксированных на кассетах их переговоров и действий. Судом установлено, что на видеокассетах зафиксированы противоправные действия С. и К. – их переговоры по поводу «выколачивания» денег с Сухоносика А.И. и Бабанина П.Ю., передача К. денег С., а также передача 5 июня 2001 года денег Сухоносиком А.И. С.
В протоколе осмотра видеокассет (т. 4, л.д. 151–179), подробно приведена расшифровка зафиксированных на видеокассетах переговоров.
Согласно заключению фоноскопической экспертизы (т. 5, л.д. 26–36), в котором представлены тексты фонограмм, признаков монтажа или изменений, произведенных во время записи или после нее, не обнаружено.
Из выводов криминалистической экспертизы (т. 8, л.д. 159–201) усматривается, что на видеокассетах признаки механического и электронного монтажа, за исключением на кассете № 46 на стыках фрагментов 1, 2, 3 и
4 отсутствуют. Изготовлены твердые копии отдельных кадров видеозаписи, на которых запечатлены моменты передачи от одного лица другому предметов, похожих на банкноты или пачки банкнот, манипуляции с ними, а также увеличенные изображения данных документов.
Свое заключение эксперт Колесников В.Ю. полностью подтвердил в судебном заседании, рассказав о методах проведения такого рода экспертиз, дал пояснения по поводу своих выводов по видеокассете № 46, и причинах возникновения электронного монтажа на стыках фрагментов 1, 2, 3 и 4, а также о том, что на выводы экспертизы данные обстоятельства не влияют.
Оснований сомневаться в обоснованности выводов экспертизы, у суда не имелось.
Не имеется таких оснований и у кассационной инстанции.
Вина осужденных подтверждается и показаниями свидетелей Сухоносика А.И., Акопяна Р.В., Бабанина П.Ю., которые они давали на предварительном следствии.
Так, 12 июля 2001 года Сухоносик А.И. обратился в УБОП с заявлением (т. 1, л.д. 10–11), в котором указал, что к нему неоднократно приезжал сотрудник Администрации г. Сходня К. для подготовки и оформления документов. В данной ситуации он был поставлен К. в известность, что для получения денег должен был передать вознаграждение в размере 10 % от перечисляемой Администрацией суммы. Ввиду безвыходной ситуации он был вынужден передать деньги из собственных сбережений. Так, 05.06.01 он передал С. 3000 долларов США. Оставшуюся сумму – 30 000 рублей, передал К. В тот же день, при допросе следователем Левичевой (т. 3, л.д. 1–2) Сухоносик А.И. пояснил, что К. попросил вознаграждение за перечисление денег в размере 10 % от перечисляемой суммы. Учитывая сложившуюся ситуацию по финансированию, выплате зарплаты и избежания простоя, он вынужден был согласиться на предложенные условия и пойти на издержки, заплатив личные деньги. 05.06.01 в рабочем кабинете С. он передал пакет, в котором находились 3000 долларов США. Через несколько дней, он передал сумму в 30 000 рублей К. при встрече в городе Химки, на улице.
Будучи допрошенным 11.10.01 следователем Бобровым А.Е. (т. 3, л.д. 155–156), Сухоносик А.И. подтвердил ранее данные им показания и пояснил, что встречался со С. в МОРП. После чего, у входа в это учреждение, их ожидал К. Он передал ему в автомашине деньги в размере 30 000 рублей, упакованные в пачку при помощи резинки. Конкретное число этих событий он в настоящее время не помнит, однако это был июнь, в субботу, которая являлась рабочей. Аналогичные показания Сухоносик А.И. дал при следующем допросе (т. 3, л.д. 157–158), уточнив, что деньги были исключительно его личные и это может подтвердить его жена, с которой он советовался перед тем, как взять деньги из сбережений.
При допросе Сухоносика А.И. в декабре 2001 года (т. 3, л.д. 162–163) он пояснил, что обратиться в УБОП по Московской области ему посоветовал юрист Липинец Ю.Д. после того, как он ему рассказал о своих проблемах в части платежей с Администрацией города Сходня.
После предъявления Сухоносику А.И. видеозаписей (т. 3, л. д. 167–168) он пояснил, что на кассетах идет речь о нем, примерно в это время он и дал К. согласие на передачу 10 %. А на видеокассете от 05.06.01 записано, как он передает С. 3000 долларов США. При этом и день и время передачи денег совпадают.
Свои показания Сухоносик А.И. подтвердил на очных ставках с К. (т. 5, л.д. 59), и со С. (т. 5, л.д. 63).
Будучи допрошенным в ходе предварительного следствия свидетель Акопян Р.В. показал, что в середине мая 2001 года он обратился в ведущему специалисту Администрации г. Сходня К. с просьбой оказать содействие в приобретении земельного участка, площадью 15 соток по ул. Мичуринская. Так как этот участок был занят, К. предложил ему приобрести другой участок 24 сотки на 2-ом Чапаевском переулке за 160 000 рублей. Он дал согласие и попросил оформить данный участок на Кудякову Э. До этого участок был оформлен на Медведеву. К. стал заниматься перерегистрацией участка. Примерно через месяц Кудякова Э. привезла ему документы на землю. На следующий день К. позвонил ему и они сошлись на сумме 5400 долларов США. Эту сумму он передал лично К. в его автомашине на следующий после звонка день. Медведевой он никаких денег не передавал, и адреса ее не знает (т. 2, л.д. 13, 17–18). Аналогичные показания Акопян Р.В. давал по выделенному в отношении его делу при допросе его в качестве подозреваемого 13.02.02.
12 июля 2001 года в УБОП по Московской области обратился Бабанин П.Ю. с заявлением (т. 1, л.д. 6–7), в котором сообщил, что передал К. 10 000 долларов США за выделение ему необходимой земли.
В ходе предварительного следствия (т. 3, л.д. 30–31) свидетель Бабанин П.Ю подтвердил, что в июне 2001 года он обратился в Администрацию города Сходня к К. по вопросу выделения земельного участка. К. ему объяснил, что имеется участок по улице Октябрьская и что, для того чтобы его получить, необходимо заплатить 10 000 долларов США ему – К., помимо основных платежей.
Затем, будучи допрошенным с участием адвоката (т. 3, л.д. 171–173), свидетель дал аналогичные показания, уточнив, что к К. он обратился в связи с тем, что с ним у него имелись тесные деловые отношения. К. предложил ему внести залог за данный участок, а в последующем оформить его согласно действующему законодательству. К. была названа сумма 10 000 долларов США, на которую он полностью согласился, так как она его устраивала. Примерно 02.07.01 он принес в кабинет К. 10 000 долларов США и передал их ему лично. Никаких документов на передачу денежных средств не составлялось. В соответствии с полученной им у К. информацией, земельный участок изымался у какого-то предпринимателя, который не платил за него налоги.
Дав оценку показаниям вышеперечисленных свидетелей в совокупности с другими доказательствами, суд признал наиболее объективными и достоверными их признательные показания на предварительном следствии, поскольку именно эти показания согласуются между собой и с другими материалами дела. При этом вопреки доводам жалоб осужденных С. и К., суд указал в приговоре почему доверяет одним показаниям свидетелей и подвергает сомнению другие.
Доводы жалоб осужденных С. и К. о том, что указанные свидетели оговорили их в ходе предварительного следствия под давление сотрудников УБОП, являются несостоятельными, эти обстоятельства проверялись судом в ходе судебного разбирательства и не нашли своего подтверждения.
Вина осужденных также подтверждается следующими доказательствами.
По факту получения взятки от начальника ВСО МВД России Сухоносика А.И.
– показаниями свидетеля Сухоносик Н.А., которая пояснила, что ее муж был начальником ВСО МВД России. Он действительно брал из их личных сбережений примерно 3000 долларов США год назад и около 30000 рублей для решения своих рабочих проблем,
– показаниями свидетелей Сухоносик Н.А. – жены начальника ВСО МВД России. Арапова В.Е. – первого заместителя начальника ВСО МВД России, Шевченко Н.М. – главного бухгалтера ВСО МВД России, Цыганенко И.П. – начальника УМТС ВСО МВД России, Пальчиковой З.И. – прораба ВСО МВД России, Сурановой П.В. – главного бухгалтера Администрации г. Сходня.
Наличие задолженности у Администрации города Сходня перед ВСО МВД и их тяжелое финансовое положение в 2001 году подтверждается также: справкой начальника ФЭО (т. 3, л.д. 170) о том, что на 01.04.01 Администрация должна за выполненные работы по объектам 761 671 рубль, за май выполнено работ на 1 482 701 рубль, а оплачено 1 318 000 рублей, на 01.06.01 задолженность составила 615 604 рубля; Актом ревизии финансовой деятельности ВСО МВД России от 05.04.01, из которого усматривается, что дебиторская задолженность составила на 01.01.2001 65 742 0 00 рублей, а задолженность по заработной плате и денежному содержанию на 01.01.2001 составила 617 529 рублей. Данные обстоятельства фактически подтверждаются и представленными С. в судебном заседании решениями Совета депутатов Химкинского района Московской области от 09.06.2000 № 34/2 «О бюджете Химкинского района» на 2000 год и от 09.02.01 № 42/2 на 2001 год, от 06.04.01 № 46/3, от 25.05.01 № 47/2 «Об уточнении бюджета Химкинского района на 2001 год».
Исследовались судом и заключение криминалистической экспертизы, а также другие материалы, в том числе представленные осужденным С. в судебном заседании Инвестиционные договоры, расшифровки к ним.
По ходатайству защиты были допрошены свидетели Бобков А., и Мурашов Н., которые опровергли версию осужденных о том, что на видеокассетах с записями событий начала июля 2001 года Мурашов Н. передает С. в конверте чеки за ремонт автомашины «Газель».
Свидетель Липинец Ю.Д. показал суду, что ранее работал в отделе по борьбе с экономическими преступлениями МВД СССР, по работе был знаком с Сухоносиком А.И. – начальником ВСО МВД.
При встрече в июне 2001 года Сухоносик А.И. обратился к нему за консультацией, как к юристу, как поступить, поскольку ему пришлось дать взятку в размере 4000 долларов США сотрудникам Администрации города Сходня за то, чтобы они перечислили деньги в счет задолженности за выполненные работы. Он посоветовал Сухоносику А.И. обратиться в УБОП Московской области. С его слов ему известно, что тот так и поступил.
Проанализировав вышеперечисленные, а также другие доказательства, указанные в приговоре по данному эпизоду обвинения, суд обоснованно пришел к выводу о доказанности того, что 05.06.01 Сухоносик А.И. передал С. в его кабинете в качестве взятки 3000 долларов США, а через несколько дней еще 30 000 рублей К., которые тот, в свою очередь, передал С. за перечисление суммы задолженности в адрес ВСО МВД России.
По факту получения взятки от предпринимателя Акопяна Р.В.
Вина С. и К. по данному эпизоду обвинения, помимо ранее перечисленных доказательств, подтверждается показаниями свидетелей Кудяковой Э.С., Печенко В.В., Медведевой А.Г., Медведевой Н.В., Романова И.С., Журовой Ю.С.
На кассете за 29 июня (т. 4, л.д. 167, т. 5, л.д. 33 оборот) зафиксирован разговор между К. и С., а также передача денег за земельный участок от Акопяна Р.
Вышеперечисленными и другими исследованными в судебном заседании доказательствами, анализ которых подробно приведен в приговоре, полностью доказан факт получения осужденным С. при посредничестве К. взятки в сумме 5400 долларов США от Акопяна Р. за предоставление ему земельного участка площадью 0,2388 га, расположенного по адресу: г. Сходня, 2-й Чапаевский переулок.
По факту получения взятки от предпринимателя Бабанина П.Ю.
Помимо приведенных ранее доказательств, вина С. и К. по данному эпизоду обвинения подтверждается также нижеследующими доказательствами:
– протоколом осмотра земельного участка с участием Бабанина П.Ю., расположенного по адресу: город Сходня, улица Октябрьская, дом № 6 (т. 3, л.д. 180–181), согласно которому Бабанин показал, что это именно тот участок, который ему предлагал К.;
– постановлением от 08.06.01 № 125 (т. 7, л.д. 215), согласно которому, использование земельного участка по адресу: улица Октябрьская, дом 6 было признано как использование фирмой «МАКС» не по целевому назначению. А постановлением от 06.07.01 № 156 (т. 3, л.д. 174–175) участок по адресу: улица Октябрьская, дом № 6 изъят у ИЧП «Фирма «МАКС» в фонд земель запаса города Сходня.
Проанализировав все доказательства по данному эпизоду, в том числе и письменные документы, суд пришел к обоснованному выводу, что земельный участок по улице Октябрьская в городе Сходня, подлежащий изъятию у фирмы «МАКС» в дальнейшем должен был быть выделен предпринимателю Бабанину П.Ю. за переданную последним взятку через К.С. в сумме 10 000 долларов США.
Доводы осужденных и защиты о том, что этот участок предназначался для выделения ВСО МВД проверялись в судебном заседании, но не нашли своего подтверждения и были опровергнуты имеющимися в деле доказательствами.
С учетом приведенных в приговоре доказательств, которым дана надлежащая оценка, суд признал установленным, что С., являясь первым заместителем Главы Администрации города Сходня, Химкинского района Московской области, то есть должностным лицом, осуществляющим организационно-распорядительные и административно-хозяйственные функции на территории города Сходня, используя свое служебное положение в корыстных целях, лично и через посредника получил несколько взяток от граждан и должностного лица в виде денег, за действия в пользу взяткодателей, так как такие действия входили в его служебные полномочия, в том числе две взятки в крупном размере:
– через посредника С. получил взятку в сумме 5400 долларов США за выделение земельного участка Акопяну Р.В. Указанная сумма по курсу ЦБ РФ составила 157 194 рубля, что в соответствии с требованиями закона является крупным размером.
Такие действия осужденного С. суд правильно квалифицировал по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ;
за перечисление задолженности ВСО МВД России С. получил взятку в сумме 3000 долларов США, – что по курсу Банка России составило сумму 87 480 рублей, и через посредника 30 000 рублей, а всего в сумме 117 480 рублей.
Эти действия С. суд правильно квалифицировал по части 1 ст. 290 УК РФ;
за выделение земельного участка Бабанину П.Ю., С. получил взятку 10 000 долларов США, что по курсу Банка России составило сумму 289 600 рублей, и в соответствии с законом является крупным размером.
Эти действия С. суд правильно квалифицировал по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
Судом также установлено, что К., работая ведущим специалистом Администрации города Сходня, и не будучи наделенным организационно-распорядительными и административно-хозяйственными функциями, то есть, не являясь должностным лицом, из корыстных побуждений организовал получение взяток должностным лицом – первым заместителем Главы Администрации С., за действия в отношении взяткодателей Акопяна Р.В., Бабанина П.Ю. и Сухоносика А.И., входящие в круг его обязанностей, выступая при этом в качестве посредника, то есть совершил соучастие в форме организатора и пособника в получении должностным лицом взяток, в том числе и в крупном размере:
от Сухоносика А.И. за перечисление задолженности в сумме 117 480 рублей;
от предпринимателей: Акопяна Р.В. в сумме 157 194 руб., от Бабанина П.Ю. в сумме 289 600 руб. за выделение земельных участков. Эти суммы в соответствии с законом составляют крупный размер.
Об организаторской деятельности К., как об этом правильно указано в приговоре, свидетельствует также то обстоятельство, что по вопросу выделения земельного участка все лица обращались непосредственно к нему, несмотря на то что согласно распределению служебных обязанностей, решение данных вопросов не входило в его компетенцию.
Действия К. по эпизодам получения взяток от Акопяна Р.В. и Бабанина П.Ю. суд правильно квалифицировал по статье 33 (ч. 3 и 5) и статье 290 (ч. 4, п. «г») УК РФ, а по эпизоду получения взятки от Сухоносика А.И. по статье 33 (ч. 3 и 5) и статье 290 (ч. 1) УК РФ.
Нарушений уголовно-процессуального закона, влекущих отмену приговора, по делу не установлено.
Доводы жалобы осужденного К. о том, что судья вела судебное заседание предвзято, с обвинительным уклоном, воздействовала на эксперта при проведении им экспертизы, игнорировала оправдывающие доказательства, перебивала его при произнесении последнего слова, нарушила тайну совещательной комнаты, являются несостоятельными, поскольку они не подтверждаются материалами дела, в том числе протоколом судебного заседания.
Наказание обоим осужденным назначено в соответствии с требованиями закона, с учетом характера и степени общественной опасности совершенных преступлений, данных о личности виновных и смягчающих обстоятельств, в том числе и тех, на которые указывается в кассационных жалобах, оно является справедливым, и Судебная коллегия не видит оснований для его смягчения кому-либо из осужденных.
Исходя из изложенного и руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Московского областного суда от 3 марта 2004 года в отношении С. и К. оставить без изменения, а кассационные жалобы осужденных и адвокатов – без удовлетворения.
Дело № 44-о06-111
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании кассационные жалобы осужденных М.Д., Г., В., адвокатов Кордон Н.Ю., Абсаламова-Айгумовского М.И., Баталовой Н.В., Тарасевич С.Г. на приговор Пермского областного суда от
28 июля 2006 года,
установила:
Г. и В. осуждены за пособничество, а Г., кроме того, и за подстрекательство в даче взятки должностному лицу за совершение им незаконных действий.
М.Д. осужден за получение взятки за незаконные действия в крупном размере.
Г. также осуждена за подделку официального документа, предоставляющего права, в целях его использования.
Преступления совершены ими в декабре 2005 года в г. Перми при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В суде осужденные вину признали частично.
В кассационных жалобах:
осужденная Г. просит о снижении наказания до условного, ссылаясь на признание вины и раскаяние в содеянном;
адвокат Абсаламов-Айгумовский М.И. в защиту интересов Г. просит переквалифицировать ее действия на статью 33 (ч. 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ и освободить от уголовной ответственности в соответствии с примечанием к этой статье, отменить приговор в части осуждения Г. по статье 327 (ч. 1) УК РФ, дело прекратить. В обоснование своих доводов отмечает, что инициативу в даче взятки проявила сама потерпевшая М.О., а Г., действуя в интересах К., считала, что в его действиях отсутствует состав преступления, предусмотренный статьей 105 УК РФ, и передавала деньги В. для правильной квалификации действий ее подзащитного. Считает, что Г. добровольно сообщила о даче взятки, поэтому подлежит освобождению от уголовной ответственности в соответствии с примечанием к статье 291 УК РФ. Считает, что составленная Г. справка о заработной плате М.О. не является официальным документом;
аналогичная просьба и доводы содержатся в кассационной жалобе адвоката Боталовой Н.В. в защиту интересов Г.;
осужденный В. просит переквалифицировать его действия на статью 33 (ч. 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ и снизить наказание до условного, отмечая, что он, передавая деньги М.Д., полагал, что тот в свою очередь, на законных основаниях переквалифицирует действия К. на статью Уголовного кодекса, имеющую более мягкую санкцию;
аналогичная просьба и доводы содержатся в кассационной жалобе адвоката Тарасевич С.Г. в защиту интересов В. Кроме того, адвокат просит освободить В. от уголовной ответственности в соответствии с примечанием к статье 291 УК РФ, считая, что он добровольно заявил правоохранительным органам о даче взятки;
осужденный М.Д. считает, что он необоснованно осужден за получение взятки за незаконные действия, указывая, что решение о переквалификации действий К. со статьи 105 (ч. 1) УК РФ на статью 108 (ч. 1) УК РФ принял на законных основаниях, исходя из материалов уголовного дела, а не в связи с получением денег от В. Отмечает, что он не давал указание следователю о переквалификации действий К., а следователь сам пришел к такому выводу после общения с ним (М.Д.). Также указывает, что не он, а В. предложил ему взятку и не в размере 300 000 рублей, а в размере 190 000 рублей, которые он вернул В., поэтому суд необоснованно взыскал с него в качестве неосновательного обогащения 190 000 рублей. Считает, что ему назначено чрезмерно суровое наказание;
адвокат Кордон Н.Ю. в защиту интересов М.Д. просит исключить его осуждение за получение взятки за незаконные действия и снизить наказание, приводя те же доводы.
В возражениях на кассационные жалобы государственный обвинитель Третьякова Е.А. просит приговор оставить без изменения.
Изучив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб, Судебная коллегия находит приговор подлежащим изменению по следующим основаниям.
Как установлено судом, 21 декабря 2005 года прокуратурой Свердловского района г. Перми было возбуждено уголовное дело № 11644 по факту убийства Ложкина А.Е. по признакам состава преступления, предусмотренного частью 1 ст. 105 УК РФ. Предварительное следствие по данному уголовному делу заместителем прокурора Свердловского района гор. Перми М.Д. было поручено следователю прокуратуры Свердловского района гор. Перми Катаеву А.А.
24 декабря 2005 года по подозрению в совершении данного преступления был задержан К., которому в последующем была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу и предъявлено обвинение по части 1 ст. 105 УК РФ.
24 декабря 2005 года в ночное время, в помещении УВД Свердловского района г. Перми, расположенного по адресу: гор. Пермь, ул. Куйбышева, 64, сожительница К. – М.О. заключила соглашение на защиту К. с адвокатом Адвокатской палаты Пермской области Г., которая информировала М.О. о том, что К. обвиняется в совершении особо тяжкого преступления, за которое Уголовным кодексом предусмотрено наказание на длительный срок лишения свободы. Подстрекая М.О. к даче взятки, Г. сказала ей, что за денежное вознаграждение должностному лицу прокуратуры можно помочь К. избежать уголовной ответственности за совершенное преступление. М.О. с предложением Г. согласилась.
После этого Г., оказывая пособничество М.О. в даче взятки, предложила своему знакомому – бывшему следователю прокуратуры Свердловского района г. Перми В., зная, что у него хорошие отношения с заместителем прокурора Свердловского района г. Перми М.Д., договориться с последним о переквалификации за взятку действий К. на более мягкую статью. При этом Г. сознавала, что переквалификация действий К. с особо тяжкого преступления на преступление небольшой тяжести является незаконной, так как противоречит обстоятельствам совершенного преступления.
В. согласился с предложением Г. и потребовал от нее для передачи в виде взятки М.Д. 15 000 долларов США.
25 декабря 2005 года в вечернее время в районе остановки «Почта» г. Перми в ходе встречи Г. уведомила М.О., что за переквалификацию действий К. на более мягкую статью необходимо дать должностному лицу прокуратуры в виде взятки 15 000 долларов США или 435 000 рублей. М.О. на предложение Г. согласилась. При этом Г. и М.О. договорились между собой, что последняя продаст принадлежащую ей на праве личной собственности комнату, а вырученные деньги отдаст Г. для передачи их в качестве взятки.
Так как М.О. не располагала необходимой денежной суммой, 26 декабря 2005 года в дневное время Г., продолжая способствовать М.О. в даче взятки, по взаимной договоренности с М.О., отдала В. для передачи М.Д. принадлежащие лично ей деньги, как часть взятки в сумме 100 000 рублей.
В этот же день, в дневное время, в рабочем кабинете М.Д., расположенного по адресу: г. Пермь, ул. Героев Хасана, 4, между В. и М.Д. произошла встреча. В ходе этой встречи В., зная, что М.Д. занимает должность заместителя прокурора Свердловского района г. Перми и организует работу по расследованию уголовных дел следователями прокуратуры, действуя, как посредник от имени М.О. и Г., предложил М.Д. переквалифицировать действия К. со статьи 105 (ч. 1) УК РФ на статью 109 УК РФ или статью 108 (ч. 1) УК РФ, то есть переквалифицировать действия К. с особо тяжкого преступления на преступление небольшой тяжести. М.Д., сознавая, что, в силу занимаемого должностного положения, он руководит работой следователя, осуществляющего предварительное расследование по уголовному делу № 11644, и, обладая авторитетом руководителя, может оказать влияние на юридическую квалификацию действий К., с предложением В. согласился, и потребовал за переквалификацию действий К. взятку в сумме 300 ООО рублей. При этом В. и М.Д. сознавали, что переквалификация действий К. с особо тяжкого преступления на преступление небольшой тяжести является незаконной, так как противоречит доказательствам, собранным по делу. После этого В. передал М.Д. часть требуемой взятки в сумме 40 000 рублей.
27 декабря 2005 года, в районе бара «Розовый пеликан», расположенного по адресу: г. Пермь, пр. Комсомольский, 47, М.О. передала Г. 150 000 рублей, как часть суммы взятки для передачи заместителю прокурора Свердловского района г. Перми М.Д.
Г., способствуя М.О. собрать необходимую сумму для передачи взятки М.Д., предложила М.О. получить в ОАО «Уралвнешторгбанк» (Пермский филиал) кредит. М.О., не имея всей суммы денег, которую у нее требовали Г. и В. в качестве взятки, с предложением Г. согласилась.
Достоверно зная, что М.О. нигде не работает и не обладает официальным источником дохода, Г. 28 декабря 2005 года изготовила на имя М.О. фиктивную справку о заработной плате, согласно которой М.О. работает в Адвокатском кабинете «Г.» бухгалтером и имеет среднемесячный доход в сумме 21 750 рублей. Эту справку Г. передала М.О., которая 28 декабря 2005 года по указанию Г. представила ее, в числе других официальных документов, в банк для получения кредита. Таким образом, Г. путем передачи заведомо подложного документа – поддельной справки о заработной плате М.О., использовала эту справку по ее назначению и способствовала М.О. в приискании необходимой денежной суммы, предназначенной для передачи взятки М.Д. На основании представленных документов и поддельной справки о заработной плате М.О. получила право взять в банке кредит. В этот же день, продолжая способствовать М.О. в даче взятки, Г., предложила М.О. оформить второй кредит на другое лицо. М.О. с предложением Г. согласилась и договорилась со своим знакомым П. о том, чтобы он взял в банке кредит, а деньги передал ей.
29 декабря 2005 года Г. по предварительной договоренности с М.О. передала последней фиктивную справку о заработной плате, изготовленную неустановленным лицом, материалы в отношении которого выделены в отдельное производство, согласно которой П. работает в ООО «Саланг-униформ» в должности заместителя директора и имеет среднемесячный доход в сумме 24 300 рублей. 29 декабря 2005 года П. по указанию Г. представил эту справку, в числе других официальных документов, в банк для получения кредита. Таким образом, Г. путем передачи заведомо подложного документа – поддельной справки о заработной плате М.О. для П., использовала эту справку по ее назначению и способствовала М.О. в приискании необходимой денежной суммы, предназначенной для передачи взятки М.Д. На основании представленных документов и поддельной справки о заработной плате П. получил право взять в банке кредит.
29 декабря 2005 года М.О. получила в ОАО «Уралвнешторгбанк» кредит в сумме 97 000 рублей, а 30 декабря 2005 года в этом же банке П. получил кредит в сумме 97 000 рублей и передал деньги М.О. Все деньги, полученные в банке, М.О. передала Г., как часть суммы взятки для передачи заместителю прокурора Свердловского района г. Перми М.Д.
Всего в период с 27 по 30 декабря 2005 года М.О. передала Г. 340 000 рублей за два приема частями по 150 000 рублей и 190 000 рублей, как часть суммы, предназначенной для дачи взятки.
Г. из всей суммы денег, переданной ей М.О., отдала В. для дачи взятки М.Д. 300 000 рублей. Часть денег Г. в размере 40 000 рублей и В. в размере 110 000 рублей оставили себе, как оплату за действия по передаче взятки М.Д., и распорядились этими деньгами по собственному усмотрению.
В период с 27 по 30 декабря 2005 года в своем рабочем кабинете М.Д., за заранее обещанную переквалификацию действий К. со статьи 105 (ч. 1), УК РФ на статью 108 УК РФ или статью 109 (ч. 1), УК РФ, получил от М.О. через посредников Г. и В. следующую часть требуемой взятки в сумме 150 000 рублей.
В последующем М.Д. лично контролировал ход предварительного расследования по уголовному делу № 11644. Он, как сотрудник прокуратуры с опытом работы в органах предварительного следствия, понимал, что смерть Ложкина наступила в результате умышленных преступных действий К. Но, исполняя ранее достигнутую преступную договоренность с В., М.Д., действуя вопреки интересам службы, дал незаконное указание следователю, у которого находилось в производстве уголовное дело № 11644, квалифицировать действия К. по статье 108 (ч. 1), УК РФ. 10 февраля 2006 года следователем прокуратуры Свердловского района г. Перми Катаевым А.А. К. было предъявлено обвинение по части 1 ст. 108 УК РФ, то есть в совершении убийства при превышении пределов необходимой обороны. Об этом М.Д., во исполнение своих преступных обязательств, сообщил В.
Всего М.Д. получил взятку от М.О. через посредников Г. и В. в размере 190 000 рублей, то есть, в крупном размере. Полученными деньгами М.Д. распорядился по собственному усмотрению.
Оставшуюся часть взятки в виде денег в размере 110 000 рублей М.Д. не получил от М.О. через посредников Г. и В. по обстоятельствам, не зависящим от воли соучастников преступления, так как 17 февраля 2006 года Г. была задержана сотрудниками правоохранительных органов в момент передачи ей денег М.О.
Своими противоправными действиями заместитель прокурора Свердловского района г. Перми М.Д. причинил существенный вред правам и законным интересам государства и общества, что выразилось в дискредитации им деятельности государственных органов Российской Федерации.
Вина осужденных Г. и В. в пособничестве в даче взятки должностному лицу – М.Д., а вина последнего в получении взятки подтверждается совокупностью доказательств, исследованных в судебном заседании и подробно изложенных в приговоре.
Доводы осужденного М.Д. о том, что он принял решение о переквалификации действий К. не в связи с получением взятки, а на законных основаниях, нельзя признать состоятельными.
Как следует из материалов настоящего уголовного дела, М.Д. получил взятку до установления всех обстоятельств дела, необходимых для принятия решения о квалификации действий К. Именно следуя договоренности с В., он просил следователя изменить меру пресечения К. с заключения под стражу на залог.
Так из показаний В., данных в ходе предварительного расследования, следует, что на его вопрос о возможности переквалификации действий К. на статью 108 или статью 109 УК РФ, М.Д. ответил согласием, и сообщил, что такая переквалификация возможна, но не бесплатно, назвал сумму в 300 000 рублей.
Из показаний свидетеля Катаева, расследовавшего уголовное дело в отношении К., следует, что К. был задержан 24 декабря 2006 года, а уже 26 декабря М.Д. предложил ему не уносить материал об аресте К. в суд, а избрать ему меру пресечения в виде залога. М.Д. активно контролировал ход расследования по делу и просил его, ссылаясь на свою личную просьбу, квалифицировать действия К. по статье 108 (ч. 1) УК РФ.
Сам М.Д., допрошенный в ходе предварительного расследования, пояснил, что, принимая деньги от В., понимал, что это – взятка, но не смог избежать соблазна получить большую сумму денег.
Судебная коллегия также не может согласиться с доводами кассационных жалоб о том, что Г. и В. добровольно заявили правоохранительным органам о совершенном преступлении, поэтому они подлежат освобождению от уголовной ответственности.
Согласно примечанию к статье 291 УК РФ лицо, давшее взятку, освобождается от уголовной ответственности, если имело место вымогательство взятки со стороны должностного лица или если лицо добровольно сообщило органу, имеющему право возбудить уголовное дело, о даче взятки.
Как следует из материалов уголовного дела, 6 февраля 2006 года М.О. обратилась в региональное управление ФСБ РФ по Пермской области о вымогательстве у нее взятки Г. для передачи кому-то из руководителей прокуратуры Свердловского района г. Перми в целях переквалификации действий К. на более мягкий уголовный закон.
Судебным постановлением от 10 февраля 2006 года было разрешено проведение оперативно-розыскных мероприятий в отношении Г.
Как следует из стенограмм телефонных переговоров Г., записанных по личной инициативе М.О., и ее же разговора во время проведения оперативного эксперимента, в них уже содержались сведения о передаче взятки через В. заместителю прокурора М.Д.
17 февраля 2006 года Г. в ходе проведения оперативного эксперимента была задержана. В этот же день суд признал наличие в ее действиях состава преступления, предусмотренного статьей 159 ч. 3 УК РФ, и в этот же день в отношении Г. было возбуждено уголовное дело.
18 февраля 2006 года было возбуждено уголовное дело в отношении В., который, как и Г. был задержан и так же, как и Г., не согласился с задержанием и отказался от дачи показаний.
Лишь впоследствии Г. и В. стали сотрудничать со следствием и дали показания об обстоятельствах совершения преступлений, что судом обоснованно расценено как активное способствование раскрытию преступления.
С учетом изложенного суд обоснованно признал Г. и В. пособниками в даче взятки М.Д., а Г. и подстрекателем совершения этого преступления.
Вместе с тем, вывод суда о том, что взятка М.Д. передавалась, а он ее получил за незаконные действия, является ошибочной.
Уголовное дело в отношении К. было возбуждено по статье 105 (ч. 1) УК РФ, предусматривающую уголовную ответственность за умышленное причинение смерти другому человеку.
Деньги М.Д. передавались за изменение обвинения К. на статью Уголовного кодекса, имеющую более мягкую санкцию и последующее освобождение К. из-под стражи.
После возбуждения уголовных дел в отношении осужденных по настоящему делу, уголовное дело в отношении К. было передано в Пермскую транспортную прокуратуру, постановление следователя Катаева о прекращении уголовного преследовании в отношении К. по статье 105 (ч. 1), статье 111 (ч. 4) УК РФ отменено, ему предъявлено новое обвинение по статье 111 (ч. 4) УК РФ.
Учитывая, что до настоящего момента решение суда по уголовному делу в отношении К. не принято, а его действия органами прокуратуры уже переквалифицированы со статьи 105 (ч. 1) УК РФ на статью 111 (ч. 4) УК РФ, предусматривающую уголовную ответственность за умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, повлекшего по неосторожности смерть потерпевшего, то М.Д. не может быть осужден за получение взятки за незаконные действия.
Поэтому из приговора подлежит исключению указание об этом, а действия Г. и В. – переквалификации соответственно на статью 33 (ч. 4, 5), статью 291 (ч. 1), статью 33 (ч. 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ.
В связи с переквалификацией действий Г. и В. отбывание наказание им следует назначить в колонии-поселении.
Нельзя согласиться и с доводами кассационных жалоб о необоснованности осуждения Г. по статье 327 (ч. 1) УК РФ.
Судом установлено, что с целью получения кредита для последующей передачи денег в качестве взятки Г. оформила неработающей М.О. справку о заработной плате, в которой указала, что она работает в Адвокатском кабинете «Г.» бухгалтером, размер заработной платы, заверила справку своей подписью и печатью адвокатского кабинета.
Согласно «Порядку заключения договоров и выдачи «доступного кредита» физическим лицам – клиентам Пермского филиала ОАО «Уралвнешторгбанк» справка о заработной плате является обязательным документом, предъявляемым клиентом для получения кредита.
Поэтому справка, удостоверяющая место работы физического лица и размер его заработной платы, в данном случае обоснованно признана официальным документом, уголовная ответственность за подделку которого предусмотрена статья 327 (ч. 1) УК РФ.
Для квалификации действий виновного лица по статье 327 (ч. 1) УК РФ не имеет значения, кем выдан официальный документ: государственным либо общественным учреждением или юридическим и физическим лицом.
Доводы М.Д. о сумме взятой им взятки, ее дальнейшей судьбе были предметом обсуждения в судебном заседании и им дана соответствующая оценка в сочетании с другими доказательствами по делу.
С учетом изменения квалификации действий осужденных, данных о личности Судебная коллегия находит возможным снизить назначенное им наказание.
Вместе с тем, Судебная коллегия с учетом характера и степени общественной опасности совершенных ими преступлений не считает возможным снизить наказание до пределов, не связанных с лишением свободы или назначении условного осуждения.
Руководствуясь статьями 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Пермского областного суда от 28 июля 2006 года в отношении Г., В., М.Д. изменить.
Переквалифицировать действия:
Г. со статьи 33 (ч. 4, 5), статьи 291 (ч. 2) УК РФ на статью 33 (ч. 4, 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ…
В. со стать 33 (ч. 5), статьи 291 (ч. 2) УК РФ на статью 33 (ч. 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ…
Исключить указание о получении М.Д. взятки за незаконные действия.
…В остальном приговор оставить без изменения, кассационные жалобы осужденных, а также адвокатов Кордон Н.Ю., Тарасевич С.Г., Абсаламова-Айгумовского М.И., Боталовой Н.В. – без удовлетворения.
Дело № З-оОб-З
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании от 29 марта 2006 года кассационное представление государственного обвинителя и кассационные жалобы осужденной К., адвоката Ротарь Т.А. на приговор Верховного Суда Республики Коми от 12 декабря 2005 года,
установила:
К. осуждена за получение взяток и коммерческий подкуп.
В кассационном представлении государственного обвинителя поставлен вопрос об отмене оправдательного и обвинительного приговора и направлении дела на новое судебное рассмотрение.
В обоснование доводов об отмене оправдательного приговора в представлении указано о том, что вывод суда сделан без всестороннего исследования и надлежащей оценки представленных стороной обвинения доказательств по указанным эпизодам содеянного.
Перечисляя представленные стороной обвинения доказательства по эпизодам в отношении Ч., Г., Б. и 3. (эпизод от 5 ноября 2002 года), государственный обвинитель указывает, что доказательства судом не признавались недопустимыми, а поэтому суду следовало оценить эти доказательства с учетом установленных фактов получения К. взяток от 3. и М. и коммерческого подкупа С., поскольку показания Ч., Г. и Б. о механизме получения ею незаконных вознаграждений полностью и в деталях согласуются с показаниями С., М. и 3., признанных судом достоверными.
Обращено внимание на то, что показания 3. по эпизоду от 5 ноября 2002 года суд признал достоверными, в то же время отверг их по эпизоду от 15 января 2004 года при отсутствии каких-либо оснований.
Относительно обвинительного приговора по эпизоду получения взятки от М. в представлении указано, что из исследованных в судебном заседании доказательств не следует, что К. требовала от М. передачу ей взятки под угрозой признания ее профнепригодной.
Из показаний М. видно, что на момент передачи ею взятки она страдала близорукостью.
В представлении также указано о необоснованной квалификации действий К. по эпизодам от 5 ноября 2002 года и 29 января 2003 года самостоятельно по каждому преступлению и по совокупности преступлений, так как совершение преступления имело место на период действия Федерального закона от 13 июня 1996 года и действия осужденной подлежали квалификации по одной статье 290, ч. 4, УК РФ.
В кассационных жалобах:
Осужденная К. ставит вопрос об отмене обвинительного приговора, обосновывая свои доводы тем, что судом допущены нарушения уголовно-процессуального закона.
Указывает на противоречивость показаний М., которая судом оставлена без внимания.
Осужденная считает безосновательным решение суда, отклонившего ходатайство о проведении экспертизы аудиокассеты, несмотря на то что ею, К., оспаривалась принадлежность ей голоса, записанного на аудиокассету.
Обращает внимание на противоречивость показаний 3., который утверждал о том, что передал продукты питания медсестре, в то время как в этот день она работала одна, без медсестры.
Адвокат Ротарь также ставит вопрос об отмене обвинительного приговора в отношении К.
Указывает, что вина ее подзащитной представленными доказательствами не подтверждена.
Обращает внимание на противоречивость показаний 3., данных им на предварительном следствии и в суде, поскольку в судебном заседании 3. утверждал о передаче пакета не К., а медсестре, в то время как К. в этот день работала одна без медсестры, а также противоречие показаний 3. с показаниями свидетеля Русакова, который не подтвердил факты, указанные 3.
Адвокат указывает на то, что К. не являлась субъектом должностного преступления, так как согласно приказу о создании ВЭК от 3 января 2002 года она не была включена в список членов врачебной комиссии.
По эпизоду вымогательства взятки у М. адвокат указывает на отсутствие в деле доказательств вины ее подзащитной.
Ссылаясь на показания свидетеля Зашихиной, указывает, что в работе кочегаром котельной может быть только одно ограничение по зрению – катаракта, у М. такого заболевания не было, она страдала близорукостью.
По эпизоду обвинения в коммерческом подкупе адвокат указывает, что деньги К. взяла для приобретения оборудования для рабочего кабинета.
Видеокассету адвокат просит признать недопустимым доказательством, поскольку она не признавалась вещественным доказательством и не видно, каким образом она была представлена в судебное заседание.
Обращается внимание на то, что освидетельствование С. К. было произведено в день, когда она не исполняла функции члена ВЭК, а поэтому она не являлась должностным лицом.
Считая, что К. не является субъектом инкриминируемого ей преступления, адвокат указывает, что лицензия на право занятия К., являющейся гражданином Украины, врачебной деятельностью представлена не была.
Считая неправомерным возбуждение против К. уголовного дела, адвокат указывает, что согласно статье 23 УПК РФ уголовное дело должно быть возбуждено по признакам статьи 204 УК РФ не иначе как по заявлению руководителя организации, однако такое условие, являющееся обязательным, в деле отсутствует.
Проверив материалы дела, Судебная коллегия находит подлежащим отмене оправдательный и обвинительный приговор в отношении К.
Принимая решение об оправдании К. «за недоказанностью наличия события преступления» по статье 290 (ч. 4, п. «в») УК РФ (эпизоды получения взяток от Г. от 29 марта 2003 года, Ч. от 27 января 2004 года; по статье 290 (ч. 2) УК РФ (по эпизоду получения взятки от 3. от 15 января 2004 года); по статье 204 (ч. 4, п. «в») УК РФ (по эпизоду получения денежных средств от Б. от 25 января 2005 года) и по статье 292 УК РФ, суд в обоснование своих выводов в приговоре сослался на показания Г., 3., Ч. и Б., которые подтвердили факты передачи ими взяток К. за положительный результат прохождения ими медосмотра; показания свидетелей Г. и К. о том, что им от Г. и Б. стало известно о передаче указанными лицами взяток К.; на медицинские документы 3., Ч., Г., Б., в которых имеется запись офтальмолога о профессиональной пригодности их к работе.
Кроме того, в судебном заседании были исследованы явки с повинной Г., 3., Ч. и Б. о даче ими взятки К.; заключения почерковедческих экспертиз, согласно выводам которых рукописные тексты в амбулаторных картах указанных лиц исполнены К.
Однако вопреки требованиям статьи 305 УПК РФ суд не привел в приговоре мотивов, по которым отверг указанные выше доказательства. Никакой оценки исследованные в судебном заседании по данным эпизодам не получили. Недопустимыми и недостоверными эти доказательства не признавались, а поэтому не представляется возможным проверить законность и обоснованность выводов суда.
Судом также допущены нарушения закона и при постановлении обвинительного приговора.
Так, согласно закону уголовной ответственности за получение взяток подлежат лишь должностные лица.
В соответствии с примечанием к статье 285 УК РФ субъектом получения взятки может быть лицо, постоянно, временно или по специальному полномочию осуществляющее функции представителя власти либо выполняющее организационно-распорядительные или административно-хозяйственные функции в государственных органах, органах местного самоуправления, государственных и муниципальных учреждениях.
Суд, признавая К. должностным лицом, исходил из того, что она как член врачебно-экспертной комиссии выполняла организационно-распорядительные функции, и в подтверждение своих выводов сослался на приказы от 3 января 2002 года № 22/2, от 4 января 2003 года № 16, а также на показания К., которая не отрицала факт участия во врачебно-экспертных комиссиях.
Между тем участие К. во врачебно-экспертной комиссии подтверждено лишь по эпизоду в отношении М., о чем свидетельствует приказ от 16 января 2004 года № 15 (т. 1, л.д. 131).
Согласно приказу от 3 января 2002 года № 22/2 была создана врачебно-экспертная комиссия, в котором поименно перечислены члены этой комиссии, в число которых К. включена не была, а была включена врач-окулист Омарова.
Согласно п. 3 указанного приказа, при временном отсутствии врачей, указанных в составе врачебно-экспертной комиссии, разрешалось привлекать к работе врачей – окулиста, гинеколога, сурдолога.
Как видно из материалов дела, врачебно-экспертная комиссия создавалась ежегодно, а в соответствии с приказом от 3 января 2002 года № 22/2 К. в число указанной комиссии не входила.
Приказа о привлечении ее к работе ВЭК, как это предусмотрено пунктом 3 приказа № 22/2, в материалах дела не имеется.
Данное обстоятельство признано и судом.
Таким образом, судом с должной полнотой не выяснен вопрос о том, являлась ли К. должностным лицом, а следовательно, и субъектом преступления по статье 290 (ч. 1) УК РФ по эпизоду получения взятки от 3. 5 ноября 2002 года.
Недостаточно исследован вопрос по эпизоду получения взятки от М. в части вымогательства взятки.
Обоснованно в кассационном представлении поставлен вопрос об ухудшении положения К. судом, квалифицировавшим ее действия поэпизодно и с самостоятельным назначением по ним наказания за деяния, имевшие место до 8 ноября 2002 года и 29 января 2003 года.
При новом рассмотрении дела суду надлежит полно, всесторонне и объективно исследовать все обстоятельства дела, выяснить, имелось ли вымогательство в отношении М., проверить, являлась ли К. субъектом преступления – взятки в 2002 году.
Дать оценку всем исследованным доказательствам и принять законное и обоснованное решение.
Руководствуясь статьями ст. 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Верховного Суда Республики Коми как в части оправдания, так и в части осуждения К. отменить и дело направить на новое судебное рассмотрение со стадии судебного разбирательства в тот же суд в ином составе судей.
Дело № 1-о07-9
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрела в судебном заседании кассационные жалобы осужденного В., адвокатов Коростелевой Л.С. и Коршуновой Е.Г. на приговор Архангельского областного суда от 17 ноября 2006 года,
установила:
В. осужден за получение взятки в крупном размере при обстоятельствах, изложенных в приговоре.
В судебном заседании он вину не признал.
В кассационных жалобах и дополнениях к ним просят:
Осужденный В. – отменить приговор и прекратить дело либо переквалифицировать его действия на статью 30 (ч. 1), статью 159 (ч. 3) УК РФ или на статью 33 (ч. 5), статью 291 (ч. 1) УК РФ, но не приводит мотивов в обоснование просьбы о переквалификации действий. Указывает, что его обвинение претерпело существенные изменения, это видно из сравнения обвинительного заключения и приговора. Устранение судом из предъявленного обвинения всех нечетких и двусмысленных формулировок в пользу стороны обвинения, уточнение обвинения привело к ухудшению его положения. Считает, что необоснованно признан должностным лицом, так как был депутатом городского Совета не на постоянной основе. Суд не указал в приговоре законов, подтверждавших, что он был должностным лицом, но указал то, что не вменялось в вину, в частности, выполнение функций представителя власти и выполнение конкретных действий за денежное вознаграждение. Тем самым было существенно нарушено его право на защиту. Одновременно просит смягчить наказание с учетом осознания неправильности своих действий и раскаяния в содеянном.
Адвокат Коршунова в защиту осужденного – отменить приговор и прекратить дело в связи с отсутствием в действиях В. состава преступления. Представив дополнительные документы, утверждает, что в приговоре суд не указал, на основании каких именно нормативных или локальных актов В., как депутат Архангельского городского Совета депутатов, был признан должностным лицом, какие функции представителя власти либо организационно-распорядительные, административно-хозяйственные функции он осуществлял в Совете. Суд не указал также, за совершение каких именно действий, входящих в должностные обязанности В., Осицына передала ему деньги, сведения о количестве денег противоречивы, сам факт передачи 200 ООО рублей осужденному не доказан. Суд использовал недопустимые доказательства, в том числе отдельные результаты незаконно проведенных мероприятий оперативно-розыскной деятельности, и не привел мотивов, по которым он согласился с одними доказательствами и отверг другие.
Адвокат Коростелева также в защиту осужденного – отменить приговор и прекратить дело в связи с отсутствием в действиях В. состава преступления. По ее мнению, суд в нарушение статьи 252 УПК РФ, вышел за пределы предъявленного осужденному обвинения, указав в приговоре, что В. являлся представителем власти, тогда как в обвинительных документах это не указывалось. Он, как следует из примечания к статье 285 УК РФ, вообще не являлся должностным лицом. Органы местного самоуправления не входят в систему органов государственной власти. Распорядительными полномочиями обладает орган местного самоуправления – городской Совет в целом, а не депутаты в отдельности. Будучи депутатом Архангельского городского Совета депутатов – представительного органа местного самоуправления не на постоянной основе, В. не выполнял функций представителя власти и не был наделен полномочиями должностного лица. Членство в постоянных комиссиях по финансам и бюджету, экономике, собственности и предпринимательству не наделяло депутата В. должностными полномочиями. Не обладая полномочиями, он не мог содействовать кому-либо в выделении земельных участков. Оказание содействия Осицыной в решении ее земельного вопроса не содержит состава преступления. В обвинительном заключении не указано, что В. оказал содействие Осицыной за денежное вознаграждение. Суд в этой части также вышел за пределы предъявленного осужденному обвинения. Фактические обстоятельства получения взятки в крупном размере судом установлены неправильно, вопреки показаниям свидетелей Осицыной и Короткого, которые показали, что деньги предназначались для подкупа председателя городского Совета и других депутатов. В связи с этим и правовая оценка действиям В. судом дана неправильно, его действия следовало квалифицировать как покушение на пособничество в даче взятки. Отказ государственного обвинителя от поддержания обвинения по квалифицирующему признаку «вымогательство взятки», несмотря на улучшение положения В., привел к столь существенному изменению обвинения, что это привело к нарушению его права на защиту. Судом допущены и нарушения требований статьи 241 УПК РФ при допросе В. в открытом судебном заседании, хотя были основания для допроса его в закрытом судебном заседании. При назначении наказания суд указал на наличие смягчающих обстоятельств, но не учел их, в этой части приговор несправедлив.
Государственный обвинитель Подбаронова А.Е. в возражениях на кассационные жалобы осужденного В. и адвокатов Коростелевой Л.С. и Коршуновой Е.Г. просит оставить их без удовлетворения, а приговор без изменения.
Проверив материалы дела, обсудив доводы кассационных жалоб и возражений на них, Судебная коллегия считает, что выводы суда о доказанности вины осужденного В. в совершении указанного преступления основаны на проверенных в судебном заседании доказательствах, полно и подробно изложенных в приговоре.
Фактические обстоятельства дела судом установлены правильно. При задержании у В. изъяты переданные ему Осицыной в ходе проведения оперативно-розыскных мероприятий 460 000 рублей и 5000 долларов США, еще 200 000 рублей, переданных ему Осицыной ранее, осужденный выдал добровольно. Заявление В. о том, что деньги были получены им мошенническим путем, но не в качестве взятки, на которое имеется ссылка и в кассационных жалобах и дополнениях к ним, Судебная коллегия признает несостоятельным, оно опровергается имеющимися в деле доказательствами.
Доводы кассационных жалоб о необоснованном признании В. должностным лицом – субъектом преступления, предусмотренного статьей 290 (ч. 4, п. «г») УК РФ, Судебная коллегия признает противоречащими требованиям уголовного закона. Исследовав материалы дела, суд обоснованно сослался на положения, содержащиеся в статье 3 Конституции Российской Федерации, статье 2 Федерального закона «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации», областном Законе «О статусе депутата представительного органа местного самоуправления в Архангельской области». Суд правильно указал в приговоре, что полномочия представительных органов местного самоуправления определяются уставами муниципальных образований и в этих муниципальных образованиях депутаты представительного органа местного самоуправления, обладающего правом принимать от имени местного населения обязательные решения, действующие на территории муниципального образования, по предметам, отнесенным уставом этого образования к его ведению, осуществляют законодательно-нормотворческую власть.
Поэтому суд правильно признал, что В., будучи депутатом представительного органа местного самоуправления – Архангельского городского Совета депутатов, являлся представителем власти, то есть должностным лицом.
Именно как к депутату – представителю власти Осицына, узнавшая о возбуждении в отношении нее административного производства в связи с нарушением порядка предоставления земельных участков для размещения временных сооружений – двух торговых павильонов, обратилась к В. с просьбой помочь за вознаграждение решить вопрос о предоставлении земли, на которой уже стояли новые торговые павильоны. Осужденный согласился за вознаграждение помочь ей. Одновременно он воспользовался тем, что 1 февраля 2006 года депутаты городского Совета приняли решение о сносе торговых павильонов Осицыной и ее матери, и увеличил размер вознаграждения в окончательном виде до 1 400 000 рублей. Всего он получил 1 098 513 рублей 50 копеек. Из полученных денег осужденный истратил 300 000 рублей на личные нужды, что опровергает его заявление о бескорыстном характере действий, а также доводы жалоб о недоказанности самого факта получения им денег от Осицыной. Одновременно опровергаются и доводы жалоб о том, что полученные осужденным деньги предназначались для передачи иным должностным лицам.
Получив от Осицыной часть денег из обусловленной суммы, он в качестве депутата начал принимать меры к отмене вышеуказанного решения депутатов городского Совета от 1 февраля 2006 года. Для этого накануне девятой сессии В. заручился поддержкой председателя Архангельского городского Совета депутатов Юркова, встретился с директором департамента градостроительства мэрии и заместителем председателя градостроительной комиссии Реминским, в компетенцию которого входило решение вопросов предоставления земельных участков в аренду, инициировал созыв постоянной комиссии Архангельского городского Совета депутатов по вопросам архитектуры и землепользования. На заседании постоянной комиссии по архитектуре и землепользованию он по существу призывал отменить вышеуказанное решение депутатов городского Совета от 1 февраля 2006 года.
Из показаний свидетеля Реминского следует, что В. просил его найти вариант решения проблемы предпринимателей Осицыной и ее матери Прохоровой, говорил, что ему жалко их, вложивших свои деньги. Реминский ответил, что готов заключить договор аренды земельных участков, если будет отменено решение от 1 февраля 2006 года.
Суд обоснованно сослался в приговоре на произведенные в соответствии с Законом об оперативно-розыскной деятельности записи телефонных переговоров В. с различными лицами для оказания содействия Осицыной в закреплении за ней земельных участков с целью получения взятки от нее. Нарушения требований, содержащихся в Законе об оперативно-розыскной деятельности, при проведении оперативных мероприятий по данному делу Судебная коллегия не усматривает. Доводы жалоб об использовании судом недопустимых доказательств противоречат материалам дела.
Проанализировав имеющиеся в деле доказательства, суд обоснованно признал доказанной вину В. в получении взятки в крупном размере от Осицыной за совершенные в ее пользу действия с использованием своего должностного положения депутата представительного органа местного самоуправления – Архангельского городского Совета депутатов и правильно квалифицировал его действия по статье 290 (ч. 4, п. «г») УК РФ. Оснований для их переквалификации, как об этом ставится вопрос в жалобах, не имеется.
Доводы жалоб о нарушении судом уголовно-процессуального закона при рассмотрении дела не соответствуют материалам дела.
Постановление о привлечении В. в качестве обвиняемого и обвинительное заключение не содержат тех недостатков, на которые есть ссылки в жалобах. В этих документах указано, что В. обвиняется «в том, что он, являясь должностным лицом представительного органа власти – депутатом Архангельского городского Совета депутатов двадцать четвертого созыва, будучи членом постоянных комиссий по финансам и бюджету, а также по экономике, собственности и предпринимательству, умышленно, из корыстных побуждений, в целях личного обогащения, используя свое должностное положение, в период с декабря 2005 года по 22 марта 2006 года вымогал и получил взятку в крупном размере у предпринимателя без образования юридического лица Осицыной О.С. за оказание содействия в предоставление в аренду ей и ее матери Прохоровой С.А. двух земельных участков, на которых размещались их торговые павильоны, установленные с нарушением требований действующего законодательства». Указано также, что за период с 7 февраля 2005 года по 22 марта 2006 года он получил от Осицыной О.С. 1 098 513 рублей 50 копеек (т. 2, л.д. 116–119, т. 9, л д. 160, 161).
Исключение из обвинения квалифицирующего признака получения взятки с ее вымогательством не могло привести к ухудшению положения В. В жалобах не указано, каким образом его положение было ухудшено в связи с исключением этого квалифицирующего признака.
Нарушения требований статьи 241 УПК РФ при допросе В. в открытом судебном заседании Судебная коллегия не усматривает. В жалобах не приведено обстоятельств, указанных в части 2 ст. 241 УПК РФ, предусматривающих закрытое судебное разбирательство.
Существенных противоречий между обвинительными документами, составленными органами предварительного следствия, и выводами суда, изложенными в приговоре, о которых говорится в жалобе осужденного В., не имеется. Исходя из требований статьи 307 УПК РФ, описательно-мотивировочная часть обвинительного приговора не должна полностью повторять формулировки обвинительных документов, она должна содержать описание преступного деяния, признанного судом доказанным. Судом это требование закона не нарушено.
Таким образом, право осужденного на защиту, вопреки доводам кассационных жалоб, судом не было нарушено.
Наказание назначено осужденному соразмерно содеянному, с учетом данных о личности, всех обстоятельств дела, а также с учетом влияния назначенного наказания на его исправление, на условия жизни семьи. При его назначении судом учтены и те обстоятельства, на которые имеются ссылки в жалобах. Оснований для его смягчения Судебная коллегия не находит.
На основании изложенного и руководствуясь статьями 377, 378, 388 УПК РФ, Судебная коллегия
определила:
приговор Архангельского областного суда от 17 ноября 2006 года в отношении В. оставить без изменения, а кассационные жалобы его и адвокатов Коростелевой Л.С. и Коршуновой Е.Г. – без удовлетворения.
Президиум Верховного Суда Российской Федерации в составе…
рассмотрел уголовное дело по надзорной жалобе адвоката Охрименко А.Н. на приговор Московского городского суда от 30 сентября 2003 года,
установил:
Е. осужден за преступление, совершенное при следующих обстоятельствах.
Работая с 1 января 2002 года директором филиала по Московской области государственного учреждения «Федеральный лицензионный центр при Госстрое Российской Федерации», действуя на основании Закона Российской Федерации «О лицензировании отдельных видов деятельности», постановления Правительства Российской Федерации от 11 февраля 2002 года № 135, Инструкции об организации работы по лицензированию видов деятельности, отнесенных к компетенции Госстроя России, утвержденной приказом Госстроя России от 3 июня 2002 года № 93, Положения о филиале по Московской области ГУ «Федеральный лицензионный центр при Госстрое России» от 4 октября 2001 года № 388 и заключенного с ним контракта, являясь должностным лицом, в силу должностного положения руководил работой филиала и обладал полномочиями по решению вопросов, связанных с обеспечением подготовки, обработки и рассмотрения пакетов документов в лицензирующий орган – Госстрой России.
4 июня 2002 года Е. находился в своем служебном кабинете на работе по адресу: Москва, Сокольнический вал, д. 1, где примерно в 10 часов 57 минут к нему обратилась Ю. с просьбой об ускорении экспертной проверки документов общества с ограниченной ответственностью «СК Модерн» и представления данных документов в лицензирующий орган. Несмотря на то, что согласно вышеуказанным нормативным актам, в частности п. 3.3 Инструкции об организации работы по лицензированию видов деятельности, отнесенных к компетенции Госстроя России, утвержденной приказом Госстроя России от 3 июня 2002 года № 93, документы на получение лицензии могут рассматриваться в срок до 60 суток, Е. принял просьбу Ю. и в указанное время лично получил от нее в качестве взятки деньги в сумме 100 долларов США, эквивалентных 3134 рублю по курсу Центрального банка Российской Федерации, за ускорение экспертной проверки документов ООО «СК Модерн», после чего используя служебное положение дал указание подчиненному ему сотруднику филиала Сипкову А.П. об ускорении рассмотрения документов в интересах представляемой Ю. организации – лицензиата. В тот же день пакет документов данной организации был принят на экспертизу и в дальнейшем с положительным заключением руководимого Е. филиала направлен для решения вопроса о выдаче лицензии в Госстрой России, где 7 июня 2002 года было принято решение о выдаче ООО «СК Модерн» лицензии на строительную деятельность. 18 июня 2002 года лицензия была получена представителем ООО «СК Модерн».
В тот же день, около 14 часов, к нему обратилась М., с просьбой об ускорении экспертной проверки документов не установленной следствием организации – соискателя лицензии и представления документов в лицензирующий орган. Несмотря на то что согласно вышеуказанным нормативным актам, в частности пункту 3.3 Инструкции об организации работ по лицензированию видов деятельности, отнесенных к компетенции Госстроя России, утвержденной приказом Госстроя России от 3 июня 2002 года № 93, документы на получение лицензии могут рассматриваться в срок до 60 суток, Е. принял просьбу М. и в указанное время лично получил от нее в качестве взятки деньги в сумме 3000 рублей за ускорение экспертной проверки документов в интересах представляемой М. организации, после чего используя служебное положение дал указание подчиненным ему сотрудникам филиала об ускорении рассмотрения документов организации – соискателя лицензии, ранее представленной для экспертной оценки. В дальнейшем пакет документов данной организации после экспертной оценки с положительным заключением руководимого Е. филиала направлен для решения вопроса о выдаче лицензии в Госстрой России.
В надзорной жалобе адвоката Охрименко указано, что Федеральным законом от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации» в статью 290 УК РФ внесены изменения, в части 4 (п. «б») признан утратившим силу, а слова «с конфискацией имущества или без таковой» заменены словами «со штрафом в размере до 1 млн рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до пяти лет либо без такового», в примечании слова «триста минимальных размеров оплаты труда» заменены словами «сто пятьдесят тысяч рублей».
В соответствии с пунктом 5 этого Закона он вступает в силу со дня его официального опубликования. Текст Закона официально опубликован в «Парламентской газете» 11 декабря 2003 года № 231, а поэтому вступил в силу 11 декабря 2003 года.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 11 декабря 2003 года при кассационном рассмотрении настоящего уголовного дела обязана была в порядке статьи 10 УК РФ применить уголовный закон, вступивший в силу, а именно новую редакцию статьи 290 УК РФ, поскольку учитывающийся ранее признак неоднократности, а также дополнительное наказание в виде конфискации имущества, исключены из Уголовного кодекса Российской Федерации.
Действия осужденного Е. должны были квалифицироваться по статье 290 (ч. 1) УК РФ (в редакции Федерального закона от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ).
Поскольку преступление, предусмотренное статьей 290 (ч. 1) УК РФ (в редакции Федерального закона от 8 декабря 2003 года), в силу статьи 15 (ч. 3) УК РФ относится к категории преступлений средней тяжести, в соответствии с пунктом «а» ч. 1 ст. 58 УК РФ Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации обязана была изменить вид исправительного учреждения на колонию-поселение.
Кроме того, необходимо снизить размер полученной Е. от Ю. взятки до 50 долларов США, так как доказательства о большем размере взятки противоречивы, а эпизод получения Е. взятки от М. исключить из обвинения, потому что он какими-либо доказательствами не подтвержден.
С учетом внесенных изменений просит назначить Е. наказание с применением ст. 64 УК РФ и не связанное с лишением свободы.
Президиум находит, что надзорная жалоба адвоката подлежит удовлетворению частично.
Так, доводы надзорной жалобы о том, что размер переданной Ю. взятки не установлен, опровергаются показаниями Ю. в судебном заседании, из протокола которого видно, что она на многочисленные вопросы неоднократно отвечала о передаче ею взятки Е. в размере 100 долларов США.
Что касается доводов жалобы об отсутствии доказательств дачи взятки М., то они опровергаются показаниями свидетеля М. на предварительном следствии о том, что за ускорение оформления документов она передала Е. в качестве взятки 3000 рублей (т. 1, л.д. 43–44), и ее показаниями на очной ставке с Е. (т. 1, л.д. 62–63).
Эти показания суд обоснованно признал достоверными, так как на предварительном следствии сам Е. признавал возможность получения им взятки от М. (т. 1, л.д. 132–137) за ускорение рассмотрения документов, а на просмотренной судом видеокассете, приобщенной к делу в качестве вещественного доказательства, зафиксировано получение Е. от М. нескольких купюр в рублях.
При таких обстоятельствах суд обоснованно пришел к выводу о виновности Е. в получении взяток от Ю. и М.
Вместе с тем судебные решения по делу подлежат изменению.
В соответствии с Федеральным законом от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации» пункт «б» ч. 4 ст. 290 УК РФ признан утратившим силу, в связи с чем действия Е. следует квалифицировать по части 1 ст. 290 УК РФ (в редакции Федерального закона № 162-ФЗ от 8 декабря 2003 года), а в связи с тем, что в соответствии с частью 3 ст. 15 УК РФ данное преступление относится к категории преступлений средней тяжести, наказание Е. следует отбывать в колонии-поселении.
Кроме того, указанным Законом исключен дополнительный вид наказания – конфискация имущества, в связи с чем из судебных решений необходимо исключить применение конфискации изъятых у Е. 49 980 долларов США, эквивалентных 1 514 274 рублям 05 коп.
Все эти изменения подлежали внесению в приговор кассационным определением Судебной коллегией по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 11 декабря 2003 года, так как с этого дня новый уголовный закон вступил в силу.
Президиум находит, что в связи с переквалификацией действий Е. на более мягкий уголовный закон ему необходимо назначить более мягкое наказание в пределах санкции статьи 290 (ч. 1) УК РФ, но в виде лишения свободы с учетом общественной опасности содеянного.
Кроме того, в связи с внесением изменений в приговор и кассационное определение последующие судебные решения по делу подлежат отмене, а постановление судьи об условно-досрочном освобождении Е. – изменению.
На основании изложенного и руководствуясь статьями 407, 408 УПК РФ, Президиум Верховного Суда Российской Федерации
постановил:
1. Надзорную жалобу адвоката Охрименко А.Н. удовлетворить частично.
2. Приговор Московского городского суда от 30 сентября 2003 года и кассационное определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации от 11 декабря 2003 года в отношении Е. изменить:
переквалифицировать его действия со статьи 290 (ч. 4, п. «б») УК РФ на статью 290 (ч. 1) УК РФ (в редакции Федерального закона от 8 декабря 2003 года № 162-ФЗ), по которой назначить 3 года лишения свободы в колонии-поселении;
исключить применение конфискации имущества, в том числе конфискацию изъятых у Е. 49 980 долларов США, эквивалентных 1 514 274 руб. 5 коп.;
постановление судьи Елецкого городского суда Липецкой области от 4 марта 2004 года и кассационное определение судебной коллегии по уголовным делам Липецкого областного суда от 30 марта 2004 года отменить;
постановление судьи Люблинского районного суда г. Москвы от 8 ноября 2005 года изменить и считать Е. условно-досрочно освобожденным от отбывания наказания на неотбытый срок 5 месяцев 1 день.
В остальном судебные решения по делу оставить без изменения.
Судом Ханты-Мансийского автономного округа 3 ноября 2004 г. осуждены: Киричек по части 3 ст. 303 УК РФ, Шитов по части 4 ст. 33, части 3 ст. 303 УК РФ.
На основании пункта 6 постановления Государственной Думы Федерального Собрания Российской Федерации от 26 мая 2000 г. «Об объявлении амнистии в связи с 55-летием Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов» Киричек и Шитов освобождены от основного и дополнительного наказаний.
Этим же приговором Киричек и Шитов осуждены по части 4 ст. 33, части 1 ст. 307 УК РФ.
На основании статьи 78 УК РФ они освобождены от уголовной ответственности в связи с истечением срока давности.
Киричек, работавший заместителем начальника следственного отделения ГОМ-3 УВД г. Сургута Ханты-Мансийского автономного округа, признан виновным в фальсификации доказательств по уголовному делу о тяжком преступлении, повлекшей тяжкие последствия, а Шитов, работавший адвокатом, – в подстрекательстве к совершению этого преступления, кроме того, оба – в подстрекательстве Панченко к даче заведомо ложных показаний в качестве потерпевшей при производстве предварительного следствия.
Преступления совершены ими в мае 1999 года в гор. Сургуте Ханты-Мансийского автономного округа.
В кассационных жалобах осужденные просили приговор отменить, дело прекратить на основании пункта 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ за отсутствием состава преступления.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 31 января 2005 года приговор изменила, указав следующее.
16 марта 1999 года Кубрак и другие лица, действуя по предварительному сговору, ворвались в квартиру Панченко и, применяя к ней насилие, похитили ее личное имущество.
17 марта 1999 года потерпевшая Панченко опознала Кубрака как одного из участников нападения и на очной ставке с ним показала, что он участвовал в ограблении и выносил вместе с другими лицами ее вещи.
В начале мая 1999 года Киричек, являясь должностным лицом, выполняющим функции представителя власти, наделенный Законом Российской Федерации от 18 апреля 1991 г. «О милиции» обязанностями, связанными с раскрытием и расследованием преступлений, в служебном кабинете, расположенном в здании ГОМ-3 УВД г. Сургута, умышленно, вопреки интересам службы, из иной личной заинтересованности, с целью фальсификации доказательств по уголовному делу и, таким образом, для отмены меры пресечения – заключения под стражу, освобождения Кубрака от уголовной ответственности за совершенное им тяжкое преступление, вступил в преступный сговор с адвокатом Сургутской юридической консультации Шитовым, осуществлявшим защиту Кубрака.
2 мая 1999 года Киричек вызвал Панченко в помещение ГОМ-3 УВД г. Сургута, где Шитов, действуя по единому умыслу и сговору с Киричеком, оказал психологическое давление на Панченко и заставил ее изменить свои первоначальные показания, обещая возместить материальный ущерб.
3 мая 1999 года Киричек в кабинете ГОМ-3 УВД г. Сургута, по предварительному сговору с адвокатом Шитовым, злоупотребляя своим служебным положением, незаконно и вопреки интересам службы изготовил не соответствующий действительности протокол допроса потерпевшей Панченко, внеся в него заведомо ложные сведения о том, что она при проведении 17 марта 1999 года опознания якобы ошибочно указала на Кубрака, которого не было среди лиц, совершивших нападение на ее квартиру, оказывая на Панченко психологическое давление, заставил ее подписать данный сфальсифицированный протокол допроса и приобщил его к материалам уголовного дела. При этом Киричек подстрекал Панченко к даче заведомо ложных показаний путем уговоров и обещаний, гарантируя, что ее за это к уголовной ответственности не привлекут. Продолжая осуществлять свой преступный умысел, Киричек 7 мая 1999 года вынес заведомо незаконное постановление об отмене меры пресечения – заключения под стражу Кубрака.
В результате незаконных действий заместителя начальника следственного отделения ГОМ-3 УВД г. Сургута капитана юстиции Киричека и адвоката Шитова были причинены тяжкие последствия: 20 января 2000 года в отношении Кубрака, совершившего преступление, Сургутский городской суд вынес оправдательный приговор; были существенно нарушены права и законные интересы потерпевшей Панченко, в частности ее право на защиту собственности от преступных посягательств, и охраняемые законом интересы общества и государства, выразившиеся в подрыве авторитета органов власти.
С учетом изложенного доводы кассационных жалоб о неправильном осуждении Киричека и Шитова следует признать необоснованными.
Вина осужденных в содеянном подтверждена совокупностью доказательств, исследованных в судебном заседании и изложенных в приговоре.
Так, потерпевшая Панченко и в ходе предварительного следствия, и в судебном заседании подробно пояснила, что после того, как она опознала участников нападения, в том числе и Кубрака, который вместе с двумя другими лицами проник в ее квартиру и выносил похищенные вещи, ее 2 мая 1999 года вызывал к себе следователь Киричек. Находившийся в следственном отделении адвокат Шитов обещал ей возмещение материального ущерба в сумме 15 тыс. рублей, если она изменит показания и скажет, что Кубрака в квартире не видела.
Она не хотела изменять показания, но Киричек сказал, что дело ведет он, и все зависит от него, поэтому бояться нечего. После этого она согласилась изменить показания, а Шитов под расписку передал ей 7 тыс. рублей и ушел, сказав, что оставшуюся сумму отдаст после судебного заседания. Понимая, что следователь Киричек и адвокат Шитов договорились между собой, она подписала протокол. О случившемся она сообщила своей матери и консультировалась с адвокатом Н. Позднее ее вызвали в прокуратуру, где ее допросила X., которой она обо всем рассказала. В судебном заседании она дала показания согласно подписанному у Киричека протоколу, так как боялась, а кроме того, хотела получить возмещение ущерба.
Эти показания Панченко подтверждаются показаниями ее матери и X., допрошенных в судебном заседании, а также свидетеля – адвоката Н., показания которого были оглашены в судебном заседании с согласия сторон, протоколом опознания ею Кубрака, протоколами ее допроса Киричеком, ее показаниями в судебном заседании в 1999 году.
Сургутский городской суд 20 января 2000 года оправдал Кубрака по пунктам «а», «б», «в», «г» ч. 2 ст. 162 УК РФ за недоказанностью его участия в совершении преступления.
Судебной коллегией по уголовным делам суда Ханты-Мансийского автономного округа 6 июня 2000 года приговор суда был отменен, дело направлено на новое судебное разбирательство.
9 июня 2003 года Кубрак осужден по пунктам «а», «в», «г», «д» ч. 2 ст. 161 УК РФ к лишению свободы.
Суд обоснованно признал достоверными показания потерпевшей Панченко об обстоятельствах изменения ею своих показаний, о роли Кубрака в совершении преступления и в соответствии с законом признал Киричека и Шитова виновными соответственно в фальсификации доказательств по уголовному делу о тяжком преступлении, повлекшей тяжкие последствия, и подстрекательстве к совершению этого преступления.
Вместе с тем Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ приговор суда в части осуждения Киричека и Шитова по части 4 ст. 33, части 1 ст. 307 УК РФ отменила по следующим основаниям.
Постановлением следователя от 7 июля 2000 года уголовное преследование в отношении Панченко прекращено за отсутствием в ее действиях состава преступления, предусмотренного частью 1 ст. 307 УК РФ. В обоснование такого вывода следователь указал, что Панченко дала ложные показания только под психологическим давлением Киричека, являвшегося представителем власти и расследовавшего уголовное дело, и Шитова. Умысла на дачу ложных показаний Панченко не имела и своими действиями не вводила следствие в заблуждение, так как выполняла указания следователя, расследовавшего дело.
При таких обстоятельствах Киричек и Шитов как соучастники преступления не могут нести ответственность за подстрекательство к оконченному преступлению, т. е. по части 4 ст. 33, части 1 ст. 307 УК РФ.
Согласно части 5 ст. 34 УК РФ в случае недоведения исполнителем преступления до конца по не зависящим от него обстоятельствам остальные соучастники несут уголовную ответственность за приготовление к преступлению или покушение на преступление. За приготовление к преступлению несет уголовную ответственность также лицо, которому по не зависящим от него обстоятельствам не удалось склонить других лиц к совершению преступления.
Поскольку часть 2 ст. 30 УК РФ предусматривает возможность наступления уголовной ответственности за приготовление только к тяжкому и особо тяжкому преступлению, а предусмотренное частью 1 ст. 307 УК РФ преступление таковым не является, в действиях осужденных отсутствует и состав подстрекательства к приготовлению преступления.
Поэтому приговор суда в части осуждения Киричека и Шитова по части 4 ст. 33, части 1 ст. 307 УК РФ подлежит отмене, а дело в этой части – прекращению за отсутствием состава преступления на основании пункта 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ.
Кроме того, правильно квалифицировав действия Киричека по части 3 ст. 303 УК РФ, а действия Шитова – по части 4 ст. 33, части 3 ст. 303 УК РФ, суд необоснованно признал их виновными в совершении преступления, повлекшего тяжкие последствия.
В обоснование такого вывода суд сослался на то, что Кубрак, виновный в совершении преступления, оправдан, нарушены право Панченко на защиту собственности от преступных посягательств, охраняемые законом интересы общества и государства, выразившиеся в подрыве авторитета органов власти.
Однако ни одно из перечисленных обстоятельств не может быть признано тяжким последствием применительно к части 3 ст. 303 УК РФ. В связи с этим приговор подлежит изменению: квалифицирующий признак преступления «повлекшее тяжкие последствия» должен быть исключен.
С учетом изложенного приговор суда Ханты-Мансийского автономного округа от 3 ноября 2004 г. в отношении Киричека и Шитова в части осуждения по части 4 ст. 33, части 1 ст. 307 УК РФ отменен, дело прекращено за отсутствием состава преступления на основании пункта 2 ч. 1 ст. 24 УПК РФ; квалифицирующий признак преступления «повлекшее тяжкие последствия» исключен, в остальной части приговор оставлен без изменения.
По приговору Нижегородского областного суда от 31 июля 2006 года Сахаров осужден к лишению свободы по пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
Он признан виновным в том, что, являясь должностным лицом – главой местного самоуправления Семеновского района Нижегородской области, лично получил взятку в крупном размере (15 тыс. долларов США) за совершение в пользу взяткодателя – представителя ООО «Агбелл» Макарова действий, которые входили в его служебные обязанности.
В кассационной жалобе Сахаров просил об отмене приговора и прекращении дела, считая, что Макаров с заявлением о вымогательстве у него взятки не обращался, поэтому проведение оперативных мероприятий (аудио– и видеозаписи) является незаконным, а все действия Макарова были направлены на то, чтобы спровоцировать его, Сахарова, на получение взятки; аудио– и видеозаписи сфальсифицированы; общение и встречи с Макаровым были продиктованы привлечением инвестиций в бюджет района; решить вопрос о выделении 1 га земли для ООО «Агбелл» он изначально не мог, поскольку это находится в компетенции администрации области.
Адвокат осужденного в своей кассационной жалобе также просил об отмене приговора и прекращении дела, указывая на незаконность возбуждения уголовного дела: в материалах дела не было ни заявления от граждан, ни рапорта оперативного работника, отсутствовали материалы проверки к моменту возбуждения дела; осуществлена провокация взятки, поскольку Макаров пришел к Сахарову, имея при себе записывающую аппаратуру, и действовал по специально смоделированным работниками милиции условиям, не с целью реально добиться выделения 1 га земли в пользу ООО «Агбелл», а для передачи Сахарову денег. Адвокат оспаривал допустимость аудио– и видеозаписей ввиду непроведения по ним экспертиз.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 9 ноября 2006 года приговор изменила, указав следующее.
Виновность Сахарова установлена исследованными в судебном заседании и приведенными в приговоре доказательствами.
Так, 21 марта 2006 года согласно договоренности с Сахаровым, главой местного самоуправления Семеновского района Нижегородской области, представитель ООО «Агбелл» Макаров зашел в служебный кабинет Сахарова, а затем по приглашению последнего – в комнату отдыха, где Сахаров, имея умысел на получение взятки в размере 50 тыс. долларов США за совершение действий по выделению земельного участка площадью 1 га для ООО «Агбелл», получил от Макарова 15 тыс. долларов США за первый этап действий, но был задержан.
Об этих и предшествующих передаче взятки обстоятельствах подробно пояснил свидетель Макаров. В частности, он указал, что начиная с 13 января 2006 года неоднократно встречался с Сахаровым по поводу выделения участка, и тот согласился оказать необходимое содействие при условии передачи ему лично взятки в размере 50 тыс. долларов США, предложив передать первую часть суммы в размере 30 процентов, т. е. 15 тыс. долларов. Сахаров приглашал к себе в кабинет заведующего отделом градостроительства и архитектуры Рябикова, звонил председателю СПК «Медведевский» (из земель которого предполагалось выделение участка для ООО «Агбелл») Пряничникову, давал указания председателю комитета по управлению имуществом администрации Семеновского района Комаровой. Эти лица, в свою очередь, во исполнение поручений и указаний Сахарова выполняли определенные действия по решению вопроса, о чем в деле имеются их показания.
Изъятые и приобщенные к делу в качестве вещественных доказательств документы подтверждают правильность показаний свидетелей Макарова и других.
Так, у Макарова изъяты: выписка из протокола от 10 февраля 2006 года о выделении СПК. «Медведевский» земельного участка площадью 1 га ООО «Агбелл» для строительства социально-бытового комплекса; письмо администрации Семеновского района за подписью Сахарова от 17 марта 2006 г. о том, что администрация района не возражает против предоставления участка ООО «Агбелл»; ситуационный план участка с привязкой на местности; письмо от ООО «Агбелл» на имя председателя СПК «Медведевский» о выделении участка площадью 1 га в бессрочное пользование.
Из администрации Семеновского района (комитета по управлению муниципальным имуществом) получено ходатайство ООО «Агбелл» об изъятии и переводе земельного участка площадью 1 га, принадлежащего СПК «Медведевский», для строительства жилищно-бытового комплекса, на котором имеется резолюция Сахарова: «Комаровой – к работе».
Судом просмотрены и прослушаны видеозаписи и фонограммы минидисков, полученных при проведении оперативно-розыскных мероприятий, оглашены распечатки разговоров между Макаровым и Сахаровым и сделан вывод об их соответствии показаниям допрошенных судом свидетелей.
Так, из протокола осмотра и прослушивания фонограммы и сделанной по ней стенограммы по воспроизводству разговора между Макаровым и Сахаровым от 21 марта 2006 г. следует, что Сахаров сообщил Макарову о том, что «без него здесь они ни один бы шаг не сделали». Макаров спросил: «Куда положить деньги и будет ли он их пересчитывать?», на что Сахаров спросил: «Сколько их?». Ответ Макарова: «30 процентов, или 15 тысяч». Сахаров сказал: «Положи, вот». Макаров переспросил: «Сюда, да?», на что Сахаров ответил: «Да». Это соответствует и просмотренной судом видеозаписи.
Из исследованного судом протокола осмотра места происшествия и видеозаписи следственного действия видно, что Сахаров на предложение выдать деньги, полученные в качестве взятки, добровольно провел оперативных работников в комнату отдыха и указал на верхний левый ящик тумбочки, стоящей под телевизором, откуда были извлечены две пачки стодолларовых купюр на общую сумму 15 тыс. долларов США.
Утверждения Сахарова, что он не преследовал цели получения взятки от Макарова и выделением участка занимался, руководствуясь интересами района, опровергаются приведенными доказательствами. Необоснованны и доводы жалоб о незаконности возбуждения дела ввиду отсутствия заявления от граждан или оперативных работников, о провокации взятки, о недопустимости доказательств (аудио– и видеозаписей), поскольку уголовное дело возбуждено на основании рапорта о получении взятки Сахаровым и по результатам проверки, и с постановлением о возбуждении дела в тот же день, 21 марта 2006 года, ознакомлен Сахаров, которому вручена копия этого постановления.
Довод Сахарова о том, что он не был компетентен решать вопрос о выделении участка, так как это компетенция администрации области, опровергнут имеющимися в деле доказательствами: Сахаровым приняты все зависящие от него меры по решению вопроса в пользу взяткодателя Макарова, в том числе им передано письмо Макарову о том, что администрация Семеновского района не возражает предоставить земельный участок ООО «Агбелл» под цели строительства.
Таким образом, виновность Сахарова установлена, и его действия квалифицированы правильно.
Московским городским судом 19 декабря 2005 г. Джафарова осуждена по части 2 ст. 128 УК РФ к шести годам лишения свободы с лишением права занимать должности в системе здравоохранения, связанные с выполнением организационно-распорядительных функций, а также должности, связанные с врачебной или иной медицинской деятельностью, на срок три года.
Кроме того, по делу осуждены Саркисян, Корнилов, Савченков, Читанава, Бурак, Гуров.
По приговору суда Джафарова – заведующая отделением психиатрического стационара признана виновной в незаконном помещении Лебеденко в психиатрический стационар, совершенном с использованием своего служебного положения.
По данному делу осуждена также группа лиц за совершение похищения Лебеденко, его незаконное лишение свободы, за грабеж, кражу чужого имущества, умышленное убийство, за создание банды и участие в ней.
Как видно из материалов дела, похищение Лебеденко было тщательно спланировано, к совершению преступления были привлечены работники милиции, чтобы придать видимость законности совершения действий в отношении потерпевшего, подыскан психиатрический стационар в Чеховском районе Московской области с такими условиями содержания больных, которые бы исключали возможность побега Лебеденко. Изначально группой преследовалась цель сломить психическое сопротивление потерпевшего и получить от него письменное разрешение на продажу дома и земельного участка в пос. Барвиха Московской области, и эта цель была ими достигнута, после чего, чтобы скрыть похищение и незаконное помещение в психиатрический стационар Лебеденко, ими было совершено его убийство и дополнительно предприняты меры к сокрытию трупа потерпевшего.
В судебном заседании Джафарова не признала себя виновной в совершении преступлений в отношении Лебеденко.
В кассационной жалобе она утверждала, что потерпевший Лебеденко был помещен в психиатрический стационар на законных основаниях, так как с 1978 года он страдал серьезным психическим расстройством, ранее неоднократно помещался в психиатрические больницы г. Москвы, вел себя неадекватно с близкими родственниками, после похищения его психическое состояние ухудшилось, с просьбой о помещении его в стационар обратились родственники, и сам Лебеденко дал письменное согласие на госпитализацию, никто из посторонних лиц в стационаре его не охранял, само помещение в стационар произвел дежурный врач без какого-либо ее участия, она выполняла в отношении Лебеденко только обязанности лечащего врача, проводила лечение и после улучшения состояния здоровья Лебеденко выписала его из стационара.
Полагая, что именно эти обстоятельства были установлены в судебном заседании, она считала себя невиновной и просила приговор отменить и дело прекратить за отсутствием в ее деянии состава преступления, предусмотренного частью 2 ст. 128 УК РФ.
Выводы суда о ее виновности, по мнению Джафаровой, не основаны на фактических обстоятельствах дела. Указанные в приговоре статьи Закона Российской Федерации от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании» к ней никакого отношения не имеют, должностные инструкции она не нарушала. Приговор не соответствует требованиям части 1 ст. 307 УПК РФ, так как в нем не раскрыты форма вины, мотив и цель преступления, не расшифровано, в чем выразилось нарушение указанных в приговоре статей Закона.
Она также считала, что судом неправильно применен уголовный закон, она не является субъектом преступления, предусмотренного статьей 128 УК РФ, так как направление больного или его госпитализация в стационар в ее служебные обязанности не входили. При помещении Лебеденко в стационар она не использовала свое служебное положение.
Джафарова просила учесть ее семейное положение, безупречную трудовую биографию и, в случае невозможности отмены приговора и прекращения уголовного дела, назначить ей наказание, не связанное с лишением свободы, при этом обратить внимание, что ей, по ее мнению, незаконно назначено два альтернативных дополнительных наказания.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 16 мая 2006 года приговор оставила без изменения, а кассационную жалобу Джафаровой без удовлетворения, указав следующее.
Выводы суда о виновности Джафаровой в незаконном помещении Лебеденко в психиатрический стационар соответствуют фактическим обстоятельствам дела и основаны на совокупности исследованных в судебном разбирательстве доказательств.
Утверждения Джафаровой о том, что Лебеденко был помещен в психиатрический стационар на законных основаниях, противоречат материалам дела.
Как следует из показаний свидетелей Родиной и Лебеденко Б., длительное время близко знавших потерпевшего Лебеденко, он каким-либо психическим расстройством не страдал, что подтверждается имеющимися в деле справками наркологического и психоневрологического диспансеров о том, что Лебеденко на учете в этих учреждениях не состоял, и выводами амбулаторной заочной судебно-психиатрической экспертизы, проведенной по материалам дела.
Кроме того, и фактические обстоятельства помещения Лебеденко в психиатрический стационар прямо указывают на то, что оснований для госпитализации Лебеденко у Джафаровой как заведующей отделением не было.
Так, Лебеденко поступил в стационар под другой фамилией, а его личные документы, как утверждал осужденный по этому делу Саркисян, он передал Джафаровой. Кроме того, вместе с Лебеденко в одну палату были помещены лица, охранявшие его по указанию Саркисяна. Об этом пояснял в судебном заседании осужденный Читанава, неоднократно посещавший их в стационаре.
В связи с этим ссылки осужденной в жалобе на выводы амбулаторной заочной судебно-пси-хиатрической экспертизы о правильности диагноза, указанного в истории болезни Лебеденко, проходившего в стационаре под фамилией Волков, являются несостоятельными.
Напротив, эти выводы свидетельствуют о том, что Джафарова, внося записи в историю болезни Волкова (Лебеденко), соответствующие указанному ею же диагнозу, таким образом намеревалась скрыть незаконность помещения Лебеденко в психиатрический стационар.
О том, что Джафарова дала распоряжение о помещении Лебеденко и охранявших его лиц в первое мужское отделение психиатрического стационара, которым она заведовала, свидетельствуют показания дежурного врача Шлюкова.
Несмотря на пояснение указанного свидетеля о том, что, возможно, этих «больных» он направил на госпитализацию по просьбе Джафаровой, суд с учетом всех обстоятельств дела правильно расценил показания этого свидетеля как доказательство причастности Джафаровой к совершению преступления.
Соглашаясь с выводом суда о том, что в психиатрический стационар был помещен заведомо психически здоровый человек, Судебная коллегия признала необоснованными ссылки осужденной на заключение судебно-почерковедческой экспертизы, подтверждающее письменное согласие Лебеденко на свою госпитализацию.
Во-первых, в заключении экспертов нет вывода о том, что запись о согласии на госпитализацию была выполнена рукой Лебеденко, а во-вторых, о получении такого согласия речь может идти только в отношении лиц, страдающих психическим расстройством, к которым Лебеденко не относился.
Суд правильно указал в приговоре, что при помещении Лебеденко в психиатрический стационар осужденной Джафаровой были допущены нарушения части 2 ст. 1, статьи 11, частей 1, 3, 5 ст. 28 и статьи 29 Закона Российской Федерации от 2 июля 1992 г. № 3185-1 «О психиатрической помощи и гарантиях прав граждан при ее оказании», поскольку именно этими статьями предусмотрен порядок добровольной и принудительной госпитализации лиц, страдающих психическими расстройствами.
Доводы кассационных жалоб осужденного Саркисяна о том, что ему не было известно о должностном положении Джафаровой, противоречат материалам дела.
Из показаний осужденного Саркисяна, которые он неоднократно давал на предварительном следствии, видно, что его знакомая Огиря договорилась о госпитализации с заведующей одного из отделений психиатрической больницы, которой и являлась Джафарова.
Обстоятельства помещения Лебеденко в психиатрический стационар были исследованы судом полно и всесторонне.
Правовая оценка действиям осужденной по части 2 ст. 128 УК РФ дана судом правильно.
Наказание Джафаровой, связанное с лишением свободы, назначено с учетом характера и степени общественной опасности совершенного ею преступления. Именно после незаконного помещения Лебеденко в психиатрический стационар с целью скрыть это преступление было совершено его убийство.
Судьей Скопинского городского суда Рязанской области 4 февраля 2005 года признано незаконным постановление старшего следователя но особо важным делам следственного управления при УВД Рязанской области К. от 10 ноября 2002 г. о возбуждении уголовного дела по признакам преступления, предусмотренного пунктом «в» ч. 2 ст. 160 УК РФ в отношении Л. и М.
Постановление судом отменено, производство по делу прекращено.
Судебная коллегия по уголовным делам Рязанского областного суда 31 марта 2005 года из резолютивной части постановления судьи исключила как ошибочное указание суда об отмене постановления следователя и прекращении производства по делу по пункту «в» ч. 2 ст. 160 УК РФ, в резолютивную часть постановления внесены слова «обязать следователя устранить допущенное нарушение».
Президиум Рязанского областного суда 14 февраля 2006 года надзорное представление заместителя Генерального прокурора РФ о пересмотре постановления судьи от 4 февраля 2005 г. оставил без удовлетворения.
В надзорном представлении заместитель Генерального прокурора Российской Федерации просил судебные решения отменить и материалы дела направить на новое судебное рассмотрение. Он указал, что, признавая постановление следователя незаконным и необоснованным, суд первой инстанции пришел к выводу о невозможности возбуждения уголовного дела без заявления и согласия руководителя коммерческой организации, которой причинен вред. Уголовное дело было возбуждено по пункту «в» ч. 2 ст. 160 УК РФ, по делам такой категории не требуется получения заявления либо согласия руководителя коммерческой организации, так как все формы собственности охраняются законом от хищения в равной степени.
Кроме того, связывая правильность квалификации с тем, что газокомпрессорная станция (ГКС) «Павелецкая» является не государственной, а коммерческой организацией, суд не принял во внимание, что квалификация преступлений как хищения либо злоупотребления полномочиями зависит не от формы собственности, а от характера совершенных в отношении нее действий, умысла и цели виновного; при возбуждении уголовного дела следствие располагало лишь данными о хищении средств ГКС, а не о злоупотреблениях полномочиями ее руководителями, поэтому дело было возбуждено по статье 160 УК РФ, а не по одной из статей главы 23 УК РФ. В ходе расследования данного уголовного дела обвинение М. и Л. было предъявлено также по вышеуказанной статье.
В определении Конституционного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2002 г. № 300-0 по делу о проверке конституционности отдельных положений статей 116, 211, 218, 219 и 220 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР в связи с запросом Президиума Верховного Суда Российской Федерации и жалобами ряда граждан содержатся разъяснения о том, что суд проверяет законность возбуждения уголовного дела, не предрешая вопросы, которые впоследствии могут стать предметом судебного разбирательства по существу уголовного дела. Решая вопрос о квалификации содеянного на досудебной стадии уголовного судопроизводства, суд принимает на себя не свойственную ему функцию обвинения, что противоречит одному из основных принципов уголовного процесса – состязательности сторон.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 27 сентября 2006 года надзорное представление удовлетворила по следующим основаниям.
Признавая постановление о возбуждении уголовного дела незаконным, суд первой инстанции сослался на постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 25 апреля 1995 г. № 5 «О некоторых вопросах применения судами законодательства об ответственности за преступления против собственности» (в редакции от 27 декабря 2002 г.) и учредительные документы и указал, что уголовное дело не могло быть возбуждено без заявления и согласия руководителя коммерческой организации, которой причинен вред.
При этом не было принято во внимание, что такой порядок возбуждения уголовного дела определяется статьей 23 УПК РФ только лишь в случае, если деяние, предусмотренное главой 23 УК РФ, причинило вред интересам исключительно коммерческой или иной организации, не являющейся государственным или муниципальным предприятием, и не причинило вреда интересам других организаций, а также интересам граждан, общества или государства.
Таким образом, по заявлению или с согласия руководителя коммерческой организации возбуждаются уголовные дела о преступлениях, предусмотренных статьями 201–204 УК РФ, которыми не причинен вред интересам граждан, общества и государства.
По данному делу вывод суда о причинении вреда исключительно интересам коммерческой организации является не бесспорным, так как ГКС «Павелецкая» является структурным подразделением ООО «Мострансгаз», входящего в состав ООО «Газпром», около 40 процентов акций которого принадлежит государству.
В случае причинения вреда организации, где имеется доля акций государства, безусловно, затронуты и интересы государства. Это обстоятельство также свидетельствует о том, что отсутствие заявления либо согласия руководителя ООО «Мострансгаз» в данном случае не является препятствием для возбуждения уголовного дела.
В пункте 3 постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации «О некоторых вопросах применения судами законодательства об ответственности за преступления против собственности» (в редакции от 27 декабря 2002 г.), на которое суд первой инстанции сослался в своем постановлении, указано, что хищение вверенного виновному имущества различных юридических лиц, в чей уставный капитал входят и государственные средства, следует квалифицировать как присвоение или растрату чужого имущества.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации судебные решения отменила и дело направила на новое рассмотрение в Скопинский городской суд Рязанской области.
По приговору Московского областного суда Калинин осужден по частям 3 и 5 ст. 33, части 1 ст. 290 УК РФ к четырем годам лишения свободы с лишением на основании статьи 47 УК РФ права занимать должности на государственной службе, в органах самоуправления, а также заниматься административно-хозяйственной деятельностью сроком на три года; за каждое из преступлений, предусмотренных частью 3 и 5 ст. 33, пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, с применением статьи 64 УК РФ – к пяти годам лишения свободы с лишением права занимать должности на государственной службе, в органах местного самоуправления, а также заниматься административно-хозяйственной деятельностью сроком на три года; по совокупности преступлений на основании части 3 ст. 69 УК РФ – к шести годам лишения свободы с лишением права занимать должности на государственной службе, в органах местного самоуправления, а также заниматься административно-хозяйственной деятельностью сроком на три года, с отбыванием наказания в исправительной колонии строгого режима.
По делу осужден также Скворцов, в отношении которого надзорное производство не возбуждено.
Калинин признан виновным в организации и пособничестве в получении должностным лицом взяток.
Преступления совершены при следующих обстоятельствах.
Распоряжением главы администрации г. Сходни Химкинского района Московской области от 29 июля 1996 г. Калинин был принят на работу в качестве ведущего специалиста и в своей служебной деятельности непосредственно подчинялся первому заместителю главы администрации Скворцову, который был наделен полномочиями по осуществлению организационно-распорядительных и административно-хозяйственных функций, т. е. являлся должностным лицом.
Преследуя корыстную цель, Калинин предложил Скворцову организовать получение взяток за действия в пользу взяткодателей, входящие в его компетенцию как первого заместителя главы администрации города, на что получил согласие.
Во исполнение достигнутой договоренности и в соответствии с распределением ролей Калинин в начале 2001 года познакомился с жительницей г. Зеленограда Медведевой и предложил ей оформить на имя ее матери Медведевой А. один из земельных участков на территории г. Сходня. 20 апреля 2001 года Медведева написала от имени своей матери заявление о выделении ей в собственность земельного участка как участнику Великой Отечественной войны, которое Калинин принял и стал готовить необходимые для регистрации права собственности документы. Скворцов подготовил постановление главы администрации г. Сходни от 26 апреля 2001 г. о безвозмездном выделении Медведевой А. земельного участка площадью 0,2388 га, затем передал его на подпись главе администрации города, который, будучи неосведомленным о преступных намерениях подчиненных, подписал его. 21 мая 2001 года за Медведевой А. было зарегистрировано право собственности на данный земельный участок.
В середине мая 2001 года Калинин предложил Акопяну, обратившемуся в администрацию гор. Сходни с устным заявлением о выделении ему земельного участка под строительство жилого дома, переоформить за взятку в сумме 5400 долларов США в его собственность земельный участок, выделенный Медведевой А., с чем Акопян согласился. 28 июня 2001 года необходимые документы были оформлены в установленном порядке.
Получив свидетельство о праве собственности на земельный участок, Акопян передал Калинину взятку в сумме 5400 долларов США (что согласно установленному Банком России курсу составило 157 194 руб.), с которой Калинин прибыл в служебный кабинет к Скворцову, где последний взял себе 2700 долларов США, а остальную часть взятки разрешил взять Калинину.
В конце мая 2001 года Калинин, располагая сведениями о том, что администрация г. Сходни имеет задолженность перед Военно-строительным объединением (ВСО) МВД России на сумму свыше 1 млн рублей за выполнение работ по ремонту городских объектов социального назначения, разработал план получения взятки от руководителя объединения Сухоносика, согласно которому Скворцов должен был распорядиться о перечислении ВСО МВД России суммы задолженности при условии получения взятки в размере 10 % от этой суммы. Прибыв к Сухоносику в служебный кабинет, Калинин поставил условия погашения задолженности администрацией г. Сходни, с которыми тот согласился.
Затем Скворцов дал указание главному бухгалтеру администрации г. Сходни перечислить на расчетный счет ВСО МВД России в АКБ «Инвестиционный торговый банк г. Москвы» 1318 тыс. рублей и лично подписал платежные поручения № 745 на сумму 300 тыс. рублей, № 746 на сумму 713 тыс. рублей, № 747 на сумму 305 тыс. рублей. Получив подтверждение о перечислении задолженности, Сухоносик 5 июня 2001 года прибыл в здание администрации г. Сходни и передал Скворцову в его рабочем кабинете часть взятки в сумме 3 тыс. долларов США, через несколько дней – Калинину в сумме 30 тыс. рублей, который передал их Скворцову в его служебном кабинете. Всю сумму взятки в размере 117 480 руб. Скворцов и Калинин разделили между собой.
В июне 2001 года к Калинину как ведущему специалисту администрации г. Сходни обратился учредитель ООО «Стройпромет» Бабанин с устным заявлением о выделении его организации под жилищное строительство земельного участка. Калинин разработал план получения взятки, во исполнение которого заявил Бабанину, что вопрос о выделении земельного участка будет решен лишь в том случае, если он заплатит первому заместителю главы администрации Скворцову 10 тыс. долларов США, с чем Бабанин согласился.
2 июля 2001 года Калинин в своем служебном кабинете получил от Бабанина в качестве взятки за выделение земельного участка 10 тыс. долларов США, что в соответствии с установленным Банком России курсом составило 289 600 руб., и в период до 12 июля 2001 года передал указанную взятку Скворцову, который, выполняя действия в пользу взяткодателя, подготовил постановление главы администрации г. Сходни от 6 июля 2001 г. об изъятии земельного участка у ИЧП «Фирма Макс». Однако Скворцов не успел оформить данный участок в собственность Бабанина, так как 13 июля 2001 года был задержан правоохранительными органами, после чего был задержан и Калинин.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации оставила приговор без изменения.
Осужденный Калинин в надзорной жалобе просил пересмотреть судебные решения, оспаривая обоснованность осуждения за соучастие в получении должностным лицом (Скворцовым) взятки от Бабанина и сумму полученной Скворцовым взятки от Акопяна, а также квалификацию его действий со ссылкой на часть 5 ст. 33 УК РФ и по совокупности преступлений. Калинин полагал, что содеянное им полностью охватывается частью 3 ст. 33 и частью 1 ст. 290 УК РФ.
Президиум Верховного Суда Российской Федерации 31 января 2007 г. удовлетворил надзорную жалобу Калинина частично по следующим основаниям.
Доводы Калинина о предположительности выводов суда в приговоре о его соучастии в получении должностным лицом взятки от Бабанина, а также относительно получения суммы взятки от Акопяна необоснованны.
Судом установлено, что Калинин организовал получение должностным лицом взяток в виде денег, в том числе от Акопяна и Бабанина в сумме 5400 долларов США (157 194 руб.) и 10 тыс. долларов США (289 600 руб.) соответственно, за действия, входящие в его служебные полномочия, по выделению земельных участков.
Это подтверждено, в частности, показаниями свидетелей, данными о результатах оперативно-розыскных мероприятий, заключениями судебных экспертиз и другими доказательствами, приведенными в приговоре.
В своей совокупности имеющиеся доказательства достаточны, чтобы признать обоснованным осуждение Калинина по части 3 ст. 33 и части 1 ст. 290, части 3 ст. 33 и пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
В то же время в жалобе правильно поставлен вопрос об исключении излишней квалификации содеянного им в виде пособничества в получении должностным лицом взяток (ч. 5 ст. 33 УК РФ), поскольку соучастие в этих преступлениях в качестве организатора полностью охватывает действия осужденного, связанные с передачей взяток должностному лицу.
Кроме того, в жалобе обоснованно указано на ошибочность квалификации действий Калинина (соучастие в получении должностным лицом взяток в крупном размере от Акопяна и Бабанина), которые предусмотрены одной частью одной статьи Уголовного кодекса Российской Федерации, по совокупности преступлений, что противоречит положениям статьи 17 УК РФ (в редакции от 13 июня 1996 г. – на момент совершения названных деяний) и ухудшает его положение.
Как видно из приговора, суд назначил Калинину за каждое из преступлений и по их совокупности дополнительное наказание в виде лишения права занимать должности на государственной службе, в органах местного самоуправления, а также заниматься административно-хозяйственной деятельностью на срок три года.
Однако по смыслу уголовного закона (ст. 47 УК РФ) за одно и то же преступление осужденному не может быть назначено одновременно лишение права занимать определенные должности и заниматься определенной деятельностью.
На основании изложенного Президиум Верховного Суда Российской Федерации изменил приговор суда и кассационное определение в отношении Калинина: исключил указание на осуждение по части 5 ст. 33, части 1 ст. 290 УК РФ и по части 5 ст. 33, пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ, квалифицировал действия Калинина как соучастника в форме организатора в получении должностным лицом взяток в крупном размере по части 3 ст. 33, пункту «г» ч. 4 ст. 290 УК РФ.
По приговору Астраханского областного суда Сергиенко осужден по пункту «а» ч. 2 ст. 290 УК РФ.
По этому же приговору осужден Аржуханов.
Сергиенко признан виновным в том, что, работая оперативным сотрудником УВД Астраханской области, т. е. являясь должностным лицом, по предварительному сговору с Аржухановым – следователем УВД Астраханской области, и совместно с ним в сентябре 2001 года получил взятку в сумме 55 400 руб. и 325 долларов США от Сиво-конь за действия по освобождению ее и ее сына из-под стражи и непривлечение их к уголовной ответственности.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Р Российской Федерации Ф приговор в отношении Сергиенко оставила без изменения.
Постановлением судьи Полянского районного суда Республики Мордовия приговор приведен в соответствие с новым уголовным законом: исключено дополнительное наказание в виде конфискации имущества, в остальной части приговор оставлен без изменения. Постановлением заместителя прокурора Астраханской области от 27 февраля 2006 г. по ходатайству осужденных Сергиенко и Аржуханова на основании статей 413–419 УПК РФ было возбуждено производство ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств, в числе которых осужденными были названы: осуждение Сивоконь за клевету и ложный донос в отношении них; не известные ранее ни следствию, ни суду показания свидетеля Еремина о том, что Аржуханов возвращал деньги Сивоконь, ранее изъятые у нее при обыске и являвшиеся по приговору предметом взятки; вынесенное по итогам рассмотрения жалобы Аржуханова и Сергиенко определение Конституционного Суда Российской Федерации от 19 февраля 2004 г. № 102-0, по смыслу которого имевшее место в ходе предварительного следствия по инициативе следователя устранение (отвод) адвоката, защищавшего Аржуханова, должно расцениваться как повлекшее нарушение его права на защиту.
Постановлением заместителя прокурора Астраханской области от 1 марта 2006 г. прекращено производство, возбужденное ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств, в связи с тем, что обстоятельства, на которые ссылались осужденные Аржуханов и Сергиенко, не могут быть расценены в качестве новых или вновь открывшихся обстоятельств.
В жалобе Сергиенко просил отменить постановление заместителя прокурора Астраханской области, считая, что проверка по его заявлению проведена прокурором неполно, при вынесении постановления нарушены требования части 3 ст. 416 УПК РФ – ему не было разъяснено его право обжаловать это постановление в суд; в ходе судебного разбирательства потерпевшая Сивоконь оговорила его. Ложность показаний потерпевшей установлена вступившими в законную силу приговорами мировых судей, по которым она была признана виновной и осуждена по части 2 ст. 306 и части 3 ст. 129 УК РФ за клевету и заведомо ложный донос; вопреки указанию президиума Астраханского областного суда, содержащемуся в постановлении от 14 февраля 2006 г., прокуратурой не проведена проверка показаний свидетеля Еремина, который при судебном рассмотрении дела в отношении Сергиенко и Аржуханова допрошен не был, но в последующем, в судебном заседании по делу по обвинению потерпевшей Сивоконь по части 3 ст. 129 УК РФ показал, что стал очевидцем того, как Аржуханов возвращал Сивоконь деньги, тем самым подтвердил правильность показаний Сергиенко и Аржуханова и опроверг показания Сивоконь.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации 21 февраля 2007 года удовлетворила жалобу осужденного Сергиенко по следующим основаниям.
Как видно из постановления от 27 февраля 2006 г., заместитель прокурора Астраханской области принял решение о возбуждении производства ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств для проверки доводов ходатайства и решения вопроса о наличии либо отсутствии оснований для возобновления производства по уголовному делу.
Как того требуют положения частей 3 и 4 ст. 415 УПК РФ, прокурор обязан провести соответствующие проверку вновь открывшихся или расследование новых обстоятельств.
В силу частей 1, 2 ст. 416 УПК РФ по окончании проверки или расследования и при наличии основания возобновления производства по уголовному делу прокурор направляет уголовное дело со своим заключением, а также с копией приговора и материалов проверки или расследования в суд в соответствии со статьей 417 УПК РФ, а при отсутствии оснований возобновления производства по уголовному делу прокурор своим постановлением прекращает возбужденное им производство.
Таким образом, решение о прекращении производства может иметь место лишь по результатам проверки либо расследования обстоятельств, на которые указывалось в сообщении как на новые или вновь открывшиеся. При этом при расследовании новых обстоятельств могут производиться следственные и иные процессуальные действия в порядке, установленном Уголовно-процессуальным кодексом Российской Федерации.
Признав необходимым проведение расследования новых обстоятельств в соответствии с частью 4 ст. 415 УПК РФ, прокурор фактически не проводил расследование обстоятельств, о которых указывали осужденные, а решение о прекращении производства принял на основании изучения и анализа материалов уголовного дела.
Так, не было проведено исследование показаний Еремина, которые он давал по другому уголовному делу, но касавшихся фактов, имеющих существенное значение для правильного разрешения дела в отношении Аржуханова и Сергиенко.
Сделанный прокурором анализ и оценка показаний Еремина не являются расследованием, о котором говорится в статье 415 УПК РФ, и они не могут рассматриваться как достаточные для принятия решения о прекращении либо, наоборот, о возобновлении производства по делу ввиду новых или вновь открывшихся обстоятельств, тем более что Еремин давал показания в судебном заседании по другому уголовному делу, предметом исследования и доказывания по которому были иные обстоятельства, нежели те, что имеют значение по делу в отношении Сергиенко.
Приведенные в постановлении прокурора показания Еремина не дают возможности оценить их в соответствии с правилами статьи 88 УПК РФ и не позволяют на их основе сделать выводы о том, повлияло или нет это обстоятельство (т. е. показания Еремина) на постановление законного, обоснованного и справедливого приговора.
При таких данных следует признать, что постановление заместителя прокурора Астраханской области от 1 марта 2006 г. о прекращении производства ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств вынесено с нарушением требований закона.
На основании изложенного и руководствуясь частью 3 ст. 416 УПК РФ, Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда Российской Федерации жалобу осужденного Сергиенко удовлетворила, признала постановление заместителя прокурора Астраханской области о прекращении производства ввиду новых и вновь открывшихся обстоятельств незаконным, обязала прокурора Астраханской области устранить допущенные нарушения.
Обоснование этой позиции см.:
Этим проблемам мы посвятили рад работ, см.:
Более подробно она приведена, в частности:
См. подробнее:
По одному остроумному замечанию, они зачастую напоминают выступления пчел, призывающих к активной борьбе с медом.
См.:
См.: Криминалистика. Часть вторая / Под ред. С.П. Митричева и П.И. Тарасова-Родионова. – М., 1952. – С. 4.
Прагматизм (от греч.
См.: Философский энциклопедический словарь. – М., 1999. – С. 359.
См.: Философская энциклопедия. Т. 4. – М., 1967. – С. 336–337.
См.:
Курс криминалистики. Общая часть / Под ред. В.Е. Корноухова. – М., 2000. – С. 39.
По одному остроумному замечанию, «убеждения это то, что мы, вопреки всем свидетельствам, считаем истинным»; см.:
Проблемам криминалистической классификации преступлений, в том числе в ретроспективном ракурсе, посвящены работы А.Р. Белкина, Р.С. Белкина, А.Н. Васильева, И.А. Возгрина, И.Ф. Герасимова, А.Н. Колесниченко, В.А. Образцова, Н.П. Яблокова и многих других известных криминалистов.
«Под способом совершения преступления, – справедливо, на наш взгляд, пишет В.Е. Корноухов, – следует понимать систему действий, приемов, операций, которые направлены на достижение преступной цели и объединены пространственно-временными рамками». См.: Указ. соч. – С. 44.
Словарь иностранных слов. – М., 1955. – С. 598.
См. об этой проблеме подробнее:
Вспомним мотивацию первого «документально зафиксированного» убийства: «И призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел. Каин сильно огорчился, и поникло лицо его. И… восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его» (Быт.: 4).
Наиболее характерными примерами этого является мотивация деятельности серийных сексуальных маньяков.
Об этом см.:
Именно поэтому, на наш взгляд, столь насущно необходима незамедлительная правовая легализация сделок с правосудием, без чего, как это убедительно показывает международный опыт, выявление и изобличение интеллектуальных соучастников преступлений практически невозможно.
См.:
См.:
См. об этих и раде других отечественных сексуальных маньяков: Протасевич АЛ., Образцов В Л. Раскрытие убийств. Очерки теории и практики следственной работы. – Иркутск, 1998.
В течение полутора лет Осипенко совершил четыре убийства по сексуальным мотивам. В 2006 году Воронежским областным судом приговорен к пожизненному лишению свободы.
В тактическом значении этой категории следственные ситуации различаются по степени конфликтности интересов взаимодействующих в ней лиц. О соотношении тактических и методических следственных ситуаций см.:
Значительное количество несколько иных следственных ситуаций применительно к данной частной методике выделено и В.В. Николайченко, из работы которого мы заимствовали данную информацию; см.:
В том числе изданных после смерти этого выдающегося ученого. См.: Курс уголовного судопроизводства: Учебник в 3 томах / Под ред. В.А. Михайлова. – Москва – Воронеж, 2006. – Т. 1. – С. 122.
Факультативными профессиональными участниками судебного процесса (как и досудебного производства по уголовному делу) могут являться адвокаты – представители потерпевшего, гражданского истца, гражданского ответчика, адвокат свидетеля.
Напомним, вплоть до введения в действие Уголовно-процессуального кодекса 2001 г. задачами всего уголовного судопроизводства, а следовательно, и суда как такового закон продолжал признавать «быстрое и полное раскрытие преступлений».
Криминалистика. Учебник для средних специальных учебных заведений МВД СССР. – М., 1967. – С. 3.
См.:
См.:
О сущности их см.:
Философская энциклопедия. Т. 4. – М., 1967. – С. 370.
См.: Курс криминалистики. Общая часть / Под ред. В.Е. Корноухова. – М., 2000. – С. 50–92.
См.:
См.:
См.: Десять лет Уголовному кодексу Российской Федерации: достоинства и недостатки (научно-практическая конференция) // Государство и право. – 2006. – № 9. – С. 108.
Ю.П. Гармаев включает в число служебных преступлений и рад других составов. См. его: Основы методики расследования и поддержания государственного обвинения по делам о взяточничестве. – Улан-Удэ, 2006. – С. 12–13.
См. об этом подходе:
Самое краткое и корректное из известных нам определений сформулировано в Справочном документе ООН по вопросам борьбы с коррупцией: «Коррупция – это злоупотребление государственной властью для получения выгод в личных целях».
Приводится по:
Росс, газета. – 2008. – 1 августа.
См.:
См.:
См.:
Джандиери А.С. Расследование взяточничества. – Л., 1985. – С. 5.
Под ним понимается незаконная передача лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, денег, ценных бумаг, иного имущества, а равно незаконное оказание ему услуг имущественного характера за совершение действий (бездействия) в интересах дающего в связи с занимаемым этим лицом служебным положением. Нам представляется, что это различие во многом обусловлено разной законодательной техникой, использованной при конструировании составов статей 290–291 и статьи 204 УК.
См.:
Сама структура мотивации этого поведения весьма специфична, однако проблемы ее изучения в круг нашего исследования в данном случае не входят.
Вновь напомним, критический анализ уголовного законодательства задачами этой работы не охватывается.
У всех еще в памяти получение гонораров, на порядки превышающих общепринятые, рядом чиновников, занимающих тогда весьма ответственные должности в нашем государстве, за написанную ими брошюру о приватизации.
См.:
См.:
Так, по делам о взяточничестве в правоохранительных органах одной из «предвосхищающих» расследование типовых действий является принятие взяткополучателями или (и) посредниками всех доступных мер по компрометации взяткодателя и (его близких) на случай его добровольного заявления о вымогательстве или даче взятки в прошлом. См.:
См.:
О них и видах связей, выявляемых при криминалистическом анализе преступлений, см.: Баев О.Я. И все же: реальность или иллюзия (еще раз о криминалистической характеристике преступлений) // Вестник криминалистики. – 2002. – Вып. 1.
См.:
Впоследствии, насколько известно автору, этот случай стал сюжетом нескольких телевизионных фильмов.
Напомним, что в самом широком смысле этого понятия лицо либо создает такую ситуацию, либо использует для совершения преступления служившуюся обстановку, либо, наконец, совершает преступление «спонтанно», не учитывая, насколько она соответствует реализации возникшего преступного замысла.
См.: Росс, газета. – 2008. – 7 августа.
Вновь обратим внимание, что специфической и проблемной с позиции ее допустимости разновидностью этой ситуации является та, когда она конструируется целенаправленными на то действиями лиц, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность.
В настоящей работе (в связи с ее архитектоникой) применительно к этой ситуации мы не рассматриваем методические особенности деятельности органа дознания и следователя на стадии возбуждения уголовного дела.
Обратим внимание, что в рассматриваемой ситуации эта версия носит маловероятный характер, что, однако, не исключает необходимости ее проверки.
См.: Комментарий к Уголовному кодексу Российской Федерации / Под ред. В.В. Мозякова. – М., 2004. – С. 747.
См.
См.:
См.: Росс. газета. – 2007. – 20 апреля.
Подробней о тактических особенностях производства обыска и других отдельных следственных действий, рассматриваемых в данной работе, см.:
Об этом и о некоторых других аспектах взаимодействия следователя при расследовании взяточничества с органами дознания в данной следственной ситуации см.:
Более подробно о тактических приемах «демонстрации возможностей расследования» см.:
Подробнее об этом см.:
Большой толковый словарь русского языка. – М., СПб., 1998. – С. 327.
См.:
См.:
См.:
См.:
См.:
Эксперт. Руководство для экспертов внутренних дел / Под ред. Т.В. Аверьяновой, В.Ф. Статкуса. – М., 2003. – С. 383.
См.
См.
См.:
Напомним, что такое заявление должно содержать указание на то, что заявителю разъяснена уголовная ответственность за ложный донос, что удостоверяется его о том подписью.
Заметим, что в настоящее время в комитетах Государственной Думы рассматривается ряд законопроектов, направленных на упрощение условий и порядка проведения оперативно-розыскной деятельности и возбуждения уголовных дел в отношении этих категорий лиц.
См.:
«Трансфер – техническое средство – устройство, которое обеспечивает перенос собственного вещества на другой объект. В криминалистике используется в качестве химических, запаховых ловушек»; см.:
Криминалистика / Под ред. Е.П. Ищенко, В.И. Комисарова. – М., 2007. – С. 496.
Нам представляется, что такое развитие этой криминальной ситуации можно было учесть, если бы оперативные сотрудники предварительно обеспечили возможность слушать разговоры Моцкина и Ускова в квартире в режиме «он-лайн» с помощью так называемых трансляторов.
В последнем из приведенных примеров таковым, видимо, следовало бы считать факт присвоения Сизовым денег, которые Иванюк передал бы ему для возвращения долга Шитову (если, разумеется, показания Иванюка не вызывают сомнений в своей достоверности).
См.:
См.: Шумилин А.Ю. Комментарий к Федеральному закону «Об оперативно-розыскной деятельности». – М., 2004. – С. 95;
Приводится по:
См.:
Там же. – С. 97.
См.:
Майер К.А., Назаров А.Д. Указ. соч. – С. 263.
См.:
Об этом оперативным сотрудникам обычно становится известно после расставания взяткополучателя с взяткодателем. Способы и средства передачи этих сведений заранее обговариваются между последним и оперативными сотрудниками.
См.:
Курс уголовного судопроизводства. В 3 томах / Под ред. В.А. Михайлова. – Т. 2. – С. 216.
См.: АиФ. – 2007. – № 39.
Мы не видим необходимости в составлении в таких случаях отдельного процессуального документа, такого, как «Акт изъятия», что предлагают отдельные криминалисты. См.:
Курс криминалистики. Особенная часть. Т. 1 / Под ред. В.Е. Корноухова. – М., 2001. – С. 140.
В связи с изменениями функции и полномочий прокурора в уголовном процессе, внесенными в Уголовно-процессуальный кодекс Федеральным законом от 5 июня 2007 г. (о них будет говориться далее), видимо, в данную Инструкцию в ближайшее время будут внесены соответствующие коррективы.
Подробней см.:
Он же (не будем лукавить, ибо тому есть не единичные примеры из оперативно-розыскной практики по уголовным делам о взяточничестве и других преступлениях) может быть произведен сотрудниками, осуществляющими ОРМ.
См., напр.:
Напомним, что именно это по сути составляет основное содержание любой частной криминалистической методики.
См.:
В системе предварительного следствия органов МВД России эти полномочия также переданы руководителям следственных подразделений; см. приказ Следственного комитета при МВД России от 17 декабря 2007 г. «О процессуальных полномочиях руководителей следственных органов».
См. о них:
Для этого достаточно лишь бегло ознакомиться с судебной практикой последнего времени, публикуемой в Бюллетене Верховного Суда Российской Федерации. Очевидно, что такие решения чаще всего принимались по жалобам стороны защиты, а не по протестам прокурора.
См. эти и другие результаты нашего опроса сотрудников органов уголовной юстиции:
Надзор же за законностью действий и текущих решений должностных лиц и органов, осуществляющих уголовное преследование на досудебных стадиях уголовного процесса, надлежит осуществлять суду. Обоснование этой позиции см.:
Это, однако, не исключает возможности последующего возбуждения им в отношении этого же лица государственного обвинения по результатам проведенного дополнительного расследования по данному делу.
См.: Росс, газета. – 2008. – 1 февраля, 8 августа.
См.: Росс, газета. 2008. – 16 января.
О проблемах, связанных с содержанием и структурой обвинительного заключения, см.:
См.:
См.:
См.:
Напомним, что обоснованность этого оживленно обсуждается в литературе. Наше мнение по этой проблеме см.:
См., напр.:
См. также:
Об этой и некоторых других проблемах заявления и разрешения ходатайств в досудебном производстве по уголовному делу см.:
См.:
См.:
См.:
См. напр.:
См.:
Об основных методических рекомендациях в отношении составления государственным обвинителем письменного плана исследования доказательств в суде см:
Кроме его работ, ссылки на которые имеются в других частях нашей работы, см. также:
См.:
См.:
Не рассмотрена эта проблема и в диссертационном исследовании Н.Н. Сенякиным нравственно-этических основ осуществления правосудия по уголовным делам, хотя, несомненно, обеспечение судом паритета сторон во многом носит именно такой, нравственно-этический характер. См.:
См.: Росс, газета. – 2008. – 22 января. – С. 9.
См.:
См.:
http//www. svoboda. ord/programs/Law/2004/law.080904.asp
Применительно к деятельности следователя механизм воздействия эффекта внезапности достаточно подробно рассмотрен в работе:
См.:
Поддержание государственного обвинения по делам о тяжких преступлениях против жизни и здоровья. – М., 1994. – С. 57–58.
См.:
В связи с этим нам не совсем понятно предложение А.Ю. Корчагина «законодательно разрешить суду производить при необходимости любое судебное действие» (речь автор ведет о судебных действиях следственного характера. –
См.:
Поддержание государственного обвинения по делам о тяжких преступлениях против жизни и здоровья. – С. 59; см. также:
См.:
См.:
См.
См.:
Подобные ситуации защиты именуются коллизионными. О них см.:
См.:
Как сообщает C.Л. Кисленко, термин «шахматный допрос» впервые был использован в методическом письме Прокуратуры СССР по вопросу об участии прокурора в судебном следствии в 1938 г.; см.:
См., напр.:
См.:
См.:
Подробнее см.:
Поддержание государственного обвинения по делам о тяжких преступлениях против личности и здоровья. – М., 1994. – С. 68.
См. об этом: Борьба с преступностью за рубежом. – М., 1995. – № 12;
Эта статья по логике построения Уголовно-процессуального кодекса в действующей редакции могла бы быть, по нашему мнению, располагаться следом за статьей 89 «Использование в доказывании результатов оперативно-розыскной деятельности». Подробнее о нашей позиции по данной проблеме см.:
См.:
Г.А. Воробьев, из работы которого мы заимствовали приведенные примеры, сообщает, что в первом случае обыск был произведен самим судом, во втором – по поручению суда органом дознания. См.:
Проблемы и приемы ораторского искусства прокурора и адвоката выходят за рамки настоящей работы и потому в ней не рассматриваются.
Обзор составлен на основе информационных ресурсов системы КонсультантПлюс и материалов, опубликованных в «Бюллетене Верховного Суда РФ». Обзор не претендует на исчерпывающую полноту, в частности в него включены лишь судебные решения по делам, производство по которым осуществлялось в реалиях УПК РФ.
Автор выражает благодарность студенту юридического факультета Воронежского государственного университета А.В. Винокурову за подбор материалов для составления обзора.