Писатель Александр Житинский (1941–2012) был литератором, нашедшим, а лучше сказать, создавшим своего читателя. Этот читатель интеллигентен, ценит игру воображения, иронию, юмор, милосердный взгляд на мир и жанровое разнообразие.
Однако у Житинского был еще и зритель. Опытный прозаик нашел себя и как кинодраматург. В итоге – целая книга сценариев, часть из которых стали фильмами.
v 1.0 – создание fb2 – (On84ly)
© А. Житинский (наследники), 2013
© к/с «Мосфильм», 1987, 1995.
© к/с «Ленфильм», 1990, 1994.
© к/с «Беларусьфильм», 1988
© «Геликон Плюс», оформление, 2013
В эту книгу вошли вещи, написанные для кино или же с расчетом на экранизацию. Такого рода проза отличается особым вниманием к фабуле и сюжетным переходам, а также к диалогу. Безусловно, она выглядит несколько облегченной по сравнению с традиционной прозой, однако уже давно стала особым жанром, существующим наряду с фильмами, которые созданы по этим произведениям.
Здесь представлены разные по характеру истории – от комедии абсурда до триллера. Некоторые из них созданы «по мотивам» – удобная форма создания киноверсий прозы, когда можно уйти достаточно далеко от оригинала…
Работа в кино никогда не рассматривалась мною как самостоятельная форма творчества. Я придерживаюсь мнения, что автор сценария, кинодраматург обязан лишь помогать автору фильма – режиссеру и выполнять его пожелания. Это не исключает собственно литературных задач, которые выполняет сценарий, призванный не только обозначить канву действия, но и всей свой фактурой предугадать атмосферу будущего фильма, пользуясь при этом весьма ограниченным набором средств.
Так случилось, что все фильмы, созданные в Москве, на киностудии «Мосфильм» в мастерской Георгия Данелии, принадлежат Алексею Николаевичу Сахарову, ныне покойному, – замечательному режиссеру и человеку[1]. Внезапная смерть режиссера прервала нашу работу еще над одной экранизацией – совсем в другим жанре, чем завоевавшая популярность «Барышня-крестьянка», а именно, над тургеневской «Песней торжествующей любви», помещенной в этом сборнике. Здесь уже тургеневский оригинал значительно видоизменен, в чем смогут легко убедиться читатели.
Я не скажу, что работа в кино всегда приносила мне моральное удовлетворение качеством выпущенных фильмов. Однако она помогала мне не заботиться о том, опубликуют или нет очередную повесть или роман, а значит, писать их так, как мне представлялось нужным. Ну и само сочинительство веселых историй для кино, само собой, часто было приятным занятием.
На Неве, в сумерках белой ночи покачивался светящийся изнутри теплоход. Он выглядел немного таинственно. По набережной к нему деловитой походкой устремлялись группки людей. Многие из них были с музыкальными инструментами в чехлах и футлярах. По трапу входили на теплоход.
Прошел контрабасист с огромным футляром. Двое людей, обвешанных барабанами разных размеров, неловко поворачиваясь и гремя, тоже ступили на трап.
Приглушенные приветствия, пожатия рук и некоторая нервозность, будто перед опасным делом.
Точно в детективе, бесшумно подъехал грузовой фургон с потушенными фарами. Оттуда выпрыгнули люди, принялись грузить рояль. С большими предосторожностями и не без труда его тоже затащили на теплоход.
Машина уехала.
Рояль водрузили на верхней палубе. Там уже музыканты расчехляли тромбоны, трубы, кларнеты – блеснула медь. Кто-то пробовал звук.
Высоко в небе золотились облака над Петропавловкой.
В самый последний момент, когда пришла пора убирать трап, на набережной показался белый «рафик» с красным крестом. Из него выскочил человек в плаще, из-под которого виднелся халат врача, и побежал к теплоходу. С палубы ему махали руками: быстрей! Он взбежал по трапу на теплоход, и трап подняли.
А вокруг рояля уже сгрудился классический состав диксиленда: кларнет, тромбон, труба, контрабас, банджо. Тромбонист прищелкнул пальцем, и над тихой ночной набережной грянула музыка. Это была знаменитая пьеса «Когда святые маршируют».
Врач «Скорой помощи» тоже был среди музыкантов, хотя сам не играл. С восторженным и несколько печальным лицом слушал он музыку, глядя на исполнителей, среди которых были все герои фильма.
На этой музыке прошли начальные титры.
Пьеса продолжалась уже на сцене большого Дворца культуры в исполнении других музыкантов. Однако слушатель был тот же – врач «Скорой помощи» Юрий Ганичев с тем же выражением восторженной печали на лице. Он сидел среди публики в переполненном зале.
Когда началась импровизация трубы, Ганичев встрепенулся. Недоуменно свел брови, будто пытаясь что-то вспомнить. Некоторое время он вглядывался в трубача и его трубу, а потом, извиняясь, стал пробираться к выходу.
Ансамбль под аплодисменты зрителей покинул сцену.
А Ганичев был уже в кулуарах Дворца. Он быстро шел по коридору. Все здесь указывало на то, что во Дворце проходит большой джазовый фестиваль: из раскрытых в коридор дверей доносились обрывки музыкальных фраз; в комнатах, временно превращенных в артистические, отдыхали, переодевались, готовились к выступлению участники. Суетились и сновали вокруг помощники с аппаратурой, корреспонденты, любители джаза. Везде висели афиши: «Осенние ритмы» со столбиками фамилий.
Перед закрытой дверью, на которой была табличка «Джаз-Комфорт», Ганичев остановился, потом решительно распахнул дверь.
В комнате он увидел только что отыгравших музыкантов. По стульям были разбросаны портфели, футляры, чемоданы. Висела на плечиках одежда. Ганичев направился к руководителю.
– Здравствуйте, Игорь Павлович!
– А-а, Юрик… – пожилой руководитель устало пожал ему руку.
– Спасибо за игру. Огромное удовольствие… – Ганичев осторожно посматривал по сторонам, пытаясь найти трубача среди переодевающихся музыкантов.
Игорь Павлович снисходительно и добродушно кивал.
– Вы меня с вашим трубачом не познакомите? – спросил Ганичев.
– Дима! – позвал руководитель.
Музыкант средних лет, причесывавшийся перед зеркалом, обернулся.
– Познакомься: верный оруженосец джаза Юра Ганичев.
Ганичев подошел к трубачу, они пожали друг другу руки.
– Простите, можно взглянуть на вашу трубу? – сказал Ганичев.
Музыкант раскрыл футляр, бережно вынул трубу, передал ее Ганичеву. Тот впился в нее глазами, осторожно поворачивал, рассматривая каждую деталь. На раструбе была гравировка «Б. Р.», а у мундштука – чуть заметная вмятинка.
– И вмятинка… – пробормотал Ганичев.
– Что? – не понял музыкант.
– Откуда у вас эта труба? – спросил Ганичев.
– Купил.
– У кого?
– У Сичкина. За пятьсот…
– Всего-то?.. – Ганичев безотчетно гладил трубу ладонью. – Сичкин, Сичкин… – он пытался припомнить.
– Видел я его только что, – бросил руководитель, прислушивавшийся к разговору. – За кулисами вертелся.
– Он всегда там вертится, – сказал трубач.
– Можно я возьму… ненадолго… – Ганичев приподнял трубу, умоляюще поглядев на Диму, потом на руководителя. – Очень нужно.
Руководитель кивнул Диме. Тот не очень охотно пожал плечами.
– Пожалуйста…
– Спасибо! – Ганичев вылетел из комнаты.
Маленький невзрачный Сичкин стоял за кулисами сцены и слушал музыку. Сбоку ему была видна ярко освещенная сцена, а на ней – джазовый ансамбль Валерия Зуйкова. В руках у Сичкина был футляр с электрогитарой, на лице написано полное блаженство. Он раскачивался в такт музыке, притопывал носком ботинка, прикрывал глаза, что-то мычал…
Ганичев тронул его сзади. Сичкин не реагировал. Ганичев потряс его за плечи. Сичкин вышел из экстаза, испуганно обернулся, стрельнул глазами в сторону.
– Отойдем, – сказал Ганичев.
Они отошли за сцену. Сичкин уже заметил трубу в руках Ганичева и опасливо на нее косился.
– Как Валера играет? А? Какой молодец!.. А я тут случайно, и вот такой сюрприз… – тарахтел Сичкин на ходу.
– Инструментами спекулируете? – стараясь быть грозным, спросил Ганичев.
– Да что… да ну… кто вам сказал? – засуетился Сичкин.
– Где вы взяли эту трубу?
– Клянусь богом, все честно. Купил по случаю, за триста. Я же инструмент вижу – стоящий. Вдова продала…
– Вдова… – точно эхо, ошеломленно повторил Ганичев.
– Деньги ей понадобились, вот и продала. Месяц будет.
– Умер, значит… – Ганичев опустил трубу.
– Умер, умер. – охотно подтвердил Сичкин. – Я вдову неделю обхаживал.
– Да вы знаете хоть, чей это инструмент? – с горечью спросил Ганичев.
– Почему не знать? – обиделся Сичкин. – Бориса Решмина инструмент. Вот и монограмма. Слыхали.
– Что вы слыхали… – махнул рукою Ганичев и пошел прочь.
Сичкин смотрел ему вслед.
Трещал в темноте старенький кинопроектор, в узком луче света плясали пылинки.
На экране были документальные кинокадры, запечатлевшие негритянские похороны. Старая черно-белая пленка, дребезжащие звуки диксиленда.
Негритянский хор пел спиричуэлс.
Пленка кончилась, мелькнули полосы на экране. В зале зажегся свет. Ведущий, небольшого роста кругленький человек с лучезарной улыбкой, обратился к небольшой аудитории, состоящей из молодежи:
– Джаз берет свое начало в народной негритянской музыке. В начале нашего века он стремительно распространился по свету, породив массу течений и стилей. Современный джаз – это могучая ветвь музыки, музыки не менее серьезной и проблемой, чем симфоническая… Я хочу познакомить вас с одним из представителей современного джаза, эстонским композитором и пианистом Тыну Найсо.
Раздались аплодисменты. На маленькую сцену вышел огромный бородатый человек с большими руками и детскими голубыми глазами. Сцена была тесна для него. Он неуклюже поклонился и сел за рояль.
Погасили свет. Прожектор высвечивал фигуру музыканта. Несколько секунд он неподвижно сидел над клавиатурой, а потом, опустив на нее свои большие руки, извлек первый, осторожный и мягкий звук…
Музыка продолжалась, разрастаясь, обретая трагическое звучание. Ей соответствовало лицо человека лет пятидесяти – неподвижное, словно окаменевшее, с остановившимся взглядом. Это был тромбонист Алексей Дмитриевич Сокольников – бывший руководитель диксиленда, в котором играл когда-то Борис Решмин.
Сокольников тяжело опирался подбородком на трубу Решмина, обхватив ее обеими руками.
Они были в комнате вдвоем с Ганичевым. Ганичев сидел за столом, на котором стояли бутылка водки, наполовину опорожненная, лежала буханка хлеба. На столе было три рюмки – две пустые и третья полная, накрытая ломтиком черного хлеба.
Ганичев говорил, не глядя на Сокольникова и даже будто бы не к нему обращаясь.
– …Я как глянул – вмятинка. Петергоф, пятьдесят восьмой год. Сразу вспомнил. Вас тогда на танцах побить хотели. Помните, Алексей Дмитрич?..
Сокольников был неподвижен.
– Думаю – ну не мог он сам трубу продать! Либо украли, либо… Звук у нее уникальный, я ведь по звуку узнал, хотя не слышал пятнадцать лет…
– Двадцать, – сказал Сокольников.
– Нет, после того как вы разошлись, я Борю еще слушал. Он играл. Как играл! Музыкант божьей милостью.
– Мало божьей милости.
Сокольников отложил трубу, поднялся, подошел к стене, на которой висела пожелтевшая афиша «Диксиленд п/у Алексея Сокольникова» с датой концерта «15 апреля 1961 г.». И фотография – шесть молодых музыкантов в белых рубашках с закатанными рукавами и при бабочках и певица в юбке колокольчиком.
Сокольников смотрел на фотографию.
– Какая была команда! – вздохнул Ганичев. – Решмин, Баня, Витек Кротов… Клуб завода «Вулкан». У Бани контрабас сперли, помните? Я же за него отвечал. Ревел, как девчонка…
– Теперь писатель. Драматург, – сказал Сокольников, посмотрев на фотографию.
– А Боря свою трубу мне даже поносить не давал…
– Первый ушел, – Сокольников вернулся к столу, налил в рюмки.
– В Мраморном Носов, Гольштейн, Додик совсем еще пацан. Все танцуют, а мы у сцены столпимся, наглядеться не можем… «Глори, глори, аллилуйя…» – тихо запел Ганичев, прикрыв глаза.
– Вот так и… – Сокольников не закончил фразу, взялся за рюмку, но вдруг отставил ее, пораженный какой-то мыслью.
– Где теперь все… – покачал головой Ганичев.
– Юра, ты мне их найди. Где хочешь. Я их видеть хочу, – резко сказал Сокольников.
Джазовый теплоход вышел в море. Вставало солнце. На верхней палубе, подхватив мелодию Ганичева, играли «Глори, глори…». Струны контрабаса перебирал высокий сутуловатый человек лет пятидесяти. Аккомпанировал он серьезно и несколько чопорно. Когда началось его соло, он склонился к грифу, закрыл глаза и принялся с каким-то мучительным сладострастием дергать толстые струны.
Гудел, будто жалуясь на что-то, контрабас.
Драматург Олег Олегович Банькович, он же контрабасист с теплохода, готовился у себя дома к священнодействию. Он настроил видеомагнитофон, включил телевизор, всунул видеокассету… По тому, как он это делал, было видно, что это составляет одно из главных его жизненных наслаждений. Он предвкушал удовольствие.
Из телевизора полилась музыка. На экране появился оркестр Гленна Миллера из «Серенады Солнечной долины».
Банькович, суетясь, подбежал к платяному шкафу в углу своей хорошо обставленной комнаты и извлек из него видавший виды контрабас.
Он встал перед телевизором, повертел колки и с очередного такта включился в музыку.
Гудели струны контрабаса, а на экране худощавый элегантный Гленн Миллер в золоченых очках дирижировал своим знаменитым биг-бэндом и одиноким контрабасистом.
Банькович не расслышал, как позвонили в дверь.
– Алик, это к тебе, – заглянула в комнату мать.
– Я же просил! Кто это?! – плачущим голосом воскликнул Банькович, прекращая играть.
– Говорит, из «Скорой помощи».
Банькович насторожился, спрятал контрабас в шкаф, выключил магнитофон и сел за письменный стол с недовольным лицом.
На пороге уже стоял Ганичев.
– Здравствуйте, – сказал он, застенчиво улыбаясь.
– Здравствуйте. Простите, вероятно, ошибка. Мы вас не вызывали, – сказал Банькович.
– Баня, вы меня помните? – тихо спросил Ганичев.
Банькович вздрогнул. Его не называли так уже двадцать лет. Он внимательно посмотрел на вошедшего.
– Не-ет, – сказал он неуверенно.
– Я вам контрабас таскал. Помните клуб «Вулкан»? Я тогда мальчишкой был.
Банькович не узнавал. Он взял курительную трубку и стал ее набивать, чтобы выиграть время.
– Садитесь, курите…
– Спасибо, не курю, – Ганичев сел в кресло.
– Так чем… э-э… так сказать, обязан? – осторожно спросил Банькович.
– У меня ведь все записи сохранились, – будто не слыша Баню и настраиваясь на долгую беседу, сказал Ганичев. – Ребята, конечно, были – первый класс. Герасим, Мендель, Люси… – он мечтательно улыбнулся. – Помните, как она… «О вен зе сейнз, гоу мачин и-ин…» – запел Ганичев.
Банькович чувствовал себя не в своей тарелке. Что нужно этому человеку? Может быть, сумасшедший?
– Не знаете, где они сейчас? – спросил Ганичев как бы между прочим.
– Нет… Простите, как вас по имени-отчеству?
– Зовите меня Юрик. Раньше вы звали меня Юрик.
– М-м… Юрик… Простите, мне нужно работать…
– Читал вашу книжку. – сообщил Ганичев, явно не собираясь уходить.
– Это приятно, – Банькович нервно забарабанил пальцами по столу.
– Баня, джаз-клуб приглашает вас на ночной джем, – внезапно сказал Ганичев.
Он вынул билет и издали показал его Бане.
Банькович словно окаменел. Он попыхтел трубкой и только потом ответил:
– Спасибо. Я не могу.
– Конечно, писатель – человек занятой… Где уж там, чтобы поиграть со старыми друзьями, – с укором произнес Ганичев.
Банькович рассердился.
– Послушайте, по какому праву? Я расстался с джазом двадцать лет назад. Навсегда! Бесповоротно! И контрабас давно продал.
– Вот это напрасно, – мягко заметил Ганичев. – На чужом играть хуже.
– А я и не собираюсь ничего играть! Слышите! Не пойду! Я никого не видел двадцать лет. Что я им скажу?
– Говорить не надо. Вы сыграете.
– Сыграете… – проворчал Банькович, но уже добродушно. – Вы знаете, как мы разошлись? Атомный взрыв! Тайфун! Пять лет были не разлей вода, а расплевались в один день. У Лешки Сокольникова характер! Время какое – помните? Хотя вы еще в телячьем возрасте были. Извините… Шестьдесят четвертый год. Битлы, длинноволосые с гитарами. Джазу крышка…
Ганичев устало кивал, потирая лицо ладонью.
– Я это все знаю. Вы просто испугались.
– А вы бы не испугались?! Что играть? Для кого? Тут либо – либо… Надо дело иметь в руках! О семье думать, о детях…
– А у вас семья, Баня? – спросил Ганичев.
– У меня лично нет. Это дела не меняет. Нас уже не склеить. Да и какой смысл?
– Смысл! Смысл! – вскипел Ганичев. – Да люди до сих пор вспоминают, как вы играли! Фаны, вроде меня, пленки переписывают. Вы же нам, Олег Олегович, в душу плюнули. Не имели вы права этого делать!
– Нам лучше знать, – заметил Банькович.
– Алексей Дмитрич джаза не бросил. Перебивался кое-как, бывало, последнее продавал, – укоризненно сказал Ганичев.
– Молодой человек, не надо читать мне морали, – снова рассердился Банькович. – Леша – это Леша, а я – это я. Мы из разного теста. Если хотите, я уже тогда писал стихи и мечтал о литературе. Настоящих музыкантов среди нас двое было: Сокольников и Решмин… И Люси… – Банькович тяжело вздохнул.
Ганичев поспешно поднялся с кресла, испугавшись, что зайдет разговор о Решмине.
– Я вас понял, Олег Олегович, – сухо сказал он.
– А ее вы пригласили? – спросил Баня.
– Кого?
– Люду Левченко. Люси…
– Конечно, – соврал Ганичев.
– И что… она?
– Люси визжала от восторга, – небрежно бросил Ганичев, направляясь к двери. В кресле остался лежать билет на джем-сейшн, будто бы забытый нечаянно…
А во Дворце культуры полным ходом продолжался джазовый фестиваль. Со сцены доносились звуки музыки, где-то репетировали, кого-то интервьюировал репортер. В артистических отдыхали отыгравшие музыканты, выжатые как лимоны – вытянув ноги и утирая пот.
Ганичев кого-то здесь искал. Подошел к одному, что-то спросил, нырнул в артистическую.
В кресле полулежал саксофонист – старая гвардия джаза.
– Толя, привет, – Ганичев пожал его вялую руку. – Колоссально играли!
Музыкант уныло покачал головой.
– А я лажанул…
– Где? Да брось ты! Сыграли железно! – успокоил его Ганичев.
– Лажанул, Юрик. Нет звука. Играю только по праздникам.
– Толя, ты Витьку Кротова помнишь? – спросил Ганичев.
– Крота? Из первого Лехиного состава?
– Ну да, банджист.
– Видел лет пять назад.
– Где?
– А-а… Лучше бы не видел, – махнул рукой Толя.
– Что? – насторожился Ганичев.
В ответ саксофонист провел ребром ладони по шее.
– Не играет? – спросил Ганичев.
– У него же руки трясутся.
– А где его найти, не знаешь?
– Не… Спроси у Ершова.
Ганичев кивнул и быстро удалился.
Музыканты Ленинградского диксиленда в концертных красных смокингах ожидали выхода. На сцене доигрывало трио Лыткина.
Ганичев подошел к банджисту Ершову, о чем-то спросил. Из-за музыки не было слышно, что ответил Ершов. Послышались аплодисменты. Трио раскланялось и покинуло сцену. Проходя мимо, музыканты дружески напутствовали коллег перед выходом.
Стихли аплодисменты – это диксиленд появился на сцене. Началась музыка.
Ершов сначала подыгрывал, но вот пришла его очередь, и он начал солировать.
Джазовый теплоход плыл по какой-то речушке среди полей, березовых рощ, деревень в несколько домиков, среди пасущихся на лугах коров, цветущей земли.
Музыканты на палубе, раздевшись кто до трусов, кто просто скинув пиджак, играли нечто джазово-пасторальное. На банджо играл человек с худым лицом и впалыми щеками, зачесанный на пробор.
Под дребезжащие звуки банджо во двор продовольственного магазина зарулил «рафик». Ганичев выпрыгнул из машины.
– Вася, две минуты! – крикнул он шоферу и побежал ко входу.
В зарешеченном окне подсобки мелькнуло мужское небритое лицо. Увидев белый халат врача, человек скорчил испуганную гримасу и исчез.
Ганичев вошел. Навстречу шла женщина в халате продавца.
– Обед у нас.
– Кротова можно видеть? – спросил Ганичев.
– Там, – указала она на дверь.
Ганичев распахнул ее и вошел.
На цементном полу в пустой подсобке стояли три ящика. На двух сидели мужчины – тот, что выглянул в окно, и Виктор Кротов – в ватнике, с гладкими впалыми щеками, зализанный на пробор. На третьем ящике лежал плавленный сырок и стояли два пустых стакана.
– Виктор Иванович? Кротов? – спросил Ганичев, с трудом узнавая бывшего банджиста.
Небритый встал, подобострастно улыбаясь. Кротов продолжал сидеть.
– Согласия моего не было, – сказал Кротов мрачно. – Принудительно – только через суд.
– Витек, ты погоди, Витек, – залебезил небритый. – Может, амбулаторно.
– Люська его вызывала – пускай сама и лечится! – Кротов демонстративно отвернулся.
Несколько секунд Ганичев с жалостью смотрел на Кротова.
– Витек, ты много принял сегодня? – спросил он почти ласково.
– Вы мне не тыкайте! – закричал Кротов.
– Ничего с утра не пили, ни капелюшки. Как на духу… – оправдывался небритый.
Внезапно дверь подсобки распахнулась, и на пороге возникла пышная женщина в белоснежном халате и крахмальной наколке. Ганичев изумленно отшатнулся: он узнал в этой дородной немолодой продавщице Люду Левченко, Люси – бывшую вокалистку.
– Твоя работа?! – заорал Кротов, вскакивая.
– Люся… Вы… – пробормотал Ганичев.
– Что случилось? Да постой ты! – отбивалась она от мужа.
– В психушку меня решила! – кричал он.
– Тихо, Витя! Товарищ, вы к кому? – обратилась она к Ганичеву.
– К вам. Обоим, – Ганичев сел на ящик и тяжело вздохнул, не в силах ничего больше сказать.
Они тоже молчали.
– Вы из санэпидстанции? – попыталась угадать Людмила.
– Я из вашей молодости… – он криво улыбнулся, но тут же понял, что пошутил неудачно. – Юрик я, Ганичев. Я от Леши Сокольникова.
Он вытащил из нагрудного кармана пригласительный билет, протянул им. Людмила осторожно взяла, стала читать.
В служебку заглянула молодая продавщица.
– Кротов! Долго мне кричать? Иди селедку принеси в отдел!
Кротов очумело взглянул на нее, только рукою махнул. Вместо него услужливо побежал небритый.
– Он что… пригласил нас? – дрогнувшим голосом спросила Людмила.
– Да. Он хочет сыграть с вами, – без энтузиазма пояснил Ганичев.
– Куда уж нам! – горько махнула она рукой.
– Я… Да я… – повернулся к ней Кротов.
– Молчи. Банджо давно пропил.
– Продал я его. Хорошему человеку, – хмуро сказал Кротов.
– Значит, не сможете… – Ганичев уже смирился с тем, что они не пойдут, да и нечего им там делать.
– Да, не сможем, – с едва уловимой обидой произнесла она. – Скажете Леше: не нашли нас.
– Простите, что побеспокоили, – Ганичев, не глядя, кивнул им и вышел.
– Кто не сможет?! Это я не смогу? – грозно сказал Кротов и вырвал билет у жены. – Еще как сыграю, не боись!
– Дурачок… – с жалостью сказала она.
– Я, может, пью оттого… – он не договорил, отвернулся.
Задремавший на станции «Скорой помощи» Ганичев встрепенулся от резкого звонка. Вызов! Бригада устремилась к машине. «Рафик» отъехал.
Одновременно с отъездом «Скорой» началась джазовая пьеса в исполнении ансамбля музыкантов. Далее, сменяя друг друга, проходят сцены работы бригады Ганичева по спасению больного – и импровизации музыкантов. Четкость, с какой вступает в дело каждый член бригады: водитель, врач, санитары, – напоминает сольную игру музыкантов. Каждый эпизод работы «Скорой» находит себе эквивалент в музыке.
Лица врачей и лица музыкантов. Труд одинакового напряжения и равной душевной отдачи.
Уставший до предела Ганичев вышел из дверей кардиологической больницы, куда только что был доставлен больной. Он утер лицо белой шапочкой.
– Успели… – сказал водителю.
И расплылся в улыбке.
Устало улыбались и музыканты, закончив пьесу под гром аплодисментов.
Ганичев метался перед студией телевидения, взглядывал на часы. Наконец не выдержал, сунулся внутрь к вахтерше.
– Вы меня не пропустите?
– Пропуск!
– Был бы пропуск, я бы не спрашивал.
– Не имею права. Отойдите, гражданин!
Ганичев опять вышел на улицу. Мимо шли знакомые музыканты. Ганичев остановил одного.
– Простите, вы Сокольникова не вызовете?
– Вряд ли он сможет. Сейчас запись.
К телецентру подошел автобус. Из него вышла большая группа финских музыкантов. Ганичев подскочил к молодому парню, который тащил ударную установку. Взялся за барабан.
– Плиз? Ай хелп.
Тот пожал плечами, отдавая барабан. Прикрываясь им, Ганичев прошел мимо вахтерши. На лице его сияла улыбка: он был доволен своею выдумкой, а также тем, что снова, как в юности, носит инструменты за музыкантами.
В павильоне все было готово к записи. На освещенной площадке за столиком сидели ведущий передачи – тот же толстячок, что показывал старую хронику, – и Сокольников.
– Алексей Дмитрич! – помахал ему рукою Ганичев, пронося барабан на другую площадку.
Сокольников кивнул, продолжая о чем-то тихо разговаривать с ведущим. Рядом готовились к записи музыканты его состава: все в одинаковых концертных костюмах, таких же, как у Сокольникова.
Ганичев поставил барабан перед телекамерой и пожал руку финскому музыканту.
За столиком между Сокольниковым и ведущим шел разговор.
– Я не понимаю, почему ты не хочешь сказать о своем первом составе! – кипятился ведущий.
– Не хочу, и все, – сказал Сокольников.
– Я понимаю, ты на них обижен, но это был первоклассный состав. Давай я скажу.
– Не надо. Не в обиде дело.
– А в чем? Для истории советского джаза эти имена кое-что значат, поверь мне. Кротов, Банькович, Решмин…
– Боря умер, – сказал Сокольников.
– Что?
– Решмин умер. А мы и не знали… А другие? Где они? Мы их потеряли, понимаешь? Нечего делать вид…
– Тогда конечно, – неуверенно сказал ведущий. – Ай-яй-яй! Боря умер…
Зажглось табло «ТИШИНА В СТУДИИ. ИДЕТ ЗАПИСЬ!» Голос режиссера сказал по трансляции.
– Внимание, начинаем! Пожалуйста, Владимир Борисович.
Сокольников вышел за пределы освещенного круга. Ведущий приготовился говорить.
Ганичев сделал знак финскому барабанщику: тихо! Однако тот обворожительно улыбнулся и, как бы приветствуя Ганичева, вдруг произвел невероятный шум, пустив в ход большой и малый барабаны и тарелки. Опустив палочки, он победоносно взглянул на испуганного Ганичева.
По трансляции раздался рассерженный голос режиссера:
– Я сказал: тишина! Начинаем сначала!
Ганичев знаками показал финну, чтобы он спрятал палочки. Тот наконец повиновался.
В отдалении, на ярко освещенной площадке, начал что-то говорить ведущий. Его снимала одна камера.
К Ганичеву на цыпочках подошел Сокольников. Они обменялись рукопожатием.
– Ну как? – шепотом спросил Сокольников.
– Баню нашел и Крота с Люси. Она его жена, представляете? – тихо доложил Ганичев.
– Баньковича?
– В том-то и дело! Кротова! – Ганичев испуганно зажал себе рот, опасаясь нарушить тишину. – Я тоже думал, что она за Баню выйдет…
– Ай да Крот! – покрутил головой Сокольников. – Как он?
Ганичев уклончиво пожал плечами – он не хотел расстраивать Алексея Дмитриевича.
– Рады были? – спросил Сокольников, уверенный, что иначе не могло быть.
– В общем, да… – Ганичев спрятал глаза.
– Я тебя чего позвал, – торопливо зашептал Сокольников, увидев, что ведущий заканчивает и его музыканты собираются перед камерой. – Мой флейтист – видишь, вон тот, белобрысый, – знает, как найти Менделя. Поедешь с ним после записи.
Сокольников поспешил к своему составу, двигая на ходу кулису тромбона.
Ведущий заканчивал:
– …Мы послушаем в исполнении этого коллектива пьесу «Вниз по реке». Она входит в репертуар ансамбля Алексея Сокольникова уже четверть века, со времен первого состава, о котором теперь помнят лишь старые любители джаза…
Ансамбль Сокольникова заиграл. Ганичев смотрел на молодого флейтиста.
После записи Ганичев с флейтистом, которого звали Севой, усаживались на мотоцикл. Сева протянул Ганичеву шлем, тот надел довольно неумело. Сева завел машину.
– Не боитесь?
– Еще не знаю, – Ганичев сел на заднее сиденье и обхватил Севу руками.
Сева нажал газ. Мотоцикл взревел и сорвался с места. Футляр с флейтой был приторочен к седлу, как колчан.
– Куда мы едем? – на ходу прокричал Ганичев.
– Клуб завода «Вулкан»! Знаете?
– Еще как! – обрадовался Ганичев.
Джазовый теплоход шел в порту, пробираясь между громадами советских и иностранных судов. Проплывали названия, мелькали вымпелы и флаги, матросы гуляли по палубам.
На теплоходе продолжали играть. Кудрявый седой человек с маслянистыми черными глазами играл на рояле, чутко прислушиваясь к каждому звуку.
В клубе завода «Вулкан» было пустынно. Ганичев с Севой поднялись по лестнице, пошли по коридору. Откуда-то доносился странный неясный гул, точно извергался вулкан. Гул нарастал. Стало ясно, что источник его находился за дверью в конце коридора.
Они дошли, и Сева распахнул дверь. Им в лицо ударил плотный, почти осязаемый комок звуков. Ганичев даже остановился от неожиданности.
В глубине небольшого зала, на низкой сцене, репетировал состав рок-группы: две гитары, ударник…
…а за электроорганом сидел кудрявый седой человек с маслянистыми черными глазами. Это и был пианист первого состава Сокольникова Илья Менделев. По возрасту он сильно отличался от своих партнеров – тем было не более тридцати. Тем не менее Менделев с увлечением и азартом пел вместе с ними какую-то песню. Слов было почти не разобрать из-за невероятно громкого звука.
Сева с Ганичевым уселись в последнем ряду.
– Менделев, видите? – прокричал Сева на ухо Ганичеву.
Тот кивнул. Он узнал Менделева сразу.
– Вы тоже с ними играете? – крикнул Ганичев Севе.
– Бывает!
– А Алексей Дмитрич?
– Он не знает. Он эту музыку не уважает!
– А вам самому что больше нравится?
Сева подумал.
– Понимаете, там – дело. А здесь – для души…
Песня закончилась мощным электроаккордом.
– Сева! Давай сюда! Нужно попробовать, – позвал гитарист.
Сева взошел на сцену и принялся репетировать дуэт с гитаристом.
Менделев, потянувшись, вышел из-за электрооргана. Он был в свободном свитере, волосы падали на плечи.
Ганичев не спеша пошел по проходу к сцене. Менделев, почувствовав на себе его взгляд, остановился.
Сева с гитаристом играли, обрывали игру, начинали сначала. В аккомпанемент включилась бас-гитара.
– Илья Захарыч, я к вам, – сказал Ганичев, подойдя.
Менделев посмотрел на него со сцены и вдруг расцвел в улыбке.
– Юрик! Ты что здесь делаешь?
Он спрыгнул вниз и горячо обнял Ганичева. Тот был тронут.
– Думал, что вы меня не узнаете…
– Да ты такой же! Не ожидал тебя здесь встретить!
– Это я не ожидал вас здесь встретить, – с едва уловимым укором проговорил Ганичев.
Менделев сделал вид, что не понял намека. Он взял Ганичева под руку и увлек в глубь зала.
– Почему же? Это наша молодость, помнишь? «Вулкан»! Сколько мы здесь пота пролили, слез… Лучшие годы, Юрик!
– Значит, вспоминаете молодость? – съехидничал Ганичев.
Менделев огорченно посмотрел на него.
– Зачем язвишь? Нравится мне это.
– Да как вам может это нравиться?! – вскипел Ганичев. – Это же мусор!
Менделев потемнел.
– Вот что, Юрик. Говори, зачем пришел.
– Алексей Дмитрич вас приглашает на джем, – он протянул билет.
Менделев присвистнул.
– Вспомнил-таки старого Менделя! А он таки не думает, что Менделю уже не хочется трясти стариной? Юрик, я отдал джазу молодость, ты знаешь, но старость я ему не отдам. Меня греет это…
Он кивнул в сторону сцены, где пели молодые.
– Простите, Илья Захарыч, но это примитив. Разве это можно сравнить с Армстронгом? Бейси? Дюком?
– Зачем сравнивать? Ты «Битлз» слышал? – спросил Менделев.
– Ну слышал…
– Считай, как хочешь. Может, это и примитив, – завелся Менделев. – Только этот примитив в тысячу раз живее той дохлятины, которую уже двадцать лет играет Леха!
– Так ему и передать?! – крикнул Ганичев.
– Так и передай!
– И Дюк – дохлятина?
– Нет, Дюк – не дохлятина. Дюк – классика. Но он уже свое сделал, сделал! Нужно дальше идти! А вы будете еще сто лет повторять Дюка!
– Это лучше, чем играть всякую муру!
– Муру?! Что ты понимаешь? Ты музыкант?!
Ребята на сцене давно остановились и кто с улыбкой, кто с тревогою всматривались в зал, где два немолодых человека, казалось, готовы были подраться.
– Илья, чего у вас там? – спросил гитарист.
Вместо ответа Менделев бросился к сцене, вспрыгнул на нее, обернулся к Ганичеву:
– У тебя есть две минуты? Слушай!.. Ребятки, сделаем для этого пенька «Йестердей».
Он сел на клавишные, ребята взяли аккорд и запели известную песню «Битлз» – грустную и мелодичную. Ганичев уселся, стал слушать. Музыка умиротворила его.
Он смотрел на сцену и видел на ней других музыкантов, которые репетировали здесь четверть века назад, горячились, спорили о музыке. Сквозь песню «Битлз», казалось, доносились обрывки тех споров.
– Нельзя вечно играть Цфасмана! Нужно идти вперед, – говорил трубач.
– Авангард публика не поймет…
– При чем здесь авангард? Мы заторчали на диксиленде. Давайте попробуем «боп»…
– Боп-боп-боп-боп-боп… – разнеслось, точно эхо.
– Рок-рок-рок…
Песня кончилась.
– Ну что, разве это не музыка? – спросил Менделев.
– Старую собаку не научишь новым фокусам, – грустно улыбнулся Ганичев.
На танцевальной площадке грохотала музыка, переливались цветные огни, было полутемно. Молодые люди плясали.
Ганичев пробирался от дверей к эстраде, где играл небольшой состав. Среди музыкантов выделялся тучный немолодой саксофонист. Он стоял в центре и дул в саксофон. С него лил пот.
К микрофону вышла певица.
– Белый танец, – объявила она и запела медленную мелодию.
Не успел Ганичев опомниться, как к нему подошла маленькая девушка в брюках и, сделав книксен, пригласила танцевать. Ганичев страшно смутился, сделал даже попытку убежать, но взял себя в руки и принял приглашение.
Неуверенно ступая и глядя куда-то в сторону, он начал танец. Видно было, что он не танцевал уже тысячу лет.
– Я вас здесь раньше не видела. – сказала девушка, положив голову ему на плечо.
– Да… я обычно… в других местах, – в панике бормотал Ганичев.
– В «Пятилетке»? – спросила она деловито. – Там грубо.
– Нет, я в клубе завода «Вулкан».
Девушка подняла голову и удивленно посмотрела на него.
– Там одни хипари.
– Я тоже хипарь. Внутри, – улыбнулся Ганичев.
Он осмелел. Его движения приобрели целенаправленность: он увлекал партнершу к эстраде.
Танец кончился. Ганичев с сожалением посмотрел на девушку. Ансамбль вдруг заиграл старый рок-н-ролл, прекрасно известный Ганичеву по пятидесятым годам. Певица запела на английском.
– Вы рок-н-ролл умеете? – с сомнением спросила девушка.
– Да я танцевал это, когда вас на свете не было! – притворно возмутился Ганичев.
Он ухватил девушку за руку и вдруг начал выделывать ногами бог знает что. Партнерша со смехом включилась. Публика образовала круг перед эстрадой. Все перестали танцевать, только смотрели на Ганичева и подхлопывали в такт. Музыканты тоже старались, увидев настоящий рок-н-ролл. Ганичев кутил партнершу, вертелся сам, пиджак у него расстегнулся, волосы растрепались. С последним аккордом Ганичев подхватил девушку на руки да так и замер с нею.
Раздался гром аплодисментов. Девушка чмокнула Ганичева в щеку. Тяжело дыша, он опустил ее на пол.
– Надо же! – сказала она с уважением.
– Приз за лучшее исполнение рок-н-ролла вручается… – певица вынула откуда-то коробку мармелада и поманила Ганичева к себе.
– Как ваша фамилия?
Ганичев тихо назвал себя.
– …Юрию Ганичеву с партнершей! – закончила певица.
Ганичев принял коробку и галантно вручил ее девушке.
Саксофонист сошел с эстрады, подошел к Ганичеву.
– Здравствуй, Юрик! Думаю, кто это так лихо пляшет. Совсем по-нашему… Молоток!
– Здравствуйте. – сказал Ганичев, пожимая ему руку.
Девушка уже ела мармелад, поглядывая на Ганичева с любовью.
Саксофонист Герасимов и Ганичев, пользуясь перерывом, сидели в буфете и пили пиво. Девушка сидела тут же со своею коробкою мармелада и пила пепси-колу, прислушиваясь к разговору мужчин.
– Поболтался в Тульской филармонии, потом в Сибири, – рассказывал Герасимов, – работы нет, джаз не покупают… А раз нет работы, то и звука нет. Нет игры. Я уже лет пять не музыкант, а лабух.
– Ешьте мармелад, – предложила девушка.
Герасимов посмотрел на нее с удивлением, но мармелад взял.
– Да, честно сказать, из нашей компании только Леха и Боря джаз понимали. А мы так – попали в струю… Я Бориса несколько лет назад встречал. Посидели с ним у него на кухне, потом он мне сыграл. Идеи у него колоссальные, никому не снилось. А слушать кто будет?
– Адрес его знаешь? – спросил Ганичев.
– Записан… – Герасимов достал записную книжку, раскрыл и положил перед Ганичевым.
Ганичев списал адрес.
– А Леху мы просто предали, – сказал Герасимов, пряча книжку. – Сейчас даже на глаза ему стыдно показаться… Да не хочу я мармелада! – вдруг вскричал он, заметив, что девушка снова подсовывает ему коробку.
Девушка испугалась.
– Дядя шутит, – мрачно прокомментировал Ганичев. – Эх вы! – вздохнул он. – Мы же вашими руками, вашими губами играли! Вы для нас были… ну как не знаю кто. Свет в окошке. Своя команда. Мы за вас были готовы в огонь и в воду… Если бы я играть умел! Может, я двадцать лет ждал, что вы вернетесь… – закончил он, опустив голову.
Герасимов тяжело сопел. Девушка растерянно переводила взгляд с одного на другого.
Подошел музыкант из ансамбля.
– Геннадий Петрович, время! – он постучал по часам.
Герасимов тяжело поднялся.
– Извини, – сказал он, пожимая Ганичеву плечо.
– Ну я пойду… – с сочувствием проговорила девушка.
Она не знала – брать ей мармелад или нет. Потом решилась, взяла.
Ганичев сидел, обхватив голову руками. Из зала донеслась музыка. Это было вечно: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»
Джазовый теплоход был уже где-то среди сплошных льдов, едва пробирался между ними – заиндевелый, покрытый льдом, – и на палубе его не было ни души.
В полной тишине было слышно, как трутся о борт льдины.
Один среди бескрайних просторов.
Сокольников был в ярости.
– Ты меня жалел, да? А я не нуждаюсь! Я правду люблю. Мендель рок лабает – вот правда! Почему я должен об этом от других узнавать?
– Извините, Алексей Дмитрич, – виновато оправдывался Ганичев.
Разговор происходил в фойе Дворца культуры, где происходил очередной концерт фестиваля.
– Извините… – проворчал Сокольников. – А что остальные?
– Ну Баня, вы знаете, книжки пишет. Кротов… грузчиком в гастрономе…
– Что? Вот это? – Сокольников щелкнул себя по кадыку.
Ганичев уныло кивнул.
– Идиот!
– Гена Герасимов на танцах играет в Мурино…
– Та-ак… Господи боже мой! А как петушились! Говорил им – выживем только вместе… Не хочу я их видеть!
– Да они и сами не очень-то, – признался Ганичев.
– Что-о? – обиделся Сокольников.
– Стыдно им, Алексей Дмитрич.
– Правильно. И должно быть стыдно.
Прозвенел звонок.
– Пойдем послушаем. Интересные ребята, – сказал Сокольников. – Главное, молодые.
На сцену вышел ансамбль молодых джазистов. Ведущий объявил:
– Выступает ансамбль Константина Дюбенко.
Музыканты заиграли.
Сокольников и Ганичев слушали в ложе.
– Пианист консерваторию кончил, представляешь? – с некоторой завистью сказал Сокольников, оборачиваясь к Ганичеву. – Боря бы видел! Он все страдал, что нам образования не хватает.
Молодые играли легко, технично, азартно.
Дверь открыл юноша лет восемнадцати – высокий, стройный, с пробивающимися черными усиками.
– Это квартира Решминых? – спросил Ганичев.
– Да.
– Простите, я старый приятель Бориса Игоревича…
– Проходите, – без улыбки кивнул юноша.
Ганичев зашел в прихожую небольшой двухкомнатной квартиры. Протянул руку юноше.
– Ганичев.
– Борис.
– Сын?
Юноша кивнул все так же сдержанно.
– Мог бы я видеть его жену?
– Мама! – позвал Борис.
– Значит, вы тоже Борис… – задумчиво сказал Ганичев.
Он раскрыл портфель и достал оттуда букетик цветов.
Из кухни показалась женщина с нервным лицом. Она настороженно посмотрела на гостя.
– Здравствуйте. Я из джаз-клуба, – Ганичев протянул ей букетик.
Она не торопилась брать.
– У нас проходит джазовый фестиваль… – продолжал он, держа букетик в вытянутой руке.
– Спасибо, – холодно кивнула она, взяла цветы и тут же отдала их сыну.
Борис ушел с цветами в кухню…
– Мы хотели… – Ганичев замялся.
– Хотели пригласить? Я угадала? – язвительно проговорила она. – Нужно было думать раньше! Может быть, всего этого и не случилось бы! Вы забыли о нем!
Сын снова появился в прихожей.
– Мама… – успокаивающе обратился он к матери. – Проходите, пожалуйста, в комнату…
Ганичев зашел.
На самом видном месте висела большая фотография Бориса Решмина, играющего на трубе.
Ганичев скорбно покачал головой.
– Борис был прекрасным музыкантом…
– Хватились! – воскликнула она. – Где вы раньше были? Вы же его знали! При его гордости, впечатлительности, мнительности… Он не хотел навязываться, а вы не звали. Он никому не был нужен!
– Мама, он преподавал, – мягко заметил сын.
– Оставь! Он максималист, это не могло его удовлетворить. Вы погубили его! – бросила она Ганичеву.
– Я… я не знал всего… – Ганичев прижал руки к груди.
– Зачем вы пришли? – она впилась в него взглядом.
– Мне поручили пригласить…
– Его не вернуть!.. Столько лет, столько лет! – она зарыдала.
Ганичев помог сыну усадить ее на диван. Сын сделал знак Ганичеву, чтобы тот молчал. Он принес воды из кухни и дал матери. Она отпила глоток.
– Боря дорог нам, – пробормотал Ганичев.
– Понимаю. Его вы пригласить не можете, – сказала она, сделав особое ударение на слове «его».
Ганичев вынул билет, положил на стол.
– Собирается старый состав Сокольникова…
Молодой Решмин встрепенулся, бросил взгляд на мать, потом на билет.
– И без него. Кто бы мог подумать! Нет, я не верю! – она снова заплакала.
– Простите, – Ганичев мялся, не решаясь задать последний вопрос, но уйти так тоже не мог. – Я знаю, что вы продали его трубу. Зачем вы это сделали?
Сын сделал страдальческое лицо. Незаметно от матери он пытался показать Ганичеву, что говорить об этом не нужно.
– Ах, вам это известно? – холодно отреагировала она, вскинув голову. – Это лично мое дело!
– Да, конечно… И все же… – с сомнением сказал Ганичев.
– Я не могла на нее смотреть! Она мне мешала, мешала, мешала! Она – это он! Сначала я надеялась, что он вернется. Но теперь это прошло. Надежды нет.
– Вернется? – ошеломленно спросил Ганичев. – Он ведь… умер…
– Умер?! – вскрикнула она. – Боря умер?!
– Кто вам сказал? – испуганно спросил сын.
– Да вы… Труба… – Ганичев смешался. – Человек, которому вы продали трубу. Он сказал, что купил у вдовы, – наконец объяснил он.
– О господи! – она уронила руки. – Как вы меня напугали! Я его обманула. Мне не хотелось говорить, что Борис ушел.
– Значит… он жив? – Ганичев почти лишился чувств.
– Конечно, жив. Прекрасно жив, – сказала она со злостью. – Мы расстались в прошлом году. Я готова была бедствовать с непризнанным музыкантом, но с признанным дельцом…
– Мама, это не так! – воскликнул младший Решмин.
– Так, – спокойно кивнула она.
Ганичев раскланялся.
Он вышел на лестничную площадку. Сын Решмина шел за ним.
– Я вас провожу… Не слушайте ее, она сгоряча… – он торопился сказать. – У них все сложно. Отец три раза уходил, потом возвращался, а сейчас она трубу продала… Она сама простить себе не может! Он же для нее гениальный музыкант. Понимаете? Чем хуже, тем лучше, понимаете?..
– А ты играешь? – спросил Ганичев.
– Играю. Мать не знает. Хватит ей одного музыканта, – усмехнулся Борис. – Трубу она зря продала. Ничего, купим!
Они пожали друг другу руки.
Джазовый теплоход попал в шторм. Верхнюю палубу заливало водой, но музыканты играли – мокрые, веселые – играли с бешеным азартом, выплевывая из труб фонтаны воды.
Ганичев потерянно брел по городу, направляясь к кафе, где должен был состояться заключительный джем-сейшн джазового фестиваля. Он не знал, что ему делать.
У самых дверей «стекляшки» его окликнули:
– Юрик!
Он обернулся. Перед ним стоял писатель Банькович с футляром контрабаса. Банькович улыбался ему, как доброму знакомому.
– А-а… Это вы… – сказал Ганичев вяло.
– Я! Я! Я пришел! – воскликнул Баня, удивляясь самому себе. – Вы видите – я пришел!
– И напрасно, – сказал Ганичев.
– Что? – удивленно вскинул брови писатель.
– Нет, ничего…
И тут с противоположной стороны улицы раздался пронзительный крик:
– Баня!!!
Банькович оглянулся. К нему спешили Кротов и Люси. Они были при полном параде – причесанные, отутюженные. Они светились.
– Подержите контрабас, – Баня сунул инструмент Ганичеву, и через секунду они уже сжимали друг друга в объятиях – все трое.
Ганичев стоял, печально глядя на эту встречу, которую он подготовил, и не чувствуя никакой радости. Стоял, как двадцать лет назад, на посту у Баниного контрабаса.
Внезапно возник Герасимов с футляром саксофона. Снова объятия, поцелуи, смех…
– Мальчики, мальчики… – повторяла Люси, вытирая платочком слезы.
– Люси, ты совсем не изменилась, – пробормотал писатель, что было явной, но простительной ложью.
– Мужики, требуется банджо, – сказал Кротов. – Мое в ремонте.
– А что, тряхнем стариной! – воскликнул Баня.
– Есть ли, чем трясти… – с сомнением заметил Герасимов.
Менделев появился незаметно за спиною Бани – в кроссовках, в легкой молодежной курточке, с длинными седыми волосами. Вдруг раздался его печальный вопрос:
– Я сюда попал или я не сюда попал?
– Мендель! – Кротов стукнул его в грудь и бросился на шею.
– Ай да Илья! Посмотрите на него! – смеялась и плакала Люси.
– Юрик, вы Бориса нашли? – вдруг спросил Баня.
Все разом смолкли, посмотрели на Ганичева. Тот неуверенно переминался у контрабаса.
– Он в командировке, – сказал Ганичев, отводя глаза.
– Э-эх! – воскликнул Кротов.
– Без Бори не сыграть, – сказал Герасимов. – Обидно.
– Мендель, ты не можешь достать банджо? – спросил Кротов.
– Раз плюнуть, Витек. Только зачем?
– Играть буду.
– Вытяни вперед руки. Так. Закрой глаза, – скомандовал Менделев. Кротов выполнил команды. – Видите? Типичный тремор, – указал он трясущиеся пальцы Кротова.
– Сам ты тремор! – закричал Кротов.
– Попрошу без намеков, – сказал Менделев.
Они рассмеялись, пошли ко входу в кафе, на ходу доставая билеты. Ганичев нес за ним контрабас.
В фойе уже было полно народу, новые гости входили с улицы. Многие были с инструментами. Торговал буфет. По стенам висели газеты и информационные бюллетени джаз-клуба, возле них толпились, читали. То там, то здесь вспыхивали дружеские приветствия.
Музыканты первого состава Сокольникова вошли кучно, робея – как-никак они не показывались в этом мире уже давно. Посматривали по сторонам, волновались, наблюдая родное, но почти забытое. Их никто не узнавал.
Люси уселась за столик у буфета, куда подвел всех Ганичев. Он понял их состояние, старался помочь.
– Располагайтесь… Пожалуйста.
Рядом с Люси уселся Баня. Остальные продолжали стоять, оглядываясь по сторонам.
– Я сейчас, – сказал Ганичев.
Он отправился искать Сокольникова. Прошел через людное фойе, вошел в зал, где заканчивали накрывать столы. В глубине зала виднелась низкая эстрада с микрофонами и аппаратурой. Там готовились к джему музыканты, среди них – Сокольников.
Ганичев подошел к нему.
– Алексей Дмитрич!
– Ну? – строго обернулся к нему Сокольников.
– Все пришли. Как один, – доложил Ганичев.
– Пришли?!
У Сокольникова гора с плеч свалилась. Все эти дни он думал о том, придут или не придут на его зов бывшие музыканты, мучался этим – и вот пришли!
– Молодец, Юрик! – он обнял Ганичева в порыве чувств, но тут же взял себя в руки. – Ну, я их помариную! Пускай потомятся.
– Алексей Дмитрич… – развел руками Ганичев.
– Людей надо воспитывать. У вдовы был?
– Был.
– Придет?
– Не знаю… – замялся Ганичев.
Но тут Сокольникова отвлекли, он пошел настраивать аппаратуру, а Ганичев возвратился в фойе.
Рядом со стойкой буфета расчехляли инструменты трое: трубач, кларнетист, тромбонист. Начали пробовать звук, подстраиваясь друг к другу. Толпа расступилась полукругом, поняв, что они собираются играть.
– Банджо есть? – крикнул трубач в толпу.
– Есть! – сорвался с места Кротов.
– Сиди! – цыкнула на него Люси, но поздно. Кротов выскочил к музыкантам.
– Я сыграю!
– А инструмент?
– Мендель, я же просил тебя! – в отчаянии крикнул Кротов.
И тут же, откуда ни возьмись, появился сияющий Менделев с банджо на вытянутых руках.
– Помни про тремор, – шепнул он Кротову.
– Иди ты!
– «Олл оф ми» знаешь? – спросил трубач Кротова.
– Ну!
– Поехали.
Они заиграли. Кротов старался. Он побледнел, закусил губу.
Люси в волнении смотрела на мужа. Да и все «бывшие» волновались, как бы оценивая свои собственные возможности: смогут ли сыграть сегодня.
В толпе перешептывались любители.
– Кто это на банджо?
– Первый раз вижу.
– Мальчишки! – бросил кто-то. – Это же Витя Кротов.
– Да ты что! Кротов давно сгинул.
– Кротов это, факт. Послушай звук.
Началась импровизация тромбона. Трубач отнял инструмент от губ, шепнул Кротову:
– Лажаешь, старичок.
– Сейчас, сейчас… – у Кротова пот выступил на лбу. Он играл, мучительно вспоминая прошлое.
– Вот так лучше, – сказал трубач.
Ганичев, поначалу наблюдавший за Кротовым с тревогой, улыбнулся с облегчением. Понял: музыка в пальцах осталась.
Из зала вышел распорядитель.
– Стоп! Стоп! Что за самодеятельность? – накинулся он на музыкантов. – Наиграетесь. Целая ночь впереди. Прошу всех в зал! Занимайте места согласно билетам!
Публика повалила в зал.
Гостей встречал приветственным маршем диксиленд Сокольникова на эстраде.
Ганичев усадил «бывших». Им достались места за предпоследним от эстрады столиком.
Закончив марш, Сокольников со своими музыкантами занял место за ближайшим к эстраде столиком. Назад он демонстративно не смотрел.
– Юрик, вы сказали Леше, что мы пришли? – обеспокоенно спросил Баня.
Ганичев поежился. Ему не хотелось никого огорчать.
– Да… То есть нет. Он еще не знает.
– Хоть бы башку повернул! – сказал Кротов.
– Генерал… – заметил Герасимов.
– Леха! Сокольников! – крикнул Кротов, но его крик утонул в общем шуме.
– Не надо кричать. Он прекрасно все видел, – тонко улыбнулся Менделев.
Вокруг рассаживались, произносили первые тосты…
На эстраду взошел распорядитель.
– Начинаем наш традиционный джем-сейшн, посвященный закрытию фестиваля «Осенние ритмы». Первое слово Костюшкину… Он вчера саксофон новый купил… Миша, давай! Сам скажешь, с кем будешь играть.
– Миша, со мной! – крикнул кто-то.
На эстраду поднялся Костюшкин с саксофоном. Подошел к микрофону и, вглядываясь в зал, принялся выбирать себе партнеров.
Он называл их, и они выходили на эстраду с инструментами.
Джем начался!
Чувствовалось, что все друг друга хорошо и давно знают – со всеми слабостями и недостатками. После импровизаций хлопали, свистели, обменивались одобрительными возгласами. Кто-то сидел, погрузившись в свои думы. Давно не видевшиеся друзья разговаривали, отрешившись от всего. Жены и возлюбленные музыкантов были активны, чокались, смеялись, звали кого-то…
Ганичев незаметно куда-то исчез, оставив гостей одних.
А на эстраде была непрекращающаяся музыка. Одна тема сменяла другую, выходили новые музыканты, менялись составы, стили, направления.
«Бывшие» тоже узнавали старых коллег. За их столиком то и дело вспыхивало:
– Смотри, это же Мысовский!
– А это кто? Знакомое лицо.
– Канунников, ей-богу!
Однако постепенно, по мере нарастания экспрессии концерта, гости становились сумрачнее. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке. Точнее всех выразил общее настроение Банькович:
– В чужом пиру похмелье.
– Точно! – сказал Кротов. – Сидим как дураки.
– Надо пойти и сказать Леше, что мы тут, – предложила Люси.
Идти никто не хотел – побаивались.
– Мендель, пойди! – сказал Кротов.
– Вы шутите, – печально улыбнулся Менделев. – Леша спросит: «Где ты играешь, Мендель?» И что скажет Мендель? Что он играет с подростками рок-н-ролл?
На эстраде появился ансамбль Голощекина.
– Додик, смотри! – воскликнул Кротов.
– Олежка, пойди ты. Ты самый солидный, – сказала Люси Бане.
– Почему мы вообще должны подходить первыми? Он нас пригласил! Он хозяин! Это бестактно, в конце концов! – возмутился тот.
Сокольников по-прежнему не поворачивал головы. Казалось, он затылком чувствовал, что происходит за его спиной в другом конце зала.
Дотоле немногословный Герасимов утер салфеткой губы.
– Спасибо, ребята. Рад был всех повидать. Мне далеко ехать.
– А сыграть?! – взвился Кротов.
– Витя, оставь фантазии. Ты же видишь. Он не хочет нас замечать.
Кротов затравленно оглянулся по сторонам.
– Где этот Юрик?!
Ганичева не было видно.
– Сядь! – заорал Кротов Герасимову так, что за соседними столиками удивленно обернулись на них.
Кротов вскочил со стула и решительно направился к эстраде. Остальные, затаив дыхание, наблюдали за ним.
Кротов подошел к Сокольникову, наклонился и что-то сказал. И вдруг они увидели, как поднялся Алексей Дмитрич, как обнял и расцеловал Кротова, как они, смеясь, принялись хлопать друг друга по спинам.
Голощекин приветственно помахал им со сцены.
– Уфф! – вздохнул Баня.
Люси промокнула глаза платком.
А Ганичев в это время находился в фойе, у стойки буфета, куда он сбежал, чтобы не присутствовать при этой драме. Сюда доносилась музыка из зала. Ганичев сидел перед рюмкой коньяка, глубоко задумавшись.
Он выпил коньяк, придвинул рюмку буфетчице.
– Повторите, пожалуйста.
– Юрик, да чего стряслось-то? На тебе лица нет, – сказала буфетчица.
Ансамбль Голощекина продолжал играть. Как всегда, элегантный, в синем костюме с золотыми пуговицами, Голощекин импровизировал на флюгельгорне. Он увидел, как в конце зала Сокольников обнимается со своими музыкантами, как Сокольников усаживается к ним за столик.
Голощекин взял скрипку и заиграл медленную блюзовую тему. Скрипка рыдала.
Под стать было настроение за гостевым столиком. После объятий, смеха, приветствий и первых расспросов здесь воцарился траур: Сокольников сказал о смерти Бориса. Они молчали, не чокаясь, выпили и теперь сидели, думая каждый о своем, пока рыдала скрипка.
Сокольников встал и направился к распорядителю вечера.
Тот в углу вел переговоры с официанткой, проверяя счет.
– Саша, я сегодня играю старым составом, – сказал Сокольников.
– Вот это дело! – обрадовался тот. – Сюрприз. А я смотрю – они или не они?
– Они, – кивнул Сокольников. – Все, кроме Бориса. Мы хотим сыграть в его память.
Распорядитель оторвался от денег, вытаращил глаза.
– В чью память?
– Решмина.
– С чего ты решил, что он умер? Я его позавчера видел…
– Где?! – оторопел Сокольников.
Ганичев пытался объяснить буфетчице ситуацию.
– Понимаете, Фаина Петровна, мы думали, что он умер, а он не умер…
– Так радоваться надо!
– Так-то оно так… – вздохнул Ганичев.
Из зала выскочил разъяренный Сокольников. Увидев Ганичева, зарычал и бросился к нему.
– Ты знал?! Знал?!
Ганичев поспешно сполз с высокого табурета и бросился наутек.
Они бежали по длинному пустому коридору. Сокольников, нагоняя, пытался ударить Ганичева ногой по заду, но промахивался.
– Я тебе покажу! Лгун!..
– Алексей Дмитрич! – пищал Ганичев.
– Я тебе покажу, как живых людей хоронить!
А джазовый теплоход плыл уже по ослепительному горному озеру с чистой прозрачной водой, в которой отражались снеговые пики гор. На палубе музыканты в строгих костюмах играли что-то торжественное.
Лица у всех были серьезны и немного печальны.
Здесь был весь состав Сокольникова, включая трубача.
Поговорив со швейцаром у входа в ресторанный зал, Сокольников двинулся к свободному столику у окна. Ганичев последовал за ним. Весь его облик говорил о том, что ему страшно не хочется участвовать в этом деле.
Сокольников сел, развернул меню.
– Ты только не вякай, – предупредил он Ганичева.
В дверях кухни показался официант средних лет.
– Он, – шепнул Ганичев.
– Вижу.
Решмин привычно двинулся к столику, но за несколько метров замедлил шаг: он узнал бывших друзей. Однако, взяв себя в руки, профессионально подобрался и подошел к ним.
– Я вас слушаю.
Сокольников смерил его взглядом. Они встретились глазами. Последовала пауза.
– Принеси-ка нам, братец, водки и селедки.
– Попрошу на «вы», – тихо, но твердо сказал Решмин.
– У нас сегодня поминки, – будто не слыша, продолжал Сокольников.
– Больше ничего не желаете? – бесстрастно проговорил Решмин.
– Нет. Ступай.
Решмин отошел.
– Халдей! – отрубил Сокольников.
Заиграл ресторанный оркестр, публика потянулась танцевать.
– Лучше бы он здесь играл! – в сердцах кивнул в сторону оркестра Сокольников. Он сам себя заводил.
Подошел Решмин – подчеркнуто прямой – с подносом, на котором стояли графинчик и закуска. Сокольников смотрел на него тяжелым презрительным взглядом.
Решмин выставил закуски, разлил водку в маленькие рюмочки.
– Помянем, Юрик, хорошего музыканта, – поднял свою рюмку Сокольников.
Ганичев неохотно потянулся к рюмке.
– Я могу быть свободен? – холодно спросил Решмин.
– Нет, погоди… Не чокаемся, Юрик.
Он выпил. Ганичев выпить не решился, вертел рюмку за ножку. Решмин ждал.
– Настоящий был трубач… – продолжал Сокольников.
– Алексей, что ты от меня хочешь? – тихо проговорил Решмин.
– Я все мог понять, Юрик, – Сокольников подчеркнуто обращался только к Ганичеву. – Сбежал от друзей, из дому, устал… Но чтобы музыкант трубу продал.
Решмин кошкой кинулся на него, вцепился в грудь.
– Не продавал я трубы!
Метродотель с озабоченным лицом засеменил к столику.
– Решмин! Опять двадцать пять!
– Отойдите! – прикрикнул на него Сокольников. – Сами разберемся… Сядь, Боря.
Метродотель испуганно отошел.
Решмин продолжал стоять.
– Сядь, говорю!
– Не положено, – он вскинул голову.
– У-у, характер! – погрозил ему кулаком Сокольников. – Трубу твоя жена продала. Вернее, вдова. Так она себя назвала.
– Вдова? – Решмин вздрогнул.
– Да, представь. Мы тебя уже похоронили.
Решмин побледнел, стиснул зубы. Сказал с усилием:
– Как видишь, я не умер.
– Лучше б ты умер! – вырвалось у Сокольникова.
– Тебе лучше знать, – криво усмехнулся он.
– Откуда у тебя столько гонору?! – корил Сокольников. – Все от него. Говорил я тебе тогда: пропадешь…
Сокольников был отходчив, уже готов был простить.
– Не пропаду, – упрямо сказал Решмин.
– Ты уже пропал. Я же знаю, что такое для тебя музыка!
– Кончилась наша музыка! – окрысился Решмин. – В нас молодость играла, а не музыка. А что дальше? Ни здесь нет, – Решмин пошевелил пальцами, будто играя на трубе. – Ни здесь! – он постучал себя по лбу. – И дела другого тоже нет. Значит, плюнуть и забыть! Черт с ней, с трубой!.. Так что получается, я честнее, чем ты, поступил, Алексей…
Сокольников слушал добродушно. Разлил из графина водку.
– Выпьешь? – спросил он.
– Я на работе.
– Ну, твое здоровье. С воскресеньицем!
Сокольников выпил, не спеша закусил огурцом.
– А музыку нашу не трогай, – сказал он. – Пока я сам от нее не отказался, она при мне… Подумай.
– Ты полагаешь, что я мало думал? – заносчиво проговорил Решмин.
– Ладно… Сколько с меня? – Сокольников снова начал сердиться.
– Я угощаю, – осклабился Решмин.
– Тьфу!
Сокольников бросил на стол десятку и встал.
Сердобольный Ганичев незаметно подсунул под тарелку пригласительный билет и последовал за шефом.
Решмин смотрел, как они уходят.
В кафе продолжался концерт. Уже перемешались за столиками все гости, а сами столики были частью сдвинуты вместе, частью отодвинуты в сторону, так что образовалось место для танцев, где в манере пятидесятых годов танцевали три-четыре пары.
Баня сидел рядом с Люси, они о чем-то тихо разговаривали. Кротов увлеченно репетировал на банджо, подыгрывая музыкантам на сцене. Герасимов скучал. Менделев обменивался адресами со старым приятелем.
– Где же Леша? – сказал Герасимов, взглянув на часы.
– А куда он поехал? – спросил Баня, оторвавшись от разговора.
Герасимов пожал плечами.
Наконец в зал решительной походкой вошел Сокольников. Ганичев едва поспевал за ним. Сокольников был бодр и весел. Приветственно помахал кому-то, обнял, проходя, Кротова за плечи.
– Ребята, готовьтесь…
И прошел к эстраде.
Ганичев увидел в стороне за столиком жену Решмина с сыном. Они сидели, отъединенные от всех. Лицо жены было строгим, глаза сына сияли. Ганичев поклонился им. Жена Решмина кивнула в ответ.
Кончил играть очередной состав, и распорядитель поднялся к микрофону.
– Внимание!.. Коля, я тебя слушал, послушай меня, – обратился он к кому-то в зале. – А сейчас в программе нашего джема – сюрприз. Алексей Сокольников и его ансамбль!
Присутствующие недоуменно переглянулись: какой же это сюрприз? Все сто лет знают. Сокольников вспрыгнул на эстраду с тромбоном и поднял руку. Наступила тишина.
Молодые музыканты нынешнего состава Сокольникова готовили инструменты, собираясь идти на эстраду.
Последовала пауза. «Бывшие» впились глазами в своего руководителя. Они заметно волновались.
– Баня… – сказал наконец Сокольников и протянул руку по направлению к Баньковичу. В голосе его прозвучала нежность.
Баня подхватил контрабас и пошел к эстраде.
– Витя Кротов, пожалуйста, – приглашал Сокольников. – Мендель… Гена… Люси, прошу…
Музыканты шли к эстраде.
Ганичев смотрел на них, закусив губу.
И тут зал понял. Кто узнал старых музыкантов, кто догадался, кто успел услышать быстрый шепот:
– Это же первый состав…
Под гром аплодисментов музыканты заняли свои места на эстраде. Они отвыкли от приветствий, неловко кланялись, улыбались.
Сокольников снова поднял руку, требуя тишины.
– Как видите, не прошло и двадцати лет… нам не хватает трубача. В нашем составе играл Борис Решмин, но он…
Сокольников вздохнул, остальные музыканты потупились. Всем стало понятно, что Решмина больше нет. Алексей Дмитриевич уже хотел было назвать трубача своего нынешнего состава, он протянул к нему руку, а тот с готовностью сжал трубу в кулаке, как вдруг перед эстрадой появился сын Решмина.
– Можно я сыграю? Я Борис Решмин, – сказал он.
И в этот момент, не замеченный никем, в зал вошел его отец в мокром плаще, с мокрыми слипшимися волосами. Он остановился у входа.
– Становись с нами, – сказал младшему Решмину Сокольников.
Он подозвал трубача, взял у него инструмент и протянул юноше. Тот встал в центре, как и подобает трубачу.
Мать смотрела на него. Смотрел отец.
– Мы сыграем эту пьесу в память всех ушедших музыкантов, – сказал Сокольников.
И все встали.
В напряженной звенящей тишине Люси вывела первую фразу охрипшим от волнения голосом.
– О вен зе сейнз, гоу мачин и-ин…
Подхватили тему инструменты – медленно сдержанно. Кто-то негромко начал подпевать в зале, его поддержал другой голос, третий. Пел весь зал.
Не пели только двое – жена Решмина и он сам. Решмин стоял бледный, с каменным лицом и плотно сжатыми губами. Его друзья играли, может быть, не так умело, как в молодости, но теперь они говорили не о будущей жизни, а о прожитой.
Мелодия набирала силу, темп, люди стали улыбаться. Хор смолк, остались одни инструменты, которые повели свой разговор дальше, все с большим азартом и надеждой…
А что же Ганичев?.. Ганичев плакал, рыдал, как ребенок, не скрывая своих слез. Этого момента он ждал двадцать лет – и дождался!
И представлялось ему горное, чистое, как хрусталь, озеро – и теплоход, уткнувшийся носом в берег. А на берегу, на лугу, покрытом весенними маками, лежали музыканты со своими инструментами и возносили звуки прямо в высокое небо.
И когда появилась надпись «КОНЕЦ ФИЛЬМА», музыка остановилась на мгновение… и грянула с новой силой!
АВТОР. Пускай они сами рассказывают. Там у них черт ногу сломит. Так все запуталось, что за какую ниточку ни потянуть – непременно кого-нибудь обидишь, а люди все до чрезвычайности милые, несправедливо будет их обижать. Да в сущности, они ни в чем и не виноваты…
РУМЯНЦЕВ. Я шел устраиваться на работу как молодой специалист. Я и вправду, молодой, мне двадцать четыре года. Все впереди. Я с надеждами шел, хотел горы своротить.
Дом нашел не сразу. Он ничем не выделялся в ряду старых домов постройки начала века. Не верилось, что здесь располагается солидное учреждение, точнее, его филиал.
Издали заметил молодую мамашу. Она безуспешно пыталась затолкать в подъезд детскую коляску. Пружинная дверь сопротивлялась. Я поспешил на помощь.
У дверей подъезда увидел стеклянную табличку, удостоверяющую, что здесь находится филиал НИИ. В скобках было уточнение: лаборатория НОТ.
НОТ – это научная организация труда.
Мамаша подозрительно на меня глянула, но поняла, что я бескорыстно. Вместе мы вкатили коляску в подъезд. Там был полумрак. Вверх уходила широкая лестница.
– Спасибо, – произнесла мамаша.
– Я вам помогу, – предложил я.
Она недоверчиво улыбнулась, но ухватилась за ручку коляски. Я подхватил с другой стороны, и мы потащили коляску наверх.
– Мальчик или девочка? – спросил я, отдуваясь.
– Не все ли равно? – философски заметила она.
– Пожалуй, вы правы, – отвечал я вежливо. – Разницу начинаешь замечать лет через двадцать.
– У вас такой опыт? – она насмешливо.
– Мама говорила.
Так мы и тащили – она впереди, пятясь, а я сзади. В коляске спал малыш в возрасте около года. Никаким филиалом пока не пахло.
– На каком этаже лаборатория? – спросил я.
– На третьем. Вы к кому?
– На работу устраиваться.
– А-а… – протянула она несколько загадочно.
Мы остановились на площадке третьего этажа.
– Спасибо, – сказала она, доставая ключи. – Вам тоже сюда.
И она указала на дверь. С виду в ней не было ничего необычного, если не считать такой же стеклянной таблички, как внизу. Сверху латунный надраенный номер 19, с правой стороны – набор разнообразных кнопок с фамилиями и без, как в обычной коммуналке.
Мамаша отперла дверь и вкатила коляску в квартиру. Я вошел следом.
Передо мною открылась просторная прихожая, по которой неторопливо прогуливался кот. Прихожая больше походила на танцзал с огромным, от полу до потолка, зеркалом, вделанным в простенок против двери. Интерьер являл собою странное сочетание учрежденческого и коммунального быта. Висела Доска почета, стояло в углу переходящее красное знамя, но тут же рядом висел на крюке велосипед. Угол прихожей занимали развешанные на веревке пеленки.
Но главное было не в этом. Сразу за дверью, справа, за старинным столиком с изогнутыми ножками и телефоном сидела пожилая вахтерша в форме стрелка ВОХР. Она пила чай.
– Пропуск, – сказала она, когда мы вошли.
– Анна Семеновна, да сколько ж можно! – возмутилась мамаша. – Туда – пропуск, обратно – пропуск!..
– Ничего не знаю, Катенька. Сергей Ефимович требует, – сочувственно отозвалась вахтерша.
Катенька полезла в карман коляски и вынула два пропуска. Разом раскрыла их и протянула вахтерше. На одном была ее фотография, на другом – младенца с соской.
– Я вам халвы купила, – сказала Катя, пряча пропуска.
– Вот спасибо. Сколько с меня?
– Рубль сорок семь.
Катя положила на стол сверток халвы, вахтерша отсчитала деньги. Я терпеливо ждал. Катя повезла коляску в глубь квартиры.
– А этот?.. С тобой, что ли? – спросила вслед вахтерша, кивнув на меня.
– Нет, он к вам, – Катя даже не обернулась.
– Я к товарищу Шляхману. – сказал я.
– Фамилия?
– Румянцев. Петр Васильевич Румянцев.
Она выдвинула ящичек, принялась рыться в бумагах. В это время в прихожей возникла пожилая дама интеллигентного вида, одетая по-домашнему. В руках у нее была дымящаяся джезва. Дама приостановилась, взглянула на меня.
– Добрый день…
– Здравствуйте, – кивнул я.
– Вы делец или жилец? – спросила она с некоторой надменностью.
– Простите, не понял…
– Делец он, делец! – с досадой воскликнула вахтерша. – Разве не видать? Где же у меня список, ах ты господи!
– Ах, значит, вы делец… – протянула аристократическая старуха. – Меня зовут Виктория Львовна. Заходите на кофе.
– Спасибо… – пробормотал я.
– Делать им нечего. На кофе… – проворчала вахтерша.
Она нашла бумажку и водрузила на нос очки.
– Как фамилия?
– Румянцев.
Старуха плавно удалялась по коридору. Кот шел за нею. Она пропустила его в комнату и исчезла за дверью, успев одарить меня покровительственным взглядом.
– Румянцев… – вахтерша поставила галочку. – Только Сергея Ефимовича нету. Он в исполкоме.
– Чего же вы мне голову морочите? – разозлился я.
– А вы идите к Горгоне Михайловне. Это все одно. У нас что Сергей Ефимович, что Горгона Михайловна – это все одно.
– Кто она?
– Зам Сергея Ефимовича. По коридору налево.
Я двинулся по коридору, точно разведчик во вражеском тылу. Не успел ступить двух шагов, как приоткрылась дверь ванной и оттуда выглянула хорошенькая женская головка, обмотанная полотенцем.
– Анна Семеновна, не приходил? – спросила она вахтершу пугливым шепотом.
– Нет. Давай быстрей! – так же шепотом отозвалась вахтерша.
– А Горгона?
– У себя.
Женщина с тюрбаном пулей вылетела из ванной, успев улыбнуться мне чуть-чуть заискивающе, и кинулась по коридору прочь. Она была в халате и банных резиновых шлепанцах. Оставляя мокрые следы, она добежала до какой-то двери и юркнула в нее, как мышка.
Я пошел дальше и постучал наугад в дверь по левую сторону.
– Заходи, не стесняйся! – отозвался хриплый женский голос.
Я заглянул. В большой жилой комнате, тесно заставленной разномастной мебелью, сидела за столом женщина лет сорока с грубым лицом и строчила на швейной машинке.
– Вы Горгона Михайловна? – робко спросил я.
– Следующая дверь, – она мотнула головой, не переставая крутить ручку машинки.
Я отворил следующую дверь. Там был небольшой учрежденческий кабинет с унылым набором: шкаф, стулья, письменный стол. За столом сидела начальница в строгом костюме. Перед нею стояло зеркальце. Начальница примеряла детский слюнявчик с цыпленком. Увидев меня, она молниеносно сорвала слюнявчик с груди.
– Вы ко мне? Почему без стука?!
– Извините, – сказал я. – Мне нужна Горгона Михайловна.
– Я вас слушаю.
– Я Румянцев. Мы договари…
– Я в курсе. Трудовая книжка при вас?
Я протянул трудовую книжку. Она раскрыла ее и стала листать. Но, как видно, ее больше интересовало происходящее в коридоре, откуда донесся звук шагов. Она отбросила книжку и подбежала к дверям, вся обратившись в слух.
– Вода. Вам не кажется?
– М-м… – промычал я.
– Вы не заметили в коридоре ничего подозрительного? – тихо спросила она.
Для меня здесь все было подозрительным, поэтому я опять пожал плечами.
– В районе ванной, – уточнила она.
– Да нет… Девушка какая-то мылась…
– Ага! – ее глаза вспыхнули. – За мной! Вы будете свидетелем.
И она бросилась вон из кабинета, увлекая меня за собой.
КАТЯ. Главное в воспитании ребенка – это делать все по режиму. Вот сейчас мы пришли с гулянья, переоделись и до обеда у нас с Митенькой культурная программа. Я читаю ему сказки. Он стоит в кроватке, вернее, прыгает, уцепившись ручками за оградку, и таращит на меня свои глазенки. Очень похож на Володю, но Володя даже никогда не узнает об этом. Это решено.
– Слушай дальше… Вот бежит мышка, влезла в эту рукавичку и говорит: «Тут я буду жить». А в это время лягушка – прыг-прыг! – спрашивает: «Кто, кто в рукавичке живет?» – «Мышка-поскребушка. А ты кто?» – «А я лягушка-попрыгушка. Пусти и меня!» – «Иди». Вот их уже двое…
За стеной загудело.
– Слышишь, Митенька? Это фен… Скажи: фен… Тетя Люся опять ванну принимала в рабочее время. Никогда так не делай!
ЛЮСЯ. Люблю ходить по острию бритвы! Это упоительно!
Фен в одной руке, он гудит. Волосы еще мокрые. Другой рукою застегиваю последние пуговицы. Все это я проделываю в бешеном темпе, как солдат по боевой тревоге. Я стою за занавеской, которая отгораживает угол нашей комнаты, где мы обычно пьем чай, примеряем наряды и занимаемся косметикой. Занавеска от фена развевается, как знамя.
Наши девушки по ту сторону наверняка сейчас за меня болеют, как на стадионе. Девушки – это наши сотрудницы Ира, Нина и Ксения Дмитриевна. Последняя уже далеко не девушка, ей скоро на пенсию, но так уж мы друг друга называем. Она, кстати, в душе меня осуждает, я знаю. Но не выдает.
– Люська, быстрей! – зовет Ира.
– С огнем играет… – голос рассудительной Нины.
– Я не понимаю… – вздох Ксении Дмитриевны.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Первым делом я осмотрела место преступления, то есть ванную комнату. Налицо явные улики: колонка теплая, воздух повышенно влажен, зеркало запотело. Я обратила на это внимание Петра Васильевича.
– Видите?
Мы вышли из ванной, и я обратилась к вахтерше.
– Кто сейчас мылся, Анна Семеновна?
– А я почем знаю. Я за этой дверью смотрю, за той не смотрю… Дельцы не мылись.
Я направилась в лабораторию женщин. Новичок покорно шел за мной. Несомненно, симпатичный молодой человек.
– А почему дельцы? – спросил он несмело.
– Ах, глупости! Ненавижу это слово. Придумают тоже! Те, кто живут, – жильцы, а кто работает, делом занимается, – дельцы. Понимаете?
– Понимаю…
ЛЮСЯ. Только бы успеть! Вылетаю из-за занавески, мчусь к своему столу, плюхаюсь на стул, успеваю открыть план социального развития отрасли, хватаю карандаш…
…И в эту же секунду появляется Горгона. У меня невинные глаза. Девушки еле сдерживаются. Успела! Горгона понимает, что проиграла. Свирепо смотрит на меня. За нею вваливается незнакомый молодой мужик. Симпатичный, но сразу видно, что тюфяк.
Вопросительно смотрим на Горгону.
– Разрешите представить нового сотрудника, – говорит она медовым голосом. – Петр Васильевич Румянцев, специалист по вычислительной технике.
– У нас разве есть вычислительная техника? – ехидно спрашивает Ксения.
– Нет, так будет, – отрезает Горгона.
Она приближается к нам, улыбаясь. Хочет представить этому хмырю. Много чести!
– Ксения Дмитриевна, наш старейший сотрудник…
Ксения, конечно, взвивается.
– Мы же с вами выяснили. Вы – старейший, Горгона Михайловна.
– Два месяца туда-сюда. Пустяки, – Горгона идет к Ире.
– Ирина Петровна, лаборант…
Ирка молодец! Вскакивает и делает книксен.
– Нина Александровна, инженер по технике безопасности.
Нина скромно кивает. Горгона перемещается ко мне. Ох, не нравится мне это!
– Наш социальный психолог Людмила Серге… А почему у вас волосы мокрые? – внезапно обращается она ко мне.
– Да где же они мокрые? – я дотрагиваюсь до виска.
– Да вот же они мокрые! Вот! – и цап меня за волосы.
– И не мокрые вовсе, а просто… влажные.
– А влажные они почему? – шипит Горгона.
– От работы мысли, – бухает Ира.
– Мысли?! – взвизгивает Горгона и оборачивается к Ирине, как собака, которую дернули за хвост. – Молодой человек, подите сюда.
Хмырь приблизился. Видно, что боится.
– Скажите, могут ли так повлажнеть волосы от работы мысли? – она хватает его за руку и погружает ее в мою прическу. Этот эксперт чуть в обморок не падает.
– Вы принимали ванну! Не отпирайтесь!
– Неправда! – ору.
– Принимали ванну в рабочее время на рабочем месте! В ванной комнате следы мытья.
– Это жильцы, – парирую.
– Жильцы на работе.
– Это Виктория Львовна, – обороняюсь дальше.
– А то мы не знаем привычек Виктории Львовны! Ваш почерк… Петр Васильевич, вы видели, как эта дама принимала ванну?
Правдолюбец закатывает глаза, вздыхает и говорит:
– Видел.
– Вы меня в ванной видели?! Ну знаете!.. – я вне себя от возмущения.
– Нет, я вас в ванной не видел. Вы оттуда вышли, – оправдывается он, не зная куда девать глаза.
– Я мыла руки! Я должна работать чистыми руками!
– И все-таки голова у вас влажная, – заключает Горгона. – Я вынесу вопрос на профсоюзное собрание.
– Выносите куда хотите.
– Пойдемте, Петр Васильевич.
Они направляются к двери. Хмырь пытается взглядом попросить у меня прощения, но я игнорирую. Хлопает дверь.
– Шпиона нам только не хватало… – вздыхает Ира после паузы.
АННА СЕМЕНОВНА. Утром у нас ну прямо цирк, ей-богу!.. Вот уж попала в учрежденьице на старости-то лет. Хотя мое дело маленькое – пропуска проверять и проявлять бдительность.
Перво-наперво появились эти прошмандовки, сабуровские двойняшки Валька и Галька. Здоровые кобылы, уж замуж пора. Сегодня чуть ли не голышом, на ногах вязаные носки до колен, головы обмотали лентами, чтоб прическа не мешала. Одинаковые, как две капли молока, и такие же белые. Упитанные.
– С добрым утром, Анна Семеновна!
– Ну здравствуйте…
Включили музыку – не приведи Господь! – и сразу начали дергаться. Скачут, задницами вертят, стыдно смотреть. Пол ходуном. Называется аэробика.
И тут же в дверях Горгона, как назло. Показала пропуск честь по чести, кивнула.
– Анна Семеновна, почему танцы в служебном помещении?
А что я ей скажу? Попробуй им запрети.
– Это аэробика! – скачет Валька.
– Прихожая общая! – выдрючивается Галька.
– Я буду ставить вопрос.
– Ставьте! – разворачиваются и дергают задом.
Горгона пошла к себе – будто аршин проглотила. Принципиальная. Жалко ее. Никого у ней нет, одна служба.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Каждое утро с тяжелым сердцем прихожу к себе в кабинет, достаю журнал прихода и ухода, расписываюсь и начинаю ждать сотрудников. В прихожей гремит музыка. Можно ли так работать?..
А ловко у них получается. Интересно, смогла бы я? Надо попробовать. Вышла из-за стола, согнула руку в локтях – поехали! Ногу – раз! Вторую – два!
Вваливается Ксения Дмитриевна.
– Доброе… ох!
– Здравствуйте, – принимаю деловой вид, сажусь, придвигаю ей журнал.
Она расписывается, уходит.
Настроение безнадежно испорчено.
АННА СЕМЕНОВНА. Прибежала на работу Ирка, увидела девок.
– Ой, девочки, я тоже хочу!
– Пожалуйста! – отвечают.
Ирка куртку скинула, бросила на Катькины веревки и тоже давай скакать!
– Отметься хоть сперва, – говорю.
– Успею!
Явился Слава Бусиков, художник-оформитель. Славный мужчина, только толстый. Сложил руки на животе, губу выпятил, смотрит. А чего ж не смотреть, девки ядреные. Им бы рожать, а они скачут.
– Надо секцию организовать, – наконец вымолвил.
– Вот и займитесь. Вы же у нас культорг, – Ирка отвечает.
– Это дело физорга, – Бусиков сказал и ушел отмечаться к Горгоне.
Катюшка выкатила коляску с Митей, везет в ясли. Катюшка серьезная, не то что эти. Девки расступились в пляске, пропустили ее к двери. Показала пропуска – свой и Митенькин.
– Бусиков! – я кричу, чтобы музыку переорать.
Бусиков выглянул, сразу все понял, побежал помогать Катюшке спустить коляску вниз. По-моему, Бусиков к Катюшке неровно дышит.
Вот наконец и новенький явился, что вчера Люську заложил. Скромный по первости. Достал новенький пропуск. Девки еще шибче заскакали. Новый мужчина.
– Сперва зайдите к Горгоне Михайловне, – я наставляю. – Распишитесь в журнале, не то она вам прогул закатает.
Он бочком-бочком девок обошел. Оторвать глаз не может. Скромный, а туда же. Ирка на него смотрит, как стрекоза на лягушку.
– Имею право! – кричит. – Рабочий день еще не начался.
– Да я что… Пожалуйста, – он опешил.
Пошел по коридору и наткнулся на Сабурову. Она высунулась из своей комнаты с «Беломором» в зубах.
– Девки, кончайте задницами вертеть! Марш домой!
Посмотрела на новенького, будто прицениваясь. Он дальше пошлепал. Подошла ко мне.
– Новенький?
– Новенький.
– Женат?
– Вроде нет.
– А ты, Семеновна, точно узнай. Нам «вроде» не нужны… Я кому сказала! – на дочек.
Делать мне больше нечего, как ее прошмандовкам женихов ловить!
Девки удалились. Пришла Нина. А Люськи нет. Поди, опять опоздает.
И тут выплывает эта недорезанная буржуйка. В стеганом халате. Ей этот стеганый халат – как козе баян.
– Бонжур, – поет.
– Бонжур, чего ж не бонжур, – отвечаю.
– У вас по-прежнему хромает произношение, – огорчена.
– Мы гимназиев не кончали, – говорю нарочно.
– Помилуйте, какие гимназии! Мне же, слава богу, не сто лет. Домашнее образование плюс университет.
– А у меня минус университет. Шли бы вы, Виктория Львовна, ей-богу. Я на службе.
– Пардон… Куда ж я направлялась? Склероз.
Подошла к туалету, дернула ручку. А оттуда Сабурова орет:
– Ну кто это там?! Занято.
Ужасно огорчилась, ушла на цыпочках.
Где-то в квартире радио включили. Диктор сказал: «Передаем сигналы точного времени. Начало последнего, шестого сигнала соответствует девяти часам московского времени».
Стало пикать. А я уже его жду, красавца нашего.
С шестым сигналом отворилась дверь, и на пороге – наш начальник Сергей Ефимович. Явился – не запылился. Отец родной.
– Доброе утро, Анна Семеновна.
– Доброе утро, Сергей Ефимович.
– Все в порядке, Анна Семеновна?
– Как всегда, Сергей Ефимович.
Бачок в туалете – буррр… Начальник туда покосился, но ничего не сказал, пошел к себе.
Сабурова из туалета вышла, злая, как ведьма.
– Я вас заставлю мыть места общего пользования! – говорит.
РУМЯНЦЕВ. Сегодня начальник ставил мне научно-производственную задачу. Это происходило в его кабинете, выходящем эркером на проспект. В эркере на мраморной черной колонне стоял бюст Гомера, тоже мраморный, но белый. Гомер смотрел куда-то вдаль слепыми глазами. На стене висела карта страны, разрисованная непонятными значками, сгрудившимися на Востоке.
На письменном столе – перекидной календарь, телефоны. Сбоку – устройство селекторной связи.
Сергей Ефимович, вооружившись указкой, стоял возле карты, как учитель географии.
– …Наша отрасль – новая, растущая. Быстро растущая. Как видите, Петр Васильевич, основная масса предприятий расположена в Восточной Сибири. Далеко… – он обвел указкой значительную часть Якутии. – Наша задача – обеспечить отрасль обоснованными рекомендациями в области научной организации труда и создать автоматизированную систему управления отраслью. Системой будете заниматься вы.
– Один? – спросил я, глядя на бескрайние просторы Якутии.
– Почему один? Когда поставим вычислительную машину, у вас будет своя программистка. Вот съедут соседи, тогда мы развернемся!
В коридоре раздался крик: «И яичек захвати десятка два! – Ладно, захвачу…»
– Почему же они не съезжают? – спросил я.
– Не всё сразу. Очень многие уже выехали. В этой комнате, например, жил известный литературовед. Да вы его знаете… Забыл фамилию. Он занимался Вольтером, – указал он на Гомера.
– Разве это не Гомер? – спросил я.
– Да в этом ли суть? – воскликнул Шляхман. – Главное, он уехал, выполнил распоряжение исполкома. Молодец! Вольтера, правда, оставил нам, он прикручен намертво.
– А остальные?
– Тянут, – огорченно констатировал начальник. – У каждого свои причины. А мы ждать не можем, надо разворачивать работу. Отрасль должна трудиться по науке!
В коридоре снова послышались голоса: «Никто не видел плана социалистического развития? – Он в кухне, под супом…»
– Сергей Ефимович, а чем занимается отрасль? – спросил я.
– Видите ли, вопрос непростой, – замялся он. – Но я узнаю. Я непременно узнаю и скажу вам… Производим, надо полагать. Или строим… В крайнем случае, добываем. Но суть-то не в этом! Везде люди, которыми надо управлять научно… Я вам советую не обращать внимания на досадные мелочи, а сразу же включаться в работу. Сейчас будем думать, как мы вас посадим.
– Посадим? – вздрогнул я.
– Я имею в виду рабочее место, – улыбнулся он.
Сергей Ефимович щелкнул селектором и сказал в микрофон:
– Горгона Михайловна, зайдите, пожалуйста.
– Я не Горгона Михайловна, я Виктория Львовна, – раздался голос динамика. – Все равно зайти?
– Нет, не надо. Извините! – он переключил тумблер. – Горгона Михайловна?
– Я.
– Зайдите ко мне, пожалуйста, – начальник отключил селектор и объяснил: – Селектор провели во все комнаты. Видите, что получается.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Я захватила блокнот и сверточек для Катеньки. Единственная моя отрада. Дочка моя была бы сейчас такой, если бы… Вышла в коридор. Надо проверить ванную. Вошла туда – никого. Дотронулась рукою до колонки. Теплая. Значит, опять кто-то мылся.
Открыла дверь к Виктории Львовне. Так и есть! Сидят Ксения Дмитриевна и Виктория Львовна, вяжут макраме. Ксения вскочила.
– Я на минутку зашла…
Да такое макраме год надо вязать! Я молча закрыла дверь, пошла дальше.
В прихожей тихо. Анна Семеновна дремлет, Катя развешивает пеленки. Я подошла к ней, говорю шепотом:
– Катюша, это от меня Митеньке, – сую сверток со слюнявчиками.
– Ой, что вы… – смутилась, развернула сверток.
– Дома! Дома! Спрячьте! – сую ей слюнявчик в руки. Не дай бог, кто из наших увидит.
Приняла строгий вид и вошла к начальнику.
РУМЯНЦЕВ. Появилась Горгона с блокнотом.
– Слушаю вас.
– Садитесь, пожалуйста… Как вы думаете, где мы разместим Петра Васильевича?
– Этот вопрос мне спать не дает, – с горечью сказала она. – Ни у вас, ни у меня, сами понимаете… У женщин тесно, потом они непрерывно что-нибудь меряют, будут стесняться…
– Измерения? С помощью чего? – не понял Шляхман.
– Колготки они меряют и юбки, Сергей Ефимович! Им Сабурова приносит. Я борюсь.
– А она где берет?
– Она же уборщицей в «Интуристе»…
– Хм… У меня сын джинсы просит. Сорок шестой.
– Подумаем. Остается Бусиков.
– Только не у Бусикова! Бусикова нельзя нервировать, он сорвет структурную схему. Вообще у него краски, подрамники, клей…
– А хорошо бы к Бусикову, – мечтательно произнесла Горгона. – А то неизвестно, что он там делает.
– Что же он там делает?
– Спит, Сергей Ефимович. На обед выходит с заспанными глазами.
– Может, они у него такие от переутомления? – начальник нажал тумблер. – Бусиков!
Из динамика донесся детский плач, а потом женский голос:
– Вы мне ребенка разбудили!
Сергей Ефимович поспешно нажал на тумблер.
– Черт! Никак не могу привыкнуть. Кто это?
– Это Катя. Митенька сегодня не пошел в ясли, у него температура…
– Бусиков! – вновь позвал начальник.
– Есть Бусиков! – отозвался художник.
– Работайте, Бусиков, – начальник выключил селектор. – Видите, не спит. Нет, к Бусикову нельзя.
– Ну а куда же? – развела руками Горгона.
– Может, кто-нибудь выедет в ближайшие дни? – робко спросил я.
– От них дождешься, – сказала Горгона.
– Нет, эти будут стоять насмерть… – протянул начальник. – Знаете что? Поищите сами. Квартира большая, мы еще не всю ее обследовали. Женщины далеко ходить боятся, мне некогда, Бусикову лень. Походите. Может, там есть свободные помещения… – он слабо махнул рукой куда-то вдаль.
– Очень может быть, – сказала Горгона. – Оттуда часто доносится шум.
ЛЮСЯ. На кухне у нас веселее всего. Готовим обед. Сегодня решили освоить луковый суп из «Рецептов французской кухни». Ира режет лук, поминутно вытирая глаза, а Нина трет сыр. Тут же Сабурова за другой плитой жарит корюшку. Виктория Львовна рядом со своею неизменной серебряной джезвой.
Я варю бульон.
Сковородка скворчит, вода булькает… Дым и пар.
– Пока девок замуж не выдам – не уеду, – в который раз объясняет нам Сабурова. – Какой смысл? Вот зятьев пропишу, будет у нас три семьи в одной комнате. Должны дать три квартиры. А так – одну. Есть разница?
– Да мы вас и не гоним. Живите, – говорит Нина.
– Кто не гонит, а кто и гонит.
– Женихи-то есть, Вера Платоновна? – спрашивает Ира.
– Давай лук, – я тороплю.
– Попробуйте рыбки, – Сабурова угощает. – Женихов полно. Зятья нужны. Чего мои девки в этих дискотеках делают – не знаю. Я бы давно замуж выскочила.
– Молодежь сейчас хочет красиво жить, – изрекает Виктория Львовна.
– Ну! – говорит Сабурова. Непонятно – соглашается или возражает.
Мы загружаем лук в керамические горшочки. Появляется Румянцев. Уже неделю шатается по филиалу, как привидение, место ищет. Так ему и надо!
– Заходи, Петя, не стесняйся! Хочешь корюшки? – Сабурова расцветает в улыбке. – Заходи, садись…
Он заходит. Она усаживает его за своим кухонным столом. Накладывает корюшки в тарелку. Вот и попался зять на приманку!
– Спасибо, ну что вы, – скромно отказывается, но не тут-то было. Начинает есть.
– Петр Васильевич, а как поживает программа обработки анкет социально-психологических исследований? – интересуюсь.
– Погоди! Дай поесть, – машет на меня Сабурова.
– Люсенька, я вам вручную обработаю. Я уже начала, – говорит Виктория Львовна. – Для меня это удовольствие – вспомнить расчетные работы. Я ведь бухгалтер, – поясняет она Румянцеву.
– Виктория Львовна, а что там дальше в квартире? – Румянцев показывает рукой куда-то влево. – Нет ли там свободной комнаты? Мне сидеть негде.
– Сиди у меня. А что? – сразу подхватывает Сабурова. – Девки мои обе работают сутки через трое. Дома всегда только одна… Они у меня дежурные в гостинице… Сиди себе. Места много. Можешь даже полежать…
– Петр Васильевич… – предостерегающе качает головой Виктория Львовна.
– Чего? Чего Петр Васильевич? Человеку работать негде. Должны мы помочь как соседи? По-соседски надо жить… Ешьте, ешьте… Стол приготовлю…
– Соглашайтесь, Румянцев, – говорю я.
– Спасибо… Я… Я сначала поищу там… Хорошо? – он обескуражен.
– Поищи, – жестко говорит Сабурова. – Только не заходи далеко. Заблудишься.
– Петр Васильевич, там теперь опасно, – кивает Виктория.
– И темно, – пугаю я.
– Фонарика нету? – спрашивает первопроходец.
– Свечка есть, – Сабурова дает ему свечу.
Он зажигает и неуверенно удаляется. Виктория Львовна осеняет его крестом.
Мы сгрудились в дверях и долго смотрели ему вслед – как он уходил со свечой по темному коридору, пока огонек не пропал.
РУМЯНЦЕВ. Действительно страшно. Сначала на меня упал таз со стены. Я его не заметил и задел плечом. Но это полбеды. Коридор раздвоился, я пошел по левому. Темно, тени пляшут, и откуда-то раздаются странные звуки, будто выбивают пыль из подушки.
Наткнулся на ванну. Прямо посреди коридора стоит ванна. Наклонился со свечой. В ванне множество рапир для фехтования. Уже ничему не удивляюсь.
Прошел несколько шагов и уперся в кирпичную стену от пола до потолка. Приложил к ней ухо. По-прежнему выбивают подушку.
Повернул, дошел до развилки, начал обследовать правый коридор. Звуки отчетливее. Вдруг что-то забелело в темноте. Что-то живое. Приблизился, поднес свечку…
– Ой! – крикнул детский голос, и я получил колоссальный удар в нос чем-то плотным и мягким.
Упал, заорав от страха. Свеча погасла, вылетев из руки.
– Кто здесь? – спрашиваю, дрожа.
– А ты кто? – детский голос из темноты.
– Я Румянцев, – отвечаю совершенно по-идиотски.
– А я Саша…
– Что ты тут делаешь, Саша? – спрашиваю я, ползая по полу и ища обломок свечи.
– Я наказан.
– Нет, это я наказан, – бормочу. – Говорили – не ходи…
Вдруг открывается сбоку дверь, освещая часть коридора и фигурку мальчика лет десяти в огромных боксерских перчатках, трусах и майке. В проеме показывается какой-то бородач. Борода светится по краям. Бородач пытается вглядеться в темноту.
– Что здесь такое?
– Дяденька упал, – говорит маленький боксер.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Когда ушел Румянцев, я сразу решила поставить вопрос перед Сергеем Ефимовичем. Дальше так продолжаться не может. Сергей Ефимович либеральничает. Нужна жесткая рука.
Я раскрыла блокнот.
– Сергей Ефимович, тут у меня данные о дисциплине. Она падает.
– Куда? – спросил Сергей Ефимович.
– Откровенно говоря, падать ей уже некуда. Вот смотрите. За последнюю неделю Людмила Сергеевна трижды принимала ванну в рабочее время…
– Чистоплотная женщина, – заметил Сергей Ефимович.
– Каждый день опаздывает. Ирина и Нина осваивают французскую кухню. Ксения Дмитриевна занимается макраме…
– Чем?
– Макраме. Вяжет узлы под руководством Виктории Львовны. Бусиков стирает пеленки.
– Бусиков – добрый человек. Я всегда говорил.
– Пока мы не выселим соседей и не закроем кухню и ванную комнату, дисциплины не будет. Пора обращаться в милицию.
– Негуманно, Горгона Михайловна… Было решение исполкома о передаче нам жилой площади и о расселении жильцов. Они потихоньку уезжают. Вольтер, например, давно уехал, – он обернулся на бюст.
– Но ведь нужны какие-то меры. Представьте себе, в прежние времена…
– О, в прежние времена… – протянул Сергей Ефимович.
– За ванну в рабочее время судили!
– Не преувеличивайте, Горгона Михайловна. Увольняли, это было. По собственному желанию.
– Ну хотя бы. Хотя бы… А мы?
– А что, если отключить горячую воду, – придумал начальник.
– Жильцы не дадут. У Катюши ребенок.
– М-да… Впрочем, с горячей водой лучше. И кухня не помеха, если разумно…
– Так о чем же и я говорю. Если разумно.
– Может быть, разрешим ванну в обеденный перерыв? – предложил Сергей Ефимович.
– А обед?
– И обед в обеденный перерыв.
– А макраме? Пеленки?
– Вы правы, обеденного перерыва может не хватить. А увеличивать рабочий день нам трудовое законодательство не позволит.
Сергей Ефимович прошелся по кабинету, подошел к Вольтеру.
– Вот так, брат Вольтер! Это почище твоей «Божественной комедии».
Внезапно щелкнул селектор, и голос Людмилы Сергеевны спросил:
– Сергей Ефимович, вы луковый суп будете?
Сергей Ефимович виновато взглянул на меня, подошел к микрофону и сказал:
– Половинку.
РУМЯНЦЕВ. Мужик с бородой оказался директором детской спортивной школы. Он показал мне свое хозяйство. За нами ходил мальчик в боксерских перчатках, который двинул меня в нос.
– Выходит, мы с вами осваиваем квартиру с двух сторон? – он распахнул дверь в маленький зал, где тузили друг друга юные боксеры.
– Но у нас постановление исполкома.
– У нас десять постановлений. А что толку?
– Как же так?
Мы пошли дальше.
– А здесь борцы, – показал он. – Школа у меня небольшая, но дала трех мастеров международного класса.
В зале, пыхтя, боролись юноши в трико.
– Так что вы своим скажите, что все права у нас. Мы будем осваивать площадь дальше, – продолжал он.
– И мы будем осваивать, – несмело возразил я.
Он распахнул дверь в зал штанги. Там боролись с земным притяжением крепкие молодые люди.
– Значит, будем кто кого? – весело спросил он.
Грохотали штанги, перекатывались мышцы атлетов.
– Как же могло так получиться? – спросил я растерянно.
– Квартира такая… Нестандартная. На границе двух районов… Вот тот будет олимпийский чемпион, – показал он на парня.
– А мы проектируем автоматизированную систему отрасли, – продолжал сопротивляться я.
– Отраслей много, а чемпион – один. В вашем конце мы будем размещать секцию фехтования.
Мы дошли до выхода. Там тоже сидел вахтер, как у нас, но не старушка, а старичок.
– Вот и все мое хозяйство… Это хорошо, что вы зашли. Теперь мы знаем, с кем бороться. Верно, Саша? – он подмигнул мальчишке.
– Точно, – солидно подтвердил тот.
БУСИКОВ. Я толстый. Ну и что? Зато я ленивый. Так считается, и я не хочу лишать людей приятной возможности поиронизировать на сей счет. На самом деле я один здесь делаю полезную работу. Не считая Митькиных пеленок. Сергей Ефимович, кстати, это хорошо понимает. Я оформляю чужие идеи и проекты в виде графиков, схем и макетов. Поскольку идей не так уж много, то я оформляю нечто эфемерное. Пустоту. Поэтому я – творец.
Сижу и рисую управленческую структуру нашей отрасли, какой она должна быть по науке. Получается красиво. Вчера закончил блок-схему АСУ. Вот она, рядом, на подрамнике. Вокруг беспорядок, хлам, обрезки бумаги. Это я нарочно, чтобы ко мне пореже заходили. Работать мешают.
Блок-схему я исполнил, когда узнал, что Пете поручено проектировать автоматизированную систему. Пока он ее еще спроектирует, а у меня уже готово!
А вот и он. Входит с потерянным видом.
– Слава, у тебя нет плана производственных помещений?
– Чего-о?
– Ну, планировки этой квартиры.
– Нет. Зачем тебе?
– Надо.
Он все-таки заметил блок-схему. Нужно было ее припрятать.
– Слушай, а что это такое? – недоумевает.
– Твоя АСУ, – говорю. – Слушай, можешь мне помочь? Вот тебе ножницы, нарезай соломку из ватмана, – впихиваю ему это в руки, чтобы отвлечь, он вяло сопротивляется, не отрывая глаз от схемы.
– Так я же еще не спроектировал, – начинает тупо резать.
– Проектируй себе на здоровье! Я что – тебе мешаю?..
– Так это же не…
– А кто поймет? Квадратики, стрелочки, все эстетично…
Режет, смотрит на схему. Вижу, она начинает ему нравиться. Смеется. Смеется сильнее.
– Ай да Бусиков! А это что?!
– Перфоратор. Там же написано.
– Зачем здесь перфоратор?! На кой черт сюда – перфоратор?! Здесь интегратор!
– А я почем знаю? Ты специалист… Да оставь ты ее в покое! – я поворачиваю подрамник лицом к стене. – У тебя свой план, у меня – свой. У меня в соцобязательствах написано: сдать в этом месяце блок-схему АСУ.
Онемел. Не привык еще. Ничего, привыкнет.
– Петя, не нравится мне твое настроение. Хочешь холст загрунтовать? – предлагаю ему.
– Зачем? – смотрит, как я начинаю грунтовать.
– Катюшин портрет буду писать. Маслом. Думаешь, Бусиков – дизайнер? Бусиков – пейзажист и портретист.
Начинает грунтовать. Хороший, в сущности, парень. Покладистый. Немного нервный, это есть. Но это от молодости.
– Слава, – говорит задумчиво, – а это надолго?
– Портрет? На неделю.
– Нет, не портрет… Это… – изображает кистью овал в пространстве.
– Навсегда, Петя, – говорю я как можно спокойнее.
ЛЮСЯ. Анна Семеновна чуть в обморок не упала, когда увидела меня с чемоданом. Даже пропуск забыла спросить.
– Люся, чего это?
– Все, Анна Семеновна! Крутой жизненный поворот. От мужа ушла!
– Да зачем же?
– Не сошлись характерами. Не знаете, где Виктория Львовна?
А Виктория Львовна уже спешит из комнаты.
– Здесь я, Люсенька. Жду. Все уже готово.
Я прямо к ней. Тащу чемодан. Анна Семеновна так ничего и не поняла.
Виктория Львовна заводит меня к себе. Там у нее сплошной антиквариат. Угол отгорожен ширмой. За нею – диван, трюмо, столик. Это мой уголок. Здесь я буду жить.
– Располагайтесь. Так будет удобно? – показывает она мне.
– Прекрасно. Большое вам спасибо.
Ставлю чемодан, раскрываю, начинаю устраиваться.
– Я вас хорошо понимаю… – качает головой.
– Не говорите. Замучил подозрениями.
– Эти необоснованные подозрения мужей… Сколько можно?
– Подозрения как раз обоснованные, – говорю. – Но все равно замучил. Пусть помается, а я у вас пока поживу. Заодно и на работу перестану опаздывать.
– Мы ваши анкетки вместе раз-два… Я уже обсчитала, – хвастается Виктория Львовна.
– Неужели? Вы просто молодец!
– Вот! – с гордостью подводит меня к дубовому столу, на котором горка моих анкет и таблицы расчета. Я взяла одну, поглядела.
– Потрясно, Виктория Львовна. Вы гений.
– Вы думаете, Сергей Ефимович будет доволен?
– Он вам руки будет целовать. Кстати, мог бы и заплатить.
– Ну что вы… Неудобно…
– А что, это идея! – сегодня я – сама решимость. – Пойдемте!
– Куда? Я не одета, – пугается Виктория Львовна.
– Пойдемте, пойдемте…
Мы выходим из комнаты и направляемся в кабинет шефа. Открываю без стука. Шеф вытирает пыль с бюста. Стоит на стуле и гладит тряпкой мраморные кудри.
– К вам можно, Сергей Ефимович?
– Пожалуйста, – спрыгивает со стула, как зайчик.
– Проходите, Виктория Львовна, – я приглашаю старуху.
Она заходит, здоровается. Шеф занимает место за столом.
– Я вас слушаю.
– Сергей Ефимович, вы знаете, что Виктория Львовна принимает участие в обработке социально-психологических анкет нашего института?
– Да, я в курсе.
– Не можем ли мы принять ее на работу на два месяца как пенсионера, чтобы оплатить расчеты?
– М-м… Это возможно. У вас какой стаж? – обращается он к ней.
– Сорок два года.
– Солидно. На ставку инженера пойдете? Сто тридцать пять плюс премия.
– Я согласна, – кивает она.
– Тогда пишите заявление – и к Горгоне Михайловне.
– Вот это разговор! Спасибо, Сергей Ефимович, – говорю я.
– Не за что. У вас все?
– Пока все.
– Желаю удачи, – встает.
Мы выходим в прихожую. Сабурова вытирает пол шваброй. Сегодня ее дежурство в квартире.
– Познакомьтесь, – говорю я. – Наш новый сотрудник, инженер Виктория Львовна.
Сабурова отбрасывает швабру.
– А я, значит, за бесплатно буду вам полы тереть?! – и она прямиком направляется в кабинет шефа.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Митенька – мое счастье. Такой прелестный мальчик. Если бы не он, я бы здесь с ума сошла. Сегодня Катюша попросила меня посидеть с ним, у нее дела. Поскольку я должна находиться на рабочем месте, я взяла его с коляской в свой кабинет. И вот мы сидим – он в коляске, я рядом, за письменным столом. Я кормлю его супом-пюре и читаю сказку. Он любит, когда ему читают.
– …Вот их уже трое. Бежит лисичка. «Кто, кто в рукавичке живет?» – «Мышка-поскребушка, лягушка-попрыгушка да зайчик-побегайчик. А ты кто?» – «А я лисичка-сестричка. Пустите и меня!» – «Иди»… Еще ложечку… Вот так, мое солнышко… Мамочка скоро придет. Бусиков напишет ее портрет, и она придет. Ты мой внучек будешь, хорошо? Еще одну. Молодец… Слушай дальше…
Где-то поют на три голоса. Наверное, наши…
– Вот их уже четверо сидят…
Внезапно открылась дверь, и вошла Сабурова с ведром и шваброй.
– Что такое? Зачем? – я возмущена.
– Приборка помещений, – поставила ведро, начала тереть.
– Что у вас за рвение сегодня, Вера Платоновна?
– Это не рвение, а дисциплина. Я теперь у вас работаю.
– Как?!
– Вот заявление. Сергей Ефимович подписал, – вынула из кармана фартука листок, положила на стол.
Я взяла листок. Все верно. Вот и резолюция: «Оформить на ставку уборщицы».
– А как же ваш «Интурист»? – спросила я с иронией.
– Перебьется. Девок надо выдавать. За ними глаз нужен… Подвиньте коляску…
Я откатила коляску, она проехалась шваброй по полу, подхватила ведро. Перед дверью остановилась в задумчивости.
– Как вы думаете, у Виктории Львовны я тоже должна убираться?
– Зачем же у нее? Только в отделах.
– Она ж тоже нынче сотрудница. И Люська у ней живет. Выходит, отдел…
– Тогда убирайтесь, – пожала я плечами.
– Вот не было печали… – ушла.
– Нет, Митенька, это сумасшедший дом… – я снова взялась за ложку. – Глядь – бежит волчок…
Щелкнул селектор, раздался голос Сергея Ефимовича:
– Горгона Михайловна, принесите мне, пожалуйста, штатное расписание нашего института…
– Сейчас, Сергей Ефимович.
Достала объемистую папку, положила ее в коляску, Митеньке в ноги.
– Поехали к начальнику, Митенька. Вырастешь, мы тебя тоже на оклад поставим…
Повезла Митеньку к Сергею Ефимовичу.
РУМЯНЦЕВ. Я сидел и считал на калькуляторе. Условия мне Сабурова создала замечательные. На столе – электрический самовар, заварной чайничек, сахар. Каждый день печет мне оладьи. Я ем оладьи и считаю.
На тахте валялась Галька. Или Валька. В джинсах и стереонаушниках. Я нет-нет да и посматривал на нее. Девица в порядке.
– И чего вы все считаете, Петр Васильевич! Считаете и считаете! – вдруг она заорала.
Я не сообразил, что это она из-за стереонаушников орет. Ответил спокойно:
– Понимаете, Галочка, я считаю смету на создание автоматизированной системы. Будет такая система, которая поможет установить порядок в нашей отрасли. Машина станет считать и выдавать планы, а люди будут по этим планам работать. Ритмично и производительно.
– Я все равно ничего не слышу! – заорала она снова.
– А вы снимите наушники, – посоветовал я.
Она сдернула наушники, уселась на тахте.
– Мне скучно! – капризно.
– Пойдите в кино.
– Была.
– Почитайте книжку.
– Я на работе книжку читаю. Сидишь целые сутки, делать нечего. И дома делать нечего…
Встала, прошлась по комнате. Я глаза отвел. Сразу куда-то мои цифры ускакали.
– Галя, хотите чаю? – потянулся за стаканом.
– Я не Галя. Я Валя.
– Простите.
– Ничего, нас даже мать путает. Вот она сейчас не знает – кто дома: Валя или Галя. Да ей и наплевать.
Подсела к столу, началось чаепитие.
– А в гостинице вообще… Мы с Галкой на одной должности, то она дежурит, то я. И еще две сменщицы. Четверо нас – дежурных по этажу. Гости думают, что нас трое. Мы с сестричкой за одну сходим. Мы уже даже не объясняем, устали… Нас зовут Валя. Я старше на сорок минут. Мать хотела одну меня, а вышло две…
– Интересно, – сказал я, хотя ничего интересного в этом не было.
Где-то запели «Летят утки…».
Валя задумчиво ела оладьи.
– Скажите, Валя, вам это не надоело? – спросил я.
– Что? – не поняла она.
– Ну, несколько странный быт… Тут и работают, тут же и живут.
– Я привычная. У нас в гостинице всегда так. Сидишь на этаже, работаешь, а шаг ступил в какой-нибудь номер – и уже вроде живешь… Чай пьешь с пирожными или музыку слушаешь…
– А мне странно… – признался я.
– Это с непривычки. Вот вы сейчас что делаете – работаете или живете?
– Ну… Живу. Мы же чай пьем.
– А вы же можете другой рукой на кнопочку нажать? Нажмите, не бойтесь.
Я, как дурак, нажал на кнопку сброса калькулятора.
– Вот вы уже и работаете. Одной рукой работаете, а другой рукой живете…
Потрясающая у нее логика!
– Да пойми же ты, что нельзя в такой обстановке внедрять научную организацию труда! – я от волнения даже на «ты» перешел.
– А кто тебя просит? – вылупила глаза.
– Отрасль просит!
– Где это такая отрасль? Я такой отрасли не знаю, чтобы обеими руками работали.
– На Чукотке у нас отрасль… – сказал я хмуро.
– Ну там может быть… Я там не была. Давай потанцуем.
– Чего?!
– Скучно…
Она подошла к проигрывателю, включила. Полилась музыка.
– Выходи, выходи! Засиделся. Надо же и перерывы делать. Это по науке.
Я поднялся, стали танцевать. В комнату заглянула Сабурова, понимающе улыбнулась.
– Не буду мешать. Работайте…
И исчезла.
САБУРОВА. Попался, милок! Пусть поглубже наживу заглотнет. Я дверь прикрыла, пошла к Бусикову. Открываю – мать честная! Сидит в кресле Катерина в длинном платье с распущенными волосами, а Бусиков с нее картину рисует.
– Бусиков! – зову шепотом.
Он оборачивается. Взгляд потусторонний.
– У тебя когда убраться можно?
– Никогда, – отворачивается.
– Да погоди ты! Мне велено везде убирать, – вхожу.
– Только не у меня. Здесь беспорядок не простой, а творческий.
Я зашла, остановилась перед картиной. Гляжу.
– Как получается, Вера Платоновна? – Катька спрашивает.
– Ничего. Похожа… Только… чегой-то не хватает.
– Чего же это не хватает? – обиделся Бусиков.
– Жизни не хватает, вот чего! Ты бы ей в руки хоть швабру дал, что ли. Или вон лурон этот, – показала на сверток бумаги. – Она же кто у тебя? Современница?
– Современница, – согласился Бусиков.
– А современницы с пустыми руками без дела не сидят! Пусть хоть по телефону говорит. Все дело.
– Вы думаете? – засомневался Бусиков.
– Да чего тут думать!.. Значит, у тебя убирать не надо. Кать, хочешь я у тебя подмету заместо Бусикова?
– Ну что вы, Вера Платоновна! Я сама, – Катька смутилась.
– Сама так сама. Учти, ты у нас единственная жиличка осталась, мы со Львовной уже дельцы… Подумай, Слав… – это я Бусикову уже с намеком, хоть он и женат.
– Что вы имеете в виду? – Катька покраснела.
– Катюша, не меняйте позы, – сделал замечание Бусиков. – Вера Платоновна…
– Ухожу, ухожу…
Только вышла в коридор, смотрю – Львовна шествует с огнетушителем. Гордо прошла мимо, я за нею. Любопытно. Дошла до своей двери и вешает на нее какую-то табличку. Глянула ей через плечо: «Отдел социальной психологии». Ого!
Львовна дверь открыла и туда. Я за нею.
– А вы куда? – спрашивает.
– Я в этом учреждении работаю, – указываю ей на табличку. – Куда хочу, туда хожу. Хотите – заходите в мой отдел в любую минуту рабочего времени.
– Ах вот как? – вешает огнетушитель на крюк у двери, а на саму дверь прикнопливает аккуратный листок с каким-то планом.
Глянула я – мать честная! «План эвакуации на случай пожара».
– А мне? – говорю.
– Огнетушитель можете получить у завхоза в главном здании, а таблички и планы эвакуации Бусиков чертит, – ответила сухо.
– Мерси!
Побежала обратно к Бусикову.
– Бусиков, ты мне планчик такой же нарисуй, как у Львовны… Катюшка, тебе огнетушитель захватить на складе?
– Хватайте, Вера Платоновна, – говорит Бусиков. – Все равно вместе будем гореть.
Побежала дальше. Мимо женской лаборатории. Они все себе поют.
НИНА. Сегодня особенно хорошо поется. С тех пор как Людмила ушла к Виктории Львовне, у нас с пением полный порядок. Классическое трехголосье. И слух у всех замечательный, не то что у Людмилы.
С обеда мы сидели за занавесочкой, пили кофе и распевали песни. Много спели. Закончили «Синий платочек» по заказу Ксении Дмитриевны, и она сказала:
– Девчата, может, хватит?
– А что делать, Ксения Дмитриевна? Делать-то что?
– Ой, верно… Забыли нас, все забыли… – вздохнула она.
– А Люська – до чего ж подлая! – воскликнула Ира. – Ну ладно, от мужа ушла. Но от нас зачем уходить?
– Это она из-за ванны. Теперь ей как жиличке можно принимать ванну, – рассудительно сказала Ксения Дмитриевна.
– Менять коллектив на ванну… – пожала плечами Ира.
– Давайте еще споем, – предложила я.
– А что?
– «Вот кто-то с горочки…»
– Запевай.
И мы затянули «Вот кто-то с горочки спустился…». Нас бы в хор Пятницкого, честное слово. Я веду мелодию, Ксения Дмитриевна вторит, а Ирка подголоском. Вся наша тоска по любви и по работе в этой песне.
Спели два куплета.
– Ох, хорошо… – вздохнула Ксения Дмитриевна.
– А правда говорят, что нас спортсмены выселять будут? – спросила Ира.
– Правда. Петя узнавал. Мы выселяем соседей, а спортсмены нас, – подтвердила Ксения Дмитриевна.
– А спортсмены какие?
– Юниоры.
– А по профессии?
– Говорит, силачи. Один его в нос двинул.
– Так ему и надо. Видели, он уже к двойняшкам пристроился. Не пропадет, – сказала Ира.
– Давайте споем, – опять предложила я и, не дожидаясь согласия, запела «Миллион алых роз».
Спели куплет и припев.
– А Бусиков Катькин портрет пишет, – сказала Ира.
– Влюбился, видать, – кивнула Ксения Дмитриевна.
– Не понимаю. У Катьки ребенок, у него тоже семья…
– Только нас никто не рисует, – вздохнула я.
– Давайте споем, девочки, – предложила Ира.
– Все. Хватит петь! – оборвала Ксения Дмитриевна. – Надо что-то делать. Так дальше продолжаться не может.
– Давайте выступим на собрании и скажем: либо Сергей Ефимович даст нам данные по отрасли, либо выселит соседей, либо мы уйдем! – вскочила Ира.
– Никуда мы не уйдем… – покачала головой Ксения Дмитриевна. – И соседей он не выселит, они ему нужны…
– Зачем? – удивились мы.
– Он ими прикрывается. Как чего не сделали, первый козырь: вы же знаете, в каких условиях мы работаем!.. Но отрасль из него надо вынуть.
– Обязательно! – сказала я. – Техника безопасности, например, это же очень конкретно. Я должна знать как минимум, где они работают! Если наверху, то нужно следить за тем, чтобы не упасть. Если внизу, то чтобы на тебя не упало. Правда? Если на морозе, то варежки, а у компьютера варежек не нужно, нужны защитные экраны…
– Решено. Выступаем, – сказала Ксения Дмитриевна. – Пускай едет на край света и привозит нам данные.
– А соседей… Ксения Дмитриевна… Неужели не выселит? Неужели мы так и будем здесь жить… – я чуть не заплакала от тоски, когда до меня дошла по-настоящему эта мысль.
– Жить-то ладно, – сказала мудрая Ксения Дмитриевна. – Неужели мы так работать будем?
АННА СЕМЕНОВНА. Слава богу, еще один день позади. Последней Горгона ушла.
– До завтра, Анна Семеновна.
– Всего хорошего, Горгона Михайловна.
Я пошла проверять рабочие помещения с ключами.
Зашла в лабораторию женщин. Никого. Заглянула за занавеску. Чистенько. Портрет Аллы Пугачевой. Чашки вымыты.
Выключила свет, заперла дверь на ключ.
Заглянула к Катюшке. У нее новенький огнетушитель висит. Митя спит. Она мне знаки делает: тихо!.. Я киваю: что же, не понимаю разве, что ребенок спит? Сама вяжет, телевизор смотрит без звука. Там хоккей.
– Я ушла, – шепчу. – Осторожней с огнем.
Улыбнулась, помахала рукой.
Постучала к Сабуровым.
– Открыто! – голос Веры.
Приоткрыла дверь, а там наш Петька. Сидит за столом, как король, пирогами обставлен. Слева от него мамаша, справа – дочка. У него уже кусок в рот не лезет.
– Петь, – говорю. – рабочий день-то кончился. Или не заметил?
Он вскочил, не успев прожевать. Смотрит на меня благодарными глазами.
– Спасибо за угощение. Я пойду. Анне Семеновне нужно помещения сдавать…
Видно, никак его не пущали. Вот прицепились!
– Чего это ты, Семеновна, вместо Горгоны взялась за порядком смотреть? – Сабурова мне недовольно. – Может, человек хочет сверхурочно поработать?
– Кто ж ему платить будет за ваши сверхурочные пироги?
– Не волнуйся, найдем чем платить!
А Петька суетится, кланяется. Выскочил в коридор, дух перевел.
– Спасибо, Анна Семеновна, – шепчет. – Еле ноги унес.
– Ты радоваться-то погоди.
Убежал домой, к мамке. Скрутят они его, как пить дать.
Вдруг открывается дверь Виктории Львовны, и на пороге она сама. Очки на носу, в руках какие-то бумажки.
– Анна Семеновна, как хорошо, что вы не ушли! Нам для статистики не хватает одной анкеты вспомогательных служб. Пожалуйста!
– Не, никаких служб. Я работу кончила.
– Анна Семеновна, миленькая! – Люська из комнаты кричит.
Зашла. Там у них дым коромыслом, бумажки разбросаны, стол завален анкетами. Люська в халатике, коленками уперлась в стул, шарит карандашом по каким-то таблицам. Виктория меня усадила, положила перед собою анкету.
– Я буду спрашивать, вы отвечайте – да или нет.
– Давайте, только быстро.
– Привлекает ли вас в вашей работе возможность получать моральное удовлетворение?
– Да. А что это?
Она крестик поставила и дальше.
– Способствует ли характер вашей работы неформальному общению с сослуживцами?
– Ой, да ну вас! – говорю. – Я не пойму что-то.
– Ну, по-житейски, по-человечески часто общаетесь с нами? – перевела Люська.
– Да я только так и общаюсь.
– Значит, да, – Виктория важно. – Есть ли у вас резервы для повышения производительности труда?
– Нет. У меня никаких резервов нету.
– Считаете ли вы, что можно что-то улучшить в организационной структуре вашего отдела, лаборатории?
– Опять не пойму. Да ведь хуже-то некуда, – я вздыхаю.
– Пишите: да, – Люська командует. – Спасибо, Анна Семеновна, вы нам очень помогли. Сейчас мы с вами навалимся, Виктория Львовна, к полуночи должны закончить.
– Я кофе сварю. Закончим! – старуха решительно.
Что за люди у нас! Я удивляюсь. То не заставишь работать, а то как подхватятся – не остановить.
Я тихонечко удалилась, чтобы не мешать. Они и не заметили. Остался Бусиков. Стучу к нему. Молчание. Толкнула дверь, она открылась.
Славка сидит в кресле, голову откинул, не шевелится. Глаза прикрыты. Я думала – помер. Толкнула его.
– Слава, ты что?
Он глаза открыл, молчит. Рукой указал на стенку. Глянула туда, батюшки-светы! На стенке Катькин портрет. Будто сидит она в кресле с Митенькой на руках, а позади вся наша квартира дыбом. Кто сидит, кто бежит, кто под душем, кто у самовара. И я при дверях в форме. Все мелкие, как тараканы, одна Катька большая.
– Слава, ты не заболел? Иди домой.
Он головой трясет.
– Что же ты – здесь ночевать будешь?
Он кивает.
– Так ты ж мне филиал сожжешь. Начнешь курить, а здеся бумаги.
Он тычет пальцем в огнетушитель: потушу, мол.
– Да что у тебя – язык отнялся?!
Снова кивает, но хоть улыбнулся, и то слава богу! Ну и пусть сидит. Втрескался в Катьку, не иначе. Вон какую картину отгрохал.
Повесила я ключи на доску, доску на замочек заперла.
– Я ушла! Филиал не спалите! – крикнула всем.
И дверью – хлоп.
БУСИКОВ. Тихо в филиале. Ночь… Из крана на кухне вода капает, звон ее гулко разносится по квартире. Я лампу на штативе установил перед моею Мадонной и сижу, смотрю на нее.
Тени в мастерской, все причудливо – не так, как днем.
Услышал мяуканье за дверью, поднялся.
– А-а, это ты, Мурзик… Заходи, – впустил кота Виктории Львовны. Он степенно зашел.
– Правда, хороша, Мурзик? – показал ему на портрет. – В жизни она еще лучше. Впрочем, ты знаешь…
Кот на кресло вспрыгнул, свернулся калачиком. А я подошел к селектору и долго смотрел на него, решаясь. Была не была! Нажал на клавишу.
– Катя, ты не спишь? – тихо сказал и почувствовал, что голос дрожит. – Это я, Слава…
КАТЯ. Я голову от подушки подняла, со сна ничего не соображаю. Откуда здесь Бусиков? Кубарем скатилась с тахты – и к селектору. Прикрутила громкость, чтобы Митька не проснулся. Но не выключила. Сижу в ночной рубашке, слушаю. А Бусиков говорит.
– Теперь ты всегда со мной, понимаешь? Я сижу и смотрю на тебя, работать совсем перестал. Я только когда тебя написал… То есть вас с Митей… понял, что я… Катенька, мне трудно это произнести, я уже лет пятнадцать таких слов не говорил. Потом я женат, понимаешь… Короче говоря, хорошая штука – селектор. Он придает мне духу. Так бы я не решился. Сейчас скажу. Неважно, слышишь ты меня или нет. Даже хорошо, что меня никто не слышит…
ЛЮСЯ. Сидим, пьем чай. Все сделали. Половина первого. Слушаем Бусикова по селектору. Он у нас вместо программы для полуночников.
«Я люблю тебя, Катенька. Говорю это при свидетеле. Здесь у меня Мурзик, он слышит…»
– Мурзик у него, – киваю я Виктории Львовне.
– Может, выключим, Люся? Неудобно подслушивать…
– Ничего по селектору в любви объясняться!
«…Вот я и сказал. Если ты мне не веришь, если не принимаешь мою любовь, то ничего не говори мне утром. Сделай вид, что ты этого не слышала. Я буду думать, что ты просто спала. Но если ты слышишь и если чувствуешь то же, что чувствую я, то дай мне знак…»
– Интересно какой? – я отхлебываю чай.
«…Знаешь, в кабинете шефа в углу переносная урна для голосования. С прошлых выборов осталась. Положи в нее что-нибудь. Ну хоть заколку, что ли…»
– Остроумно, – комментирует Виктория Львовна. – И романтично.
«…Катя, я стихи сегодня сочинил, пока смотрел на тебя. Можно, почитаю?
ГОМЕР. Клянусь Зевсом, странно слышать на исходе двадцатого столетия стихи о любви в пустом кабинете по селектору. Здесь все такое служебное: столы, стулья, телефоны, диаграммы. А в окне стоит луна – та же самая, что светила Пенелопе, ожидающей своего Одиссея…
САБУРОВА. Нам только стихов по ночам не хватало! Лежим, слушаем с Валькой. Или с Галькой.
«…Сегодня я почувствовал себя Пигмалионом. Я создал свою Галатею и влюбился в нее. Ты помнишь этот миф? Теперь я в него верю. Любовь должна пройти через руку художника, тогда он верит в ее истинность…»
– Совсем чокнулся, – бормочу я.
– Мам, может, он пьяный? – спрашивает Валька.
«…Помнишь, Пигмалион попросил богов, чтобы они оживили Галатею…»
Ну все! Хватит! Подбегаю к селектору, хлопаю по клавише.
– Ты, Пигмалион! Может, дашь людям поспать?!
БУСИКОВ. Я отпрыгнул от селектора, как от змеи. Какой ужас! Мурзик тоже вскочил в кресле, выгнул спину. Все погибло! Неужели они слышали?! Какой я дурак! Я схватился за голову и замычал.
Хоть в петлю лезь. Спас меня звонок, раздавшийся в прихожей, а вслед за тем тяжелые удары в дверь с лестничной площадки. Похоже, били ногой.
Звонок повторился. Селектор щелкнул и сказал голосом Людмилы Сергеевны:
– Слава, спросите кто. Вы один мужчина в филиале.
Я вышел в прихожую, подошел к двери, прислушался. Удары башмаком повторились.
– Кто там? – спросил я.
– Почтальон Печкин! Открывай! – голос был угрожающий и, вроде, пьяный.
– Что вам нужно?
– Жена моя нужна! Открывай!
От растерянности я открыл. Не успел опомниться, как на меня с лестницы прыгнул какой-то мужик, сбил с ног и, насев, принялся молотить меня куда попало.
– Вот вы чем занимаетесь здесь, в своем филиале!
– Вы Катин муж? – успел спросить я его между ударами.
Он опешил, прекратил побоище…
– Почему Катин? Люсин.
– Ах вы муж Людмилы Сергеевны! – я его чуть не расцеловал.
– Ну! Где она?
Но Людмила Сергеевна уже стояла в дверях комнаты Виктории Львовны, запахнутая в бело-розовый халатик, со взглядом пронзительным и гневным.
– Василий! Встань! Как тебе не стыдно?!
Василий встал. За спиною Людмилы возникла Виктория Львовна.
– Как вы могли подумать о вашей жене… – начала она.
– Погоди! – отмахнулся от нее Василий. – Это кто? – указал он на меня.
– Бусиков, – хором ответили женщины.
– Бусиков я, – подтвердил я, поднимаясь.
– Ты должен извиниться, – произнесла Людмила.
И тут из своей комнаты, как фурия, выскочила Сабурова.
– Да кончится это или нет?! Я милицию вызову!
– Ого, сколько вас тут, – уважительно сказал Василий.
– Убирайся домой! Я к тебе не вернусь! – Людмила круто повернулась и исчезла в дверях.
– Мы к вам не вернемся! – Львовна последовала за ней.
– И не больно хотелось, – сказала им вслед Сабурова и тоже скрылась за дверью.
– Ну… Куда ж я ночью? – спросил Василий.
– Пошли ко мне, Вася. Ну их всех в баню, – предложил я.
– Это мысль, – сказал Василий. – Выпить есть?
– Разбавитель для красок.
– Сойдет.
И мы пошли спать.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Утром произошло событие, которое стало каплей, переполнившей чашу моего терпения. Людмила Сергеевна явилась расписываться в журнале прямо из постели, в халате. Вошла нечесаная, позевывая…
– Можно расписаться? Я не опоздала?
– В каком вы виде?!
– Нигде не написано, в каком виде положено являться на работу, – она чиркнула свою подпись и удалилась.
Это плевок. Я немедленно сняла трубку и набрала номер.
– Алексей Алексеевич? Это Горгона Михайловна. Здравствуйте… У нас состоится сегодня. Как договаривались. Вы сможете?.. Да, прямо сейчас. Спасибо… До встречи.
Повесила трубку и сразу к Сергею Ефимовичу. Когда шла через прихожую, увидела Сабурову. Она стояла, опершись о швабру, у столика вахтерши и с кем-то разговаривала по телефону.
– Методические рекомендации, да… Можете приходить. АСУ вас не интересует? Есть интересные материалы… Пожалуйста… Не стоит.
Я замедлила шаг.
– С кем вы, Вера Платоновна?
– Командировочные. Интересуются нашими разработками…
– Ах вот как…
Злости уже не хватает. Сабурова взялась за швабру, а я к начальнику. У него сидел интеллигентного вида старик, опираясь на резную палку. В эркере двое молодых людей в рабочей одежде возились у бюста Вольтера. Что-то обмеряли.
– Здравствуйте, Сергей Ефимович.
– Здравствуйте. Познакомьтесь, Горгона Михайловна. Это Павел Ермолаевич Князевский, профессор, доктор филологических наук, специалист по Вольтеру…
– По Гомеру, – поправил старик, поднимаясь.
Он церемонно поцеловал мне руку.
– Редкое у вас имя, Горгона Михайловна.
– Не говорите. Два года мучаюсь.
– А раньше? – он вскинул брови.
– Раньше я не знала, что оно означает. Думала, просто красивое иностранное имя… И родители так думали. Потом мне открыли глаза.
– А что, имя какое-нибудь знаменитое? – заинтересовался Сергей Ефимович.
– В некотором роде, – улыбнулся профессор.
– Я вас слушаю, Горгона Михайловна, – сказал начальник.
– У нас давно намечено общее собрание коллектива…
– Да, я в курсе.
– Я предлагаю провести сегодня. Сейчас.
– Ну что ж… Павел Ермолаевич нам не помешает? Тут у него дела с Воль… С Гомером.
– Нам уже ничто не помешает, Сергей Ефимович.
– Не могу без него жить, – признался профессор, поглядев на бюст. – Вот попросил молодых людей помочь…
– Значит, я собираю коллектив? – спросила я.
– Собирайте.
АННА СЕМЕНОВНА. Горгона выскочила от начальника и давай дверями хлопать. Забегала туда-сюда.
– Товарищи, общее собрание! Прошу в кабинет Сергея Ефимовича! Несите стулья.
Все потянулись со стульями к кабинету.
Горгона к Бусикову:
– Вячеслав Андреевич, вы слышите?
– Сейчас! – Бусиков сонным голосом из-за двери.
Из комнаты Сабуровой вышли все со стульями: сама Сабурова, наш Петя и Валька. Он у них как под конвоем. Катюшка с Митенькой показались из ванной, умывались там. Она его на руках несет. Горгона к ней подошла.
– Катенька, общее собрание.
– Я тоже должна? – она удивилась.
– Все, все участвуют. И Митю берите.
Дверь в кабинет начальника распахнута. Вижу, как они там рассаживаются. Гляжу – Сабурова подошла к голосовательной урне, что в углу стоит, и незаметно туда чего-то опустила. Голосует, что ли?
Горгона девушек поторапливает, певуний наших. Потом подошла ко мне.
– Анна Семеновна, когда участковый придет, позовите меня.
– А участковый-то зачем?
– Без участкового нам трудовую дисциплину не поднять.
Ну, мое дело маленькое. Наконец Катюшка Митю привезла в коляске. Он сидит с бутылочкой. Все в кабинет зашли и дверь прикрыли.
Я тихонечко к двери – и слушаю. Ничего не разобрать, только бу-бу-бу… Вдруг звонок в дверь. Открыла – молоденький милиционер, лейтенантик.
– Здравствуйте, – откозырял. – Горгона Михайловна у себя?
– Тама они, – показала на кабинет.
– Я подожду.
Лейтенант по прихожей прошелся, стал Доску почета смотреть.
ЛЮСЯ. Я, как всегда, с краю. Меня это мало касается. Слушаю вполуха, как Горгона распинается.
– …и дальнейшего повышения трудовой дисциплины. Однако невыполнение отдельными жильцами постановления исполкома затрудняет филиалу выполнение производственных планов. Бытовые условия разлагающе действуют на некоторых членов коллектива.
Сейчас про меня начнет. И точно.
– …Участились случаи принятия ванны в рабочее время, ночевок в лабораториях, приготовления пищи и застолий с жильцами.
– Это вы про что? – Сабурова сразу.
– Я про пироги и оладьи, которыми вы потчуете Петра Васильевича.
– Петр Васильевич – мой коллега, – Сабурова встала. – Он в моем отделе сидит, но все же не ночует, как у других, – и она выразительно посмотрела на Викторию Львовну.
Это уже камушек в мой огород. Я вскочила.
– Виктория Львовна досрочно завершила программу социально-психологических исследований. А то, что я временно у нее проживаю, имеет отношение только к моей личной жизни. И я не позволю вмешиваться!
– Ага, к твоей! А по ночам мужики пьяные шастают – ко мне?!
– Это к Бусикову, – пискнула Виктория Львовна.
Начальство заволновалось. Про этот факт они еще не знали. Озираются по сторонам. Академик по Гомеру сидит довольный, будто «Одиссею» по телевизору смотрит. Его ребята, что бюст пилили, остановились – им тоже интересно.
– Кстати, где Бусиков? – подал голос Сергей Ефимович.
Катька покраснела, будто Бусиков у нее ночевал. Горгона сразу ей на помощь:
– Слава сейчас придет. У него просыхает клей.
– У него кое-кто другой просыхает, – Сабурова ехидно.
– Товарищи! Мы отвлеклись, – шеф постучал карандашом по стакану.
Тут Анна Семеновна заглядывает.
– Горгона Михайловна, милиция пришла.
– Пригласите сюда.
Мы притихли. Неожиданный поворот… Входит милиционер – скромный, я бы даже сказала – застенчивый. Поздоровался, ищет, куда присесть.
– Пожалуйста, Алексей Алексеевич, в президиум, – Горгона его приглашает к столу начальника. Он прошел бочком, сел.
Рабочие опять принялись пилить бюст.
– Товарищи, я специально пригласила нашего участкового, чтобы в его присутствии задать жильцам все тот же вопрос: почему они не выполняют распоряжение исполкома об освобождении площади? – обратилась к собранию Горгона.
Молчание.
– Начнем с вас, Виктория Львовна.
– Я прожила в этой квартире всю жизнь и хочу умереть здесь! – Виктория встала.
– Умирать не требуется. Вам дадут однокомнатную квартиру. Неужели вам, старому человеку, приятно жить в таких ужасных условиях?
– Я здесь блокаду пережила. И это переживем.
– Не взывайте к нашим чувствам.
– А к чему же взывать? Нет, я не уеду, – Виктория Львовна села.
– Вера Платоновна, а вы?
– Мои причины знаете, – Сабурова даже не встает. – Мне и здесь хорошо. Работа близко.
Катька, не дожидаясь вопроса, вскочила, слезы из глаз.
– И я не могу, товарищи! Кто меня с Митенькой пустит? Я же эту комнату сняла на два года, пока хозяин в Антарктиде…
– Сядьте, Катюша. У вас особое положение, мы знаем, – Горгона ласково. – Видите, Алексей Алексеевич?
Лейтенант заерзал. Что тут скажешь? Вообще его больше заинтересовало пиление бюста. Он как сел, все время оглядывался назад, в эркер. Непорядок чувствует спиной.
– А почему… пилят? – спросил он.
– Видите ли, Гомер – моя личная собственность. Я его хочу забрать, – академик с достоинством.
– А-а… Тогда продолжайте.
– Что – продолжайте? Вы можете употребить власть? – Горгона спрашивает у участкового.
А ему не хочется. Или не может. Смотрит затравленно. Вдруг открывается дверь и вваливаются Бусиков и Василий. Вид у обоих помятый.
– Здравствуйте, – говорит Бусиков.
– Можно присоединиться? – спрашивает Василий.
– Ты еще тут?! – я не выдерживаю.
– Я еще тут, – он покорно кивает.
– Посторонний… – слышу голос Горгоны.
– Да какой же я посторонний? Моя жена здесь работает и живет!
Лейтенант решительно встает, оправляет китель. По-моему, он даже рад появлению Василия. Можно с достоинством смыться.
– Гражданин, пройдемте!
– Вы все тут заодно… Ладно… Слава, чего стоишь?! – Василий пытается сопротивляться.
– Не трогайте его, он мой гость! – кричит Бусиков.
Общее смятение и возня. Рабочие снимают бюст Гомера и несут к выходу. Участковый выталкивает Василия за дверь. Бусиков защищает его, но Катька, вскочив, удерживает Бусикова.
Митька в коляске орет. И все орут.
– Прошу очистить помещение! – это милиционер.
– За что?! – Бусиков.
– Товарищи, собрание продолжается! – Горгона.
– Люська, домой лучше не приходи! – снова Василий.
– Она прекрасная, порядочная женщина! – это Виктория Львовна.
– Поберегись! – один из рабочих.
– Товарищи, пропустите Гомера, – просит академик.
Клубок выкатывается в прихожую: Васька, милиционер, Бусиков, Катюша. Следом с жутким напряжением несут мраморного Гомера. Литературовед задерживается в дверях.
– Извините за беспокойство. Всего вам доброго.
– Заходите, Павел Ермолаевич, – любезно говорит шеф.
– Благодарю… Жаль, что я столь поспешно выехал. У вас тут весело.
– Бюстик заменить вы обещали, – шеф указывает на пустой пьедестал. – Он у нас на балансе. Материальная ценность.
– Непременно, – кивает академик.
Он выходит. Крики в прихожей затихают. Все снова рассаживаются. Горгона пытается успокоить Митьку.
– Переходим ко второму вопросу, – говорит шеф. – Обязательства филиала на третий квартал. Кто желает выступить?
– Я желаю! – Нина с вызовом поднимает руку.
БУСИКОВ. Милиционер увел Василия, выплыл из квартиры Гомер, раскланялся профессор. Напоследок поцеловал ручку Катеньке.
Мы остались вдвоем, не считая Анны Семеновны.
Посмотрели друг на друга.
– Митенька плачет. Надо соску, – сказала Катя.
– Всем соски надо. Разорались, – проворчала Анна Семеновна.
Катенька бросилась в свою комнату за соской. Я за ней. Она вбежала к себе, оставив дверь открытой. Я вошел следом, стою в дверях. Она ищет соску.
– Господи, да где же она?! – не смотрит на меня.
Наконец нашла. Спешит обратно.
– Пойдем, пойдем… – лихорадочно.
– Он уже не плачет. Слышишь?
Она остановилась. Стоим в коридоре у ее двери, близко-близко друг к другу. Анна Семеновна нас не видит из-за угла. Я обнял Катеньку и поцеловал. Она стоит, не шелохнувшись. А мне так хорошо стало, легко… Даже какой-то нежный звон в ушах образовался. Целую ее в шею.
– Ой, – она вздрогнула.
– Что? – я поднял лицо.
– Смотри! – показывает мне за спину.
Я обернулся. Гляжу, в глубине коридора двое пацанов в белых костюмах и масках – фехтуют! И звон рапир, который я принял за бог знает что.
– А ну кыш! Кыш отсюда! – из-за угла выскочила Анна Семеновна.
Мы с Катей отпрянули друг от друга. Мальчишки скрылись.
– Уж не впервой, – сказала вахтерша. – Ой, не к добру.
Мы пошли обратно. Не успели дойти, как двери раскрываются, из кабинета наши расходятся со стульями. Собрание кончилось. Все почему-то довольны. Горгона коляску везет. Катенька ее подхватила – и к себе.
– Спасибо, Горгона Михайловна…
– Чем кончилось? – спрашиваю у наших девушек.
– Победа! Сергей Ефимович согласился съездить в Сибирь. Хочет разузнать про отрасль, – ответила Нина.
И сам шеф показался из кабинета. Пышет энергией.
– Слава, подготовьте структуру управления для командировки. И схему АСУ.
– Будет сделано.
Все какие-то празднично-потерянные. Еще бы! Шеф едет осваивать отрасль. Хочется его обнять. Вот и Сабурова выходит из своей комнаты, несет валенки, вставленные один в другой. Валенки добротные, на войлочной подошве, задник кожей обшит.
– Это вам, Сергей Ефимович. Как-никак в Сибирь едете, – протягивает валенки шефу.
– Спасибо… Но… сейчас лето.
– У нас лето, а там еще неизвестно что. Берите. От мужа остались.
– Ну спасибо. Он у вас охотником был.
– Ага, охотником… До баб, – Сабурова отвечает.
– Товарищи, обед стынет! – Людмила Сергеевна кричит из кухни.
Народ потянулся обедать, а я в кабинет шефа заскочил. Схватил урну для голосования – и в мастерскую. Дверь за собою прикрыл, размотал проволочку, что крышку держала, и вытряхнул содержимое прямо на схему управленческой структуры.
На ватман упали пять женских заколок, причем, одна старинная, костяная.
ЛЮСЯ. Шеф уехал, благодать! Теперь по утрам у нас аэробика до упаду. Ирина, Нина и я – в первом ряду, а сзади – Ксения Дмитриевна и Катька, пока Бусиков с Митенькой сидит. Горгона не участвует, но мы знаем, что она у себя в кабинете тайком пляшет.
Сабурова на стремянке протирает верхнюю часть зеркала, в котором мы все отражаемся.
– Вера Платоновна, а чего ж дочки не идут? – спрашивает Ксения.
– Приболели.
– Приболели… – ворчит Анна Сергеевна. – Сказала бы по-простому: в положении они. Что ж мы – не видим? Свои же люди.
Сабурова чуть не грохается со стремянки.
– Чего?!
– Чего слышала.
Сабурова медленно-медленно, так что даже страшно становится, спускается со стремянки, подходит к Анне Семеновне.
– Точно говоришь, Семеновна?
– У меня глаз – ватерпас.
– Обе?
– Обе, Платоновна, обе.
Сабурова поворачивается и идет к себе с тряпкой в руках. Мы начинаем расползаться. Ирка выключила музыку. Сабурова рвет на себя дверь и исчезает за нею. Мы прячемся в своей лаборатории, но от двери не отходим – прислушиваемся…
РУМЯНЦЕВ. Сабурова вошла и смотрит на нас. А мы с Валей и Галей играем в «эрудит». Сегодня обе девушки дома и им, как всегда, скучно. От карт я наотрез отказался, прививаю им интеллектуальные наклонности.
– «Пыха» – есть такое слово? – спрашивает Валя.
– Нет, – отвечаю.
– А у меня только неприличное выходит. Можно? – интересуется Галя.
– Ни в коем случае.
Сабурова смотрела-смотрела, а потом сказала ласковым донельзя голосом:
– Петя, тебя можно на минуточку?
– Пожалуйста, – я встал.
Мы вышли в коридор, но Сабурова не остановилась, а последовала в ванную. Я недоумевая пошел за ней. В ванной она заперлась на крючок, открыла воду в умывальнике, а потом, резко оборотившись ко мне, обеими руками пихнула меня в грудь.
– Ты?!
От неожиданности я свалился в ванну. Ноги свисают через край. Положение глупейшее. А Сабурова, наклонившись, орет, перекрывая шум воды:
– Отвечай! Ты?!
– Я вас не…
Сабурова меня тряпкой – р-раз! Я закрылся. «Убьет!» – думаю.
– За что, Вера Платоновна?!
– Не выйдешь отсюда, пока не сознаешься, – она повернулась, вышла из ванной и защелкнула меня на задвижку.
Я, кряхтя, выбрался из ванной.
– В чем?! – крикнул я своему отражению в зеркале.
В квартире молчание.
БУСИКОВ. Митька ко мне уже привык. Сидит в кресле, я его игрушками обложил, но он все тянется к моим инструментам. На стене моя картина. Я читаю ему сказку, а сам нет-нет и взгляну на портрет, сравниваю сходство с оригиналом.
– На тебе фломастер и слушай дальше. Уже их шестеро, и так им тесно, что не повернуться! А тут затрещали сучья, вылезает медведь и тоже к рукавичке подходит, ревет: «Кто, кто в рукавичке живет?» – «Мышка-поскребушка, лягушка-попрыгушка, зайчик-побегайчик, лисичка-сестричка, волчок-серый бочок да кабан-клыкан. А ты кто?» – «Гу-гу-гу, вас тут многовато…»
Катя вбежала, глаза круглые.
– Петя не виноват!
– В чем? – я не понял.
– Зять не он! Слава богу, кто-то со стороны. Сестры сознались.
– Значит, свадьбы не будет?
– Почему не будет? Сабурова их вызвала, должны прийти. Валька и Галька обещали привести.
– Катенька, давай и мы тоже.
– Что?
– Поженимся.
– Нет, я не могу разрушать семью.
– Она уже разрушена. Я домой не вернусь.
– Вернешься. Правда, Митенька?
В дверь постучали, потом просунулась голова Анны Семеновны.
– Слава, к тебе пришли. Похоже, жена. Пускать?
– Ой! – Катя перепугалась.
Я ее за руку взял, усадил.
– Пускайте, Анна Семеновна.
Через минуту вошла моя жена, за нею шестнадцатилетняя дочь. Обе одинаково накрашены и надменны. Катя сидит с Митенькой под своим портретом ни жива, ни мертва. Жена посмотрела на нее, потом на портрет.
– Мне все понятно.
– Нет, вы не думайте… – Катя попыталась подняться, но я удержал ее.
– Сиди.
– Мама, Бусиков соскучился по пеленкам, – дочь говорит.
– Бусиков, я ли тебя не любила? – спрашивает жена.
– Ты ли… – бормочу.
– На квартиру можешь не претендовать, ничего не выйдет. Мебель остается за нами. Чемоданчик я тебе уже собрала.
– Спасибо, – киваю.
Она еще раз взглянула на портрет.
– Меня, небось, ни разу не нарисовал. Все это филиал ваш. Куда начальство смотрит?
– Пойдем, мама… – дочь сказала.
– Прощай, Бусиков. Ты не принес нам счастья.
Вышли. Мы молчим.
– Слава, не возвращайся к ним, – тихо сказала Катя.
АННА СЕМЕНОВНА. Открываю дверь – на пороге красивый молодой грузин. С виду форсистый, но побаивается. Прихожую сразу взглядом окинул. А у нас там никого, только Петька сидит за столиком, работает. Его давеча из отдела Сабуровой выперли.
– Вы к кому? – спрашиваю.
– К Валентине Сабуровой.
Явился, значит, один жених.
– Валька! – кричу. – К тебе пришли!
Она выпорхнула из комнаты, принаряженная, бросилась ему на шею. Петька сидит, головы не поднимает.
– Нодари!
– Валечка!
– Ты, главное, ничего не бойся. Мать крутая, но отходчивая, – шепчет она ему.
Тут и Сабурова выплывает. Вырядилась, как черт знает кто. Окинула будущего зятя взглядом, руку протянула. Он к ней припал, целует.
– Вера Платоновна.
– Нодари, – Валька говорит.
– Второго подождем – и за стол, – Сабурова сказала и отступила, сияя. Вот, мол, какие у нас зятья! А мне – тьфу!
Переминаются они, не знают что делать. Показалась из комнаты Галка. Ухватилась за косяк, дальше двинуться не может.
– Нодари… – шепчет.
– Валечка… – он ей.
Она бросается ему на шею, а он стоит, бедный, на Вальку смотрит. Вот-вот в обморок хлопнется. Валька сестрицу отозвала.
– Ты чего это? Это мой Нодари.
– Нет, это мой Нодари.
– Почему же это твой Нодари, когда это мой Нодари!
– А вот и нет! Мой это Нодари, и все!
Грузин стоит, глаза с одной на другую прыгают. Петька чуть под стол не заполз.
– Ясно, – Сабурова лицом потемнела. – Это наш Нодари. Другого, выходит, не будет. Пошли за стол.
Пошли впереди. Девки своего Нодари с двух сторон подхватили – и за нею. Петька от смеха давится.
– Чего смеешься, дурень? – я ему, когда те ушли. – Тебе ж это боком выйдет! На второй-то тебе придется жениться!
– Да вы что?! В своем уме?! – он заорал.
– Я-то в своем, не в вашем. А вот вы куда свой ум задевали – я не знаю.
САБУРОВА. Главное – спокойствие. Потом они у меня попрыгают, а сейчас надобно марку держать. Усадила зятька за стол с пирогами и вином, девки по бокам, я – напротив.
– Рассказывайте, – говорю. – Где познакомились, когда…
– Я лично у нас в гостинице, на седьмом этаже, – Валька говорит.
– И я на седьмом. Во время дежурства, – Галька вторит.
– Нодари у нас в длительной командировке, – Валька продолжает.
– Он очень внимательный, – Галька за ней.
– Вижу… Как же так случилось, гражданин Нодари, что вы с двумя девушками спутались?
– Почему с двумя?! Она одна всегда была. Валя!
– Нас обеих Валями зовут, для простоты, – Валька поясняет.
– Вот вам и простота. Допрыгались! – я не сдержалась.
– Да если бы я знал что их две, я бы в другую гостиницу поселился! Не виноват я, что они такие одинаковые! – он канючит.
– Что же вы друг дружке не говорили, что у вас Нодари этот? – спрашиваю у дочерей.
– Нет, мы не делимся, – Валька гордо.
– У нас у каждой своя личная жизнь! – Галька.
– Да какая ж она своя, ежели общая! – взрываюсь.
– Всем делиться – времени не хватит, – Валька возражает.
– Ладно. Любишь ее? – спрашиваю прямо у этого Нодари.
– Люблю! – очень пылко. – Кого?
– Ну кого, кого! Ее, дочь мою.
Переводит глаза с одной на другую. Вижу, выбрать не может.
– Смотри, на обеих заставлю жениться, – я пригрозила.
– Я не мусульманин, – хмуро.
– Как в длительные командировки ездить – так мусульманин, а как жениться – так нет!
– Давайте, что ли, выпьем? – Валька робко.
Галька налила. Подняли бокалы.
– За встречу, – Галька предложила.
– Со свиданьицем! – я чокнулась с зятьком.
ГОРГОНА МИХАЙЛОВНА. Как только Анна Семеновна доложила мне о сложившейся ситуации, я сразу поняла, чем она грозит филиалу. Аморалка – везде аморалка. Пятно непременно падет на филиал. Надо было срочно что-то предпринимать.
Я выглянула из кабинета в прихожую и позвала:
– Петр Васильевич, зайдите ко мне, пожалуйста.
Он поднялся, пошел.
Я прикрыла дверь кабинета, усадила его на стул.
– Петр Васильевич… Как идет работа?
– Нормально, Горгона Михайловна. Заканчиваю программу оптимизации людских ресурсов по критерию минимальной загруженности непроизводительными работами…
– Понятно. А в прихожей вам как? Не дует?
– Нет, ничего. Вот только куда мы вычислительную машину будем ставить? Скоро обещают отгрузить…
– Да, проблема… А почему вы ушли из отдела Сабуровой?
– По личным мотивам, – отвечает.
– Петр Васильевич, вы уже, вероятно, поняли, что у нас не бывает личных мотивов. Специфика нашего филиала такова, что у нас все мотивы – общественные…
– Что вы хотите этим сказать? – он насторожился.
– Я хочу сказать, что поползли нехорошие слухи. Говорят даже в главном здании. Намекают на ваши отношения с сестрами Сабуровыми.
– Так все же разъяснилось! – он радостно отвечает. – Это не я! Это один грузин.
– Разъяснилось только на половину, – сказала я скорбно. – Грузин действительно один. А сестер двое.
– Ну а я здесь причем?
– При том, что вы могли бы взять на себя половину ответственности и тем очень помочь филиалу.
– Ни за что!
– Петр Васильевич, ну что вам стоит. Поймите, это продиктовано исключительно производственной необходимостью. Вы оформите брак, Сабуровых наконец расселят, и мы сможем поставить у них в отделе вычислительную машину.
– Ловко! – он задумался.
– Решайтесь, я очень вас прошу. Иначе пятно на филиал. Знаете, разбирать не будут – жильцы они или дельцы. Аморалка есть аморалка. В конце концов, мы же не требуем, чтобы на всю жизнь. На часть жизни…
– Но это как бы обман… – он уже сомневался.
– Нет, не обман. Вы же с ними танцевали. Все видели… И в «эрудит» играли. Это почти любовь… Решайтесь, Петр Васильевич. Бусиков тоже женится. За компанию все легче… Я вас от имени месткома прошу.
– Хорошо. Если от месткома…
– Ну вот и прекрасно. И свадьба за счет профсоюза, об этом вы не волнуйтесь!
РУМЯНЦЕВ. Вот так без меня меня женили. Я вышел от Горгоны, чуть пошатываясь. Что ж, назвался груздем…
Я постучал к Сабуровым.
– Входите!
Вошел. Они сидят за столом. Не поймешь – то ли поминки, то ли помолвка.
– Вера Платоновна, – сказал я с порога. – я прошу руки вашей дочери.
Это их слегка ошарашило. Сабурова первая пришла в себя и, кажется, все усекла правильно.
– Которой же, Петя? – ласково спросила.
– Любой. Мне все равно.
Нодари вскочил, изображая то ли ревность, то ли восторг. Схватил меня за грудки. А мне действительно все равно. Какое-то равнодушие навалилось.
– Да как вы смеете?! Я их люблю!
– И я их люблю. Я всех люблю.
– Парни, кончайте петушиться, – сказала Сабурова. – Вы теперь свояки. Я согласна отдать вам дочерей. Сами решите – кому какая.
– А мы… – пискнула Валечка.
– Молчать! Раньше нужно было думать! Индивидуальность надо иметь! – загремела Сабурова.
– Пойдем выйдем, – предложил мне Нодари.
Мы вышли в прихожую, закурили.
– Давай честно, – сказал Нодари и, вынув из коробка две спички, сломал одну из них.
Потом он спрятал обе спички в кулаке, на миг отвернувшись от меня, и сказал:
– Выбирай ты. Мне – что останется. Длинная – Валечка.
Я вытянул спичку за головку.
– Длинная, – сказал Нодари.
И мы обнялись с ним как свояки.
ЛЮСЯ. Что на кухне сегодня делается – не передать! Свадьба есть свадьба. Да не простая, а тройная. Пока молодые с Горгоной и Сабуровой во дворце, остальные женщины филиала готовят обед. Режем салаты, заправляем – все празднично одеты, в белоснежных передниках.
– Нина, поливай майонезом, – командую.
– Сколько осталось? Опаздывают уже, – это Ирка.
– Сейчас приедут. Виктория Львовна, посмотрите жаркое.
Нина демонстрирует убранный салат.
– Девочки, посмотрите!
– Все-таки профсоюз у нас – что надо! – Ирка в восхищении.
– Девушки, учтите – следующие вы, – говорит Ксения Дмитриевна.
– Только не сразу, в следующем квартале, – уточняю я.
Я подхватываю блюдо с мясным ассорти и иду к столу.
Стол накрыт в кабинете шефа и прихожей. Обе створки двери кабинета распахнуты, так что он образует с прихожей один зал. Длинный стол тянется от письменного стола шефа, накрытого скатертью, до места Анны Семеновны. Она тоже при параде, пуговицы сияют.
На столе уже все готово – закуски, шампанское.
Звонок в дверь.
– Они! – я мигом стаскиваю передник, поправляю прическу.
Анна Семеновна отпирает. На пороге – академик по Гомеру, за ним на лестнице – две фигуры с каким-то большим свертком.
– Здравствуйте! – он входит в филиал.
– Добрый день, – киваю я.
– О, у вас торжество! Может быть, я не вовремя?
– Проходите, проходите. Это даже хорошо. Будете гостем… – я приглашаю.
– Видите ли, я хочу вернуть должок. Я обещал вашему начальнику бюст, – академик указывает на сверток, который внесли те двое, что отпиливали Гомера.
Они следуют в кабинет, прямо к мраморному столбу в эркере, который возвышается за местами для молодых.
Разворачивают – там бюст Гоголя.
– Я решил, что это будет соответствовать…
– Большое спасибо. Прекрасный свадебный подарок, – благодарю я.
– Идут! – предупреждает Анна Семеновна, взглянув в открытую дверь на лестницу.
– Девочки! – кричу я.
На мой зов из кухни вылетают все женщины. Ирка с магнитофоном, из которого звучит свадебный марш Мендельсона.
В филиал входят счастливые пары: Бусиков с Катей, Петя с Валей и Нодари с Галей. За ними сияющие Горгона и Сабурова.
Поцелуи, поздравления…
– Эй, там еще что-то несут, – предупреждает вахтерша.
– Наверное, свадебные подарки, – шутит кто-то.
В дверях появляется грузчик с квитанцией.
– Вычислительную машину будете получать?
– Будем! – Петя срывается с места.
Пока он расписывается в квитанциях, четыре человека вносят с лестницы вычислительную машину величиною с двухтумбовый письменный стол. Ее приставляют к свадебному столу.
– Товарищи, занимаем места! – командует Горгона. – Всех, всех просим, – говорит она грузчикам и рабочим, которые принесли Гоголя. Те устраиваются в конце, за вычислительной машиной.
– Люся, скатерть! – командует Сабурова.
Я бросаюсь в комнату Виктории, приношу скатерку и накрываю ею вычислительную машину. Возвышается только пульт. На машине сразу появляются тарелки и закуски.
Общая суматоха. Наконец все рассаживаются. В центре Бусиков с Катей, по бокам две другие пары. Во главе также Сабурова и Горгона.
Горгона поднимается с места. Она хорошо смотрится на фоне бюста Гоголя.
– Товарищи, разрешите наше собрание считать открытым. Прошу налить шампанского.
Взлетают пробки, пенятся струи…
Горгона поднимает бокал.
– Первый тост я хочу поднять за здоровье молодых!
– Горько! – кричим мы.
Мы выпиваем, три пары целуются. Из комнаты Кати доносится плач.
– Митенька проснулся! – Виктория Львовна спешит за ним.
Она приносит малыша, и Катя берет его себе на руки. Веселье усиливается.
– Разрешите мне! – я кричу.
Я поднимаюсь с бокалом. Вокруг родные счастливые лица.
– Товарищи! Я хочу предложить тост за наш филиал. Он стал нам родным и близким. И это неудивительно, если вспомнить, что слово «филиал» происходит от греческого «филео», что означает – любить! Выпьем за любовь!
Мы пьем. Поднимается академик по Гомеру. У него алаверды.
– Я хотел бы несколько уточнить этимологию слова «филиал». Оно происходит от латинского слова «филиалис», что означает «сыновний». Однако мне как специалисту больше нравится этимология, предложенная вашей очаровательной сотрудницей, поэтому отныне во всех словарях я намерен писать, что «филиал», в особенности же – ваш филиал, происходит от слова «любить».
– За любовь!
– Горько!
– Горько-горько-горько! – скандируем.
Мы и не замечаем, что в дверях стоит наш начальник Сергей Ефимович и лицо у него действительно горькое.
СЕРГЕЙ ЕФИМОВИЧ. Жаль мне было нарушать праздничное настроение коллектива. Но дело есть дело.
Когда все смолкли и взоры обратились на меня, я выдержал паузу и сказал:
– Товарищи, простите, что я, так сказать, нарушаю… Я вынужден сообщить вам пренеприятнейшее известие.
Тишина стала зловещей.
– Нашей отрасли там нет.
Что-то звякнуло в мертвой тишине.
– Как нет? – спросила Горгона Михайловна.
– Ее еще нет. Создание отрасли планируется в следующей пятилетке.
– Фу ты господи! – сказал Виктория Львовна. – Прямо напугали. Мы уже думали бог знает что. Нет – так будет! Я не доживу – Митенька доживет. Верно, товарищи?
– Горько! – крикнул кто-то.
И молодые слились в поцелуях.
АННА СЕМЕНОВНА. Под конец все фотографироваться решили. Спустились всей свадьбой на улицу, встали у подъезда. Одна я в филиале осталась, но и я видела. Я в эркере окошко распахнула, встала под бюстом, смотрю…
Все расположились у вывески – и молодые, и старые, и Митенька на руках у Катьки, и кот Мурзик на руках у Виктории Львовны.
Профессор фотографировал. Ему пришлось отойти на дорогу, чтобы все поместились. Движение остановилось, Все смотрели нашу свадьбу. И Гоголь смотрел, свесив нос.
Профессор щелкнул.
И вдруг откуда ни возьмись – музыка донеслась. Лезгинка. Глянула я из окна на бульвар – смотрю, а там приближается толпа человек с полсотни. Пляшут на ходу, поют…
– Глядите туда! – крикнула нашим.
Все повернулись. Нодари сказал:
– Родственники из Тбилиси. Самолет опоздал немного…
А они катятся по бульвару. Солнышко сияет, осень золотая, в воздухе тепло… Сейчас будет веселье.
Я окошко прикрыла, вернулась в прихожую. А там двое мальчишек фехтуют прямо возле стола. Ловко у них получается. Засмотрелась я на них. А лезгинка приближается, уже по лестнице катится вверх. Отворяй, Семеновна, ворота…
ГОГОЛЬ. Но что страннее, что непонятнее всего – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы…
Лунева разбудил ранний телефонный звонок. Откинув одеяло, Лунев сунул ноги в шлепанцы и, как был в пижаме, направился из спальни в кабинет.
Жена тоже проснулась. Она оторвала голову от подушки и проводила мужа взглядом, полным тревожного ожидания.
Лунев подошел к письменному столу. Там рядом с телефонным аппаратом и письменным прибором стояла модель реактивного самолета Ту-154. Телефон трезвонил, не переставая.
Лунев снял трубку и привычно проговорил:
– Лунев слушает.
Последовала долгая пауза, во время которой Лунев стоял неподвижно, слушая абонента. Лицо его было сосредоточенным.
– Спасибо, – наконец сказал он.
А потом, после короткого молчания:
– Постараюсь оправдать доверие.
Он положил трубку, постоял несколько мгновений, что-то обдумывая, и вернулся в спальню.
Жена встретила его тем же ожидающим взглядом.
– Можешь меня поздравить, – хмуро сказал Лунев.
Вокзал местного аэропорта в эти утренние часы напоминал Ноев ковчег. Точнее, спящий Ноев ковчег, который к тому же никуда не плывет. Еще точнее – это было сонное царство, хорошо известное по русским сказкам.
Тут и там, группами и поодиночке, приткнувшись к чемоданам и тюкам, свернувшись в креслах, притулившись к перегородкам, в самых живописных позах спали и дремали пассажиры.
Здесь были все возрасты, национальности, социальные группы.
Служащие аэропорта дисциплинированно дремали на рабочих местах: за регистрационными стойками, в справочном бюро, в вокзальном буфете. Если кто и двигался, то так лениво и плавно, что это лишь подчеркивало общее состояние спячки. Тихо было в аэропорту, никаких звуков, кроме храпа да посапывания, не раздавалось.
Аэропорт был захолустный, провинциальный, постройки пятидесятых годов. Стояли пальмы в кадках. Отдельные новшества, вроде кресел на колесиках, только подчеркивали провинциальность.
Именно в таких широких креслах ожидала вылета группа пассажиров: старик интеллигентного вида с худым лицом и впалыми щеками; мужчина средних лет, по виду – производственник; молодой человек с бородкой и румяными круглыми щечками; наконец, красивая женщина, которую портила лишь обильная косметика, зато украшала дорогая шуба.
Производственник дремал, вытянув вперед ноги и надвинув на нос шапку, отчего были видны лишь его широкие скулы. Остальные трое вели вялый разговор: все уже успели перезнакомиться за время многочасового ожидания.
– Ну а раньше? – устало спросил молодой, обращаясь к старику.
– Сколько себя помню, здесь всегда творилось бог знает что! – раздраженно вмешалась женщина.
– Не скажите, – возразил старик. – При Силине работали нормально. Правильно работали.
– Силин? Кто это? – спросила женщина.
– Сразу видно, что вы молоды, – улыбнулся старик. – Был такой начальник аэропорта, царство ему небесное!
– Вспомнили Силина… – вздохнул молодой. – При Силине летали на «илах», на винтовой технике…
– Дело не в технике, а в людях, – сказал старик.
– Они допрыгаются… – вдруг тяжело пообещал производственник, не меняя позы.
Все замолкли, посмотрели на него. Однако он свою мысль не продолжил.
– Нет, так мы никогда не улетим! – женщина резко поднялась и направилась туда, где под сенью декоративной пальмы расположилась группа людей с музыкальными инструментами в футлярах. Это был аккомпанирующий состав, сопровождавший певицу в гастрольной поездке.
Певица потрясла за плечо молодого администратора.
– Аркадий!
Тот поднял голову, посмотрел спросонья.
– Ты узнавал?
– Не порите панику, Валентина Григорьевна! – недовольно произнес Аркадий. – Рейс откладывается на два часа.
– Это уже шестые два часа!
– Да не улетим мы сегодня, ежу понятно, – отозвался саксофонист в летах. – Ничего, Валентина, сейчас ресторанчик откроют…
Щелкнуло в динамике, висящем над пальмой, и оттуда донесся девичий голос:
– Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4515 до Махачкалы. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям.
В кабинете начальника Службы обеспечения полетов происходило тем временем конфиденциальное совещание. В нем участвовали хозяин кабинета Петр Герасимович Горохов – плотный крепенький старичок, каких именуют иногда «боровичками», – и его подчиненный Борис Чиненков, человек лет тридцати пяти с юрким примечающим взглядом. Они сидели за столом для совещаний напротив друг друга и переговаривались тихо и внятно, глядя друг другу в глаза.
– Ну а если? – с сомнением проговорил Горохов.
– Никаких если, Петр Герасимович! Что они – не понимают?! – Чиненков перешел на свистящий шепот. – Да я первый уйду… Там ведь не дураки сидят. Сравнивать вас и Лунева!
– Думаешь? – озабоченно переспросил Горохов, словно окидывая себя мысленным взором.
– Факт!
Щелкнуло в системе диспетчерской связи, запищал зуммер. Горохов вразвалочку подошел к пульту, нажал клавишу.
– Слушаю, Горохов.
– Петр Герасимович, на Махачкалу опять задержка! – сказал в динамике женский голос.
– А в чем дело?
– Кажется, не заправлен.
– А ты узнай… И не трезвонь больше. Мне некогда, – Горохов нажал клавишу и вернулся к Чиненкову. У того уже были готовы аргументы.
– Лунев нашей службы не нюхал. Что у него? Летал как все…
– Положим, летал-то он… – попытался возразить Горохов.
– А что? Я вам скажу – разговоров больше! – убежденно зашептал Чиненков. – У нас же как? Человек один раз вылетит по расписанию, так о нем уже песни поют.
– А переучивался в Академии? Не шутка. Факультет организации производства, – вздохнул Горохов.
– Ах-ах! Подумаешь, факультет.
– И потом – молодой он, – выложил последний козырь Горохов.
– Сомнительное преимущество, – парировал Чиненков. – Молодой – сиречь неопытный. А у вас стаж почти полвека… В нашей системе, я вам скажу, никакие знания роли не играют. Только опыт! Сложная система у нас, надежности мало. Молодым тут делать нечего, они пусть ума набираются под руководством старших. Вот я – молодой… Разве я не понимаю, что руководить аэропортом должны вы, а не Лунев…
Опять запищал зуммер. Горохов подошел к пульту, включил связь.
– Петро, ты не забыл, что сегодня хоккей?
– Ты мне лучше про рейс на Махачкалу скажи, – добродушно отвечал Горохов.
– Там все в норме. Улетят. Не сегодня, так завтра.
– Смотри у меня, Федор!
Горохов снова выключил селектор, оперся кулаками на стол, глянул орлом.
– Значит, говоришь, меня должны?
– Больше некого, Петр Герасимович! – развел руками Чиненков.
В аэровокзал как-то бочком вошел худощавый человек с жалобным, слегка заискивающим лицом. Под мышкой он неловко держал большую картонную коробку из-под макарон. Близоруко, с прищуром оглядев зал, он направился к выходу на перрон, где сгрудились встречающие. Пробираться по залу было трудно, человек то и дело путался в лабиринте чемоданов и спящих.
Подойдя к девушке в форме, дежурившей у выхода, он спросил:
– Рейс из Иркутска прибыл?
– Нет еще.
– А когда?
– Как прилетят, так и будет.
– Понятно…
Он отошел к стене, поставил коробку на пол. По тому, как он управлялся с нею, было видно, что коробка пуста.
Рядом стояла увядающая женщина с увядающим букетом.
– Вы тоже иркутский встречаете? – спросил мужчина робко.
Она вздрогнула, отчего с букета осыпалось на пол еще несколько лепестков.
– Это безобразие! Опаздывает на двое суток.
– Иркутский? – испугался он.
– Ташкентский! Ташкентский! У меня цветы вянут.
Лепестки бесшумно падали на пол.
– А вы узнайте, – жалостливо посоветовал он.
– У кого? – она презрительно посмотрела на него. – В этом аэропорту даже начальника нет!
– Как же они… без начальника?.. – мужчина совсем сник.
– А вот так! – торжествующе сказала она и вдруг, с ненавистью взглянув на букет, швырнула его в урну.
Официант в плохо отутюженном смокинге появился за стеклянной дверью ресторана и перевернул табличку. Было «Ресторан закрыт», стало «Ресторан открыт». Он распахнул дверь и отодвинулся в сторону, приглашая пассажиров зайти.
В ресторан стали втекать первые посетители. В их числе была и группа гастролирующих музыкантов: певица Валентина, администратор Аркадий, пожилой саксофонист Виктор Иванович и молодой барабанщик Толик. Они заняли стол. Певица взяла меню.
Официант подошел к ним.
– У нас еще ничего не готово. Плита разогревается, – сообщил он.
– Зачем же вы открываете? – недовольно сказала певица.
– Расписание, – пожал он плечами.
– Вы бы лучше летали по расписанию! – вскипела она.
– Валентина, не нервничай, – примирительно сказал саксофонист. – У ресторана одно расписание, у плиты другое…
– У самолетов – третье, – подхватил Аркадий.
– Как вас зовут? – обратился саксофонист к официанту.
– Иннокентий.
– Вот что, Кеша. Сидеть мы здесь будем долго. Пока не улетим, – начал саксофонист.
– У меня смена кончается в восемнадцать, – оказал официант.
– Значит, передашь нас сменщику.
– Да вы что?! Намерены здесь до вечера сидеть?! – опять разнервничалась певица. – У нас вылет через два часа.
– Блажен, кто верует… – сказал Аркадий.
– Ты не торопись, Кеша, – не обращая внимания на них, продолжал саксофонист. – Пока плита разогревается, принеси-ка нам закусочки. А как с этим делом? – он изобразил двумя пальцами «стопарик».
– Ну вы же знаете… – развел руками официант.
– Понятно, – кивнул саксофонист.
Официант удалился.
– Я лично здесь сидеть не намерена, – сказала Валентина. – К обеду я должна быть в Иркутске.
– К завтрашнему обеду, – уточнил администратор.
– Почему? – удивилась она.
– Сегодня летать не будут. Сегодня должны назначить начальника. Завтра он выйдет, и мы улетим…
– Или не улетим… – благодушно добавил саксофонист. – Чем здесь плохо? Закуска та же, что в Иркутске, – он указал на приближающегося с подносом официанта.
– Аркадий, ты откуда про начальника знаешь? – спросил Толик.
– У меня профессия такая, Толик. Ты на барабанах стучишь, ты ничего знать на обязан. А я администратор… Я даже знаю, кто будет новым начальником аэропорта.
Официант, уже расставлявший на столике закуски, насторожился, прислушиваясь к разговору.
– Кто? – спросил саксофонист.
– Лунев.
– Вот уж нет! – не выдержал официант. – Горохов будет. В крайнем случае – Афанасьев.
– Он мне говорит! – кивнул на официанта Аркадий.
– Кеша, рюмочки, пожалуйста, – попросил саксофонист.
Официант поставил рюмки.
– Только по-тихому, – сказал он.
– Да какая разница! Разница-то какая! – воскликнула Валентина. – Горохов! Лунев! Мы их как не видели, так и не увидим! Нам главное – вовремя вылететь!
– Ошибаетесь, Валентина Григорьевна, – заметил администратор. – Неглубоко копаете.
– А у нас с собой было, – саксофонист опустил рюмку под стол и налил из фляги, не вынимая ее из внутреннего кармана пиджака.
Официант Иннокентий с нервной прямой спиной вошел в служебное помещение ресторана. Там у стойки буфета ожидали очереди на раздачу старый официант и молодая официантка в наколке. Толстая буфетчица резала ветчину.
Иннокентий остановился, выдержал паузу, сказал значительно:
– Говорят, Лунев будет.
– Типун тебе на язык! – вздрогнула буфетчица.
– Откуда знаешь, Кеша? – спросила официантка.
– Фраер один сказал.
– На то он и фраер! – рассердилась буфетчица. – Горохов будет, Петр Герасимович, сто лет его знаем. А ты – Лунев… Кто это – Лунев?
– Пилот. Командир корабля, – сказал старый официант.
– Который непьющий, что ли? – спросила буфетчица.
– Он.
– А ведь верно! – вспомнила молодая официантка. – Раньше всегда заказывал чанахи, водку не заказывал.
– Ну? Где вы видели непьющих начальников?! – сказала буфетчица.
– Ну сейчас-то не выпивают, – заметил старый официант.
– Ага, держи карман! – сказала буфетчица. – Дома пьют, запершись… Лунев! Фу ты, господи! – она двинула тарелку с ветчиной по стойке.
– Если Лунев придет, нам всем крышка. Говорят, мужик крутой, – задумчиво сказал старый официант.
– А что он нам? У нас другая система, – сказала буфетчица.
– Вот нашлет он на вас, Ирина Семеновна, народный контроль, тогда узнаете – какая у нас система! – засмеялся Иннокентий.
– Система у нас одна – социалистическая, – строго заметил старый официант и удалился с коньяком.
– Не надо лозунгов! – крикнула вслед буфетчица. – Ну что ты скажешь?! А?! Совсем распустились!
По радио объявили: «Внимание пассажиров! Произвел посадку рейс 4508 из Иркутска».
Иннокентий, молодая официантка и буфетчица прослушали объявление, окаменев.
– Это что-то новенькое… – официантка подхватилась, побежала в зал.
– Вот! А вы говорите, – гордо произнес Иннокентий.
– Не может быть… – прошептала буфетчица.
Пассажиры иркутского рейса толпой входили с перрона в аэровокзал. Человек с коробкой, снова подхватив ее под мышку, вглядывался в их лица. Рядом обнимались, раздавались восклицания, приветствия…
Поток пассажиров иссяк. Дежурная закрыла турникет.
Человек с коробкой подошел к ней.
– Простите… Моя фамилия Туркин. Тут должна была прилететь гражданка с корзинкой. В ней кот. Я кота встречаю.
– Кота? – удивилась дежурная.
– Ну да. Ангорского… Может быть, не все вышли?
– Пассажиры все вышли, – сказала дежурная. – Про котов сказать не могу.
Туркин обернулся.
– Товарищи! Секундочку внимания! – громко обратился он к оставшимся пассажирам иркутского рейса. – В самолете из Иркутска везли кота? Ангорского, дымчатого?..
– Ты бы еще медведя спросил! – добродушно ответил один.
– Нет-нет, никаких котов не было, я вас уверяю, – сказала женщина.
Пассажиры потеряли интерес к Туркину. Он в растерянности озирался по сторонам. Внезапно его потянула за рукав старушка, выросшая будто из-под земли. Старушка отвела Туркина в сторонку и, кинув взгляд по сторонам, сообщила шепотом:
– Был кот.
– У кого?
– Женщина сидела рядом, с корзинкой. В дубленке до пят.
– Точно! – воскликнул Туркин.
– В корзинке кот. Я же знаю.
– А где она?
– Пошла и пошла. Первой к дверям сунулась.
– Спасибо, бабуля! – Туркин кинулся к выходу.
В справочном окошке появилось лицо.
– Девушка, когда начнется регистрация на Мурманск?
– Рейс задерживается.
– Почему?
– По метеоусловиям.
Мгновенно появилось другое лицо, будто в календарике наручных часов сменилась дата.
– Как с Кишиневом?
– Задержка.
– Опять?!
– По метеоусловиям.
– Вы в окно взгляните! «Мороз и солнце, день чуде…»
Возникло новое лицо, с усами.
– Девушка, когда в Тбилиси полетим?
– Задержка.
– Такая красивая девушка…
– По метеоусловиям.
Опять новое лицо молодого человека.
– Девушка, как вас зовут?
– Задержка.
– Можно с вами встретиться?
– По метеоусловиям…
В тесную будочку справочной службы ворвалась другая девушка в аэрофлотовской форме.
– Милка! Горохов! – запыхавшись, сообщила она.
Не успело следующее лицо задать свой вопрос, как Милка резко опустила перед ним шторку, закрывающую окошко, и обернулась к подружке.
– Точно?
– Абсолютно. Парамонов сказал.
– А он откуда знает?
– Ему Сакович сказал.
– Сакович знает… – кивнула Мила.
– Правда, здорово? Такой мужик! Помнишь, у него на юбилее? Шестьдесят пять ему было…
– Семьдесят, – поправила Мила.
– Тем более. И почти никакого маразма. Слава богу, что он. Теперь все будет хорошо…
– По-старому будет, – кивнула Мила.
Рука пассажира снаружи приподняла шторку. Появилось лицо.
– Девушки, почему не летаем?
– Им бы только летать! Что за народ! – громко возмутилась Мила. – Спросите у руководителя полетов!
Руководитель полетов Афанасьев в специальной машине с надписью «Руководитель полетов» выехал на заснеженную взлетно-посадочную полосу. Машина помчалась по полосе, взметая снежные вихри.
Афанасьев сидел рядом с водителем и переговаривался по радиотелефону с диспетчерской службой.
– Николай, я ее не вижу.
– Рано еще, Игорь Дмитриевич. До объекта полтора километра.
– Почему не чистят полосу?
– А зачем, Игорь Дмитриевич?
– Что значит – зачем? Положено.
– АТБ говорит, что водителя не могут найти.
– Пускай дадут другого.
– Где ж его взять?
Афанасьев увидел вдали фигурку человека. Подъехали ближе. Это была лыжница в ярком костюме, которая не спеша совершала прогулку по взлетно-посадочной полосе. Машина затормозила рядом с нею. Лыжница остановилась, вопросительно взглянула на машину. Афанасьев распахнул дверцу.
– Руководитель полетов Афанасьев, – представился он.
– Зоя Сергеевна, – приветливо кивнула она.
– Вам известно, Зоя Сергеевна, что здесь нельзя прогуливаться на лыжах?
– Почему? – удивилась она.
– Это аэродром. Вы находитесь на взлетно-посадочной полосе.
Лыжница посмотрела себе под ноги. Ее изумление было совершенно искренним.
– Первый раз слышу, – сказала она. – Здесь летают?
– Здесь взлетают и садятся самолеты! – Афанасьев потерял терпение.
– Никогда не замечала… Я каждое воскресенье здесь гуляю. Никогда никаких самолетов…
– То, что самолеты не летают… по техническим причинам… еще не повод, – пряча глаза, объяснил Афанасьев. – А что, никогда не видели самолетов? – вдруг спросил он.
– Вы меня за дуру принимаете! – обиделась женщина. – Неужели я поперлась бы под самолет?
– Кто вас знает… – с сомнением сказал Афанасьев. – Пожалуйста, пройдемте в машину. Я вынужден составить акт.
– Ой, как интересно! – сказала она, отстегивая лыжи.
Машина с торчащими из окна лыжами умчалась по аэродромному полю.
В диспетчерском зале у индикаторов сидели дежурные диспетчеры – три человека в аэрофлотовской форме. Все трое были молоды. Звали их Саша, Миша и Леша.
Дежурные скучали. Индикаторы обзора были пусты.
– А сколько мы посадили на прошлой неделе? – спросил Миша.
– Зачем тебе? – обернулся к нему Леша.
– Отчет составляю.
– Четыре, кажется…
– Три, – авторитетно заявил Саша.
– Так и запишем… – склонился над листком Миша. – Остальные восемьдесят четыре рейса пошли на запасные полосы по метеоусловиям…
– Что у нас за метеоусловия такие? – вслух начал рассуждать Леша, глядя в окно, за которым сверкал солнечный зимний денек. – Я в Москве был, в Ленинграде… Там летают как часы.
– Там климат другой, – объяснил Саша.
– Да тебе-то что? Нам же спокойней. Забыл, что Афанасьев говорит? – сказал Миша.
– «Стопроцентная безопасность полетов обеспечивается лишь стопроцентным отсутствием полетов», – процитировал Саша.
– А как же иркутянин сел? – не унимался Леша.
– Иркутянин настырный. Передал, что израсходовал ресурс топлива. Пришлось сажать, куда денешься. Игорь Дмитриевич переволновался…
– Этот иркутянин раньше с Луневым работал, – сказал Саша.
– Говорят Лунев всегда по расписанию летал? – спросил Леша.
– Да ты что?! – удивился Миша.
– Факт! – сказал Саша. – Как ему удавалось – не знаю. Но летал.
– Эх, пришел бы Лунев… – вздохнул Леша. – Полетали бы хоть немножко…
– У нас работа не сдельная, – сказал Саша.
– Хочется поработать, – признался Леша.
– А-а… – протянул Миша.
– Лунева не поставят, – заявил Саша. – Во-первых, молодой…
– Скажешь, молодой! Ему пятьдесят, – сказал Миша.
– Для руководящей работы – это мальчик. Во-вторых, они же понимают, что Лунев начнет все ломать. А кому это нужно?
– Пассажирам это нужно, – хмуро заметил Леша.
– А кто у нас думает о пассажирах? Думают о безопасности, – сказал Миша.
– Ага. О безопасности собственного зада, – кивнул Саша.
– Но почему же везде летают нормально? Хорошо летают! – вскричал Леша. – А мы тут сидим, ждем чего-то…
– Зато у нас безопасность полетов – наивысшая по стране, – заметил Саша.
– Скоро будет стопроцентная, – отозвался Миша.
На экране его индикатора появилась точка. Миша испуганно взглянул на нее, заволновался.
– Ребята, у меня метка!
Леша и Саша поспешили к его индикатору.
– Это ташкентский, – сказал Саша.
– По расписанию летит, – кивнул Леша. – Ребята, может, посадим, а? Запроси, запроси его!
– А как? Я уже забыл, – сказал Миша.
– Да как-нибудь запроси! Видишь, летит!
Миша включил микрофон.
– Рейс 4739! Вижу вас, – передал он.
– Рейс 4739 просит посадки, – раздался голос из динамика.
– Сажай! Сажай! Дай я посажу! – умоляюще шептал Леша.
– А Игорь Дмитриевич?.. – засомневался Миша.
– У нас же метео… – сказал Саша.
– Да ты в окно взгляни! – крикнул Леша.
– Отставить! – раздался у них за спиной голос.
Диспетчеры оглянулись. В дверях стоял руководитель полетов. Из-за его плеча с любопытством выглядывала женщина с лыжами в руках.
Игорь Дмитриевич подошел к микрофону.
– Рейс 4739! Аэропорт закрыт по метеоусловиям. Прошу следовать на запасной аэродром.
– Ничего другого от вас не ожидали, – сообщил рейс.
– Счастливой посадки! – Афанасьев выключил микрофон и с грозным видом обернулся к подчиненным.
– Это что за самодеятельность?!
– Так ведь погода… – пожал плечами Леша, кивая на окно.
– А верхние слои атмосферы? – парировал Афанасьев. – Чтобы этого больше не было!
Лыжница, осмелев, разглядывала индикаторы.
– И вправду аэропорт… – сказала она. – А я думала, он совсем в другой стороне.
– А вас, гражданка… – начал Афанасьев, но не закончил.
В диспетчерский зал вбежала стюардесса Надя.
– Назначили! – взволнованно сообщила она.
– Кого? – в один голос спросили диспетчеры.
– Игоря Дмитриевича!
Все взгляды обратились к Афанасьеву. Он крякнул, помрачнел и подошел к стюардессе.
– Кто сказал? – спросил он тихо.
– Парамонов сказал.
– А он откуда знает?
– Ему Сакович сказал.
– Сакович знает… – тяжело проговорил Афанасьев.
– Поздравляю вас, Игорь Дмитриевич! – сказала Надя.
– С чем? – Афанасьев был явно расстроен. – У меня своих забот хватает! Вот, пожалуйста – гражданки по полосе бегают… Я же отказывался. Что я со всем этим буду делать?! – вскричал он, разведя руками.
– Что случилось, товарищи? – несмело спросила лыжница. – Может, я могу помочь?
– Пойдемте оформлять протокол, – мрачно сказал Афанасьев.
Они с лыжницей удалились из зала. Диспетчеры помолчали.
– Вот и полетали… – резюмировал Леша. – Надя, почему ты не в Харькове?
– Керосина нет, Леша, – жалобно сказала стюардесса.
Чиненков распахнул двери кабинета Горохова и первым шагнул туда с букетом. За ним последовал официант Иннокентий с подносом, на котором стояло ведерко для шампанского, накрытое белой салфеткой, чашки кофе и коробка конфет. Следом за официантом вошли две женщины – служащие аэропорта в форме.
– Дорогой Петр Герасимович, – с подъемом начал Чиненков, подойдя к столу. – Разрешите от имени коллектива поздравить вас с назначением на эту ответственную должность…
Горохов встал, неловко переминаясь с ноги на ногу.
– Может, погодим, Борис? Официально еще не сообщили.
– Сакович сказал, Петр Герасимович…
Иннокентий расставил кофе и эффектным жестом сдернул салфетку с ведерка. В нем стоял высокий букет гвоздик. Лицо у Горохова вытянулось.
– Поздравляем, поздравляем… – женщины подняли чашечки кофе.
– Постараюсь оправдать доверие, – сказал Горохов, неловко поднимая чашечку.
– Разве это дело? – вздохнул Иннокентий. – Кофием чокаться…
Он выложил на стол коробку конфет и удалился с подносом.
– Вот и дождались… – умильно произнесла одна из женщин.
– Радость какая в аэропорту – вы не представляете! – фальшиво воскликнул Чиненков.
– Особенно среди пассажиров, – добавила вторая. – Мы решили пустить в продажу билеты до Минвод. Надо отметить это событие.
– Повременим, Лидия Павловна, – нахмурился Горохов.
– Но Сакович же…
– Не в Саковиче дело. Машин-то нет…
– Но будут со временем.
– А керосин? Нет, это дело непростое.
– Тогда, может быть, отправим рейс в Иркутск? На радостях? А? – с воодушевлением предложил Чиненков.
– Как мы его отправим? – шумно вздохнул Горохов.
– Если поднапрячься, то можно, Петр Герасимович, – сказала первая.
– Вы думаете? – с сомнением проговорил Горохов. Сколько километров до Иркутска?
Он нажал кнопку селектора.
– Иван Демьянович, давай мозговать насчет иркутского рейса.
– Нереально, Петр Герасимович. Не раньше среды, – отозвался динамик.
– Осилим, Петр Герасимович! Энтузиазм такой у людей! – шептал сбоку Чиненков.
– Даешь ускорение, Демьяныч. Будем готовить, – твердо сказал Горохов.
– Успеха вам! – сказала вторая женщина.
Бокалы вновь сдвинулись.
Нарядные стюардессы заняли места за регистрационной стойкой. Взгляды пассажиров с надеждой обратились на них. Чувствуя себя в центре внимания, одна из девушек включила микрофон.
В аэровокзале разнеслось: «Внимание! Объявляется регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска».
Моментально перед стойкой образовалась очередь.
– Неужели полетим? – первый пассажир радостно бросил чемодан на весы.
– Естественно, – пожала плечами проводница.
– Ах, естественно… – он сразу помрачнел.
– У вас же билет до Харькова! – недоуменно обратилась к пассажиру проводница, разглядывая билет.
– Я передумал. Я хочу в Иркутск, – твердо сказал он.
– Но вы же брали на Харьков!
– Я хочу куда-нибудь улететь. Разницу оплачу, – пассажир занервничал.
– Подождите, будет харьковский рейс.
– Будет! Будет! Мне надоел этот буддизм! – заволновался он. – Я хочу быть в Иркутске. Оттуда легче долететь до Харькова!
– Подождите окончания регистрации. Если будут свободные места…
– Будут?! – он сорвал чемодан с весов, отошел в сторону.
– Товарищи, регистрируем только тех, у кого билеты в Иркутск, – обратилась проводница к очереди.
Очередь начала таять.
Туркин с картонной коробкой растерянно слонялся вдоль очереди на такси, вглядываясь в лица пассажиров.
Мамаша с грудным ребенком, проходившая к началу очереди, обратилась к нему:
– Мужчина, вы кота искали?
– Я не муж… – испугался Туркин и тут же поправился. – Я искал.
– Он там, у выхода с перрона.
– Спасибо! – Туркин помчался туда.
Он прибежал к турникету, где все так же скучала дежурная.
У её ног стояла плетеная корзинка, закрытая плетеной же крышечкой на веревочке.
– Нашелся? – с ходу обратился к дежурной Туркин.
– А как же. У нас ничего не пропадает.
– Где же он был?
– Его ветеринарная служба проверяла. Пассажирка сказала, что кот не ее. Оставила корзинку и ушла…
– Все правильно, – подтвердил Туркин. – Слава богу! Понимаете, начальнику моему подарили в Иркутске кота. Для детишек. Ну жена его позвонила, просила встретить. Если бы он пропал, мне бы… – Туркин на радостях был словоохотлив.
– Так он и пропал, – спокойно заявила дежурная.
– Как?! – Туркин дернулся к корзине, откинул крышку.
Корзина была пуста.
– Он мяучил сильно. Я его выпустила погулять, – объяснила дежурная.
Туркин обалдело глядел на нее.
– Мяучил?.. Да вы понимаете, что вы наделали?!
– Мне только и делов – с чужими котами возиться!
– Где я его теперь найду?! – орал Туркин.
– Найдете.
– Мы же с ним не знакомы!!
– Познакомитесь.
Туркин мгновенно обмяк, подхватил корзину и пошел куда-то – с корзиной в одной руке и коробкой в другой.
Музыканты продолжали пировать. Стол был заставлен закусками, саксофонист то и дело наливал из фляги себе и Аркадию.
Иннокентий принес цыплят табака и принялся убирать лишнюю посуду.
– Вот, к примеру, был я в Саратове, – рассказывал администратор. – Аэропорт как аэропорт. Не лучше и не хуже нашего. Но летают, черти! Сам видел!.. Допустим, объявили регистрацию. Если уж объявили регистрацию, то будь спокоен – улетишь. Без регистрации – не знаю, не стану врать, а с регистрацией – точно! В тот же день.
– Брось заливать, – сказал саксофонист.
– Аркадий правильно говорит, – заметила Валентина. – Надо верить!
– Взлетают – можно часы проверять, – продолжал ободренный Аркадий. – В расписании написано: двенадцать двадцать семь. К примеру… В двенадцать двадцать семь, будьте уверены, колеса отрываются от земли, самолет от колес, пассажиры от самолета… Можно часы проверять.
– Аркадий, тебе уже хватит, – строго сказала певица.
– Да он закусывает, Валентина. Я слежу, – сказал саксофонист. – Кеша, дружок, давай еще!
– Вы уже все брали, – сказал Иннокентий.
– Неси по-новой.
– Вот Лунев придет… И все будет… – заплетающимся языком пообещал Аркадий.
– Уже Горохов назначен. Не надо песен, – кинул официант, удаляясь на кухню.
– Горохов? Не знаю… – пробормотал Аркадий.
По радио объявили: «Закончена регистрация билетов на рейс 4214 до Иркутска. Просим пассажиров собраться у выхода на перрон».
– На пушку берет, – сказал саксофонист.
– Не улетят, нет, – помотал головой Аркадий.
– Мальчики, а может, попробуем? Вдруг правда? – взмолилась певица.
– Валентина, не суетись, – оказал саксофонист. – Мы люди тертые. Горохов пришел? Пришел… А ты суетишься.
Барабанщик Толик молча поднялся.
– Толик, ты куда? – спросил Аркадий.
– Пойду барабаны соберу.
– Поверил? Мальчик.
– На поезд пойду, – сказал Толик.
– А что? Может, он и прав… – философски заметил саксофонист.
– Встречай нас в Иркутске. Гостиницу не забудь сделать, – напутствовал его Аркадий.
– Петь как хочется, мальчики… – призналась Валентина.
– А ты попой, попой… – разрешил саксофонист. – Когда еще в Иркутске споешь…
И Валентина запела негромко:
Припев подхватили все вместе.
Иннокентий приближался к столику с полным подносом.
Пение слышалось и в вокзальной закусочной, расположившейся неподалеку от входа в ресторан. Там за высокими мраморными столиками подкреплялись наскоро пассажиры. Среди них были и старик с молодым румяным интеллигентом. Они вели беседу за кофе с холодной курицей.
– Да ведь не то обидно, что не летаем, Максим Петрович, – с болью говорил интеллигент, держа в руках косточку. – Обидно, что не верим уже, не верим ни в какие полеты, ни в какие расписания!.. А-а, да что говорить!
– Ну не скажите, Андрей Константинович, – отвечал старик. – Что не летаем – тоже обидно. Времени жалко, сил…
– И ведь каждый раз надеемся улететь, заметьте! Сколько раз себе говорил: все, баста! Езжу только поездом!.. И каждый раз надежда перевешивала. Вдруг что-то изменилось?
– А при Силине был все-таки порядок, – заметил старик.
– И порядок был, и вера была, в этом я с вами согласен. Но безопасности полетов все же не было…
– Да, рисковали, – согласился старик. – Однако было за что рисковать. Теперь же не рискуем, поскольку не летаем. Вот какой парадокс!
– Я вам честно скажу, Максим Петрович. Лично я готов здесь дневать и ночевать. Готов неделями дожидаться рейса. Но скажите мне прямо и честно: нет горючего. Или там экипаж не готов. Рейс состоится в следующем квартале. Так ведь?.. Нет, ссылаются на погоду. Погода, видишь, виновата!
– Правду сказать – еще полдела, – заметил старик. – Правду сделать надо.
– Конечно! А что у нас? Объявляют регистрацию, а не верят сами, что рейс состоится. И пассажиры, естественно, не верят… В прошлом месяце продали билеты на фиктивный рейс до Киева. Я на нем летел. То есть не летел… Приехал в аэропорт, прошел регистрацию, сел в самолет… Представляете: сел в самолет! Каково фарисейство! Продержали нас на старте с включенными моторами полчаса, потом отвезли назад, вернули деньги за билеты… А самолет этот, как я потом узнал, вовсе к полету не предназначен. Он для тренировок на земле, у него двигатели от мотоцикла. Только шумят. Имитируют полетную обстановку… Оказывается, затыкали квартальный план по реализации билетов и по возврату тоже. Разом две единицы и закрыли…
– И все ведь знают это, – сказал старик.
– Знают и берут билеты! Вот в чем ужас… Теперь говорят: Горохов…
– Афанасьев, – сказал старик.
– А я слышал – Горохов.
– Хрен редьки не слаще. Хотя если Горохов, то шансы улететь есть. Правда, небольшие. Я его давно знаю, опытный руководитель, – рассказывал старик. – Методы у него авральные, надо прямо сказать. Но если захочет, пару рейсов в неделю организовать может. Если сильно захочет.
– А Афанасьев? – спросил интеллигент.
– Этот осторожен. Всего боится. Думаю, при нем летать вовсе не будем, – прямо сказал старик.
– Почему же вы домой не ушли? Если Афанасьев? – не понял молодой.
– Ну Афанасьев тоже не вечен. Кругом перемены. Хочется надеяться… Скольких я на своем веку пережил… Силин, Прокопенко, Гуляев, Толмачев… – начал перечислять старик.
– Вы много летали… – уважительно произнес интеллигент.
– Два раза, – кивнул старик. – Два раза мне удалось улететь из этого аэропорта. Один раз при Силине и еще один раз при Толмачеве. Правда, случайно…
По радио объявили: «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4214 до Иркутска. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям».
– Ну вот… – удовлетворенно улыбнулся старик.
Туркин с коробкой и корзиной плелся по пустому служебному коридору, безнадежно повторяя: «Кис-кис-кис…» Проходя мимо фаянсовой белой урны, он вдруг остановился, с раздражением взглянул на коробку и тут же, разорвав ее на куски, запихнул остатки в урну. Затем последовал дальше, повторяя все то же.
Афанасьев собрал молодых диспетчеров в комнате отдыха рядом с диспетчерским залом. Он усадил их за столик, сам уселся напротив и, испытующе оглядев подчиненных, начал:
– Ребятки, обстановка сильно осложнилась. Если Сакович не врет, мне завтра принимать аэропорт. Но аэропорт к этому не готов.
– Не волнуйтесь, Игорь Дмитриевич. Все будет о’кей, – сказал Миша.
– Тебе легко говорить. Придет новый руководитель полетов, начнет рейсы принимать, а отдуваться мне…
– А вы назначьте такого, чтобы можно было опереться, – посоветовал Саша.
Афанасьев обвел их взглядом.
– Я ведь из вас назначу, ребятки, – сказал он тихо.
Саша и Миша потупились.
– Ага, не хотите! – оказал Афанасьев.
– Я хочу, – застенчиво сказал Леша.
Афанасьев с сомнением посмотрел на него.
– А кто чуть не посадил ташкентский рейс?
– Исправится, – вступился за товарища Миша.
– С кем не бывает, – сказал Саша.
– Смотри, Алексей! Ты ведь знаешь – я рейсы не принимаю потому, что обратно им не улететь. Горючего нет и не предвидится. Я бы с радостью.
– Да я понимаю… – пробормотал Алексей.
Лыжница Зоя Сергеевна в это время с интересом прогуливалась по пустому диспетчерскому залу, разглядывала приборы. Светились голубым светом индикаторы. Внезапно запищало за пультом. Она подошла туда. Голос из динамика сквозь шорохи и трески сказал:
– Аэропорт! Я рейс 4412 из Риги. Прошу посадки.
– Пожалуйста, – сказала Зоя Сергеевна.
– Не понял. Повторите.
– Садитесь, садитесь…
– Дайте координаты.
– Не могу. Я здесь случайно, – сказала она.
– Вечно в этом аэропорту что-нибудь не так! Сажусь визуально! – сказал голос пилота.
– Счастливо! – улыбнулась Зоя Сергеевна.
Афанасьев выглянул из комнаты отдыха.
– С кем вы там разговариваете? – спросил он.
– Кажется, с самолетом.
– С каким?
– Из Риги.
– Ну?
– Садится он, – смутилась Зоя Сергеевна.
– Как садится?! – Афанасьев бросился к микрофону. – Рейс 4412! Посадку запрещаю! Как поняли?
– Поздно! Снижаюсь! – ответил пилот.
Афанасьев в панике выбежал из зала.
Диспетчер Леша и стюардесса Надя шли, прогуливаясь, по заснеженному полю аэродрома, как вдруг мимо них промчалась машина руководителя полетов. Афанасьев сидел рядом с водителем и что-то говорил в микрофон с озабоченным видом.
– ЧП, что ли? – спросил Леша.
– Какое у нас ЧП? – возразила Надя. – Наверное, опять кто-то гуляет по полосе.
Они пошли молча, взявшись за руки.
– А не боишься? – спросила Надя.
– Не боюсь. Хочу принимать рейсы. Душа болит, стыдно… – сказал Леша.
– Все уже привыкли, – сказала она.
– А я нет. И не привыкну. Я диспетчер. Я должен принимать и выпускать самолеты. Летают же в Ленинграде, в Москве… А мы что – не можем?..
– Не хотим, – сказала она.
– А я хочу.
– Тогда мы совсем перестанем видеться, – сказала Надя. – Ты будешь сидеть за индикатором, а я буду летать, летать, летать…
– Ничего, Наденька, – успокоил он ее. – Я день и ночь работать готов, лишь бы что-нибудь изменилось.
– Только бы Лунев пришел… – вздохнула она.
– Лунев один ничего не сделает…
– А я ведь с Луневым летала…
– Когда?
– Это был его последний рейс перед Академией. Горючего нет, аэропорт закрыт, диспетчеры в шахматы играют… Тихий ужас! Как мы взлетели по расписанию – до сих пор не понимаю. Лунев сам регистрировал пассажиров.
– Ну это-то ни к чему… – сказал Леша.
– Пассажиры ему ворох цветов преподнесли. Ты не представляешь, какими они вышли из самолета. Один человек много может.
– И я смогу. Вот увидишь, – упрямо сказал он.
– Афанасьев тебя уволит.
– Посмотрим!
Вдали раздался гул. Надя и Леша подняли головы и увидели реактивный лайнер, идущий на посадку. Он коснулся колесами полосы, побежал по ней, взметая снег… За самолетом мчалась машина Афанасьева.
В гуле двигателей утонуло радостное «ура!», которым Надя и Леша встретили приземление самолета.
Организация иркутского рейса всецело захватила Горохова. Он сидел перед микрофоном в своем кабинете, сняв форменную тужурку и закатав рукава рубашки. На столе стоял стакан с чаем. Светился экран телевизора, на котором был виден самолет иркутского рейса. Рядом копошились люди.
– Ты пойми, Демьяныч, это дело нашей чести, – убеждал Горохов микрофон. – Мы уже регистрацию провели. Сегодня иркутский рейс должен быть в воздухе!
– Ой, сомнительно, Петр Герасимович, – отозвался динамик.
– Я же тебе керосин нашел! Ты его заправил?
– Заправил.
– Так в чем же дело?
– Неразгружен он. Надо разгрузить, а потом загрузить. Считай, сутки…
– Почему сутки?! Откуда сутки? – волновался Горохов.
– Из смены грузчиков вышел всего один. Да и тот…
– Что? Уже?
– Уже.
– Ну, я не знаю. Сам разгружай, но чтоб иркутский был готов. Я его провожу как ударный объект.
– Понял, – уныло отозвался голос Ивана Демьяновича.
Горохов переключил селектор.
– Нина? Готовь транспарант.
– Неужто полетим, Петр Герасимович? – радостно отозвался женский голос.
– А ты думала… – покровительственно улыбнулся Горохов.
В кабинет робко вдвинулся Туркин с корзинкой, остановился у двери, вопросительно глядя на Горохова. Тот выключил микрофон, посмотрел строго на посетителя.
– Вы по какому вопросу?
– Кот… – жалобно вымолвил Туркин.
– Что – кот?
– Пропал кот.
– Ну а я здесь при чем?! Вы меня от дела отрываете! Кот, понимаешь! – загремел Горохов.
– Это кот Василия Николаевича, – сказал Туркин.
– Панкратова? – Горохов понизил тон.
Туркин лишь слабо развел руками: кого же? Разве есть другие Василии Николаевичи?
Горохов молча пробарабанил пальцами по столу, обдумывая ситуацию. Лицо его стало сосредоточенным.
– Садитесь. Рассказывайте, – он указал на стул.
– Я референт Василия Николаевича. Туркин, – представился Туркин.
– Горохов, – Петр Герасимович через стол протянул Туркину руку.
– Сегодня из Иркутска прибыл кот. Василий Николаевич передал его с Эммой Павловной из Управления культуры. Я должен был встретить. Ну и… кот потерялся. Пошел гулять и не вернулся…
– Как это – пошел гулять?
– Ваша дежурная его выпустила. Пожалела…
Горохов нажал кнопку селектора.
– Демин? Кто у тебя там на выходе с перрона?
– Пирожкова.
– Дай ей дрозда, чтобы осторожнее обращалась с котами!
– Понял.
Горохов выключил микрофон, задумался.
– Какой кот? – спросил он.
– Ангорский, дымчатый.
– Борис, зайди ко мне, – сказал Горохов, вновь щелкнув клавишей селектора.
– А сам Василий Николаевич когда вернется? – обратился он к Туркину.
– В среду…
Горохов что-то пометил в перекидном календаре. Вошел Чиненков.
– Слушаю вас, Петр Герасимович.
– Боря, пропал кот Панкратова. Вот тебе товарищ…
– Туркин, – подсказал референт.
– …Туркин, и чтобы кот был. Понял? Из-под земли достань!
– Слушаюсь…
Туркин и Чиненков обменялись рукопожатием и вышли из кабинета. Горохов нажал несколько клавиш сразу.
– Всем службам! Пропал кот ангорский, дымчатый. Разыскать и доставить в мой кабинет. Объявить по вокзалу. Срочно!
В диспетчерском зале вновь царили тишина и спокойствие. Миша и Саша играли в шахматы. Леша сидел у индикатора, подперев голову рукой.
По трансляции передали:
– Граждане пассажиры! Внимание! Пропал кот ангорский, дымчатый. Нашедшего просят доставить животное в кабинет сменного заместителя начальника аэропорта. Повторяю: пропал кот…
– Зин! Слышала! Кот пропал!
Леша убавил громкость.
– У-у… Стыдуха… – глухо протянул он.
– Умно придумано, – прокомментировал Саша. – Сейчас весь аэропорт будет искать кота. Глядишь, время и пролетит.
– Никакого кота нет, я уверен, – сказал Миша. – Отвлекающий маневр… Тебе шах.
– Что же делать? Делать-то что? – бормотал Леша.
– Не ной, – сказал Саша.
– Аэропорт! Рейс 4765 из Архангельска просит посадки, – донеслось из динамика.
– Рейс 4765! Вас понял. Посадку запрещаю, – ответил Леша.
– Вас понял. Следую на запасной аэродром.
– Мат! – сказал Миша, переставляя фигурку.
Они снова принялись расставлять партию. По трансляции передали:
– Граждане пассажиры! Внимание!..
– Сколько можно про кота?! – вскричал Леша.
– Пассажиров, следующих рейсами до Иркутска, Харькова, Кишинева, Тбилиси, Мурманска, Хабаровска, прошедших и не прошедших регистрацию, просят собраться у выхода на перрон. Повторяю…
Леша подскочил к динамику, прибавил громкость. Пока дикторша повторяла объявление, на лице Леши отразилась целая гамма чувств – от недоумения до восторга.
– Слышали?! – закричал он.
– Что они – обалдели? Зачем это? – пожал плечами Миша.
– Значит, выпускают рейсы! Зачем же еще!
– Наивный ты… – ласково проговорил Саша, поглядев на Лешу.
Тот бросился к индикатору, уселся в кресло, приготовился к работе.
Аэровокзал зашевелился. Подхватив свои чемоданы и тюки, пассажиры стекались к выходу на перрон. Там образовалась толпа. Люди волновались, привставали на цыпочки, стараясь разглядеть – что происходит у дверей.
У дверей с турникетом стояла дежурная Пирожкова, рядом с нею командир иркутского рейса, а сбоку – небольшой духовой оркестр. Командир что-то шепнул Пирожковой. Дежурная распахнула двери на перрон и открыла турникет. Оркестр заиграл марш «Все выше…».
– Прошу вас, товарищи! – громко объявила дежурная.
Толпа повалила к дверям.
Компания в ресторане, заслышав далекие звуки марша «Все выше, и выше, и выше», – насторожилась.
– Ребята, надо пойти. Кажется, вылетаем, – сказала Валентина.
– Нас не купишь, – помотал головой Аркадий.
– Валентина, а десерт? – проговорил саксофонист с трудом.
– При чем десерт! Пошли, я вам говорю! Не думала, что вы такие несознательные! А еще советские песни играете! Фу! – разгорячилась певица.
– Не улетят они. Даже с песнями, – сказал Аркадий.
– С такими, как вы, мы никогда никуда не улетим! Только о себе! Пошли! – кричала она.
– Пошли, – пожал плечами Аркадий, поднимаясь.
– Я столик подержу, – сказал саксофонист.
– Эх ты! – Валентина резко поднялась, пошла к выходу. Администратор неохотно последовал за ней.
Саксофонист подозвал официанта.
– Кеша, что там происходит? Почему музыка?
– Митинг по случаю отправки иркутского рейса.
– Может, в самом деле отправят?
– Вряд ли, – сказал официант. – Праздничный обед для экипажа заказан. Вряд ли.
– Тогда принеси, голубчик, кофе…
Разукрашенный лентами самолет стоял на заснеженном поле. К его боку, к багажному отделению, таскали чемоданы грузчик и мужчина в аэрофлотовской шинели. Они спешили закончить погрузку багажа.
К самолету был приставлен трап. На нем, как на импровизированной трибуне, стояли Горохов, Афанасьев, командир корабля и представитель пассажиров. Висел транспарант: «Даешь иркутский рейс!» Перед трапом стояла большая толпа пассажиров с вещами. Сбоку разместился оркестр.
Музыканты доиграли марш, и Горохов открыл митинг.
– Товарищи! Сегодня коллектив нашего авиапредприятия в ознаменование своих обязательств отправляет рейс на Иркутск комфортабельный лайнер Ту-134. Митинг, посвященный этому знаменательному событию, считаю открытым!
Оркестр грянул туш.
Старик с молодым интеллигентом продолжали свой разговор в удобных креслах, повернутых к широким окнам аэровокзала, через которые прекрасно была видна картина митинга на летном поле.
– Что ни говорите, Максим Петрович, а неприятно чувствовать себя отщепенцем. Хочется быть там, – указал за окно молодой.
– Одно из двух, – отвечал старик. – Или здесь чувствовать себя отщепенцем, или там чувствовать себя дураком. Мы, Андрей Константинович, не хотим быть дураками, не так ли? Но поневоле превращаемся в отщепенцев. Думаете, мне это приятно?
– Я отнюдь не протестую против формы. Но ведь она должна быть наполнена содержанием. Если бы после митинга всех рассадили по самолетам и тут же отправили…
– Эк чего захотели!
– И все же чертовски неприятно. Да и заметить могут, что нас нет, – молодой интеллигент заерзал в кресле. – Я, пожалуй, пойду, – сказал он после паузы.
– Как знаете, – пожал плечами старик.
Молодой поднялся и направился к выходу. Старик долго смотрел через окно, как бредет по аэродрому к митингующей толпе его фигурка с портфелем в руках.
– Слово предоставляется слесарю-наладчику завода игровых автоматов товарищу Середкину, – объявил с трапа Горохов.
Представитель пассажиров сделал шаг вперед.
– Когда отправят рейс на Кишинев? – дерзко выкрикнул из задних рядов молодой интеллигент.
– Вопросы потом, товарищи, – сказал Горохов.
– Наш завод игровых автоматов по итогам квартального плана занял второе место среди предприятий отрасли, – начал слесарь.
Грузчик и аэрофлотовец, поглядывая на толпу, запихивали в чрево самолета последние чемоданы.
Чиненков и Туркин в это самое время напряженно искали кота. Они брели в полутьме по подвалу аэровокзала среди переплетений труб с продранной теплоизоляцией и проводов. Под ногами что-то хлюпало. И тот и другой были изрядно перепачканы и злы.
– Кис-кис-кис… – безнадежно бормотал Туркин осипшим голосом.
– Да прекратите вы! – прикрикнул на него Чиненков.
– А как же звать? – растерялся Туркин.
– Зовите по имени. У вас курить есть?
– Я не знаю, как его зовут, – Туркин пошарил по карманам.
Они закурили, уселись на какую-то трубу.
– Чертова работа, – пожаловался Чиненков. – Мой дуб мне покою не дает. Чуть что: «Боря! Боря!» Старый дурак!
– Кто это? – испугался Туркин.
– Горохов… У тебя тоже старый пень? – неожиданно обратился он на «ты» к Туркину.
– Шестьдесят восемь, – осторожно сказал Туркин.
– А чего же он на пенсию не идет? Устал ведь, как пить дать, – зло говорил Туркин. – Нет, держится за кресло!.. Представь: этот старый судак назначен начальником аэропорта.
– Кто? – опять спросил Туркин.
– Ну Горохов же!.. Он уже взлета от посадки отличить не может. Ему только – давай, давай!.. Принцип реактивного действия не знает. Я серьезно… Не знает он, почему летают самолеты. Правда, они у нас не летают, больше на земле стоят… Тебя как зовут? – вдруг спросил он Туркина.
– Сережа.
– Скажи, Серега, разве ты в тысячу раз больше не знаешь, чем твой Панкратов? Кто ему речи пишет?
– Я, – потупился Туркин.
– А почему он их читает, а не ты? Задумывался когда-нибудь?
– Нет, – честно ответил Туркин.
– Потому что такие, как ты, не задумываются. Вот почему.
– А ты лучше, что ли? – обиделся Туркин.
Чиненков задумался, затягиваясь сигаретой.
– Мне ничего не надо, – оправдывался Туркин. – Только бы не дергали меня. Я такие речи писать могу. У меня стиль хороший. Пускай он их говорит, мне не жалко. У него голос, а у меня стиль. Я так считаю, что говорить должны те, у кого голос и внешность. А думать… те, у кого голова. Как считаешь?
– Потому мы здесь в подвале и сидим! Ищем твоего поганого кота! А они на трибунах стоят! – Чиненков со злостью отбросил сигарету, зашагал куда-то вдоль трубы.
Туркин рысцой последовал за ним.
– Я, если хочешь знать, еще хуже тебя! – не оборачиваясь, чеканил Чиненков. – Мне много нужно. Практически все!.. Я хочу своей очереди дождаться. А пока мне нужно задницы лизать… Котов, ядри их душу!..
Туркин пошел медленнее, стал отставать.
– Скажешь, я подонок? А я понятие имею! Я это все в гробу… – Чиненков оглянулся.
Туркина сзади не было.
– Серега, ты где?!
Чиненков дернулся назад, сделал шаг, другой… Туркин сидел на трубе, уткнув лицо в ладони. Он плакал.
– Ты чего, Сережа? Ну чего ты?.. – растерялся Чиненков. – Да брось ты… Найдем мы твоего кота. Сейчас все будет…
Он помог Туркину подняться, повел его дальше, поддерживая за плечи.
– Давай, Сережа… Кис-кис-кис…
– Кис-кис-кис… – всхлипывая, повторял Туркин.
Пассажиры переминались на морозе, окутанные паром.
– Слово имеет руководитель полетов товарищ Афанасьев, – объявил Горохов.
Афанасьев сделал шаг вперед, откашлялся.
– Товарищи! Наш аэропорт имеет лучшие в стране показатели по безопасности полетов. Достигнуто это путем постоянного повышения профессионального мастерства при четком взаимодействии с работниками метеослужбы…
Леша оторвал взгляд от индикатора, оглянулся на играющих в шахматы приятелей.
– Вот что. Валите отсюда, – вдруг решительно сказал он.
– М-м? – промычал Саша, не отрываясь от доски.
– Давайте! Давайте! – Леша вскочил, принялся их выпихивать.
– Спокойствие! – промолвил Саша.
– Да объясни ты! – воскликнул Миша.
– Мешаете.
Игроки, поддерживая доску с расставленными фигурами за углы, послушно ретировались в комнату отдыха. Леша захлопнул за ними дверь, закрыл на ключ. Затем он решительно вернулся к пульту, вздохнул, как перед прыжком в глубину, и сел в кресло.
– Всем рейсам, следующим курсом 250! – объявил он в микрофон. – Внимание! Аэропорт открыт. Посадку разрешаю. Как поняли?
– Рейс 4897 из Мурманска. Вас понял. Прошу посадки, – тут же отозвался голос из динамика.
– Даю координаты.
В двери диспетчерского зала забарабанили.
– Митинг, посвященный ударной отправке рейса 4714 на Иркутск, разрешите считать закрытым! – объявил Горохов. – Начинаем посадку!
Оркестр вновь заиграл туш. Первые пассажиры взошли по трапу, предъявляя билеты бортпроводнице. У тех и других были счастливые сияющие лица.
– А как с остальными рейсами? – выкрикнул молодой интеллигент.
– Вопрос решается, товарищи! – ответил сверху Горохов.
Вдруг над аэропортом раздался гул двигателей. Все подняли головы вверх. На посадку шел лайнер Ил-86.
– Это еще что?.. – растерянно прошептал Афанасьев и, расталкивая поднимавшихся по трапу пассажиров, бросился к своей машине.
Он хлопнул дверцей, машина умчалась.
Горохов, насупившись, смотрел в сторону садящегося самолета.
Пассажиры с других рейсов, участвовавшие в митинге, нестройной толпой потянулись обратно к аэровокзалу.
Навстречу им по летному полю бежала дежурная Пирожкова, держа в руках листок бумаги, который колыхался на ветру.
Она подбежала к трапу.
– Петр Герасимович… – пролепетала она, тяжело дыша.
– Что случилось? – недовольно спросил Горохов, спускаясь.
– Вот… – она протянула листок.
– Погоди… – Горохов достал из кармана футляр с очками, водрузил очки на нос, принялся читать бумажку.
Он прочитал текст, тяжело вздохнул и, аккуратно сложив, спрятал во внутренний карман шинели. Засунув руки в карманы и не взглянув на Пирожкову, Горохов пошел прочь от самолета по летному полю.
Бортпроводница у трапа, пропускавшая пассажиров, не выдержала, обратилась к Пирожковой:
– Танька, чего там?
– Телефонограмма. Лунева назначили. Завтра приступает к должности.
Горохов уходил вдаль по бескрайнему полю – сгорбленный, сломленный ударом судьбы.
Аэровокзал бурлил. Новость о Луневе передавалась из уст в уста, ее обсуждали. У кабинки справочной службы выстроилась длинная очередь.
В прорези окошка появилось лицо.
– Девушка, это правда?
– Что?
– Ну, Лунев…
– Правда.
Лицо сменилось.
– Девушка, я слышал, Лунева назначили?
– Назначили.
– А какой он?
– Что значит – какой?
– Хороший или плохой?
– У нас все начальники хорошие, – с достоинством отвечала Мила.
– Сколько ему лет хотя бы?
– Кажется, пятьдесят.
– Что делается! – лицо исчезло.
Появился кавказец.
– Девушка, скажи, в Баку теперь совсем не будем летать?
– Почему вы так решили?
– Лунев…
– Будем летать по расписанию.
– Хорошая девушка…
Возникло лицо молодого парня, который уже пытался познакомиться с Милой.
– Девушка, как вас зовут?
– Мила.
– А Лунева как зовут?
– Геннадий Сергеевич.
– А меня зовут Витя, – он протянул в окошечко руку, пожал Милину ладошку. – Говорят, правильный мужик?
– Не знаю.
– Давайте встретимся!
– Где?
– Во Фрунзе. Если улетим. Теперь ведь улетим, да?
– Не знаю.
Парня вытеснила деревенская старушка.
– Доченька, расскажи…
– Что вам рассказать?
– Про этого… нового начальника.
– Зачем это вам?
– Не летала я никогда, понимаешь? У меня сын в Сибири. Туда только самолетом можно. А я боюсь… Недельку здесь потолкалась, еще больше испугалась. Загробят, как пить дать, при такой-то службе… Вот я и думаю: мне дальше ждать или как? Может, что переменится?
– Не могу сказать.
– А кто могёт?
– Подождите, я узнаю.
Мила опустила шторку окошка, набрала по телефону номер.
– Тань, а Тань… Там у вас Нади нету?.. Ну которая с Луневым работала… Скажи ей, чтобы ко мне пришла. Только быстренько!
В тесной комнатке набилось человек десять молодых аэрофлотовцев – бортпроводницы, пилоты, техники… Пирожкова остановилась в дверях.
Надя рассказывала.
– Театры любит… Как прилетим в какой-нибудь город, сразу идем в театр всем экипажем. Потом обсуждение спектакля… Особенно комедии. Но не пустые, а со смыслом. Правда, смеялся на них он мало, все больше грустнел. Выйдет из зала, головой тряхнет и говорит: «Ничего, еще не вечер…»
– А что это значит? – последовал вопрос.
– Кто его знает?.. Я его как-то спросила: «Геннадий Сергеевич, почему вы комедии любите?» А он говорит: «Человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. Маркс сказал». – «Чего же вы не смеетесь?» – спрашиваю. – «Да видишь, Надя, – говорит, – никак нам с прошлым не расстаться, никак…»
Вошла Пирожкоова.
– Надя, тебя Мила просит зайти. В справку.
– Зачем?
– Не знаю.
– Пассажиры, видать, интересуются, – сказал один из пилотов.
– А как же? Всем интересно, – согласился другой.
Надя пошла к дверям. Несколько человек двинулись за нею.
Чиненков и Туркин вылезли из канализационного люка, откинув изнутри крышку, и оказались в хозяйственном дворе ресторана. Здесь стояли баки, переполненные пищевыми отходами, в которых копошилось множество кошек.
У распахнутого служебного входа в ресторан стояла «Волга» – пикап с откинутой задней дверцей. В нее грузили ящики с помидорами, на заднее сиденье наваливали какие-то пакеты. Сноровисто бегали официанты под присмотром буфетчицы.
– Наверняка кот здесь. К местным прибился, – сказал Чиненков, указывая на кошек.
Туркин жмурился на солнце.
– Откуда вы, такие красивые? Боря, погляди на себя! – сказала буфетчица.
Чиненков принялся отряхиваться.
– Кота ищем, Ирина Семеновна.
– Какого кота?
– Потерялся важный кот. Не поможете?
– Не до тебя сейчас. Тут такое творится!
– А что случилось? ОБХСС?
– Хуже… Лунева назначили.
Чиненков окаменел.
– Ну все. Это все, – не разжимая зубов, проговорил он.
Туркин с корзиной ходил вдоль мусорных баков, высматривая кота… Кошки лениво укрывались за баками. Чиненков подошел к Туркину вплотную. Туркин испуганно взглянул на него.
– Лунева назначили, слышал?
– Думаете, это серьезно? – спросил Туркин.
– Это крышка… Мне. Тебе. Котам… Всему крышка!
– А мне почему? – спросил Туркин.
– Ты что – не понимаешь? Теперь и твой Панкратов полетит. Все полетят.
– Так это же хорошо… Давно не летали. Мало же летали… – лепетал Туркин.
– Дурак! – Чиненков круто повернулся, зашагал к служебному входу.
– Боря! А я? – растерялся Туркин.
Чиненков остановился, обернулся.
– Мой тебе совет: лови здесь кота – любого! – и дуй на службу. И сиди тихо. С котом. Жди новостей.
Он скрылся в дверях.
Туркин раскрыл корзину и трусцой побежал к бакам. Кошки кинулись врассыпную.
Саксофонист все еще сидел в ресторане, ждал товарищей. Вокруг суетились официанты – убирали грязную посуду, рассчитывались с посетителями, свертывали скатерти, клали на столы ножками вверх стулья.
Саксофонист смотрел на это удивленно.
Подошел официант.
– Давайте рассчитаемся.
– А я не собираюсь уходить.
– Ресторан закрывается.
– Вот как? Интересно, почему?
– Буфетчица и шеф-повар уволились.
– Быстро у вас все делается. А кофе?
– Гражданин, я спешу.
– Да объясни толком, Кеша! – воскликнул саксофонист.
– Лунев, – коротко сказал Кеша.
– И… что?
– Ваш товарищ был прав. Назначили Лунева.
– И на этом основании я не могу выпить кофе? Не понимаю!
В зал ресторана со служебного хода вошел Чиненков в грязной шинели. Подошел к официанту.
– Иннокентий, налей мне сто пятьдесят.
– Боря! – взмолился официант. – Ну ты же знаешь… Борьба за трезвость!
– Пожалуйста, здесь осталось, – саксофонист налил в фужер коньяку из фляги.
– Спасибо, – Чиненков присел на стул.
Саксофонист отсчитывал деньги. Официант взял, пересчитал, положил на стол сдачу.
– Сдачи не надо, – сказал музыкант.
– Я лучше знаю, что надо и что не надо, – сказал Иннокентий с достоинством и отошел.
– Что с ним? – удивился саксофонист. – Сдал до копейки.
– Лунев… – вздохнул Чиненков и залпом выпил коньяк.
– А что это все-таки значит?
– Это значит – полетим… – мрачно сказал Чиненков.
– О! Тогда я побежал. Извините! – саксофонист исчез.
Чиненков посмотрел ему вслед и слил остатки его коньяка в свой фужер.
Руководитель полетов Афанасьев, как раненый зверь, метался у запертых дверей диспетчерского зала, в котором Леша продолжал методично сажать самолеты.
– Алексей, немедленно прекрати! – взывал он.
Афанасьев подбежал к окну. Увидев, что по взлетно-посадочной полосе катится очередной самолет, он снова подбежал к двери.
– Сажай! Сажай! Потом я тебя посажу!
За дверью слышался ровный глуховатый голос Леши:
– Рейс 4918, вас понял. Даю координаты. Удаление восемь, курс 250. Посадку разрешаю…
Афанасьев вновь подбежал к окну. Вывернув шею, стал вглядываться в небо. Поодаль в нерешительности маялись Саша и Миша.
– Что вы стоите?! Вызывайте «Скорую»! – накинулся на них Афанасьев.
– Зачем?
– Он сумасшедший! Не видите?!
По полосе катился зарубежный самолет с маркой авиакомпании «САС». Афанасьев приник к двери диспетчерского зала.
– Лешенька, христом-богом прошу… Зачем губишь? Зачем иностранца посадил? Нам и без иностранца не разобраться… Что он о нас подумает?.. Алексей! Ты слышишь меня?! – сорвался он в крик.
– Рейс 4617, посадку разрешаю… – донесся из-за двери Лешин голос.
– Леша, мне же до пенсии полгода. Потерпи чуток… Потом сажай, кого хочешь… Будь человеком, Алексей!.. – умолял Афанасьев.
Он вдруг выпрямился, глаза его сверкнули безумным огнем.
– Предатель! – заорал он и вдруг схватился за грудь.
– Вызывай «Скорую», – шепнул Миша Саше.
Тот побежал по коридору.
Афанасьев без сил подошел к окну, оперся на подоконник.
– Как сажает… – восхищенно прошептал он. – Как классно сажает… Гаденыш… Мне бы так сажать.
У кабинки справочного бюро в немом молчании застыла огромная толпа пассажиров. Новости передавались по цепочке от деревенской старушки, которая так и дежурила у окошка с просунутой в него головой, и далее по залу, как волны.
Надя в кабинке рассказывала, старушка изредка поворачивалась к толпе и передавала свое резюме.
– Говорит: добрый, – и снова головой в окошко.
– Добрый… добрый… добрый… – зашелестело в толпе.
– Говорит: двое детей. Жена – инженер.
– Двое детей… инженер… жена… – пошло кругами.
И снова напряженное ожидание.
– Говорит: честный. Без обману.
– Честный… обману… честный…
Последовала долгая пауза, во время которой тишина достигла такой степени, что стало слышно, как мяучит где-то кот.
– Говорит: не пьет! – радостно сообщила старуха.
В толпе разнесся гул не то одобрения, не то изумления.
– Спроси, бабуля, порядок будет или нет?
Старушка сунула голову в окошко и тут же вынырнула.
– Порядок любит! – одобрительно передала она.
– Любит… любит… любит… – передавалось по цепочке.
– Пошли, Георгий, все понятно, – кивнул грузин своему приятелю, и они начали выбираться из густой толпы. Люди смыкались за ними.
А чуть поодаль, в тех же креслах, но теперь развернутых лицом к залу, чтобы можно было видеть толпу у справочной, сидели те же, знакомые нам, интеллигентный старик, румяный интеллигент и производственник, который по-прежнему дремал, надвинув шапку на глаза.
– Луневу я не завидую, – сказал старик. – Принимать такое хозяйство. Тут нужно сперва все сломать, а потом строить заново.
– Не согласен с вами, Максим Петрович, – возразил молодой. – В сущности, требуется только одно: твердо сказать, как обстоит истинное положение вещей. Лунева поддержат. Пассажиры полны энтузиазма.
– А служащие аэропорта? Они привыкли к тому, что самолеты не летают. Им так удобнее. Они уже потеряли квалификацию… Да и пассажиры ваши… – с сомнением сказал старик.
– Есть молодые силы. Надо выдвигать их.
– Сказать просто… Хозяйство большое, его сразу не повернуть. Боюсь, неразберихи только прибавится.
– Вы скептик, Максим Петрович.
– Я просто больше вас жил, Андрей Константинович.
– И все же что-то должно произойти.
– Иркутский рейс до сих пор стоит… – как бы невзначай заметил старик, обернувшись на окно.
– А вы видели, как много сегодня прибыло рейсов?
– Видел… Принять рейсы – не штука. Надобно их отправить.
– Все зависит от руководства! – убежденно сказал молодой.
– Ничего от руководства не зависит, – покачал головой старик. – Вы говорите, что Лунев деловой, умный, порядочный человек. Вполне допускаю. Допускаю также, что в первый месяц что-то изменится. На энтузиазме… А потом все вернется на круги своя. Вот увидите.
– Давайте встретимся здесь через год, – предложил молодой.
– Если доживу…
Раздалось объявление:
– Товарищи пассажиры! Произвел посадку рейс 4675 из Махачкалы. К пассажирам большая просьба: помогите разгрузить багаж. В аэропорту не укомплектована бригада грузчиков. Желающих прошу собраться у выхода на перрон.
– Ну вот вам и перемены, – сказал старик – Скоро объявят, что не укомплектованы экипажи и попросят пассажиров самих управлять самолетами…
– По крайней мере, это будет честно! – сказал интеллигент.
– А по-моему, лучше бы укомплектовали бригаду грузчиков, – не сдавался старик.
Производственник сдвинул шапку на затылок, привстал, осмотрел собеседников.
– Хватит болтать. Пошли грузить, – сказал он.
Он поднялся с кресла и направился к выходу на перрон. Старик и молодой, переглянувшись, последовали за ним.
В кабинете Горохова горела настольная лампа. Петр Герасимович сидел за столом, ящики были выдвинуты. Он доставал папки, сортировал их, кидал ненужные бумаги в корзину. Там уже был огромный ворох.
Он нажал на клавишу селектора.
– Боря, зайди ко мне, – сказал в микрофон.
Петр Герасимович подошел к окну. На аэродром спустились сумерки. Было заметно оживление на летном поле, где стояли несколько самолетов. Горели фары заправщиков, раздавался гул. Горохов смотрел долго, как бы прощаясь со всем этим.
Неслышно появился Чиненков.
– Звали?
– Это ты, Боря… – Горохов обернулся. – Вот такие дела…
– Знаю, – сухо сказал Чиненков.
– Остаешься за меня. Я тебя рекомендую Луневу.
– А вы, Петр Герасимович?
– Я свое оттрубил. Пора на покой… Надо дело в надежные руки передать.
– У меня ненадежные, – оказал Чиненков.
– В каком смысле?
– Как вы – я могу работать, Петр Герасимович, Как Лунев – не могу.
– Ничего, пообвыкнешь. Сдерживать его будешь. А то он больно горяч. Захочет все сразу… Кота нашли?
– Нашли, – соврал Чиненков.
– И то слава богу. Где был?
– В ресторане.
– А чего там народ на поле делает? – спросил Горохов, указывая за окно.
– Грузят. Перешли на самообслуживание.
– Стоит лишь на секунду отвлечься – и сразу… черт знает что… – вздохнул Горохов. – Ну я пошел… – он пожал Чиненкову руку. – Смотри, чтобы до Лунева рейсы не выпускали. Он придет – пусть сам разбирается.
Тяжело ступая, он вышел из кабинета.
Чиненков подошел к столу, сел, как бы примериваясь, расставил локти. Потом откинулся на спинку стула и вдруг судорожно, болезненно захохотал.
На поле аэродрома, в свете прожекторов, разгружали и загружали самолеты. Длинные цепочки пассажиров выстроились от багажников к аэровокзалу. По цепочкам передавались чемоданы, тюки, рюкзаки.
Работали старик с молодым интеллигентом. В цепочке стоял и Туркин. У ног его была корзинка для кота.
К цепочке подъехала служебная машина. Из нее выглянул человек в форме.
– Товарищи! Кто умеет заправлять лайнер Ил-86? – обратился он к толпе.
Пассажиры приостановили работу.
Производственник подошел к машине.
– Что я вам говорил, – оказал старик, передавая молодому человеку чемодан.
– Ну и что! И ничего особенного, – упрямо возразил тот, тяжело дыша.
Старик уже протягивал ему очередной чемодан.
Из иллюминаторов самолета иркутского рейса разглядывали картину погрузки пассажиры. Они чувствовали себя несколько неловко.
– Товарищи, а что же мы? – спросила наконец певица.
– А что мы? Мы, можно сказать, уже улетели.
– Но мы же не улетели!
– Действительно, товарищи, надо помочь, – отозвался голос из конца салона.
– Как хотите! Я не пойду! Я месяц ждал этого рейса. А что если он улетит, пока мы грузим? – заволновался пассажир.
– Морозно, – протянул другой.
– Да куда он улетит? Без экипажа?!
– Пойдемте, пойдемте, товарищи! – певица в шубке двинулась по проходу к дверям.
Пассажиры иркутского рейса сходили по трапу и пристраивались к цепочкам разгружающих.
Вновь подъехала машина. Из нее выглянула Надя.
– Товарищи! В буфете для вас приготовлен горячий кофе и закуски!
Алексей с видом человека, хорошо сделавшего свое дело, отворил двери диспетчерского зала и сказал:
– Теперь можете расстреливать!
В комнате отдыха над лежащим Афанасьевым хлопотали врачи. Афанасьев был раздет до пояса, ему снимали кардиограмму. Он приподнял голову, взглянул на Лешу.
– Все рейсы посадил? – спросил он слабый голосом.
– Все, Игорь Дмитриевич.
– Молоток… Под суд… пойдешь… Но суд тебя… оправдает, – он уронил голову на подушку.
– Не шевелитесь, больной, – строго сказала женщина-врач.
Поздно вечером аэровокзал выглядел по-праздничному. Потрудившиеся на морозе пассажиры пили кофе, сгрудившись вместе и разложив на чемоданах еду, захваченную в дорогу и купленную в буфете. Все смешались – рабочие, студенты, военнослужащие. Настроение у всех было приподнятое. Молодые аэрофлотовцы тоже были в этом кругу.
Старик с молодым интеллигентом, как всегда, сидели рядом. Они ели сваренные вкрутую яйца. Тут же пристроилась и музыкальная группа во главе с певицей. И Леша с Надей были тут, и даже Туркин, примостившийся на отшибе.
– Жаль немного, товарищи, что не умеем мы еще водить самолеты, – с жаром говорил молодой интеллигент, держа в правой руке стакан с кофе. – Я думаю, что со временем так и будет. Помните, об этом мечтал еще Маяковский. «Землю попашем – попишем стихи!»
– Надеюсь, вы шутите, Андрей Константинович, – наклонился к нему старик.
– Нисколько!
– Нет уж, я в свою дудку дудел и буду дудеть, – сказал саксофонист.
– Друзья, я предлагаю тост, – администратор Аркадий взял застолье в свои руки. – Все налейте кофе!
Из термосов полился кофе.
– Я хочу выпить за Алексея, – обратился Аркадий к Леше. – Чтобы он в будущем руководил не только полетами вниз, на землю, но и полетами вверх! В частности, чтобы завтра же за обеспечил нас рейсом на Иркутск!
– А нас – на Кишинев!
– На Мурманск!
– На Ригу!
Все выпили кофе.
– Теперь, товарищи, у нас осталась только одна мечта, – продолжал Аркадий.
– Какая?
– Поспать, – сказал саксофонист.
– Найти кота товарищу Туркину! – закончил Аркадий.
Туркин вздрогнул, засмущался.
– Да я сам, спасибо…
Вдруг щелкнул репродуктор, и над залом разнесся вежливо-холодноватый женский голос:
– Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом 4122 на Тюмень. Ваш вылет задерживается на два часа по метеоусловиям…
Лица пассажиров помрачнели.
– Опять… – вздохнул кто-то.
– Это новая смена пришла. Они еще ничего не знают! – догадалась Надя.
– Валя, спой, – попросил саксофонист.
– Что ж… – певица повела плечом. – Только вы подыграйте.
Музыканты расчехлили инструменты, и над залом поплыло:
Стоял в ночном поле иркутский самолет на старте, и ветер трепал разноцветные ленты у него на крыльях. Прожектор высвечивал далекий снежный путь.
Аэровокзал спал. Спали пассажиры в зале и сотрудники аэропорта на рабочих местах.
Спали самолеты на стоянках.
Спали пассажиры иркутского рейса в салоне.
Спали индикаторы.
Спал руководитель полетов Афанасьев в больнице.
Ворочался во сне Горохов.
Не спал только кот ангорский дымчатый, который прогуливался по аэровокзалу, обходя спящих пассажиров и неслышно ступая по мраморному полу мягкими лапами.
Лунева разбудил будильник.
Он поднялся с кровати, начал делать утреннюю гимнастику. Пело утренние песни радио.
Потом Лунев брился. Он был сосредоточен.
Жена проводила его до дверей. Лунев был в форме. Он молча поцеловал жену.
Лунев вышел на улицу, сел в «Жигули», завел мотор и поехал.
Он ехал по городу – сосредоточенный и собранный. Машина свернула на шоссе. Вдалеке виднелось здание аэровокзала.
Лунев оставил машину на стоянке и направился ко входу в аэровокзал. Вокруг не было ни души. Под стеклянными дверями вокзала съежился на морозе ангорский кот.
– Ну что? Холодно? – Лунев наклонился, взял кота на руки.
Так он и вошел в аэровокзал – с котом на руках. И сразу рядом с Луневым тихо и услужливо возник Чиненков.
– Разрешите, Геннадий Сергеевич… Котика…
Лунев передал ему кота и пошел через аэровокзал твердым спокойным шагом, будто не замечая, что пассажиры встают со своих мест, провожая его глазами.
Так он и шел в фокусе людских ожидающих взглядов, а за ним мягко шагал Чиненков с котом на руках, а еще позади плелся с корзиной бедняга Туркин.
Стебликов вбежал в здание Ленинградского вокзала, когда зеленые точки электронных часов показывали 23.42. Пальто Стебликова было распахнуто, шапка сбилась, шарф свисал из кармана. В руках Стебликов нес туго набитую сумку и картонную коробку с игрушечным вертолетом для сына.
Всегда он так возвращался из Москвы – впритык, прямо из-за дружеского стола, обремененный покупками, новостями и алкоголем. На этот раз имелось отягчающее обстоятельство: у Стебликова не было обратного билета. Поэтому он сразу ринулся на перрон, надеясь уехать «зайцем» на одном из ночных поездов.
Перейдя на быстрый шаг, он двинулся вдоль стоявших по обеим сторонам платформы красных экспрессов. Проводники и проводницы с полотняными билетными кляссерами в руках торчали у распахнутых дверей вагонов, проверяя билеты у солидного делового люда: министерских чиновников в пыжиковых шапках, генералов в форме, творческих работников в дубленках. Стебликов выбрал проводницу, возле которой не было никого, и подошел к ней.
– Тетенька, возьмите в Ленинград, – жалобно дыша, обратился он к ней.
– Где ж ты так нагрузился, дяденька? – насмешливо ответила она, оглядывая Стебликова.
Он поставил сумку на перрон, вынул из кармана шарф и поспешно обмотал его вокруг шеи, виновато взглядывая на проводницу. Покорная комичность не раз выручала Стебликова.
– Друзья провожали… – проникновенно сказал он.
– Нет, не могу. У меня Райкин едет, – заявила проводница, давая понять, что одновременный проезд Стебликова и Райкина в одном вагоне исключен.
Стебликов и сам понял несуразность своих притязаний и, подхватив сумку, направился к следующему вагону.
Здесь проводница была помоложе и посмешливее.
– У вас Райкин не едет? – сделал гениальный ход Стебликов.
– Нет. Он вроде в соседнем… – улыбнулась она.
– Тогда возьмите меня.
– А билет?
– С билетом я бы не просил, – гордо сказал Стебликов.
Проводница с сомнением осмотрела Стебликова. Видно, он ей понравился своей находчивостью, но служебный долг пересилил.
– У меня генералов много… – с сочувствием сказала она.
– Та-ак… – протянул Стебликов. – Значит, простому человеку уже…
– Спроси в следующем вагоне. Там, кажется, никого, – посоветовала она.
Стебликов пошел дальше, стараясь, чтобы обида на генералов и народных артистов не слишком омрачала настроение, приподнятое дружеским застольем.
У следующей проводницы лицо было доброе. Стебликов любил такие круглые и с виду глупые лица.
– Мамаша, возьмите домой, – проникновенно сказал он.
– Какая я тебе, к черту, мамаша! На себя посмотри! Тебе, небось, все сорок! – неожиданно напустилась она на него.
– Тридцать пять, – опешил Стебликов.
– А морда на сорок! Ишь, как перекосило!
– Ну ладно! Возьмешь или нет? – вдруг грубо спросил он.
– Подожди в сторонке, – сказала она.
Стебликов отошел к середине платформы дожидаться знака. Кругом, задевая его чемоданами и портфелями, спешили к вагонам опаздывающие пассажиры. Дикторша забубнила что-то про отправление.
Проводница пропустила в вагон молодого человека, по виду – иностранца, и осмотрелась по сторонам.
Перрон перед «Стрелой» опустел. Проводники вдвинулись в тамбуры.
– Ну, чего стоишь? Заходи! – громким шепотом позвала проводница и, посторонившись, пропустила Стебликова в вагон.
Он протиснулся в узкий коридорчик перед служебным купе. Проводница топала за ним.
– Тариф знаешь? – спросила она.
– Не впервой! – радостно выдохнул Стебликов.
– Ступай в десятое двухместное. Я сейчас приду.
Лицо Стебликова озарила улыбка. Вот так удача! Без билета – да в двухместном купе! Он, сияя, распахнул дверь указанного купе и увидел попутчика – крепкого толстомордого мужчину лет тридцати с малюсенькими глазками. Он был в пиджаке и при галстуке.
– Добрый вечер! – радостно кивнул Стебликов. – Попутчиками будем?
Мужчина удивленно поглядел на него, но кивнул.
Стебликов швырнул сумку и картонную коробку на верхнюю полку, туда же последовали пальто с шапкой.
– Думал уже – не уеду. Алексей, – представился он, протягивая попутчику руку.
– Николай, – попутчик коротко пожал руку Стебликову, не вставая с нижней полки, где он сидел.
Стебликов плюхнулся рядом.
– Из командировки? Или к нам в гости? – дружелюбно спросил он.
Николай слабо отреагировал на вопрос. Он сидел, неподвижно уставившись в стенку. Стебликов озадаченно взглянул на него, слегка пожал плечами: не хочет разговаривать – не надо. Он пошарил в карманах, нашел сигареты.
– Покурим? – протянул он пачку Николаю.
– А… билет у вас есть, понимаешь? – выдохнул вдруг Николай.
– Тебе-то что? – удивился Стебликов.
Николай обиженно и зло засопел, собираясь с мыслями, но тут в купе появилась проводница. Она заискивающе и как-то умильно взглянула на Николая и, полуобняв Стебликова за плечи, нараспев принялась объяснять:
– Племянника пустила. Вы не возражаете? Место-то пропадает, вот я и подумала… Или вы против?
– Пускай, – буркнул Николай, передавая ей рубль на белье.
Стебликов тоже нашел рубль, протянул проводнице.
– Зачем же, племяшик? Что ж, я тебя бесплатно не провезу? – фальшиво улыбнулась проводница, отодвигая рубль.
Стебликов молча пожал плечами и встал, разминая в пальцах сигарету. Проводница пропустила его к дверям и вышла за ним в коридор, по-родственному похлопывая Стебликова по рукаву.
– Что за цирк? – недовольно обернулся к ней Стебликов, когда они вышли.
– Ты помалкивай. Твое дело десятое. Покуришь – и спи себе тихо до Ленинграда, – посоветовала она.
Стебликов стал пробираться к противоположному тамбуру, где находилась курилка. По коридору сновали иностранцы, раздавалась английская речь. Стебликов заметил, что некоторые иностранцы курят в коридоре и купе, не утруждая себя выходом в тамбур. Более того, когда он протискивался между окном и длинным рыжим парнем в трикотажной кофте с надписью New Jercey, парень этот, между прочим, тоже куривший, заметил в руке Стебликова сигарету и тут же щелкнул зажигалкой.
Стебликову ничего не оставалось, как неуверенно прикурить. К счастью, проводница была далеко, в начале вагоне.
– Тут вообще-то… нельзя курить, – несмело сказал Стебликов молодому иностранцу.
Тот дружественно улыбнулся и, ткнув себя указательным пальцем в грудь, четко произнес:
–
Стебликов понял Эрика, хотя английским владел крайне слабо. Подумав секунду, он сконструировал ответную фразу:
– Май нейм из Алексей.
– О, Алекс! – обрадовался Эрик и, повернувшись к открытым дверям купе, где сгрудились у столика его друзья, сообщил им: –
–
Стаканчики передали в коридор Эрику. Тот протянул один из них Стебликову:
–
– Сенк ю… вери… – растерялся Стебликов, принимая стаканчик. – Я плохо говорю. Не понимаю… Ай донт андерстенд! – вдруг вспомнил он нужную фразу.
Выпить ему, конечно, хотелось, но так, чтобы не уронить достоинства, не показаться этим иностранцам жалким прихлебателем.
Эрик дотронулся своим бумажным стаканчиком до стаканчика Стебликова.
– Алекс!
– Эрик! – скопировал его приветственную интонацию Алексей.
Проводница, переваливаясь, подошла к ним, по-хозяйски оглядывая открытые купе, и уже хотела было протиснуться дальше к концу коридора, как вдруг заметила Стебликова. Она остолбенело уставилась на него.
– Ты?!
– Я… – неуверенно ответил Алексей.
– Ты что же себе позволяешь? – изумленно выдохнула она, переводя взгляд с сигареты в одной руке Алексея на стаканчик с виски в другой. – Ты где находишься?
– А что такого… – растерялся он, прекрасно, впрочем, понимая, что переступил положенную для русского человека границу дозволенного.
– Марш в купе – и чтобы больше я тебя не видела! – отрезала проводница, отодвигая Стебликова плечом и шествуя далее. – Под монастырь меня хочет подвести! – объяснила она Эрику, взиравшему на эту сцену с полнейшим непониманием.
–
Стебликов лишь вяло махнул рукой, понимая, что объяснить всего не может – и не только из-за плохого знания английского.
Он допил виски, сунул в стаканчик недокуренную сигарету и смял его. После чего отнес стаканчик в конец коридора, чтобы выбросить в мусорный бачок.
Проводница, которая как раз в этот момент покидала вагон, оглянулась на дисциплинированного Стебликова, лицо ее смягчилось.
– Ну вот… Давно бы так. Четыре вагона американцев везем, – понизив голос, доверительно сообщила она Алексею. – А ты выступаешь. Иди спать!
И она скрылась в тамбуре, хлопнув дверью.
Стебликов понуро поплелся к своему купе. Проходя мимо Эрика и его компании в купе, он преклонил голову к сложенным ладоням и объяснил американцам, почему он их покидает:
– Слип… Слип…
– Гуд найт! – помахал ему рукою Эрик.
–
–
–
–
Стебликов в конце коридора открыл дверь и скрылся в двухместном купе.
–
А Стебликов, войдя в купе, увидел своего попутчика Николая уже в майке и брюках. Николай сидел на застеленной постели и читал «Правду».
Стебликов нехотя принялся застилать верхнюю полку, поневоле мешая Николаю. Тот недовольно ерзал на месте. Стебликов вдруг вспомнил что-то, потянулся за сумкой, расстегнул ее и извлек бутылку пива.
– Пива не хотите? – показал он бутылку Николаю.
Тот опустил газету и внимательно, с каким-то даже сожалением взглянул на Алексея.
– Нет, не хочу, – наконец произнес он.
– А открывалки не найдется? – беспечно продолжал Стебликов.
– По-моему, вам хватит, – скучным голосом сказал Николай.
– Почему вы так решили? – удивился Стебликов, пытаясь открыть бутылку о край стола. – Ну я осел! – радостно доложил он. – Тут же есть открывашка…
Он засунул бутылку под столик, нащупал привинченную открывашку под столешницей и открыл пиво. Пена брызнула из горлышка, попала на брюки Николаю. Тот возмущенно отпрыгнул.
– Мало того, что без билета, понимаешь! Да еще поддатый! Сейчас надышишь перегаром! – вскричал он.
Стебликов срочно отхлебнул глоток, чтобы остановить выброс пенной струи, с недоумением воззрился сверху на Николая.
– Да ну тебя. С тобой каши не сваришь… – заявил он, направляясь к двери и снова открывая ее.
– Спать! – рявкнул Николай.
– Сам спи. Мне еще не хочется, – обернулся Стебликов и с силою задвинул дверь.
Он увидел, что Эрик стоит на том же месте со стаканчиком в руке, и сразу направился к нему.
– Вот. Пиво… Хочешь? – показал он ему бутылку.
–
– Пиво… Бир… – вспомнил слово Стебликов.
–
К Стебликову потянулись руки с бумажными стаканчиками. Он вошел в купе и принялся наливать каждому понемножку, дружелюбно бормоча:
– Тут немного… Всего одна бутылка… Попробовать…
Он вылил все до капли под одобрительные возгласы американцев. Видя, что хозяину ничего не досталось, толстяк снабдил Стебликова порцией виски.
– За дружбу! – оглядев американцев, провозгласил Стебликов.
– О! Мир! Дружба! – загалдели американцы.
Все выпили. Алекса усадили на нижнюю полку между толстяком и девушкой. Напротив примостились Эрик и еще три человека – среди них один негр. Американцы дружелюбно и простодушно глядели на Алекса.
– Как вам нравится в Советском Союзе? – начал он эту небольшую пресс-конференцию, но по лицам увидел, что американцы не понимают. – Ду ю… – попытался он перевести себя, но понял, что не готов к этому.
Толстяк решил представить общество. Тыкая каждого пальцем, он обошел всю компанию, начав с себя:
– Даглас… Розмари… Эрик… Роберт… Сэнди.
– Алекс, – поклонился Стебликов, стукая себя ладонью по груди. – Рашен инженир, – добавил он после паузы.
– О! рашен инженир! Йес! – закивали американцы, весело переглядываясь друг с другом.
–
–
Алекс сообразил, что говорят о нем, перевел взгляд с Дагласа на Эрика.
– Двенадцать лет учил английский. Семь лет в школе и пять в институте. Ни черта не знаю! Как так может быть? – обратился он со своим недоумением к американцам. – Я не тупой, ей-богу! Обрывки слов в башке… Диффикалт… индепенденс…
–
– А все потому, что система у нас такая, – продолжал несколько потерявший тормоза Стебликов. – По-русски никто не говорит? Ду ю спик рашен? – оглядел он хозяев. – Вот и хорошо! Сто лет можешь учиться – ничему не научишься. Сто лет работай – ничего не заработаешь! Знаешь, сколько я получаю? – внезапно обернулся он к толстому Дагласу. – Двадцать долларов в месяц! Это по курсу черного рынка. Два блока сигарет, я узнавал…
Американцы, почтительно скучая, слушали разговорившегося Стебликова.
Внезапно на верхней полке купе что-то зашевелилось, и из-под одеяла показалась старушечья голова в кружевном чепце.
Стебликов с удивлением воззрился снизу на старуху. А она, не обращая на компанию ни малейшего внимания, села на полке, сняла с крючка свою сумку и, порывшись в ней, извлекла оттуда наполовину опорожненную бутылку «Столичной» и пластмассовый стаканчик. Поднеся бутылку и стаканчик к носу, старушка ловко плеснула в стаканчик порцию водки и мигом глотнула, как лекарство. После чего она наконец заметила компанию молодежи внизу и взглянула на Стебликова, как птица с ветки.
–
Алекс услышал свое имя и поклонился старушке. А она, приподняв стаканчик и бутылку, покачала ими в воздухе, делая приглашающий жест, который Стебликов истолковал как «хочешь выпить?».
Алекс застенчиво потупился.
Старушка отмерила ему порцию, протянула сверху. Алекс принял.
–
–
–
–
Негр извлек откуда-то ящик с баночным пивом, принялся раздавать. Банки открывались с характерными сухими хлопками и шипением. Алекс, покосившись по сторонам, чтобы не оплошать, тоже открыл свою банку и сделал затяжной глоток.
– Хорошие вы ребята… – растроганно сказал он, опуская кружку. – Давайте споем, что ли… Рашен сонгс, понимаешь? – обратился Алекс к Эрику.
– Рашен сонгс, йес, – послушно кивнул Эрик.
– Нау! – Алекс поднял палец, и все притихли.
Стебликов собрался с духом, настроился и даже прикрыл глаза, а потом, помогая себе дирижерскими движениями указательного пальца, тихо и проникновенно начал:
Американцы слушали серьезно и внимательно, покоренные распевом Стебликова. А он затянул второй куплет, но очень скоро, к собственному сожалению, понял, что не очень твердо помнит слова.
Он на секунду приостановил пение.
– Черт! Слов не помню! – покрутил он головой. – Да вам все равно – лишь бы складно! – махнул он рукой и продолжил:
Стебликову, чувствовалось, самому нравится эта неожиданная импровизация, он начал озорничать, хитро взглядывая на американцев, поэтому следующий куплет вышел совсем диким:
Пока Стебликов пел, в купе набилось еще человек шесть американцев, заслышавших громкое пение. Толпа в коридоре прибывала. Американцы привставали на цыпочки, желая лучше разглядеть поющего Стебликова. Где-то на втором куплете из служебного купе вышла проводница и обеспокоенно засеменила к толпе в коридоре. Удостоверившись, что распевает ее беспокойный «племянник», проводница охнула и поспешила к Николаю. Через минуту Николай выскочил из купе, на ходу застегивая пуговицы на рубашке, проводница семенила за ним.
Они подошли к толпе и встали в задних рядах, ожидая пока Стебликов закончит.
А он, допев рефрен, раскланялся со слезою в глазах, растроганный собственным пением.
Аплодисмент был бешеный. Американцы возбудились, как дети, хлопали Стебликова по плечу, наливали еще виски.
–
– Поэтри? – уловил знакомое слово Алекс. – Лермонтов написал. Михаил Юрьевич…
И тут Алекс увидел среди американских лиц, в задних рядах толпы, знакомые физиономии проводницы и Николая. Оба оторопело глазели на Стебликова, не в силах вымолвить ни слова.
Алекс сделал вид, что не заметил их, хотя проводница знаками настойчиво предлагала ему покинуть купе. Но протиснуться в толпу американцев ни она, ни Николай не решались.
Алекс заметил, что напротив него появилось много новых лиц, среди них две женщины, на вид лет за тридцать: одна высокая, с черными прядями волос, а другая маленького роста блондинка с короткой стрижкой и в очках. Обе смотрели на Стебликова с большим любопытством. Блондинка, перехватив взгляд Алекса, обратилась к нему с вопросом:
–
– Я не… – развел руками Алекс. – Донт андерстенд.
Николай, по-видимому, прекрасно понял вопрос блондинки, потому что лицо его побагровело, и он сдавленно выкрикнул из задних рядов зрителей:
– Ты… за кого себя выдаешь?!
Американцы оглянулись на Николая, а Стебликов, желая сгладить намечающийся конфликт, поспешно произнес:
– А теперь давайте вашу. Вместе!.. Америкен сонг!
И затянул, хитро поглядывая на американцев:
– Глори, глори, алиллуйя!..
Американцы дружно подхватили, смеясь, и вместе со Стебликовым спели пару куплетов, в то время как потемневший от злобы Николай тихо шептал проводнице:
– Вызовите бригадира… Немедленно!
Проводница вздохнула и отправилась по коридору прочь из вагона.
Едва стихли возгласы и аплодисменты, вызванные совместным пением, как Николай позвал негромко и властно:
– Алексей!
– Да не хочу я спать! – отмахнулся от него Стебликов. – Хорошо сидим!
–
–
–
– Ну ты и зануда… – вздохнул Стебликов, и вдруг до него дошло. – Так ты сопровождающий, что ли?.. Так бы и сказал, – упавшим голосом произнес Алекс.
– Пойдем! – повторил Николай.
– А что я такого сделал? Подумаешь, попеть нельзя… – заканючил Стебликов.
– Ты у меня попоешь… – тихо пообещал Николай.
– Произвол! – воскликнул Стебликов, и вдруг, собрав в аварийном порядке все свои знания в английском, произвел на свет следующую фразу: –
– Я тебе покажу «братья»! – не выдержал Николай, хватая Стебликова за руку и силой пытаясь вытащить его из купе.
Американцы в растерянности наблюдали за этой сценой и жалкими попытками Алекса сопротивляться. Лишь одна Барбара проявила решительность. Она дернула Николая за рубашку и с вызовом проговорила:
–
–
–
–
Старуха на верхней полке вылезла из-под одеяла и энергичным жестом указала Николаю на дверь:
–
Николай растерялся, отпустил Стебликова. Барбара воспользовалась этим, встряла между Алексом и его противником и принялась энергично подталкивать Стебликова к двери, приговаривая:
–
– Куда? – спросил Алекс и, мучительно скривив лицо, проблеял перевод: – Ве-а?..
–
–
Стебликов оказался в коридоре, подталкиваемый Барбарой. Американцы расступились, пропустив их, а также ее высокую чернявую подружку, и последовали гурьбою следом.
Николай безуспешно пытался пробиться сзади сквозь строй американцев. Те словно не замечали его.
– Алексей! Пожалеешь! – угрожающе взывал он через голову туристов.
– Пошел в жопу… – пробормотал Алекс и, оглянувшись, улыбнулся шедшей за ним Барбаре. – Верно я говорю?
– Йес! – кивнула она, поняв вопросительную его интонацию.
Они ускорили шаг. Хлопнули двери тамбура. На громыхающей площадке между вагонами Барбаре вздумалось познакомиться. Она внезапно притянула Алекса к себе за руку и прокричала ему в ухо, указывая на себя:
– Барбара!
– Варвара, значит? Понял! – прокричал в ответ Стебликов. – Меня Алекс зовут. Алекс!
– О’кей!
Они пошли дальше, уже не выпуская рук друг друга, причем Барбара вышла вперед и вела Алекса. Подружка шла позади. Толпа американцев остановилась в тамбуре, закурила. Николай, попытавшись пробиться за Барбарой и Алексом, внезапно остановился.
– Ладно! Сейчас бригадир придет… Мы этого голубчика прикрутим! – пообещал он американцам.
Николай резко повернулся и направился обратно в вагон.
Американцы дружно рассмеялись.
А Барбара уже вводила Алекса в полутемное купе, где две нижние полки были пусты, а на верхних спали.
Барбара первым делом врубила полный свет, а затем принялась дергать за края одеял, свисающие с обеих верхних полок. При этом она без умолку тараторила:
–
Проснувшиеся захлопали глазами. Это были молодая пышная негритянка и тщедушный прыщавый юноша. Оживленно переговариваясь с Барбарой, они мигом натянули спортивные брюки и свалились с полок, дружелюбно разглядывая Алекса.
– Майкл, – сунул ему руку юноша. – Джесси! – представил он негритянку.
Алекса усадили на нижнюю полку, дверь купе Барбара закрыла на замок.
–
–
–
Появились такие же бумажные стаканчики, пробка хлопнула в потолок. Барбара вручила Алексу стаканчик и пристроилась рядом с ним на полке, поджав под себя ноги – так уютно и по-домашнему, что Алекс испытал одновременно робость и что-то близкое к счастью.
–
– Рашен сонгс? – переспросил он, чокаясь с ней.
Они выпили.
– Романс хотите? Сейчас, настроиться надо… – сказал Алекс.
Несколько секунд он вызывал в душе умиротворенное лирическое настроение, а потом тихо запел, глядя на Барбару:
Джесси – музыкальная, как все негритянки, уже тихонько подпевала без слов. Заметив это, Алекс принялся дирижировать.
– Давайте вместе! Слушайте:
И все американцы, сначала несмело, а потом все более уверенно подтягивали ему: «Скажи ты мне…» и «Что любишь ты меня!»
Чрезвычайно довольный Алекс затянул второй куплет:
Но тут в дверь громко постучали. Алекс примолк, испуганно взглянув на Барбару. Она тоже насторожилась. Стук повторился.
–
–
Алекс обеспокоенно взглянул на Барбару, не понимая.
– Ка-ге-бе, – шепнула она ему, сделав страшные глаза.
– Это за мной, – шепнул он, указывая на себя.
–
Она быстро оглянулась по сторонам, вверх – увидела верхнее багажное отделение, молча указала на него пальцем: лезь туда! Алекс послушно и быстро полез на верхнюю полку, прыщавый американец подсаживал его, потом помог втиснуться в узкий багажник и прикрыл сумкой. Алекс дико взирал из темноты багажника, прислушиваясь к звукам.
Барбара щелкнула замком, распахнула дверь.
В коридоре стояли трое: Николай, проводница и бригадир поезда в форме железнодорожника и в фуражке.
–
–
–
–
Она была выше Николая на полголовы. Поводя плечами, негритянка буквально выперла Николая в коридор, напевая на ломаном русском языке:
–
–
– Куда – спать?! Ему негде спать! – вскричал Николай по-русски.
– Пошел в общий вагон. Наверняка, – шепнула проводница.
– Если Телегин его пристроил – башку сверну! – пообещал бригадир, и вся компания двинулась дальше – искать Алекса.
Барбара задвинула дверь, победоносно взглянула на друзей.
–
Стебликов, кряхтя, вылез из укрытия и прыгнул вниз с верхней полки прямо в объятия Барбары. Американцы радовались, как дети. Тут же было налито шампанское, они молчаливо чокнулись, как заговорщики, и шепотом, сблизив лица, спели:
– Тсс! – приложил палец к губам Алекс. – Варя, ну ты молоток… – расслабленно протянул он, положив руку на плечо Барбары.
– Молоток? – переспросила она. – Вот из ит – молоток?
– Это чем бьют. По башке, – показал он, и все счастливо рассмеялись.
Барбара осмотрелась по-хозяйски, секунду подумала, потом решительно указала на свою полку.
–
– Нет-нет, – замотал он головой. – Я пойду. Туда, – указал он на дверь.
–
– Ничего… Пристроюсь где-нибудь. Мне главное – Бологое проскочить. После Бологого уже не высадят… Спасибо вам… Сенк ю вери мач…
Он раскланялся, вышел в пустой коридор. Барбара последовала за ним. Дверь купе за нею закрылась.
Они остались вдвоем в полутемном грохочущем коридоре и, взглянув друг на друга, обнялись, как после долгой разлуки. Барбара подняла лицо, сорвала очки, и Алекс поцеловал ее в губы долгим томительным поцелуем.
– Ну, Варя… – выдохнул он, оторвавшись.
– Ай лав ю… – прошептала она, снова впиваясь в него губами.
Он почувствовал, что она дрожит от страсти, еще крепче прижал ее к себе.
Барбара оглядывалась, как бы чего-то ища, по лицу ее было видно, что она напряженно ищет выхода из создавшейся ситуации.
– Ве-э?.. Ве-э?.. – шептала она.
– Негде, Варя… – печально развел он руками.
Алекс вновь привлек ее к себе, как вдруг глаза Барбары расширились от страха. Она поспешно нацепила очки.
–
Он оглянулся. В конце коридора маячила фигура Николая. Тот тоже их увидел и направился к ним, не очень даже и спеша, ибо выхода у беглецов не было.
– Бежим! – воскликнул Алекс, хватая ее за руку и устремляясь в противоположную сторону.
Они стремглав бросились по коридору к выходу из вагона. Николай побежал за ними.
Беглецы проскочили площадку между вагонами, и Алекс находчиво защелкнул замок. Николай уже бешено рвал дверь, но она не поддавалась. Алекс состроил ему рожу через стекло, Барбара в восторге аплодировала. Николай за стеклом беззвучно шевелил губами, изрыгая ругательства.
Поняв, что дверь не открыть, Николай бросился в служебное купе будить проводницу – ту самую, молодую и смешливую, к которой просился Стебликов в Москве.
– Быстрее! Открыть дверь! Срочно! – он сунул ей под нос свое удостоверение.
Проводница, ничего не понимая, поспешила открывать, нашаривая в кармане ключи.
Алекс с Барбарой побежали дальше. В конце следующего вагона Алекс распахнул дверь туалета, вопросительно взглянул на Барбару. Она жалко улыбнулась – что же делать, если так… Алекс решительно мотнул головой, со злостью захлопнул дверь и повлек Барбару дальше.
Они оказались в спальном вагоне. Посреди коридора светилось открытое купе. Алекс направился туда. Барбара неуверенно последовала за ним.
Они услышали, как бьется Николай в очередную дверь, которую Алекс не забыл защелкнуть.
Алекс вырос в дверях спального двухместного купе и увидел двух мужчин – молодого и старого, – которые мирно сидели за столиком и беседовали за бутылкой коньяка. Ни слова не говоря, Алекс шагнул в купе, затащил за собой Барбару и задвинул дверь.
– Что такое? Вы ошиблись! – вскричал молодой человек.
– Тсс! – сделал ему знак Алекс и погасил свет, оставив в купе только синий ночник.
– Послушайте! Что вы делаете? – недовольно спросил старый.
– Я вас умоляю – ни слова. Я сейчас всю объясню. Ради бога, извините, – умоляюще прошептал Алекс и приник ухом к двери.
Николай в это время прорвался в вагон с помощью новой проводницы, распахнул туалет, осмотрел его и побежал дальше. В конце вагона он снова подергал ручку туалета. Тот был заперт.
– Откройте! Я требую именем Союза Советских Социалистических Республик! – взревел Николай, колотясь в дверь.
Дверь открылась. Из туалета вынырнул маленький испуганный вьетнамец, на ходу застегивая штаны.
– Сорри! – рявкнул Николай, устремляясь дальше.
Вьетнамец испуганно затрусил по коридору и укрылся в своем купе.
Алекс же, переждав опасность, отлепился ухом от двери и смущенно улыбнулся ничего не понимающим хозяевам.
– Простите еще раз… Меня зовут Алексей, а это Барбара. Она американка, по-русски не говорит… Дело в том, что у меня нет билета, а я еще пою…
– Нам-то что? – напористо вскричал молодой. – Сергей Ильич, что за номера?! – обратился он к старику.
– Погоди, Андрюша… Если наш мужик посреди ночи врывается к незнакомым людям с американской женщиной, то для этого должны быть очень веские основания… – добродушно проговорил Сергей Ильич. – Вы присаживайтесь, присаживайтесь…
Он пересел к Андрюше, уступив нижнюю полку Алексу и Барбаре. Они уселись, причем Барбара, как и в своем купе, поджала ноги и уютно, как к родному, прильнула к Стебликову.
Сергей Ильич понимающе улыбнулся.
– Вы правы… – начал собираться с мыслями Алекс. – Основания веские. Меня арестовать хотят…
– Арестовать? За что? – спросил старик.
– Как хотите, Сергей Ильич, а я в эти игры не играю! – вскричал Андрюша. – Заметут вместе с ним, потом отмазывайся!
– То есть не арестовать, просто высадить в Бологом, – поправился Алекс. – Хотя могут и арестовать…
– Да что ты сделал-то, что сделал?! – нетерпеливо вскричал Андрюша.
– Не кричи, – поправил старик.
– Я же говорю: спел песню. Лермонтова…
– Ты нам мозги не пудрь!
–
–
–
–
–
–
– Что она говорит? – поинтересовался старик.
– Да им петь зачем-то вздумалось! Ни черта не понимаю! – воскликнул Андрюша.
– А я понимаю… – сказал Сергей Ильич, ставя на столик рядом со своим два чистых стакана и плеская туда коньяку. – Давайте выпьем за знакомство.
– Вот… Это по-нашему… – пробормотал Алекс. – А то перед иностранкой неудобно, ей-богу!
Пока они знакомились в купе, Николай добежал до общего сидячего вагона, где спали в креслах пассажиры, и обходил его, внимательно вглядываясь в лица. Кое-кто просыпался, пугаясь. Николай жестами успокаивал пассажира, шел дальше.
А в ночном купе между Алексом и Барбарой и их новыми знакомыми уже завязалась беседа. Андрюша повеселел после выпитого, обращался с Алексом вполне по-свойски.
– …А я сначала испугался. Думаю: что за мужик? Может, рэкетир? Ну когда ты ее втащил, отошло немного… – объяснял он Алексу.
– Спросите у нее: кто она, что… Мне интересно. Я, к сожалению, совсем языка не знаю, – попросил Андрюшу Стебликов.
– А ты что – не знаешь про нее ничего? – удивился тот.
– Да мы только что познакомились.
– Ну ты даешь! – одобрил Андрюша и обратился к Барбаре с вопросом: –
–
– Она в разводе, – подмигнул Андрюша Стебликову. – Дочка. Двенадцать лет…
–
– Она рекламирует компьютеры, – перевел Андрюша.
– Ну-ка, ну-ка… – оживился Сергей Ильич.
Он пошарил рукою в кармане висевшего за его спиной пиджака и извлек визитку, которую протянул Барбаре.
– Объясни ей, кто я такой.
– Надо же. Я тоже программист, – удивился Стебликов.
– Где работаешь? – спросил старик.
– В ящике. Секретном, – сказал Стебликов.
– Сколько имеешь?
– Двести семьдесят.
Старик вытащил еще одну визитку, протянул Стебликову.
– Позвони. Нам программисты нужны. Системщики.
Барбара переводила взгляд со старика на Стебликова, не понимая, о чем они говорят.
–
–
Стебликов внимательно изучал визитку старика.
–
–
– Она передаст президенту, – перевел Андрюша.
– Соединенных Штатов? – удивился Алекс.
– Нет, фирмы…
–
– Угу. Навалом, – кивнул Андрюша, зевая.
–
– Ничего, мы запишем, – Андрюша достал записную книжку и авторучку. –
–
– Барбара Мерфи, – повторил он.
Стебликов занервничал. Разговор пошел не по тому руслу. Так хорошо все началось! Он почувствовал, что трезвеет. Стебликов положил руку на плечо Барбары, как бы давая понять, кто истинный хозяин этой женщины. Она сразу отбросила деловитость, прильнула к нему. Алекс растроганно улыбнулся.
– Андрюш, покурить не хочешь? – со значением обратился старик к своему молодому другу.
– Я спать хочу, – сказал Андрюша.
– Пойдем, пойдем покурим… Вам полчаса хватит? – улыбаясь, обратился старик к Стебликову.
– На что? – растерялся тот.
– Но мы же понимаем… Женщина готова. Не смущайтесь, такое раз в жизни бывает… Все люди, – говорил старик, выпроваживая Андрюшу, который весьма неохотно покидал купе.
– Нет, но как же… – пролепетал Стебликов.
– А вы мне понравились, обязательно позвоните. У нас будете иметь втрое больше, – уже в дверях обернулся Сергей Ильич к Стебликову.
Барбара как бы дремала на плече Алекса.
– Желаю счастья! Гуд найт! – старик вышел в коридор и закрыл за собою дверь.
Барбара открыла один глаз, посмотрела снизу на Стебликова и вдруг рассмеялась. Стебликов, напротив, нахмурился. Она метнулась к выключателю, и синий ночной свет озарил купе.
Барбара обняла Стебликова, они вновь поцеловались, но Алекс был какой-то вялый. Завод кончился.
–
– Я не понимаю… Донт андерстенд.
–
– Через полчаса, – нехотя сказал он. –
–
Алекс сидел нахохлившись.
–
Он поцеловал ее, стягивая с себя куртку. Она лихорадочно помогала ему, расстегивала пуговицы на рубашке, шепча:
– Ай лав ю… ай лав ю…
Он вдруг резко вскочил на ноги, начал застегивать пуговицы:
– Нет!
–
Барбара полулежала перед ним в синем свете ночника – обнаженная до пояса, в расстегнутой юбке. Он уселся на противоположную полку. Барбара остервенело дернула молнию на юбке – ту заклинило.
–
Алекс схватился за голову.
– Я хочу тебя. Ай лав ю!.. Но я не могу. Понимаешь? Импоссибл!
–
– У меня ничего не получится. Потому что я – несвободный человек, понимаешь?! – закричал он. – Я боюсь! Я работаю в секретной конторе, у меня первый допуск. Тебе этого не понять. Мне с иностранцами вообще видеться нельзя! А трахаться – тем более! Я подписку давал… Господи, что я говорю!..
Он уселся рядом с нею, погладил по плечу.
– Барбара, милая… Прости меня. Но здесь – не могу. Чужая постель. Эти сейчас вернутся… Просто – не получится. Понимаешь?
Она непонимающе глядела на него, потом догадка озарила ее лицо.
–
– При чем здесь «вайф»! – вскричал он, уловив знакомое слово. – Да, у меня есть «вайф»! Или ты хочешь стать моей «вайф»? Я не понимаю.
–
Он понял, застегнул.
– Дикость какая-то… – пробормотал Алекс.
–
– Я и говорю: в следующий раз, – кивнул он. – Ты где остановишься в Питере?
–
– Вот хотел ин Ленингрэд? – сказал он.
–
– Уан дей? Туморроу? – задумался Алекс. – Трудная задача.
Она вдруг всполошилась, стала заглядывать ему в глаза.
–
– Что ты говоришь? – нахмурил он брови. – Рипит!
–
– Эйдс? Что это такое? Ах, эйдс! Это же СПИД!.. У тебя СПИД?! – испугался он.
–
– У меня?! Ноу, Варя! У меня нет СПИДА! Упаси Господь!
–
– Не понял. Рипит!
–
– Меня? В Америку?.. Нет, Варя, не получится.
–
– Я в секретной конторе работаю. Даже если уволюсь, десять лет – «невыездной»… Ну как тебе объяснить? Милитари, понимаешь?
–
– Ну, в некотором смысле. Подневольный. Не пустят меня в Америку. Ай донт кам ин Америка.
Теперь опечалилась Барбара.
–
– Презент? Не надо мне презентов. Как-нибудь перебьемся, – хмуро ответил он, но вдруг оживился. – А скажи, у тебя такие истории бывали? С мужиками?.. Ну, не с американцами?
–
– Ну, как бы это сказать?.. Лав… Ю лав виз форин мэн…
–
– Тореадор? Тореро? – с надеждой спросил Алекс.
–
Пока они так беседовали, гостеприимные хозяева купе, покуривая в тамбуре, предавались воспоминаниям на темы любви:
– …Я ее очень любил. – рассказывал Сергей Ильич, пуская дым. – И знаешь, что интересно – нисколько нам не мешало то, что она по-русски не говорила, а я, естественно, по-китайски тоже ни слова. Изъяснялись жестами…
– А где это было? – спросил Андрюша.
– В Порт-Артуре, после войны… Там наша база была… Нет, что ни говори, а иностранная женщина – особая женщина, тут кроме любви еще и национальная гордость. Честь Отечества не уронить!..
– А у меня шведка была… – признался Андрюша.
Но про шведку выслушать не удалось, потому что распахнулась вагонная дверь, и в тамбур ввалился угрюмый и злой Николай. Он взглянул на курящих с некоторым подозрением: уж слишком поздний был час.
– Сигаретой не угостите? – спросил он.
– С удовольствием, – Сергей Ильич протянул ему пачку.
Андрюша поднес Николая зажигалку. В это время заскрипели тормоза, вагон качнулся и остановился.
– Что это? – спросил старик.
– Бологое, – взглянув в окно, ответил Андрюша.
– Ну вот. Теперь Алексея уже не высадят. Доедет до Ленинграда.
Николай насторожился, но ничего не сказал.
– Ну, пойдемте, что ли? – взглянув на часы, спросил Андрюша.
– Погоди, дай человеку насладиться. Он же затурканный, зачуханный инженер… Потом всю жизнь будет вспоминать эту Барбару. Любовь – она, понимаешь, непредвиденна!
– Где… они? – вдруг хрипло спросил Николай.
– Кто? – не понял старик.
– Эти… Алексей и Барбара. Я их ищу.
– А-а… Так это вы их гоняете по всему поезду? Так-так-так, – прищурился Сергей Ильич. – Знает службу… Пес цепной, – кивнул он на Николая, обращаясь к Андрюше.
– Но-но… – вскинулся Николай.
– Ты нас не пугай, чекист сраный, – внезапно ожесточился старик. – Я вашего брата в лагерях перевидал! А ну-ка, Андрюша, подсоби!
Старик щелкнул замком и распахнул дверь тамбура. Из двери вагона хлынул в тамбур морозный воздух. Сергей Ильич и Андрюша подхватили Николая под руки и, несмотря на его отчаянное сопротивление и крики, выкинули из вагона.
– Не сметь! Вы у меня ответите! – кричал Николай.
– Ничего… мы уже за все ответили… – пыхтел старик.
Дверь захлопнулась. И в ту же минуту тронулся поезд.
Николай заметался по перрону, как заяц, потом бросился куда-то вперед, пытаясь найти открытую дверь. Поезд проплывал мимо него. Двери были заперты. Наконец он увидел одну, где виднелась фигура проводника. Отчаянным усилием догнав эту последнюю дверь, Николай впрыгнул в тамбур.
Утром он сидел, еще более злой, чем ночью, в своем купе и списывал паспортные данные Алекса в свою записную книжку. Перед ним на столе стояла раскрытая сумка Алекса, лежала картонная коробка с вертолетом и шапка с шарфом. Пальто Алекса Николай держал на коленях.
Рядом с ним ожидал нарушителя бригадир поезда.
– А если не придет? – спросил бригадир.
– Куда он денется? Паспорт – вот он! – Николай кончил записывать, спрятал паспорт в карман сумки, застегнул молнию.
Распахнулась дверь купе, и на пороге возникла пышная фигура негритянки Джесси в яркой юбке.
–
–
–
–
–
–
–
– Где?.. – от неожиданности он спросил по-русски.
–
Поезд «Красная стрела» подкатил к перрону Московского вокзала. Николай с портфелем первым выскочил на платформу, стал вглядываться в конец поезда, ожидая Алекса.
Наконец он его увидел. Алекса вели под руки – справа Джесси, слева – Барбара. Прыщавый американец нес следом сумку Алекса и вертолет. С победоносным видом эта процессия прошествовала мимо Николая.
Николай сплюнул.
– Никуда ты не денешься… – пробормотал он.
Внезапно проводница, стоявшая у дверей вагона, догнала Алекса и выросла перед ним.
– А платить кто будет?! – остановила она компанию.
– За что?! – искренне изумился Стебликов.
– За провоз… ну ты и фрукт! Знала бы, ни за что не взяла! Плати!
– Я же у вас не ехал, – попытался возразить он.
– А бегали за тобой полночи! Плати!
Алекс полез в карман, вынул два червонца.
– Четвертной! – потребовала проводница.
–
– Мани, – сказал Алекс. – Больше нету.
– Тьфу на тебя! – проводница спрятала червонцы в карман. – Учти, ты на крючке! Все про тебя известно.
– Как?.. – упавшим голосом произнес он, но проводница уже исчезла в толпе.
Они пошли дальше, переговариваясь. Алекс оглядывался – нет ли погони. Но никто за ними не гнался.
У начала платформы, там, где стояло табло с указателем поездов, Барбара остановилась.
– Алекс, стоп!
Он послушно встал под табло, взял у помощника сумку и вертолет. Барбара отошла на несколько шагов, вынула из сумочки маленький фотоаппарат и навела его на Алекса.
Он криво улыбнулся. Вспышка блица озарила его лицо. Барбара спрятала фотоаппарат.
– Гуд бай, Алекс!
– Гуд бай, Барбара!
Она чмокнула его в щеку и, повернувшись, пошла туда, куда шла основная часть группы – на стоянку с автобусами «Интуриста». Алекс ждал, что она оглянется, все смотрел ей вслед – но Барбара не оглянулась.
Он вздохнул и пошел к метро.
Днем на работе Стебликов чувствовал себя совершенно разбитым. Слишком много переживаний выпало на прошедшую бессонную ночь. Он, как всегда, сидел за своим персональным компьютером в большом машинном зале своей конторы, где кроме «персоналок» стояли письменные столы и различные машинные устройства. На дисплеях светились картинки, числа, графики. Стебликов вяло тыкал пальцами в клавиатуру, вызывая на экран таблицы данных.
– Лешенька, что такой квелый? – поинтересовалась сидевшая за соседним дисплеем сослуживица Анна Николаевна, женщина лет сорока пяти.
– Не выспался, Анна Николаевна.
– Место плохое досталось в поезде?
– Нет, место хорошее было… – улыбнулся он.
– Так ты отпросись, пойди поспи. Я твои данные выведу. Где ж это видано – сразу с поезда на работу! Ты и дома не был?
– Нет, – помотал головой Стебликов.
– Ксюша небось волнуется…
– Я ей позвонил… Ксюше… – Стебликов ткнул пальцем в клавишу, экран погас. – Анна Николаевна, вы мужу когда-нибудь изменяли? – вдруг спросил он.
– Лешенька, ты сдурел, ей-богу! – рассмеялась она. – Да если бы даже изменяла – неужто сказала бы тебе? Это личное дело каждого. Интимное… А что случилось?
– Да вот я думаю, что у нас интимных дел не осталось. У нас все дела – общественные. Даже государственные!
– Да ну тебя! Темнишь ты что-то, – сказала Анна Николаевна.
Начальник отдела, сидевший в конце зала, поднялся со своего места и громко объявил:
– Обеденный перерыв – сорок пять минут. Пятнадцать минут – проветривание!
И включил радиоточку. Сотрудники послушно покинули свои места и дисциплинированно двинулись к выходу.
– Начинаем передачу «В рабочий полдень», – донеслось из динамика. – Передаем старинные русские романсы в исполнении Галины Каревой.
– Пойди, пойди, отпросись! А то он сейчас уйдет! – шепнула Анна Николаевна Стебликову.
– Господи, как надоело! Отпросись! Проветривание… – простонал Стебликов, роняя голову на клавиатуру компьютера.
И тут из динамика донеслось:
Несколько секунд Стебликов слушал, не поднимая головы, но напрягшись всем телом. Затем порывисто вскочил и выбежал из отдела, провожаемый недоуменным взглядом Анны Николаевны.
Он бежал по этажам своего «ящика», сопровождаемый романсом, звучащим у него в ушах – бежал к выходу, на свободу, спешил к любви, уплывшей от него прошлой ночью, – и никто не в силах был его остановить…
Никто, кроме вахтера. Стебликов вбежал в проходную, точь-в-точь, когда оборвался романс. Знакомый вахтер Петр Алексеич дремал у турникета.
– Петр Алексеич, пропустите, – попросил Стебликов.
– Увольнительную давай. – сказал вахтер.
– Нету.
– Ты будто первый день работаешь! Без увольнительной не имею права!
– Ну, Петр Алексеич!
– И не проси. Мне выговор ни к чему.
Стебликов нашел в столовой начальника отдела, который дисциплинированно стоял в очереди с алюминиевым подносом в руках.
– Вячеслав Сергеич, простите… Вы меня не отпустите с обеда?
– А что такое?
– Мне надо…
– Вы плохо себя чувствуете?
– Ну… Можно сказать так. – замялся Стебликов.
– Ступайте в медсанчасть. Возьмите у них справку, потом пишите докладную. Вы же знаете порядок.
– Справку?! Докладную?! – вскричал Стебликов, внезапно пиная ногой подвернувшийся стул на железных ножках. – А если человеку нужно?! Уан дей, понимаете? Уан дей! – тряс он указательным пальцем под носом начальника.
Но Вячеслав Сергеевич был невозмутим.
– Прекратите истерику. Не позорьте отдел, – негромко сказал он.
Стебликов обмяк и покинул столовую, провожаемый осуждающими взглядами.
Ему пришлось досидеть до конца рабочего дня. Когда весь отдел дружно собирался домой после звонка, Стебликов, помявшись, попросил сослуживицу:
– Анна Николаевна, у вас не найдется пятьдесят рублей? До получки.
Она внимательно на него посмотрела.
– В командировке, понимаете, все спустил… – добавил Алексей.
– На, возьми, – она дала ему деньги. – По глазам вижу – выпить захотелось!
– Как вы догадались, Анна Николаевна? – улыбнулся он.
Первым делом, выйдя из проходной, Стебликов позвонил своему старшему брату Василию, капитану второго ранга, работавшему в военно-морском училище.
Он опустил монетку в автомат, набрал номер.
– Будьте добры Стебликова Василия Петровича… – Алексей немного подождал, потом начал говорить: – Вася, привет!.. Да, вернулся, все о’кей… Слушай, давай встретимся, мне нужно тебе кое-что сказать… Нет, с мамой в порядке… И дома в порядке… Ну, встретимся, расскажу. История потрясающая!.. Давай через полчаса на Финляндском, у лысого…
Через полчаса Стебликов стоял у памятника Ленину на броневике близ Финляндского вокзала. Вскоре подошел его брат в форме Военно-морского флота. Брат был плотнее Стебликова, солиднее. На вид ему было лет сорок.
Они пожали друг другу руки.
– Ну, что у тебя? – спросил Василий.
– Не здесь же, Вася! Пойдем куда-нибудь, посидим…
– Меня Лидия ждет, – брат посмотрел на часы.
– Не надо песен! Ничего она не ждет… Не так часто с братом видишься. Пойдем!
– Куда? – сдался брат.
– Ну пойдем в гостиницу «Ленинград». В ресторан.
– Дороговато. Может, в шашлычную? – засомневался брат.
– Деньги есть. Я плачу, – заявил Алексей.
– Это что-то новенькое, – усмехнулся брат.
Они двинулись к гостинице «Ленинград» по набережной, вдоль замерзшей Невы, обмениваясь пока семейными новостями. Уже стемнело, зажглись фонари. Гостиница «Ленинград» выплывала из темноты, как огромный корабль со светящимися иллюминаторами.
В ресторане мэтр подвел их к столику, где уже сидели две лохматые юные девицы, потягивая через соломинку коктейль.
– Пожалуйста, – мэтр указал на стулья, положил меню.
Девицы едва заметно поморщились.
– Миш, – позвала одна из них мэтра.
Тот склонился к ней.
– Ты же обещал фиников, – обиженно произнесла она шепотом.
– Нету фиников. Бери, что дают.
Она презрительно дернула плечом.
Брат Василий развернул меню, поглядывая на девиц. Они его сразу заинтересовали. Стебликов, напротив, не обратил на них ни малейшего внимания, ему не терпелось поскорее начать рассказ.
Подошел официант, вытянулся перед столиком со скучающим видом.
Брат вопросительно взглянул на Алексея.
– У тебя денег много?
– Как сказать… На двоих хватит, – Алексей метнул взгляд на девиц. Мол, не зарывайся.
– Значит, так. Бутылку водки, закусочку… На горячее – филе по-деревенски, – распорядился брат.
– Шампанского не желаете? – официант повел глазами в сторону девиц.
– Не желаем, Леха? – переспросил брат.
– Нет, – отрезал Алексей.
Девицы оскорбленно вздернули носики.
– Понимаешь, я такую женщину встретил… – горячо зашептал брату в ухо Алексей.
– Когда успел? – удивился брат.
– Сегодня ночью. Удивительная!.. Американка, между прочим.
У памятника Петру Первому на площади Декабристов падал снег. Медный всадник взлетал в вечернее питерское небо, освещаемый прожекторами. У памятника толпились американские туристы, фотографировались со вспышкой. Поодаль стоял красный «Икарус».
Американцы потянулись к автобусу. Среди них была и Барбара в короткой лисьей шубке.
Николай ждал их у раскрытой двери автобуса, приглашая зайти.
Барбара прошла мимо него, окинув ироническим взглядом.
Она уселась в кресло у окна. Автобус тронулся.
–
Барбара в окно не смотрела, она ушла в себя, вспоминая незамысловатый мотивчик русского романса, пока автобус мчался по заснеженному Ленинграду. Бубнила где-то далеко экскурсовод; Николай, сидевший на первом сиденье, бдительно всматривался в темноту, но Барбаре было не до того…
–
–
В ресторане между тем Алексей заканчивал свой рассказ. Он разгорячился, вспоминая все перипетии прошедшей ночи, и уже не обращал внимания на девиц напротив, не понижал голоса. Девицы же, поняв, что братья не собираются их «снимать», героически дотягивали свои коктейли и невольно слушали исповедь Алексея.
Водка была уже выпита на две трети, закуски съедены.
– До утра досидел у них в купе. Разговаривали. Знаешь, английский откуда-то взялся… Подкорка, видимо, работала, – говорил Алексей.
– Ну а вещи свои? Пальто?
– Джесси принесла. Негритянка… Вот такая баба! – Алексей поднял вверх большой палец. – Веселая.
– М-да… – брат налил по рюмке. – Значит, так ничего и не было?
– Как – не было? – обиделся Алексей. – Знаешь, как она дрожала! «Ай лав ю» – говорит! Но не могу я в такой обстановке!
– Жаль, что не трахнул… – брат выпил.
– Да не в том дело… – пригорюнился Алексей.
– И в том тоже, – наставительно произнес Василий.
Девицы фыркнули. Братья взглянули на них.
– Куда ему – трахнуть! На себя посмотри! Штатницу захотел! – не выдержала она. – Врет он все!
– Почему?.. – опешил Алексей.
– Потому что ты «совок»!
– Цыц, прошмандовки! – прикрикнул на них Василий. – Не вашего ума дело… А вообще, скажи спасибо, Леха, что тебя за жопу не взяли. Лопухнулся твой кагэбэшник.
– Но за что, Вася? – обиженно спросил Алексей.
– Есть за что, – жестко сказал брат. – Ты про это только никому не трепись. Не надо… Было и было. Слава богу, что так обошлось. Могло быть хуже.
– Вась, а ведь она где-то тут… В гостинице, – жалобно произнес Алексей.
– Не вздумай, слышишь! Ишь, разошелся! Забыл, где живешь?
– Так ведь перестройка, Вась…
– Вот и спи с перестройкой! А американок не трогай. Ты всем можешь навредить, не только себе. Я из-за тебя не хочу с флота вылетать! – всерьез выговаривал брат.
Алексей, отодвинувшись, с изумлением слушал Васю.
Заиграла музыка, пары потянулись к площадке танцевать.
– Всё! Забыли об этом! – распорядился брат. – Не желаете потанцевать? – обратился он к одной из девиц.
Та манерно повела плечами, но встала из-за стола. Василий повел ее на площадку.
Ее подружка ожидала того же от Алексея. Но он ушел в себя, что-то обдумывая.
– Эй, парень! Зачем тебе штатница? Столько мороки… – позвала она его. – Пойдем со мной.
– Что? – Алексей очнулся, дико взглянул на нее.
– У тебя денег на штатницу не хватит.
– Да?! – воскликнул он, вскакивая из-за стола.
Алексей оглянулся. Брат танцевал, увлеченный беседой с девицей. Стебликов воровато, бочком отошел от стола и устремился по внутренней лестнице вверх, в бюро распределения.
Он миновал коктейль-бар на втором этаже ресторана, прошел через холл и оказался в пустынном вестибюле, где за стойкой бюро распределения скучали две девушки в униформе. Он подошел к одной из них.
– Простите, мне необходимо узнать – в каком номере остановилась Барбара Мерфи, Соединенные Штаты Америки…
Служащая, скучая, взглянула на него.
– Такие сведения мы даем по предоставлении документа.
Алекс, не задумываясь, выложил на стойку паспорт.
Девушка взглянула на него уже с интересом и принялась листать паспорт. Затем она полезла в книгу регистрации и долго перелистывала страницы.
– К сожалению, вы ошиблись. Такой не значится, – сказала она, возвращая паспорт.
– Как? Не может быть…
Алекс отошел от стойки, взглянул сквозь огромные стекла на картину ночного города, Невы и крейсера «Аврора», затем уселся на кожаный диванчик, размышляя – что делать дальше.
И вдруг он увидел, что к парадному входу подкатил красный интуристовский «Икарус», открылась дверь и оттуда стали выходить пассажиры.
Швейцар распахнул входную стеклянную дверь, и в вестибюль вошла первая группа иностранцев, человек десять. Среди них Алексей сразу увидел Барбару в рыжей шубке.
Она тоже сразу увидела и узнала его.
– Алекс! – воскликнула она и побежала через пустынный вестибюль, стуча каблучками по каменному полу.
– Барбара! – он сделал два шага ей навстречу, распахивая объятия.
Они обнялись посреди вестибюля на глазах застывшей в дверях группы американцев.
– А я тебя тут жду…
–
Он скинул с ее плеч шубку, небрежно бросил ее на полусогнутую руку и, подхватив Барбару под локоток, направился с нею в ресторан. Дело происходило так, будто они с Барбарой были где-нибудь в Монте-Карло.
Вошедший в вестибюль с улицы Николай успел увидеть лишь спины удаляющихся вниз по лестнице Барбары и Алекса. Он обеспокоенно перевел взгляд на группу подопечных американцев.
–
–
–
–
– Мистер Алекс?.. Ну он у меня допрыгается! – Николай дернулся к лестнице и заглянул вниз.
Он увидел, что Барбара и Алекс направляются через холл к ресторану. Удовлетворенно кивнув, Николай не стал спешить за ними, а вернулся к туристам.
А влюбленные пошли между столиков к покинутому месту Алекса. Посетители не без любопытства взирали на них. Алекс почувствовал, что двигается с несвойственной ему элегантностью, и даже его весьма обыкновенная одежда советского пошива не стесняла движений.
За их столиком на этот раз скучала первая девица. Алекс поискал глазами и нашел в танцующей толпе брата. Тот танцевал со второй. Видимо, чередовал танцы, пока Алекс отсутствовал.
Первая девица подобралась, увидев Барбару, не спускала с нее глаз. Алекс усадил Барбару на место брата, сделал повелительный знак официанту.
– Чистый прибор, побыстрее!
Официант кивнул с готовностью, тут же накрыл для Барбары, изогнулся в ожидании приказа.
– Что-нибудь легкое… И шампанского, – распорядился Алекс.
Официант исчез. Девица улучила момент, бросила Алексу:
– Штатница?
Алекс небрежно кивнул: чего там, обычное дело… Он перекинул шубку через спинку стула, уселся рядом с Барбарой.
–
–
Алекс вновь поискал глазами брата. Он увидел, что Василий вывел девицу из толпы танцующих и о чем-то с ней говорит, бросая недовольные взгляды на столик, где сидел Алекс. Брат явно торопился. Он что-то передал девице и, круто развернувшись, направился к выходу. Через секунду его и след простыл.
Его партнерша вернулась к столику.
– Ваш брат просил передать. Его срочно вызвали домой, – сказала она, выкладывая перед Алексом пятнадцать рублей.
– Ай да Вася… – покрутил головой Алекс.
–
–
–
–
Официант принес шампанское и салат из крабов. Он откупорил бутылку, налил Барбаре и Алексу.
– И девушкам, пожалуйста, – сказал Алекс.
Официант налил девицам. Те оживились, заулыбались. Теперь они поглядывали на Алекса подобострастно. Алекс поднял фужер, чокнулся с Барбарой и с девицами.
– За встречу, – сказал он и перевел ей: –
–
– Вы не спросите у вашей дамы, может быть, она продаст валюту, – пискнула первая девица.
– Оставим эти неуместные разговоры, – сказал Алекс.
Как вдруг рядом с их столиком вырос Николай. Он молча смотрел на Алекса, покачиваясь с пятки на носок и засунув руки в карманы. Алекс выдержал его взгляд, утер рот салфеткой и спросил небрежно:
– Я чем-нибудь вам обязан?
– Ты обязан уйти в ноль секунд, – тихо, с расстановкой, отвечал Николай. – Тобой еще займутся. Отпусти иностранку и вали отсюда!
– Простите, не понял, – улыбнулся Алекс.
Барбара нервно переводила взгляд с Алекса на Николая.
–
–
– Слушай, чего ты ко мне пристал? – миролюбиво спросил Алекс.
– Сказать, да? Я отвечаю за безопасность этих людей. Это раз. Я не знаю, какие у тебя намерения: фарцовка, валютные операции… Ты же не просто так ее обхаживаешь! – воскликнул он. – Кроме того, вы, гражданин Стебликов, работаете в закрытом учреждении. Это тоже входит в нашу компетенцию… Не говоря о том, что вы женаты…
– Ах, вы еще и моралист? – спросил Алексей.
– Да, я – моралист. Поэтому мораль такая: дуй отсюда, пока цел. Не то я сдам тебя милиции за фарцовку и тебя там так отделают… – Николай по-хозяйски взялся за шубку Барбары, сделал ей знак: –
И тут Алекс, распрямившись, как пружина, нанес Николаю сильнейший удар в челюсть. Николай повалился на пол в проходе между столиками. Алекс достал деньги, швырнул их на столик, обернулся к Барбаре:
–
Он вновь подхватил шубку, взял Барбару под локоток, но тут подскочил официант.
– Что случилось? Стой!
– Он приставал к моей женщине, – кивнул на Николая Алекс и прошествовал с Барбарой мимо официанта к выходу.
Николай, бормоча что-то и держась за челюсть, медленно поднялся с пола. Он попытался броситься вдогонку за Алексом, но был остановлен девицами, которые буквально вцепились в него, усадили за столик, щебеча:
– Сиди! Сиди! Сам же виноват! Зачем приставал к штатнице? Давай лучше выпьем… Не надо за ними ходить, он тебе еще врежет, он каратист, я его хорошо знаю…
Официант повертелся рядом со столиком, увидел, что инцидент улажен, и удалился.
В гардеробе Алекс получил свое пальто, помог одеться Барбаре и оделся сам. Он ждал, что сейчас выскочат из ресторанного зала дюжие молодцы, схватят, собьют с ног… Но никто не выскочил.
Они миновали швейцара и вышли на мороз. Алекс взял Барбару под руку и быстрым шагом повел вдоль Невы к Петроградской стороне. Барбара обеспокоенно взглядывала на него.
–
–
–
Он остановился, привлек ее к себе, и они вновь слились в поцелуе напротив освещенного крейсера «Аврора».
– Выпить бы чего достать… – пробормотал он, когда они снова зашагали к мосту Свободы.
Они перешли через мост и оказались на углу улицы Куйбышева и Чапаева. У закрытого киоска стояла группа людей характерного вида. Они словно бы кого-то ждали, переминаясь на холоде. Алекс и Барбара направились к ним.
– Мужики, выпить не продадите? – тихо спросил Алекс.
– Чего нужно? – конспиративно ответил один.
– Шампанского.
– Ну ты даешь! – рассмеялся торговец. – У нас только водка и крепленое.
– Крепленое сколько?
– Как всегда, восемь…
– Давай бутылку, – сказал Алекс.
Барбара с нескрываемым любопытством слушала этот разговор, хотя ничего не понимала. Судя по ее лицу, ей эта сцена очень нравилась.
Торговец, оглядевшись, подозвал подручного с сумкой. Алекс полез в карман, нашел пятерку. Он порылся еще, но больше денег не обнаружил.
– Черт! – выругался он. – Не хватает…
– Ну чего ж ты тогда… – сказал мужик.
–
– Мани, – сказал он, и она тут же протянула ему бумажку в десять долларов.
– Что это? – удивился он.
–
– Мужики, десять долларов возьмете? – Алекс показал им бумажку.
Торговцев словно ветром сдуло. Бормоча страшные ругательства, они кинулись в темную подворотню. Алекс вернулся деньги Барбаре.
– Не берут. Неконвертируемая валюта…
Он зашел в телефонную будку, вытащил из кармана записную книжку, а в ней нашел визитную карточку. Он опустил монетку и набрал номер.
– Иди ко мне! – позвал он в будку Барбару.
Она втиснулась к нему и прижалась всем телом.
– Сергей Ильич! Простите, что поздно… Это Алексей, ваш вчерашний попутчик… – сказал Алекс в трубку.
Новенькая «Тойота» с ленинградским номером подъехала к мрачному дому на старой ленинградской улице. Сергей Ильич вышел из-за руля, обогнул машину и открыл дверцу. С заднего сиденья вылезли из машины Барбара и Алекс. Сергей Ильич подхватил портфель, запер машину и пригласил гостей в подъезд.
Они поднялись на второй этаж по темной, полуразрушенной лестнице.
– Осторожней… – говорил Сергей Ильич. – Мы только что купили этот дом. Успели отремонтировать только офис. Скоро мы его восстановим…
Он отпер ключом резную дубовую дверь, и они оказались в просторной прихожей. Сергей Ильич зажег свет, и перед Барбарой и Алексом предстало настоящее великолепие со вкусом отделанной старой квартиры.
– Раздевайтесь, – он помог Барбаре снять шубку, повесил ее на оленьи рога. – Это наша контора…
Он повел их по коридору, приоткрыл дверь в комнату.
– Здесь кабинет для заседаний… Там пока склад материальных ценностей, – показал он на запертую дверь. – А вот здесь – небольшая гостиница для приезжающих…
Он ввел Барбару и Алекса в уютную комнату с двумя деревянными кроватями, диваном, креслами, телевизором. Настоящий гостиничный номер «люкс».
– Там, в шкафу, постельное белье, – показал он Алексу. – Желаю хорошо отдохнуть…
С этими словами старик вынул из портфеля бутылку шампанского, поставил на столик. Оттуда же он извлек букетик гвоздик, поставил в вазу.
Барбара смущенно улыбалась.
–
Старик церемонно поцеловал ей руку. Затем он раскланялся с Барбарой и вышел в прихожую. Алекс провожал его.
– Когда у нее самолет? – спросил Сергей Ильич.
– В двенадцать тридцать, – сказал Алекс.
– Прово́дите ее, позвоните мне, чтобы передать ключи. Спокойной ночи… То есть вы понимаете…
– Спасибо, Сергей Ильич… Мне, право, неудобно… Мы вас так обеспокоили, – бормотал Алекс.
– Запомните, молодой человек. Это вам пригодится… Человек добровольно никогда не делает ничего, что было бы ему в тягость или невыгодно… Мне приятно помочь вам, кроме того, из этой ночи может родиться что-нибудь вполне реальное. Вы меня понимаете?
– Нет, – сказал Алекс. – Вы имеете в виду…
– Совместное предприятие, – рассмеялся он. – Не бойтесь!
С этими словами Сергей Ильич исчез из квартиры. Алекс вернулся к Барбаре.
Она качалась в большом кожаном кресле, с восхищением осматривая обстановку.
–
–
–
–
–
Барбара сняла трубку телефона, набрала номер гостиницы. Алекс подошел к ней сзади, обнял.
–
Она повесила трубку и, повернувшись к Алексу, поцеловала его уже всерьез. Они повалились в глубокое кресло, осыпая друг друга поцелуями.
–
Они чокнулись, выпили. Алекс раскрыл шкаф, кинул на кровать накрахмаленный комплект белья. Барбара принялась стелить.
–
–
–
–
–
–
Она поцеловала его и удалилась в ванную. А Стебликов, вздохнув, снял трубку и набрал номер.
– Ксюша, это ты?.. Да… Со мной все в порядке, не волнуйся. Сашка спит?.. Где-где!.. Секретная миссия. Консультирую по компьютерам одну фирму… После расскажу… Ей-богу, не вру!.. Ну, Ксюш… Подожди, я все объясню…
Стебликов отодвинул трубку от уха, печально посмотрел на нее, затем уложил на рычажки. Он обхватил голову руками и замычал что-то нечленораздельное, раскачиваясь в кресле.
Вошла Барбара, замотанная в большое махровое полотенце.
– Варя… – пробормотал он, потрясенный.
Она сбросила полотенце и юркнула под одеяло. Он подошел к ней, но она остановила его движением руки.
–
– А-а… Понял, – Стебликов послушно направился в ванную.
Барбара откинулась на подушку и прикрыла глаза, отдыхая. Внезапно в прихожей раздался шум, послышались шаги. Затем в комнату заглянула усатая физиономия в вязаной шапочке и зимней куртке.
– Это что за явление? – недоуменно спросил незнакомец, уставясь на Барару. – Ты кто такая?
Барбара молчала, натянув одеяло до подбородка.
– Мужики, здесь баба в постели, – оглянувшись, сообщил кому-то усатый. – Заносите в контору! Туда! Туда! – крикнул он, показывая кому-то пальцем.
Затем снова обернулся к Барбаре.
– Будем говорить или будем молчать? Я ведь сейчас милицию вызову, – угрожающе произнес усатый.
Внезапно за его спиною раздалось громкое пение:
По коридору в одних трусах шествовал вымытый Стебликов. Он был в прекрасном расположении духа. Увидев усатого, Стебликов осекся. Однако он растерялся лишь на мгновение. Он обошел усатого, затем повернулся к нему лицом и царственно приказал:
– Прошу вас выйти вон!
– Меня? – изумился усатый. – Ты думаешь, что если тебя наняли сторожить контору, то ты сюда баб будешь таскать… Я сейчас эту шлюху на улицу выкину! Вместе с тобой!
– Молчать… – тихо и внятно приказал Стебликов, причем это вышло так внушительно, что усатый и вправду замолчал. – Еще слово – и вы уволены. Перед вами – представитель фирмы «Ликон инкорпорейтед», – указал он на Барбару. –
Барбара резким движением уселась на постели, придерживая одеяло на груди.
–
– Вот видите, – сделал жест в сторону Барбары Стебликов. – Может быть, мне позвонить Сергею Ильичу?
– Нет-нет, – усатый побледнел.
– А теперь объясните – что вы здесь делаете?
– Мы компьютер привезли. Сейчас покупатель явится, – хмуро доложил усатый.
– Почему так поздно?
– Покупатель из Казахстана. Завтра улетает в шесть утра… Мы думали, он завтра приедет…
– Так… – Стебликов задумался. – Сейчас я приму решение. Выйдите, пожалуйста.
Усатый попятился в коридор, прикрыл за собой дверь.
–
Через полчаса Алекс в полном облачении сидел перед светящимся экраном дисплея и уверенно манипулировал клавишами компьютера. Рядом с ним сидел небольшого роста казах, который явно не успевал следить за действиями Алекса, но был в полном восхищении от его работы и возможностей компьютера. Он причмокивал губами и кивал головой.
Барбара сидела по другую сторону от казаха и бесстрастным голосом коммивояжера, знающего цену своей продукции, давала пояснения, которые тут же переводил Алекс.
–
– Винчестер – восемьдесят мегабайт, возможности интерфейса практически не ограничены… – пояснял Алекс.
Усатый и два его молодых помощника мажористого вида с почтением слушали, стоя сзади.
– Я все понял, – кивнул казах. – Столько это стоит?
– Комплект – восемьдесят тысяч, – сказал Алекс.
– Но мне говорили – шестьдесят пять…
– Кто говорил? Эти? – кивнул на усатого Алекс. – Вы их больше слушайте. Восемьдесят – хорошая цена.
– О, йес! – кивнула она.
– Хорошо, я согласен, – сказал казах.
Усатый за его спиной изобразил восторг на лице, показал большой палец подручным.
– Грузите, – небрежно сказал Алекс. – И постарайтесь нам не мешать.
Они с Барбарой вышли из конторы, направились в спальню. Едва они переступили порог, как их охватил приступ беззвучного смеха.
А в коридоре топали ногами, выносили ящики с компьютером.
Алекс налил шампанского, они с Барбарой выпили.
– За успех нашего предприятия! – провозгласил он тост.
Раздался робкий стук в дверь.
– Войдите! – разрешил Алекс.
В спальню подобострастной походкой вошел усатый. В руках он держал пачку денег.
– Извините, мы сейчас уйдем… Вы продали машину на пятнадцать тонн дороже, чем было договорено… Вот ваша доля, процент прибыли. Здесь пять тонн…
– Такие мелочи… – небрежно протянул Алекс. – Оставьте там, – он указал на телевизор.
Усатый положил деньги на телевизор, откланялся.
– Больше вас никто не побеспокоит. Извините…
Его шаги затихли по коридору, затем в замке повернулся ключ.
Алекс и Барбара взглянули друг на друга.
– Вот такая любовь, Варя… – вздохнул он. – Скажи: лю-бовь…
– Лью-боффь. – повторила Барбара.
– Не кар-то-шка…
– Нье кар-то-шка… – повторила она.
Он приблизился к ней, и опять, как вчера ночью, почувствовал, что завод кончился. Алекс печально пожал плечами:
– Что ты скажешь! Везде засада… Давай споем:
И Барбара с готовностью подхватила:
Она обняла его, и оба повалились на кровать.
Наутро влюбленную пару можно было видеть в магазине «Мелодия» на Невском проспекте, где Алекс покупал пластинку русских романсов для Барбары.
Продавщица завернула пластинку, дала Алексу. Он подошел к Барбаре, ожидавшей его в сторонке.
–
–
– Голубчик… – грустно улыбнулся он.
Барбара прижала пластинку к груди.
Они вышли на улицу, пошли по проспекту. Сияло солнце, шли навстречу прохожие – и почти все обращали на Алекса и Барбару внимание. Что-то было в их лицах такое, что не часто встречается на будничных улицах Ленинграда.
На углу он увидел продавщицу гвоздик. Охапка цветов торчала из ведра. Они подошли к продавщице.
– Вам сколько? – спросила она.
– Все! – сказал Алекс.
Продавщица принялась считать гвоздики, Алекс отсчитывал деньги из пачки, оставленной усатым.
Барбара обняла охапку гвоздик, и они вышли на проезжую часть ловить такси. Вероятно, у них был столь необычный вид, что такси остановилось сразу. Алекс по-хозяйски распахнул дверь, усадил Барбару, затем уселся с нею рядом.
– Аэропорт, пожалуйста, – сказал он.
Они подкатили к зданию аэропорта, к международному отделу. Алекс помог Барбаре выйти из машины, расплатился с водителем, щедро дав на чай.
Он уже вознамерился вести ее в здание аэропорта, но она остановила его.
–
– Вот еще! – сказал он.
Они прошли сквозь стеклянные двери и оказались в просторном холле, где шла регистрация пассажиров. Вся американская группа стояла с чемоданами и сумками в очереди. И конечно, все как один американцы оглянулись на них, когда Барбара и Алекс появились в зале.
Они шли через зал – легкие, молодые и бесстрашные, – так что весь аэровокзал замер, любуясь ими.
А в стороне стоял Николай с нашлепкой пластыря на скуле, и рядом с ним – два молодчика с квадратными фигурами.
Барбара подошла к своим. Джейн и Джесси обрадованно обняли ее, как после разлуки. Все знакомые американцы жестами и улыбками выражали Алексу свое одобрение.
– Алекс, гуд! – слышались возгласы.
Стебликов скромно улыбался. Он понимал, что заслужил эту славу.
Миссис Бэрридж подошла к нему, сняла с себя какой-то американский значок, нацепила на грудь Алексу.
–
–
Николай и его помощники мрачно наблюдали.
–
Барбара дернулась, беспомощно посмотрела вверх, откуда доносился голос, разлучающий их, по всей вероятности, навсегда.
– Алекс… – прошептала она, прижимаясь к нему.
Он обнял ее, поцеловал, делая это со спокойным достоинством свободного человека.
–
– Варя, ты же знаешь, что это невозможно, – сказал он по-русски.
По щекам ее покатились слезы. Она еще раз поцеловала Алекса, потом резко повернулась – и исчезла за дверью таможни.
К Алексу сзади неслышно подошли Николай и помощники.
Алекс не обернулся, но почувствовал их приближение. Не поворачивая головы, он тихо произнес:
– Дайте проводить.
И, повернувшись, пошел к выходу. Агенты двинулись за ним.
Они стояли у парапета – Алекс и Николай, агенты чуть сзади – и смотрели туда, где готовился к старту огромный самолет. Алекс смотрел спокойно, он весь был собран, словно не хотел расплескать то, что было внутри. Николай глядел хмуро, точимый, как ни странно, завистью к этому нелепому человеку, который не совершил, в сущности, никакого подвига – но стал другим, каким Николаю уже никогда не стать.
Самолет, взревев моторами, побежал по дорожке.
– Трахнул хоть?.. – срывающимся голосом спросил Николай.
Он хотел спросить грубо, хотел унизить – но не получилось, голос подвел. Алекс повернул к нему голову и просто молча посмотрел на него – с жалостью и презрением.
Самолет взмыл в небо.
– Пошли, что ли? – почти нежно сказал Николай.
Алекс засунул руки в карманы пальто и зашагал, как арестант, по наклонному пандусу – туда, где ждала их черная «Волга».
Помощники Николая двигались по бокам, а сам он волочился сзади – нахохлившийся, жалкий, бессмысленный.
Они уселись в «Волгу» – Николай впереди, Алекс сзади, в окружении квадратных парней. Машина резко взяла с места.
И пока звучал этот романс – долго-долго! – Алекс ехал в окружении агентов с тупыми бессмысленными лицами. Лицо же Алекса было прекрасно – оно было чистым и ясным, он улыбался каким-то своим мыслям и воспоминаниям и чем-то напоминал блаженного, свершившего свое жизненное предназначение.
Это бесхитростная история началась ранним утром в одном из отдаленных уездов нашей привольной Среднерусской возвышенности,
Вот солнце добралось наконец до белых колонн барского дома, засверкало в окнах…
Лиза проснулась оттого, что утренний солнечный лучик, выбившийся из-за занавески окна, добрался-таки до ее лица. Лиза сморщила носик, звонко чихнула и распахнула глаза.
– С добрым утром! – сказала она себе, отодвигаясь от солнца, потом потянулась сладко, обнажив по локоть руки из-под широких рукавов шелковой ночной сорочки, и взглянула на себя в зеркало у противоположной стены спальни.
Зеркало было овальным, огромным, в темной дубовой раме. Оттуда посмотрело на Лизу ее заспанное личико – посмотрело с любопытством и предвкушением какого-то озорства.
– Здрасте-пожалуйста! – ответила из зеркала сама себе Лиза почему-то басом и в тот же миг, откинув одеяло, уселась на кровати, свесив босые ноги из-под длинной сорочки. Она вытянула их перед собою и поиграла пальчиками ног, будто разминая. Видно, пальчики ей понравились, она довольно хмыкнула, решительно спрыгнула с постели и подбежала к окну.
Из-за оконных занавесок видна была часть барского двора, где происходила обычная утренняя суета: раздували самовар, из которого валил дым; девки вытряхивали ковер; на галерее гувернантка мисс Жаксон в потешном наряде с невозмутимым видом делала английскую утреннюю гимнастику. Григорий Иванович, в шлафроке и колпаке, что-то втолковывал кузнецу Василию, стоя с ним подле распряженной коляски. Вот барин закончил разговор и направился к дому.
Лиза опустила занавеску, с улыбкой скрытно продолжая наблюдать за папенькой.
Григорий Иванович поднял голову к дочкиному окну и неожиданным бельканто пропел:
– Réveillez-vous, belle endormie!..
Сухой кашель мисс Жаксон заставил его смолкнуть на полуслове. Покосившись на галерею, Григорий Иванович бодро прокричал, как заправский лондонский кокни:
– Бетси! Good morning!
Лиза распахнула окно и помахала отцу рукой:
– Good morning, Daddy!
Звонко рассмеялась и подбежала к зеркалу.
Принимать позы у зеркала была ее любимая игра. Она встала подбочась, потом ловко накрутила на голову тюрбан из полотенца, скорчила несколько гримасок – победительную, удивленную и удрученную. Затем, поискав глазами вокруг, увидала тарелку, полную слив, схватила, не задумываясь, сливу и мигом съела. Косточку выплюнула на пол. Какая-то мысль пробежала по ее лицу, она взяла с тарелки еще две сливы и засунула за щеки. Посмотрела в зеркало – физиономия изменилась значительно. Этого Лизе показалось мало; она схватила сурьмяной карандаш и ловко нарисовала себе усы. Теперь из зеркала глядела на нее рожица с оттопыренными щеками, в черных усах да еще в тюрбане.
Лиза, полюбовавшись собою, взяла со столика перед зеркалом колокольчик и позвонила.
Колокольчик позвонил заливисто, и, будто откликаясь ему, где-то в деревне проголосил петух.
Лиза юркнула обратно в постель и укрылась с головою одеялом. Заскрипели ступени лестницы – это поднималась в спаленку, на второй этаж барского дома, Лизина прислужница Настя. Она была чуть постарше, но столь же ветрена, как ее барышня. Настя несла медный узкогорлый кувшин с водою для утреннего умывания. Она отворила дверь и подошла с кувшином к постели.
– Померещилось мне, что ли? Звали аль нет, барышня? – шепотом спросила она, боясь разбудить.
– Тысячу раз звала! Да разве ж тебя дозовешься, Настя! – измененным голосом из-за слив за щеками отозвалась барышня – и с этими словами показала лицо из-под одеяла!..
Настя шарахнуласть от постели, кувшин выпал из ее рук.
– Господь с вами! Опять за свое! Когда ж вы остепенитесь! – запричитала она, пытаясь спасти выливавшуюся из кувшина воду, и споро кинулась вон за тряпкой.
Лиза хохотала и каталась по постели, болтая в воздухе ногами.
Настя уже подтирала пролившуюся воду.
Лиза перестала хохотать, затихла, села на постели – руки-ноги в стороны, как у куклы, – и внезапно опечалилась.
– Скучно, Настя… Так скучно, что и жить не хочется, – промолвила она со вздохом и даже всхлипнула.
– Тогда давайте умываться! Глядишь, веселее станет, – с этими словами Настя сняла с головы барышни тюрбан, подвела ее к умывальнику, представлявшему собою мраморный столик с вставленным в углубление тазом и зеркалом. Лиза взглянула на себя на этот раз в зеркало умывальника, слабо улыбнулась, провела пальчиком по черным усам. Пальчик замарался. Лиза взяла с полочки умывальника мыло.
– Взять мыльце… – начала она, и Настя тут же весело подхватила:
– Да помыть рыльце!.. Сорочку-то снимите, замочите!
Лиза стянула сорочку и наклонилась к умывальнику. Настя принялась лить из кувшина воду ей на ладони. Лиза мылила ладони и смывала с лица нарисованные усы.
Внезапно она обернулась к Насте.
– Я загадала на усы!
– Чего-чего? – удивилась Настя.
– Ничего. Загадала – и все! Лей пуще!
И вновь наклонилась к умывальнику. Настя метко направила изгибавшуюся дугой струю в желобок на тонкой девической шейке и забормотала, припоминая:
– Усы чешутся к гостинцам, к лакомству, к свиданью, к целованью…
Лиза ежилась под струей, плескалась, повизгивала, наконец не выдержала:
– Ой, мочи нет!.. Дай сюда!
Она выхватила у Насти кувшин, подняла над головой и разом выплеснула из него всю оставшуюся воду на грудь себе и на лицо…
Часы пробили восемь раз, когда Лиза вошла в гостиную.
Стол был накрыт, и мисс Жаксон, уже набеленная и затянутая в рюмочку, нарезывала тоненькие тартинки. Отец сидел чинно во главе стола.
– Morning, miss Jackson, – кивнула Лиза гувернантке.
– Seet down, please, Bethy, – с трудом выговорил Григорий Иванович, обнимая дочь вполне по-русски и усаживая ее рядом с собою. Произношение у него было, конечно, прескверное, но ритуал был соблюден, и отец и дочь получили право говорить далее по-русски.
Ненила внесла чашу с дымящейся овсянкой.
Муромский скосил глаза на мисс Жаксон и заправил крахмальную салфетку за воротник. Получив свою порцию овсянки, он попытался есть, но салфетка топорщилась, Григорий Иванович в сердцах сорвал ее и хотел уже было отбросить, но встретился взглядом с мисс Жаксон и, точно провинившийся школяр, положил салфетку на колени.
– Опять овсянка… – протянула Лиза.
– Кушай, Лизавета. Для желудка полезно, – сказал отец.
– Oatmeal – лучший porridge, – кивнула мисс Жаксон и, с удовольствием проглотив ложку каши, продолжила застольный разговор: – Погода вовсе неплохой today. Я рекомендовайт walking…
– Будет, все будет, – закивал Муромский. – И прогулки будут, и игры. Я Рощина звал поиграть в крокет, он обещал сегодня заехать с супругой и дочерьми. Вот уж посплетничаете о женихах, а, Лизок?!..
– Какие у нас женихи! – отмахнулась Лиза. – Вот разве что к соседу нашему сын приехал… Говорят, прошел науку в Дерптском университете…
– Это к Берестову, что ль? – отложил ложку отец. – Опомнись, голубушка, иль ты забыла?! Иван Петрович Берестов – враг мне! Медведь и провинциал, каких свет не видел!..
– Сосед ведь…
– Со своим обедом не хожу по соседям! – кипятился Муромский. – Больно горд Иван Петрович, меня за дурака держит! Нет, ни его, ни сына его знать не желаю!..
– Не хочу для желудка, хочу вкусненького! – вдруг сердито отодвинула тарелку с овсянкой Лиза. – А ваш порридж ешьте сами!
Она вскочила из-за стола и выбежала вон.
– Я не понимайт… Мисс Бетси сегодня не самой в себе, – сказала мисс Жаксон.
– Замуж ей пора, вот что я скажу, – вздохнул отец и, скомкав салфетку, отшвырнул-таки ее в сторону. Потом тяжело поднялся и вышел вслед за дочерью, чуть не столкнувшись с Ненилой. Та водрузила самовар на стол, с недоумением глядя вслед барину.
– Barbarian country… – прошептала мисс Жаксон и налила себе чаю по-английски, с молоком.
А в это время соседский сын Алексей Берестов во всю прыть скакал на рьяном жеребце средь высоких трав раздольного луга. Чувство свободы и радость жизни распирали его, иногда он что-то кричал на ухо коню, и тот косил бешеным глазом, воротил морду и скалил зубы, будто смеялся.
Ярко светило июльское солнце, в небе кучерявились белоснежные облачка, стелилась трава под копыта коня и свистел в ушах ветер.
Фонтаном искрящихся брызг взметнул всадник мелкий ручей, промчался сквозь белизну березовой рощи и устремился в золотой покой соснового бора. Там он поехал медленнее, озирая с улыбкою деревья, словно здороваясь с ними. Лес был полон звуков и жизни: пели птицы; жужжа, кружились над цветами шмели и пчелы; порхали бабочки…
Алексей пришпорил коня, гикнул, проскакал опушкой – и вылетел на высокий берег реки, что волнистой голубой лентой вилась по зеленой равнине. Тут от полноты чувств он даже запел какую-то арию, но оборвал на полуслове, спрыгнул с коня и, снимая с себя на ходу рубаху-апаш, брюки и сапоги, покатился вниз к реке.
По за кустами у противоположного берега купались девки и бабы. Они были в белых рубахах, только недоросток Фенька плескалась голышом. Привлеченные пением юноши, они, присев в воде, втихомолку наблюдали за тем, как Алексей, оставшись в чем мать родила (тут бабы и девки, ойкнув, отвернулись, только Фенька таращила бесстыжие глаза), с разбегу бухнулся в прозрачную воду. Поплыл саженками, крутнулся в воде – и тут приметил белые рубахи баб. Помахал им рукой – и скрылся под водой…
Бабы ждали, озираясь. Следили, где вынырнет, даже встали во весь рост. Нет и нет.
– Утоп, что ли? – глухо спросила Фенька. И вдруг диким голосом завизжала и забарахталась в воде, и тут же рядом с нею с фырканьем появилась голова молодого барина, который поднырнул под девку да и ухватил ее за ляжки. Девки и бабы, вздымая брызги, бросились на берег к ворохам одежды. Последней убегала Фенька, сверкая розовым задом.
Алексей хохотал им вслед и хлопал по воде руками…
В своем родовом имении Иван Петрович Берестов принимал гостей, собравшихся по случаю возвращения его сына в родительское гнездо после успешного завершения университетского курса.
В ожидании обеда Колбина и Рощина вкупе с очаровательным Владимиром Яковлевичем Хлупиным и его милейшей тетушкой расположились в ротонде и наладились перекинуться в бостон по копейке.
– А правду ли говорили, – вопросила тетушка Арина Петровна, – что мадам де Сталь была шпионом Буонапарта?
– Помилуйте, ma tante, – возразил Хлупин, – как могла она, десять лет гонимая Наполеоном, насилу убежавшая под покровительство русского императора, друг Шатобриана и Байрона, быть шпионом Буонапарта!
– Очень, очень может статься! Наполеон был такая бестия, а мадам де Сталь – претонкая штучка!..
– Я слышала, что однажды она спросила Бонапарта, кого он почитает первой женщиною в свете, – заметила жена Рощина. – И знаете, что он ответил? «Celle qui a fait le plus d'enfants»!
– Pardon, французскому не обучена, – поджала губы Арина Петровна.
– «Ту, которая народила более детей!» – перевела жена Колбина. – Бонапарт попал не в бровь, а в глаз – ведь у мадам де Сталь не было детей!..
Неподалеку по аллее прогуливались сестра Колбиной Амалия, молодящаяся столичная дама, приехавшая на лето из Санкт-Петербурга, и жена Захарьина Мария.
– Я начала Ричардсона, – рассказывала Мария, – благословясь, прочла предисловие переводчика…
– Надобно жить в деревне, чтобы осилить хваленую «Клариссу»… – вставила Амалия.
– Он говорит, что первые шесть частей скучненьки, зато последние вознаградят терпение читателя. Читаю том, второй, третий… скучно, мочи нет! Ну, думаю, сейчас я буду вознаграждена! И что же? Читаю смерть Клариссы, смерть Ловласа – и конец!.. Так и не заметила перехода от скучных частей к занимательным…
– Какая все-таки ужасная разница между идеалами бабушек и внучек! Ну что, скажите, общего между Ловласом и Адольфом?! А между тем роль женщины не изменяется…
– Вы правы, совершенно правы!.. – горячо поддержала Амалию Мария.
– Нет сомнения, что русские женщины лучше образованы, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем…
Алексей подскакал к дому со стороны заднего двора. У кухонного флигеля суетились слуги. Алексей спешился, передал поводья конюху и тут же столкнулся с поварихой.
– Поспешайте, барин, заждались вас! Иван Петрович шибко серчают… – всполошно сообщила она.
Алексей бросился в дом, птицей взлетел по лестнице в свою комнату, сорвал с себя пропыленную рубаху и стал поспешно переодеваться.
…А хозяин тем временем показывал гостям свою псарню.
В сопровождении главного псаря, управляющего и трех помещиков – Захарьина, Рощина и Колбина – Иван Петрович то подходил к загону с борзыми, то приседал на корточки перед легавыми, о чем-то говорил с ними, трепал морды… Ему поднесли в лукошке щенят. Он выбрал двух и обратился к Колбину:
– Лев Дмитрич, знаю, тебе мои борзые нравятся. Прими, друг любезный, из нового помета…
Колбин принял корзину, рассыпавшись в благодарностях:
– Иван Петрович, подарок царский! Давно мечтал… Благодарю покорно!
– А вы, Евгений Семенович, еще не заболели псовой охотой?
– Некогда все, Иван Петрович, – уныло отозвался Захарьин. – Хозяйство не отпускает… Нынче опять ожидаю недорода. Не знаю, ей-богу, что и делать!.. Хочу перенять английскую методу у соседа вашего, Григория Ивановича Муромского…
– Да-с! – проговорил Берестов с усмешкой. – У меня не то, что у него… Куда нам по-англицки разоряться! Были бы мы по-русски хоть сыты.
Гости улыбнулись и вслед за хозяином вышли в сад.
Идучи впереди, Иван Петрович пустился в нравоучительные рассуждения:
– Все эти заморские нововведения в первую голову крестьянин своим горбом чувствует. А я так думаю: чем более мы имеем над ним прав, тем более и наших обязанностей! Муромский – мот! Я таких не приемлю! Вот причина упадка нашего дворянства: дед был богат, сын уже нуждается, а внук идет по миру… Древние фамилии приходят в ничтожество!..
…В гостиной музицировала молодежь: две дочери Колбиных, три дочери Рощиных – Вера, Елена и Софья – и столичный отрок Вольдемар, сын Амалии. Все слушали романс, который пели сестры Колбины.
И тут в гостиную явился Алексей Берестов.
Как не похож он был на того удальца, что совсем недавно, полный радости, скакал в упоении по холмам! Перед девами предстал скучающий молодой dandy с небрежно-рассеянным взглядом, одетый во все черное. Он отвесил общий поклон, расслабленно облокотился на фортепиано, свесив руку с длинными пальцами.
Все замерли, впившись глазами в огромный перстень на безымянном пальце в виде мертвой головы. Рука Алексея поднялась ко рту, деликатно скрывая набежавшую вдруг зевоту. Столичный отрок не выдержал, подошел к Алексею и сочувственно прошептал:
– Как я вас понимаю!.. Мне тоже страх как скучно здесь после столицы, а уж вам, после студенческого братства…
Алексей смерил его холодным взглядом с головы до ног и процедил еле слышно:
– J'aime mieux m'ennuyer autrement…
– Как он похож на Чайльд-Гарольда!.. – восторженно шепнула одна из рощинских девиц, младшая.
– Притворяется, – шепнула в ответ старшая.
…Было три часа пополудни, когда коляски и кареты с гостями покатили от крыльца. Иван Петрович махал вслед коляскам рукой. Колбинские девицы, ехавшие в последней карете, долго еще трясли в окна платочками, не в силах оторвать зачарованных глаз от сына хозяина.
Алексей с облегчением стащил с шеи черный галстух, спрятал в карман.
– Ну что, какая из девиц приглянулась? – грубовато спросил отец.
– Все жеманницы, – вздохнул Алексей и фыркнул раздраженно.
– А по мне, так наши сельские барышни, выросшие под яблонями и между скирдами, воспитанные нянюшками и природою, гораздо милее столичных красавиц… На тебя, милый, не угодишь! Сам-то хорош! Вырядился бог знает как! – Иван Петрович поворотился и пошел в дом.
– Батюшка, мне нужно с вами поговорить, – сказал Алексей.
– Что ж… Пошли, поговорим…
В кабинете Иван Петрович взял со стола трубку, набил ее, жестом пригласил сына сесть. Но тот остался стоять. Иван Петрович уселся в кресло.
– Говори, Алеша. Что надумал?
– Батюшка, позвольте без обиняков…
– Ну?
– Отпустите в военную службу.
– Ах, вот ты зачем усы отпустил! В гусары, значит, метишь… – сказал отец, пуская кольца дыма.
– Да-с, в гусары, – кивнул Алексей.
– После университета, голубчик, в статскую службу идут, а не в военную.
– Молод был и глуп. Теперь хочу быть гусаром.
– А знаешь ли ты, – старик закинул ногу на ногу, – что звание помещика есть та же служба? Заниматься управлением тысяч душ, коих благосостояние зависит от тебя, важнее, чем командовать взводом или переписывать дипломатические депеши…
– Я знаю.
– А знаешь, так почему не хочешь продолжить мое дело?
– Душа не лежит. Увы, я не l'homme des champs…
– Ты ведь и не пробовал хозяйствовать! Я никак в толк не возьму: почему главное старание большей части наших дворян состоит не в том, чтобы сделать детей своих людьми, а в том, чтобы поскорее сделать их гвардии унтер-офицерами? Я им уподобляться не хочу.
– Но почему же, батюшка?
– Потому, что военная служба нынче – это вино, карты и разврат. Не то, что при Павле Петровиче, царство ему небесное! Тогда был порядок, а нынче гусары только шампанское горазды пить и за юбками охотиться. Не пущу!
– Вы в самом деле лишаете меня выбора? – тихо произнес Алексей.
– В самом деле! Такова моя отцовская воля. Ты меня знаешь.
– Ну и вы, батюшка, меня знаете! Я своего добьюсь!
– Ишь ты! – Отец встал, прошелся по кабинету, успокаиваясь. – Пообвыкни здесь пока… Понравится – останешься, не понравится – ступай служить статским. Но в гусары не пойдешь! Ступай.
Сын коротко кивнул отцу и, по-военному повернувшись, вышел из кабинета.
А в Прилучине в это время отец и дочь Муромские играли в крокет, ожидая Рощиных. Вооружившись молоточками, они пытались прогнать деревянные шары сквозь воротца на специально оборудованной травяной лужайке.
Показалась карета Рощиных.
Григорий Иванович направился навстречу гостям. Из кареты вышли Рощин с женою и три их дочери.
– Здравствуйте, гости дорогие! Мы уж заждались, – сказал Муромский, подходя.
– Здравствуйте, Григорий Иванович. Мы ж договорились – к вечеру! Званы были на обед в Тугилово, к Берестовым, – отвечал Рощин.
Муромский нахмурился.
– Этот «хранитель русской старины» все обеды дает! – с иронией произнес он, возвращаясь на площадку для крокета. – И что же было? «Щи да каша – пища наша»?
– Щи, конечно, были – с грибами и пампушками, а еще телячья голова под соусом, ушное и «гусарская печень»! Ну и, конечно, пироги всех видов… Еле дышу… – потер довольно живот Рощин.
Муромский сглотнул слюну.
– Ну а мы вам заморское угощенье приготовили, – бодро сказал он. – Крокет! Европейская игра, уж получше, чем вист. Из Петербурга выписал. Попробуйте, Петр Сергеевич!
Рощин несмело взял из рук Муромского молоток, Лиза отдала свой жене Рощина.
– Папа, мы пойдем ко мне, – сказала Лиза отцу.
– Идите, идите, у вас свои тайны… – улыбнулся Муромский.
Девицы стайкой удалились, щебеча на ходу:
– Ах, Лиза, если б ты видела, как уморительно были одеты девицы Колбины!..
– И откуда только они берут свои наряды?!
– У них на платья были нашиты не цветы, а какие-то сушеные грибы!..
– …А в чем, скажите, смысл этой игры, Григорий Иванович? – осведомилась Рощина, вертя молоток в руках.
– Попасть шаром в воротца.
– И все? – усмехнулся Рощин.
– Да вы попадите сначала!
Рощин размахнулся и ударил. Шар улетел в кусты.
– Эк вы размашисто! – крякнул Муромский.
– По-русски! – рассмеялся Рощин. – Воля ваша, Григорий Иванович, а городки лучше. Там уж ударишь, так ударишь!
– Нам бы все сплеча… Сдержанности учиться надо, сдержанности и аккуратности! Англичане нам в этом сто очков вперед дадут. И в хозяйственной методе, кстати, – наставительно говорил Муромский, пока слуга, одетый английским жокеем, разыскивал в кустах шар.
– Весьма возможно. Только, знаете ли, «на чужой манер хлеб русский не родится». Не помню, кто сказал… – возразил гость.
– Да уж знаю кто… Берестов, небось. А вот Петр Великий завещал у Европы учиться!
– Далась вам эта civilisation européenne… У России свой путь!
В ответ Муромский сильно ударил шар и прогнал его сквозь все воротца.
В Лизиной светелке девицы Софья, Вера и Елена рассказывали подруге о своем новом знакомце.
– …И вот представь, – говорила и показывала Вера, – входит он, скользит взглядом по лицам и эдак равнодушно отворачивается… Вольдемар спрашивает: «Не скучно ли вам?» А Берестов выставил свой перстень – он у него в виде мертвой головы, представляешь? Протер перстень о рукав, глянул так на Вольдемара – и только что не зевнул!..
– Такой же гордец, как его батюшка, – определила Лиза.
– Ну прямо Чайльд-Гарольд! – сказала Елена.
– И ни за кем не волочился? – поинтересовалась Лиза.
– В нашу сторону даже не взглянул… – вздохнула Софья.
– Ну, тому причина есть… – Вера вынула из-за рукава сложенный вчетверо листок. – Вот почему он ни на кого не смотрит… Мне Оленька Колбина сегодня презентовала.
Все склонились над листком.
– Списано с письма Алексея Берестова в Москву. То есть не с письма, а с конверта… «Авдотье Петровне Курочкиной, в Москве, напротив Алексеевского монастыря, в доме медника Савельева… Прошу покорнейше доставить письмо сие А. Н. Р.» – прочитала Вера.
– А-эн-эр… – хором повторили девицы.
– Вот и поди отгадай, – огорчилась Софья.
– Если кому не терпится, можно и погадать… – лукаво и загадочно произнесла Лиза.
– Ой, Лизанька, как это? Скажи скорей! – встрепенулись девицы. – Что придумала?
Лизавета и сама загорелась.
– Сегодня же ночь на Ивана Купала, самая гадальная ночь! Деревенские будут через костры скакать, женихов загадывать… Будут венки по реке пускать…
– Можно еще луну зеркалом ловить, суженый покажется, – вставила Елена.
– Только это все пустое! – сверкала глазами Лиза. – А вот я от покойной нянюшки верное гадание знаю…
Девицы открыли рты.
– Вы ж сегодня у нас остаетесь? Вот и погадаем ночью, если не забоитесь…
Сестры испуганно притихли, а Лиза вновь взяла листок и задумчиво прочитала:
– А, эн, эр…
Следом за вороным конем, влекомым в поводу Настей, робко ступали по росной траве затуманенного луга четыре девушки, все в белых длинных рубахах и с распущенными волосами, как лесные нимфы или русалки. Последней шла самая младшая из девиц, Елена. Она прихватила с собой зеркало и нет-нет да и заглядывала в него, наведя на луну.
Посреди луга Настя остановила коня, сбросила с плеч шаль, обернула ею морду коня. Конь храпел, вздрагивал.
– Ну, кто первый?..
– Давай уж ты, Настенька!..
– Ну, ин ладно.
Настя ловко вскочила в седло.
– Водите!
Лиза взялась за повод и стала кружить коня на месте. Софья, Вера и Елена разошлись в три стороны и пошли по кругу, приговаривая хором вслед за Лизой:
Лиза отпустила повод. Конь потоптался на месте, помотал головой, крутнулся по своей воле – и вдруг уверенно пошел вперед в известном только ему направлении…
– Тпру! – не выдержала Настя.
Девушки подбежали.
– Настя, что там?!.. – спросила Лиза, глядя в ту сторону, куда указывала голова коня. А Насте уже давно это было ясно.
– Да наша деревня, Прилучино… – грустно ответила она. – В конюшню его тянет.
– Теперь я! – горячилась Лиза. – У тебя суженый и есть в нашей деревне…
Настя спрыгнула с коня, помогла усесться барышне. И все повторилось, как и в первый раз, только коня теперь кружила Настя.
На этот раз конь думал не долго. Всхрапнув и заржав, он сразу поскакал по лугу.
– Стой!.. Тпру, окаянный!.. Да стой же!.. – кричала Настя, не на шутку встревожась.
Девицы визжали. Конь вдруг круто забрал вправо, поскакал немного по прямой – и сам остановился как вкопанный…
Когда все подбежали, перепуганная Лиза сидела неподвижно, намертво вцепившись в холку коня и устремив взор вперед, в непроглядный туман.
– Настя… – помертвевшими губами еле выговорила Лиза. – Куда это он так сразу поскакал? На конюшню, что ли?..
– Да нет, барышня, – ответила Настя, оглядевшись и определив направление. – В Тугилово! К Берестовым…
Лиза одевалась. Она была уже в нижнем белье с рюшами, в панталонах и туфельках, теперь же выбирала платье. Настя одно за другим извлекала из платяного шкафа наряды и показывала ей.
– Не хочу, – говорила Лиза.
– А это?
– Не… Сегодня не нравится.
– Вчера ж нравилось. Что же сегодня?
– Вчера было вчера. Давай зелененькое…. Там где-то… – Лиза пошевелила пальчиками, показывая, где висит платье.
– Воля ваша…
Настя достала зеленое платье, показала Лизе. Та наконец удовлетворенно закивала и замахала руками: давай сюда! Настя сняла платьице с вешалки, принялась наряжать барышню, помогла ей надеть его, а затем начала зашнуровывать и застегивать многочисленные шнурки и застежки. Лиза оглядывала себя придирчиво, будто на бал собиралась.
– Позвольте мне сегодня пойти в гости, – сказала вдруг Настя.
– Изволь. А куда? – беспечно ответила барышня.
– В Тугилово, к Берестовым…
При этих словах Лиза как-то напряглась и внимательно посмотрела на свою служанку. Та продолжала:
– Поварова жена у них именинница и вчера приходила звать нас отобедать.
– Вот! – Лиза хлопнула себя по бокам. – Господа в ссоре, а слуги друг друга угощают!
– А какое нам дело до господ! – возразила Настя. – К тому же я ваша, а не папенькина. Это папенька ваш в ссоре с тугиловским барином. А вы ведь не бранились еще с молодым Берестовым…
– И побранюсь! Непременно побранюсь! – топнула ножкой Лиза. – Как только увижу – тут же и побранюсь!.. Вот только увидеть как? – печально закончила она.
– Старики пускай себе дерутся, коли им весело. А ваше дело – молодое! – Настя толкнула барышню локтем в бок и расхохоталась.
– Постарайся, Настя, увидеть Алексея Берестова, да расскажи мне хорошенько, каков он собою и что за человек, – наставительно произнесла Лиза.
– И носит ли он усы, – весело подхватила Настя.
– Что ты несешь, Настя! – Лизины бровки сошлись к переносице. – Какие усы? При чем здесь усы?!..
– Так вы же загадали на усы, – опешила Настя. – Сами говорили…
– Ничего я не говорила! Мало ли что я говорила! Говорила да забыла… Ступай к своим Берестовым и делай там, что хочешь!
С этими словами Лиза поспешила к лесенке, чтобы спуститься вниз к завтраку.
Молодая дворня, парни и девки числом около двадцати, играли в горелки на краю барского сада в Тугилово. Выстроившись попарно «столбцом», они звонко подхватывали хором вслед за одиноким «горевшим»:
Задняя чета разбежалась врознь, «горевший» парень стремительно догнал девку и встал с нею в голову столбца. Новый одиночка стал «гореть»:
И все весело подхватили:
Гости постарше издали наблюдали за игрой, сидя вкруг стола, накрытого к чаю прямо под яблонями, вблизи кухонного флигеля. Жена тугиловского повара, именинница Лукерья Федотовна, восседала с мужем во главе стола, на коем центральное место занимал пузатый медный самовар с поставленным сверху фаянсовым чайником, расписанным красными петухами. Рядом с именинницей сидела приказчица Берестовых со своими двумя дочерьми. Одеты они были с барского плеча, а потому в горелки не играли. Среди прочих сидели прилучинские – Ненила и Анисья Егоровна, ключница Муромского. (Настя и Дунька играли с молодыми).
Стол был уставлен вареньями и печеньями. Кроме родного, домашнего, было и барское угощенье – синее, красное и полосатое бланманже. Гости чинно хлебали чай из блюдец, мирно беседовали.
– Блажманже кушайте, гости дорогие, – угощала Лукерья Федотовна. – Блажманже мой Ваня как самому барину готовил.
Повар Иван Семенович, уже изрядно под хмельком, сиял как тот начищенный медный самовар, что стоял на столе. Прикрывая глаза, он задушевно выводил на балалайке «Ясного сокола». Егерь Никита искусно ему подыгрывал.
Бланманже накладывали в розеточки осторожно, с почтением.
– Ты, Лукерья, неверно говоришь, – молвила приказчица. Барин велит говорить «бланманже», а не «блажманже». Очень серчает.
– Пущай «бланманже», – согласилась Лукерья. – А по мне «блажманже» красивше.
– Нашему барину такого бы повара, – сказала Ненила. – Глядишь, и нам перепало бы. А то и себя, и всех овсянкой заморил. И мясо всегда сырое, с кровью. Бр-р!..
– Это он после кончины барыни на аглицкую моду свихнулся, – пояснила Анисья Егоровна.
– Обеднял, что ли? – посочувствовала приказчица.
– Овес не от бедности, – вступилась за барина ключница. – Овес для здоровья полезный.
– Лошадям он полезный, – буркнула Ненила.
Иван Семенович вдруг встал и расплылся в улыбке, указывая пальцем:
– Вона!.. Молодой барин прискакали-с…
Все посмотрели туда, где среди деревьев ярко светилась над крупом коня белая рубаха, мелькая из света в тень.
Алексей Берестов придержал коня и повел его шагом, по кругу приближаясь к играющим. Он был разгорячен верховой прогулкой – щеки горели, глаза сверкали, ворот рубахи был широко распахнут. Картинно подбоченясь, он игриво поглядывал на парней и девок. Те немного стушевались присутствием барина, но, переглянувшись, продолжили игру. Озорно тряхнув белокурой головой, «горевший» заголосил лукавую запевку:
хором вопросили девки и ребята.
смело ответствовал он, кося глазом на барина.
Последняя пара разбежалась, «горевший» стремглав пустился за девкой и скоро догнал ее – признаться, она не очень спешила. Новая чета встала в голову столбца, случившийся одиноким занял свое место…
И тут молодой барин не утерпел. Он спрыгнул с коня, подвел его к «горевшему» и, передавая узду, приказал:
– Погуляй и сведи на конюшню. Теперь я гореть буду!
Все оживились, засмеялись, ожидая забавы.
Последней парой стояли Настя и Дунька, парней на всех девушек не хватило.
– Ой, – задохнулась от страха Дунька. – Пропали…
– Ништо, – Настя подобралась вся, как кошка, – меня ему не догнать…
– Гори, гори ясно! – закричал барин громко, не хуже деревенских. – Чтобы не погасло!
Голос его не терялся даже в хоре.
– Раз, два, три – огонь, гори! – выкрикнул Алексей Берестов и сорвался пулей с места.
Настя и Дунька порскнули в разные стороны. Дунька заметалась, заверещала, обмерла – и встала, как столб, закрыв глаза. Но барин как ветер промчался мимо, устремившись за бойкой Настей. Только мимоходом коснулся Дуньки рукой.
– Ишь, какая! Ужо я тебя! – раззадорившись, кричал он Насте.
Та бегала кругами, ловко увертываясь среди деревьев.
Парни и девки не оставались безучастными.
– Шибче, барин! – подбадривали ребята. – За косу ее хватай!..
– Лети, Настена!.. Лети, касатка!.. Не поддавайся!..
За чайным столом, забыв чинность, все поднялись и с интересом следили за игрой.
– Бешеный какой… – охнула Ненила.
– Сроду такого не видывала, – подивилась Анисья Егоровна, – чтобы барину – и в горелки с дворовыми бегать…
– Они у нас – чистый огонь-с, – с одобрением сказал Иван Семенович.
Алексей наконец догнал Настю и с ходу, поворотив ее лицом к себе, крепко поцеловал в губы.
– Ох! – только и успела охнуть она, как барин тут же припечатал ей второй поцелуй.
– Вот охальник… – потрясенно прошептала Ненила, опускаясь на скамью.
Все остальные – и молодежь, и пожилые – были довольны победой барина и кликами выражали свое одобрение. Иван Семенович ударил плясовую.
– …Ты откуда такая взялась? – запыхавшись, спрашивал Алексей, держа Настю за руку и ведя ее в голову столбца. – Я тебя не знаю…
– Прилучинская я. Григория Ивановича Муромского, соседа вашего…
– Этого сумасшедшего англомана?
– Как-как? – не поняла Настя. – И вовсе он не сумасшедший. Он хороший. А дочка у него – загляденье.
– Ну да! Знаю я здешних барышень. У них одни книжки в голове. Жеманницы. Слова попросту не скажут. Не то что ты!
Они встали на свое место впереди всех. Перед ними стояла Дунька, надув губы и с глазами, полными слез.
– Ну что ты? – с улыбкой спросил Берестов. – Начинай!
Дунька помотала головой и указала пальцем на Настю.
– Ей гореть… Барин меня первую догнал.
Алексей оторопел, изумленно оглядел Дуньку.
– Ах, тебя первую?! – он рассмеялся. – Ну так получай награду!
Он крепко обнял Дуню и наградил ее поцелуем в губы.
Спускались летние сумерки над Прилучиным, из раскрытых окон барского дома доносились звуки фортепиано. Это играла мисс Жаксон.
В глубине парка, в конце отдаленной аллеи, Лиза с нетерпением ожидала возвращения Насти.
Вот послышались шаги, Настя быстро вышла на аллею и ойкнула, едва не столкнувшись с барышней.
– Наконец-то, – выдохнула Лиза, схватила Настю за руку и усадила на ближайшую скамью. – Рассказывай…
– Ну, Лизавета Григорьевна, – сказала Настя, переведя дух, – видела я молодого Берестова!.. Нагляделась довольно – целый день были вместе…
– Расскажи, расскажи по порядку!
– Извольте-с… – Настя посидела еще немного, успокаивая дыхание, и начала: – Вот пошли мы, как вы разрешили, на именины поваровой жены в Тугилово – я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька…
– Хорошо, знаю! – Лиза в нетерпении дернула Настю за рукав. – Ну, потом?
– Позвольте-с, расскажу все по порядку… Вот пришли мы к самому обеду. Комната полна была народу. Были колбинские, захарьевские, приказчица с дочерьми, хлупинские…
– Ну! А Берестов?
– Погодите-с, – Настя превосходно замечала возбуждение барышни, но, шутя, играла с нею, как кошка с мышью. – Вот мы сели за стол, приказчица на первом месте, я подле нее… А дочери и надулись, да мне наплевать на них!..
– Ах, Настя, как ты скучна с вечными своими подробностями! – Лиза вскочила со скамьи. – Мочи нет слушать!
Она сделала вид, что ей вовсе уже не интересен Настин рассказ, и решительно направилась к дому.
– Да как же вы нетерпеливы! – Настя поспешила за ней.
Возле ограды барышня замедлила шаг, и Настя продолжила:
– Ну вот, вышли мы из-за стола… А сидели мы часа три, и обед был славный…
– Настя!
– Вот вышли мы из-за стола и перешли в сад чай пить, а молодые стали играть в горелки, и мы с Дунькой тоже. И как только пришел наш черед бежать – тут молодой барин и явился! Прискакал на коне, как гусар!..
Лиза остановилась, как споткнулась.
– Ну, что ж? Правда ли, что он так хорош собой?
– Удивительно хорош! – Настя показала, каков был барин на коне. – Красавец, можно сказать: стройный, румянец во всю щеку – и усы… Премиленькие такие усики!
Лиза как будто и не слышала про усы, пошла далее.
– А я так думала, что лицо у него бледное… – разочарованно промолвила она. – Что же, каков он тебе показался? Печален, задумчив?..
– Что вы! Долой с коня – и ну с нами в горелки бегать!
– С вами в горелки бегать?! Невозможно!
– Очень возможно! Да что еще выдумал: поймает – и ну целовать! – И припомнила: – А усики-то щекочутся…
Тут уж Лиза встала как вкопанная, всплеснула руками и уставилась на Настю пристально. Помолчала и сказала:
– Воля твоя, Настя, ты врешь.
– Воля ваша, барышня, не вру, – Настя тоже не отводила глаз. – Я насилу от него отделалась. Целый день с нами так и провозился…
Лиза круто отвернулась от Насти и быстро пошла прочь, вскричав на ходу:
– Да как же говорят, что он влюблен и ни на кого не смотрит?!
– Не знаю-с! – поспешая за нею, тараторила Настя. – А на меня так уж слишком смотрел! Да и на Таню, приказчикову дочь, тоже, да и на Пашу колбинскую, да грех сказать – никого не обидел, даже нашу Дуньку! Такой баловник!..
– Это удивительно… Да что он в Дуньке-то нашел?!
С этими словами, сказанными громко, не таясь, они вошли в дом.
И вот уже Настя собирала барышню ко сну. Сидя перед зеркалом и заплетая волосы на ночь, Лиза спросила:
– А что в доме про него слышно?
– Про кого? – отозвалась Настя, застилая постель.
– Ах, Настя! Да про Берестова же!
– А что слышно… Барин, сказывают, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно нехорошо: за девушками слишком любит гоняться. Да, по мне, это еще не беда: со временем остепенится…
Настя уложила барышню в постелю, укрыла одеялом, подоткнула под бочок, как маленькой.
– Как бы мне хотелось его видеть! – сказала Лиза со вздохом, уже борясь со сном.
Настя присела на край кровати, заговорила шепотом, будто сказку на ночь рассказывала:
– Да что же тут мудреного?.. Тугилово от нас недалеко, всего три версты… Подите гулять в ту сторону или поезжайте верхом… Вы верно встретите его… Он же всякий день, рано поутру, ходит с ружьем на охоту…
– Да нет, нехорошо… – возражала Лиза, уже прикрыв глаза. – Он может подумать, что я за ним гоняюсь… К тому же отцы наши в ссоре, так и мне все же нельзя будет с ним познакомиться… – она примолкла, засыпая.
– Ну поглядим еще… Утро вечера мудренее… – успокоила ее Настя.
Вдруг Лиза села на постели, широко раскрыв глаза.
– Ах, Настя! Знаешь ли, что?!
– Ахти, господи!.. – отпрянула Настя.
– Наряжусь я крестьянкою!
Настя прыснула, прижала пальцы к губам и сказала:
– А и в самом деле! Наденьте толстую рубашку, сарафан – да и ступайте смело в Тугилово! Ручаюсь вам, что Берестов уж вас не прозевает…
– А по-здешнему я говорить умею прекрасно, – Лиза снова упала на подушку, повернулась на бок и счастливо прошептала: – Ах, Настя, милая Настя! Какая славная выдумка!..
И тотчас же заснула.
Настя перекрестила ее, загасила свечи и вышла вон.
И тотчас светелка Лизы наполнилась лунным сиянием.
Глаза девы распахнулись, она повернулась к окну. Сквозь ветки липы прямо на нее смотрела круглая луна.
Лиза встала, подошла к окну.
Двор усадьбы, сад, село на холме и далекий лес – все было залито голубым лунным светом.
Лиза вздохнула и вернулась к постели. Но не легла, а только присела – не спалось…
– Авдотьюшка, дружочек, дай хоть один блиночек! – верещал Петрушка.
отвечала кукла Авдотья, скрываясь за пестрым пологом, свисавшим с обруча над головою бродячего кукольника.
увещевал надетый на руку Петрушка.
прорычал грозным басом кукольный муж, появляясь над пологом и принимаясь дубасить Петрушку колотушкой.
Скрипучий, пронзительный голос Петрушки, изображаемый с помощью пищика, доносился до крайних рядов небольшого уездного базара, куда лихо подкатила легкая летняя коляска. В ней сидели Лиза и Настя, правила коляской Дунька. Осадив лошадей, она вопросительно оглянулась назад. Настя и барышня, раскрыв рты, с одинаковым любопытством глазели по сторонам. А вокруг кипела базарная жизнь: стоял неумолчный говор, мычали коровы, привязанные к телегам, били крыльями куры и гуси, блеяли в загоне овцы…
Мужики, бабы, девки, парни из окрестных сел, с корзинами и без, сновали между рядами и телегами, с которых продавали овощи, фрукты, мясо, птицу, лапти, горшки и еще всякую утварь, живность и снедь. Вот проехал мимо барин верхом на мерине, которого вел под уздцы стремянный, следом тащился слуга. Барин указывал ему, что купить. Проезжали и другие коляски, переваливаясь на рытвинах, в них сидели барыни и барышни, тоже с интересом глазели по сторонам, выбирали товары.
Небо было ясное, высокое, голубое…
О чем распорядилась Лиза, с помощью Насти сойдя с коляски, не было слышно за шумом базара, а только Настя, получив денег, стремглав побежала к единственной лавке. Дунька осталась сидеть на облучке, а Лиза побрела вдоль торговых рядов.
Одни торговцы зазывали, выкликали товар, другие стояли молча, будто им и дела нет, да утирали раскрасневшиеся от жары лица.
Рядом другой продавец старался:
За прилавком с деревянными и глиняными игрушками кудрявый весельчак выкрикивал:
Но Лиза уже не могла оторвать глаз от «панорамы», то есть яркого ящика с двумя увеличительными стеклами и коньком наверху, внутри которого вращались «картины». Рядом стоял дед-раешник, одетый в серый домотканый кафтан, расшитый желтой и красной тесьмой, в лаптях и шапке-коломенке, на которой болтались цветные ленточки. Он крутил рукоять и пояснял:
Лиза не утерпела и припала к увеличительному стеклу. Ах, какая красота ей открылась!..
слышала Лиза речь деда, —
– Барышня! – дернула Лизу за рукав Настя, и барышня с неохотой оторвалась от прелестной картины.
– Вот! – в одной руке Настя держала четыре аршина толстого полотна, в другой – пятиаршинный кусок синей китайки.
– Изрядно, голубушка! – порадовалась Лиза. – Теперь – пуговки медные! Пошли к офене!
Лиза не забыла дать деду денежку, ухватила Настю за рукав и потянула за собой.
Коробейник щедро насыпал Насте полную горстку пуговок.
– На пятиалтынный не много ли? – улыбнулась ему Настя.
– Для такой раскрасавицы лишнего не жалко, – сверкнул глазом офеня и прибавил потаенно: – А для барышни отдушки есть… Иноземные!..
– Благодарствуйте! – Настя поклонилась офене и поспешила за барышней, которая уже устремилась на звук волынки. Это на полянке за базаром, в окружении толпы зевак, показывал свое искусство медвежатник.
– А ну-ка, мишенька, – говорил он, – покажи, как бабушка Ерофеевна блины на Масленой печь собиралась, блинов не напекла, только сослепу руки сожгла да от дров угорела? Ах, блины, блинцы!..
Медведь лизал лапу и ревел. Зрители добродушно смеялись, а Лиза и Настя пуще всех.
– А как, Михаил Потапыч, красные девицы белятся-румянятся, в зеркальце смотрятся, прихорашиваются?..
Медведь уселся, одной лапой стал тереть морду, а другой вертел перед собой…
В девичьей все были заняты делом: кто ткал, кто прял, кто шил, кто вязал. А кто и вышивал. В большой комнате было светло и уютно: в солнечных лучах плавали пылинки, горела лампадка пред иконой Богоматери, мирно постукивал ткацкий станок да журчали веретена. Девушки работали и пели – ладно, негромко и печально.
Настя и Дунька трудились над нарядом для барышни. Одна обметывала ворот у рубахи, другая пришивала пуговки к сарафану.
Дверь тихонько приоткрылась, заглянула барышня, спросила кивком – ну как, готово ли?..
Настя и Дунька согласно кивнули в ответ.
Тогда Лизавета широко распахнула дверь и вошла решительно, по-хозяйски. Прошлась между девками, поглядывая строго – кто чего наработал, и вышла, на ходу еще раз покосившись на Настю и дав ей знак: жду, мол.
По уходу хозяйки Настя и Дунька скорехонько прикончили дело, перекусили нитки – и Настя на вытянутых руках вынесла сшитый синий сарафан и белую полотняную рубаху.
Не прекращая пения, девушки переглянулись улыбчиво – все-то они знали…
– А ведь признайся, Настя, никогда еще не казалась я тебе так мила? – спросила Лиза, примеривая обнову перед зеркалом в своей светелке. – И почему я не родилась крестьянкою?!
Она с удовольствием оглядела себя с головы до ног, потом низко поклонилась зеркалу, опустив руку до пола.
– Благодарствуйте, барин! – выпрямилась и покачала головою: – Не пойму я, что вы говорите… – и сделала глупое лицо. – Я дочь Василья-кузнеца, из Прилучина, иду по грибы!.. Ну как, Настя, похоже? – Лиза по-крестьянски закрылась рукавом.
Настя критически смотрела на барышню, скрестив руки на груди и подперев подбородок кулачком.
– Уж больно личико у вас… – Настя не могла подобрать слово, наконец нашла. – Беленькое…
– А ты хочешь, чтоб оно черненьким было? Я, чай, не эфиоп!
Лиза рассмеялась и крутнулась перед зеркалом.
– Девка – и в туфлях! – фыркнула Настя. – Так не бывает.
Лиза задумалась на минуту – и сбросила туфельки.
– А босиком – бывает?
– Босиком бывает…
Прямо в белых нитяных чулочках Лиза сбежала вниз по лестнице, спорхнула с крыльца, пробежала несколько шагов по траве – и вдруг запрыгала, держась одной рукою за пятку.
– Ой, колется…
– Непривычны вы босиком, – подходя, сказала Настя. – Ножки нежные…
– Вели принести лапти, – приказала Лиза.
– Так по вашей ножке и не найти, больно мала, – засомневалась Настя.
– Тогда вели сплести! К утру чтобы были!.. – Лиза топнула необутой ножкой по земле, вновь вскрикнула от боли и схватилась за ногу.
Настя отломила веточку с куста, присела подле барышни и смерила веточкой ступню. Лишнее отломила.
…Весело помахивая веточкой-меркой, Настя бежала по тропинке вдоль берега. Река сверкала сквозь осоку, искрилась на перекатах. Змейкой струилась навстречу тропинка. Солнце мельтешило в листве. Настя жмурилась на бегу и чему-то улыбалась. На скрипучем мостке задержалась, глянула вниз. В прозрачной воде лениво шевелили хвостами голавли.
– Ужо я вас… – пообещала им Настя и сбежала с мостка, всполошив на мелководье белоснежных гусей. Они грозно зашипели вслед, но Настя уже скрылась за прибрежными кустами…
На лугу мирно паслись швейцарские коровы, позванивая своими колокольцами. Пастух Трофим, русый и кудрявый молодец, лежал навзничь в траве, запрокинув руки за голову, жевал травинку и смотрел в небо. Там захлебывался песней жаворонок.
– Трофи-и-им!.. – послышался крик Насти.
Пастух приподнялся на локте – вставать было лень – и с улыбкой поджидал девушку.
– Трофимушка! – Настя подбежала, запыхавшись, и села рядом. – Вот… – она протянула веточку и перевела дыхание, – надобно сплести пару лаптей по этой мерке.
– Изволь, – отвечал пастух, по-прежнему улыбаясь, – сплету тебе так, что любо-дорого… – он разглядел веточку. – Кому ж это понадобились детские лапоточки?..
– Не твое дело, – отвечала Настя. – Не замешкай только работою, принеси к завтрашнему утру. Страсть как надо!..
– Дорого обойдется… – Трофим лукаво прищурил глаз.
– Откуплюсь, не то… – Настя тоже улыбалась, смотрела ему в глаза и не спешила вставать.
– За скорую работу вперед платят… – протянул Трофим – и вдруг обхватил Настю, повалил в траву и принялся целовать.
Лиза тоже проснулась, соскочила с кровати и подбежала к окну.
Весь дом еще спал.
За воротами заспанная Настя ожидала пастуха.
Все ближе и ближе играл рожок, и вот уже деревенское стадо потянулось мимо барского дома. Трофим, перестав играть, подошел к Насте, отдал ей маленькие пестрые лапти и получил полтину в награждение. Этого ему показалось мало, он потянулся обнять Настю, но та отмахнулась, с досадою указав на барские покои.
Пастух снова заиграл и пошел восвояси. Стадо, пыля, потянулось к реке.
…Лиза любовалась собой, и так и сяк вертясь перед зеркалом, кокетливо держа косынку за углы, притопывая лапотками.
– Спасибо, милая Настя! – вполголоса говорила она, боясь потревожить свою соседку, мисс Жаксон. – Какая же ты славная! И что бы я без тебя?! Ну, с Богом?..
– Вы, барышня, в таком виде осрамитесь, – изрекла Настя.
– А что? – удивилась Лиза. – Чем не селянка?
– А волосы? – показала Настя. – Нешто так девки носят?
– И то! – спохватилась Лиза. – Заплетай скорей!..
Настя принялась заплетать ей косу, а Лиза в это время давала ей наставления:
– Если мисс Жаксон спросит, где я, скажи, что барышня, мол, решила с этого дни выполнять английское правило, встала пораньше и пошла гулять…
– А какое правило? Если спросит…
– Ну, барышня, такое мне и не повторить!..
– Скажи по-нашему: «Кто рано встает, тому Бог подает».
– Так-то лучше…
– Сама же ожидай меня… Ну, хоть на конюшне. Платье не забудь!..
Коса была заплетена, легла на грудь.
– Хороша девка! – одобрила Настя. – Кузовок не забудьте, вы ж по грибы идете…
Они беззвучно рассмеялись, прижимая пальцы к губам.
– В тугиловской роще не забирайте влево, – наставляла Настя, когда они тихонечко спускались по лестнице, – а то как раз угодите в Бесовское болото…
– Отчего-то оно бесовское?
– По-разному говорят… А вот как мне бабушка рассказывала. Еще до француза это было… Одна пастушка стерегла свиней недалече от этого болота. И сделалась беременною. И никак не могла объяснить, почему это случилось, только все повторяла про болотного беса…
– Ой, страхи какие!..
Заря сияла на востоке, и золотые ряды облаков ожидали солнца.
Лиза, казалось, не шла, а летела.
Ее ножки в пестреньких лапотках, мелькая, приминали седую от росы траву. Лиза озиралась на ходу, боясь какой-нибудь знакомой встречи, но при том веселилась по-младенчески и даже напевала под нос:
Только приблизившись к березовой роще, стоящей на рубеже отцовского владения, Лиза пошла тише. В сумрак рощи она вошла уже совсем тихо, как в храм.
Глухой, перекатный шум дерев приветствовал девушку. Веселость ее притихла. Сердце сильно билось, само не зная почему…
Лес потемнел, березы сменились осинами, стали попадаться все чаще хмурые ели. Скоро открылась тихая полянка, посередь которой, как зеркальце, отсвечивал далекое небо маленький бочажок-озерцо. Лиза огляделась, присела на бревно и заглянула в бочажок.
Таинственный мир открылся ей. Хозяином в нем был толстый жук-плывунец, то нырявший деловито в глубину, то лениво поднимавшийся к поверхности глотнуть воздуху. Мелкие козявки споро скользили по глади воды. Шныряли головастики, лягуха таращила глаза…
Лиза подняла голову. Она словно впервые увидала эту лесную жизнь, не зависящую от нее и в то же время слитную с нею.
Вот проскакала с ветки на ветку белка. Шмель, жужжа, вился вокруг цветка. Вдали за березами, ломая сучья и ветви, темной тенью прошествовал лось.
Лиза прилегла и стала смотреть на верхушки елей, уже освещенные солнцем, и на синее небо между ними. Мало-помалу предалась она сладкой мечтательности…
Вдруг прекрасная легавая собака залаяла на нее.
Лиза испуганно вскрикнула и вскочила на ноги.
– Tout beau, Sbogar, ici! – раздался мужской голос, и молодой охотник показался из-за кустарника. Это был Алексей Берестов.
– Не бойсь, милая, – сказал он Лизе, – собака моя не кусается…
Лиза оправилась от испуга и тотчас принялась играть свою роль.
– Да нет, барин, боюсь, – сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастенчивой. – Она, вишь, какая злая, ну как опять кинется…
Алексей подозвал к себе пса и прижал его к ноге, удерживая за загривок.
– Ну вот, иди себе спокойно…
Лиза пошла от него, поминутно оглядываясь.
Алексей между тем пристально глядел вслед молодой крестьянке. Вдруг спохватился, позвал:
– Если ты боишься, я провожу тебя!
Он накинул на собаку ошейник и заспешил за девушкой, шепча:
– Gracieuse… Frétillon…
Лиза тем временем вышла на дорожку, осененную с обеих сторон высокими деревьями. Алексей догнал ее, повесил ружье на плечо и зашагал рядом, искоса поглядывая на Лизу. Пес тянул вперед, мельтешил под ногами. Алексей отпустил его.
– Мы и без провожатых не заблудим, – сказала Лиза.
– Нам как раз по пути! – слукавил Алексей. – Ты ведь позволишь мне покуда идти подле себя?
– А кто те мешает? – ответила Лиза. – Вольному воля, а дорога мирская…
Лиза скромно опустила глаза.
Собака носилась кругами по лесу, распугивая птиц.
– Откуда ты? – спросил Алексей.
– Из Прилучина. Я дочь Василья-кузнеца, иду по грибы, – бойко, как по-писаному, отвечала Лиза. – А ты, барин? Тугиловский, что ль?
– Точно так, – отвечал Алексей. – А только я не барин, я камердинер молодого барина…
Лиза поглядела на него и засмеялась.
– А вот и врешь! – сказала она. – Не на дуру напал. Вижу, что ты сам барин!
– Почему же видишь?
– Да по всему.
– Однако ж?..
– Да как же барина со слугою не распознать? И одет-то не так, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по-нашему!..
Алексей рассмеялся. Хорошенькая поселянка все более нравилась ему. Некоторое время шли молча, Алексей тихонько насвистывал военную музыку. И вдруг остановились.
Поперек дороги разлилась широкая лужа.
Не успела Лиза сообразить, что ей предпринять, как молодой барин подхватил ее на руки и перенес через лужу, а перенеся – не сразу опустил на землю, задержал в объятиях.
Лиза отпрыгнула от него, не шутя замахнулась кузовком.
Сердце ее зашлось, слова никак не шли с языка.
– Вы!.. Да как вы!.. Ишь вы какой!..
Алексей опешил, стоял неподвижно.
Пес убрал язык, склонил голову набок.
Лиза овладела собой, опустила кузовок и сказала с важностию:
– Если вы хотите, чтобы мы были вперед приятелями, то не извольте забываться!..
Брови Алексея поднялись от удивления, он расхохотался.
– Это кто ж тебя научил так говорить-то, помилуй Бог!.. Уж не Настя ли, моя знакомая, девушка вашей барышни, как, бишь, ее зовут-то…
– Лизавета Григорьевна, – подсказала Лиза, поджав губы.
Она понимала, что вышла ненароком из своей роли, и теперь старалась поправить положение.
– А что думаешь, разве я и на барском дворе никогда не бываю?.. – сказала она. – Небось, всякого наслышалась и нагляделась…
– Так не сама ли это Лизавета Григорьевна распространяет просвещение между крестьян? – догадался Берестов и развел руками: – Non, c'est unique! Vraiment c'est un charme!..
– Я не по-нашему тоже могу… – сказала Лиза.
– Неужто? А ну-ка!
Лиза подумала и спросила таинственно:
– «Гутмонин» – знаешь, что такое?
– Ну, что? – улыбаясь, спросил Алексей.
– «Доброго вам здоровьичка», значит. По-аглицки…
Тут уж Берестов прямо покатился со смеху. Даже пес залаял от восторга. Лиза не удержалась, прыснула – и тоже раскатилась колокольчиком. Так они стояли и смеялись посреди дороги, то хлопая себя по бокам, то показывая друг на друга пальцами; и пес радостно прыгал между ними, и птицы гомонили над головами.
– Однако, – спохватилась Лиза, переведя дух, – болтая с тобою, грибов не наберешь… Иди-ка ты, барин, в сторону, а я в другую. Прощения просим… – в пояс поклонилась она ему.
Алексей утирал набежавшие от смеха слезы.
– Да как же тебя зовут хоть, душа моя? – спросил он.
– Акулиной зовут, – ответила Лиза и заспешила по тропке в сторону от дороги.
– Акулина! – крикнул Берестов, и в березовой роще будто аукнулось: «…Акулина-а!»
– Скоро буду в гости к твоему батюшке, жди!..
Лиза остановилась, испуганно оглянулась.
– К какому батюшке?.. – еле вымолвила она.
– К Василью-кузнецу, – Алексей шел к ней.
– Что ты, что ты! – возвразила с живостию Лиза, возвращаясь. – Ради Христа, не приходи…
– Что так?
– Коли дома узнают, что я с барином в роще болтала наедине, то мне беда будет… Отец прибьет меня до смерти!
– Да я непременно хочу с тобой опять видеться!
– Ну я когда-нибудь опять сюда приду за грибами…
– Когда же?!
– Да хоть завтра.
Они опять стояли рядом. Их руки соединились. Лизины тонкие пальчики хотели высвободиться, пальцы Алексея удерживали их.
– Милая Акулина, расцеловал бы тебя, да не смею… Так завтра, в это время, не правда ли?
– Да, да… Да пусти же, барин, мне домой пора…
– И ты не обманешь меня?
– Не обману.
– Побожись!
Она наконец освободила руки и перекрестилась:
– Ну вот те Святая Пятница, приду.
И побежала прочь, теряясь меж березовых стволов.
Алексей счастливо смотрел ей вслед, потом вдруг сорвал с головы картуз, запустил в небо и навскидку пальнул по нему из ружья.
Картуз разлетелся в пух и прах.
…Лиза открыла скрипучую дверь, навешенную в воротах конюшни, и шагнула в полумрак, где жарко блестели глаза лошадей в стойлах, да выгибались дуги повозок, да блестели лаком крылья колясок.
– Настя!.. – шепотом позвала Лиза. – Ты здесь?
– А?! Что?.. – испуганно всполошилась Настя совсем рядом.
Она, оказывается, спала на сиденье барской кареты, подложив под голову узелок с одеждой барышни.
– Фу, как ты меня напугала!.. – вскрикнула Лиза. – Спишь, никак?
– Ну и сплю… А че мне делать? Мне поутру миловаться не с кем… – съязвила Настя.
Но Лиза уже торопливо расплетала косу и пропустила ее слова мимо ушей.
– Давай скорей одеваться!
– Ну расскажите же, барышня! – нетерпеливо спросила Настя. – Виделись с ним?
– Да, повстречались…
– И… что?
– И ничего. А ты что думала?
– Целовал вас?
– Вон что сочинила!.. Да как он посмел бы!
– Очень бы и посмел, – сказала Настя. – А то я не знаю!
– Нет, Настя… Не трогал он меня, да я и не далась бы!
Лиза начала переодеваться – сняла сарафан, рубашку…
Лошади, повернув морды, скосили любопытные глаза.
С помощью Насти Лиза облачилась в свое платье.
– Мы просто поговорили и… разошлись.
– И все?! – разочарованно спросила Настя.
– И все… – вздохнула Лиза, опуская голову, и вдруг победно вскричала: – Завтра утром опять встретимся!
Она толкнула Настю в бок, отчего служанка завалилась на охапку сена, подле которой они разговаривали.
– Ай да барышня! Ну вот так давно бы! А то… – Настя хохотала, катаясь на сене.
Григорий Иванович хлопнул добрую рюмку водки, спрятал в шкафчик графин и рюмку и, дернув плечом в сторону укоризненного взгляда мисс Жаксон, уселся за стол, на котором уже был накрыт завтрак.
Мисс Жаксон, как всегда, нарезывала тартинки.
– Good morning, – сказала Лиза, входя. – Что значит: «Доброго всем здоровьичка»!..
– Morning… – мисс Жаксон округлила глаза.
– Морнинг, морнинг, душенька! – радостно приветствовал ее отец.
Чмокнув папеньку, Лиза заняла свое место.
– Ты, говорят, гуляла поутру… – начал отец, отведывая тартинок. – Это похвально. Нет ничего здоровее, как просыпаться на заре! Не так ли, мисс Жаксон? – при этом он неприметно подмигнул дочери.
– Early to bed and early to rise… – начала мисс, а Лиза и Григорий Иванович хором закончили:
– …makes the man healthy, wealthy and wise!..
Мисс Жаксон поджала губы и уткнулась в овсянку. Добрейший Григорий Иванович постарался загладить эту беззлобную шутку, продолжив разговор:
– Ты помнишь, Лизанька, сколько жил Левенгук?
– А кто это, папенька?
– Ну, Лизок…
– Miss Bethy, we're studying this scientist! – сказала мисс Жаксон. – Мы учить о нем его жизнь прошлом годе.
– Ах, я забыла! – беспечно отозвалась Лиза. – Так кто же это?
– Этот голландец изобрел такой прибор, в котором видны мельчайшие твари. Но дело совсем не в этом, – отец наставительно поднял вилку. – Он прожил девяносто один год! И все потому, что вставал каждый день в пять утра и отправлялся собирать свои коллекции. Зимой и летом!..
– И совсем не пил водка, – вмешалась мисс Жаксон.
– Это уж конечно… – смущенно крякнул Григорий Иванович.
– Я теперь тоже собираю коллекции, – сказала Лиза.
– What is kind of your collection? – язвительно поинтересовалась мисс Жаксон.
– Это такие… усатые… Впрочем, весьма симпатичные! Водятся в рощах, выходят на охоту рано-рано…
– Тебе удалось поймать хоть одного? – спросил Григорий Иванович, слушавший с интересом.
– Я только одного такого и видела, – ответила Лиза, чему-то улыбаясь. – Но я его поймаю!..
– А где же ты гуляла?
– В тугиловской роще.
– Вот это напрасно, – огорчился отец. – Ты не должна туда ходить. Лови своих… усатых в другой стороне. Помни, Лиза, Иван Петрович Берестов – враг нашему семейству. Не приведи Господь, увидит тебя на своих землях – позору не оберешься!..
– Хорошо, папенька, – потупила глаза Лиза. – Я вам обещаю.
К полудню стало жарко.
Прикрывшись от солнца зонтиками, Лиза и Настя тряслись в легкой коляске, которая бойко катила по пыльной дороге среди раздольных прилучинских полей. Эта конная прогулка была придумана Лизой только для того, чтобы наедине с Настей, без помех, хорошенько рассудить происшедшее.
– Нет-нет, Настя, я все обдумала! – говорила Лиза горячо. – С моей стороны это было легкомыслие, не боле… Я не должна больше ходить в рощу. Да я и папеньке обещала!
– А Берестову?! – наклонясь поближе, вполголоса возразила Настя, таясь от Дуньки, которая, как всегда, лихо правила лошадьми. – Берестову тож обещали!..
– И ему обещала… – сникла Лиза. – Ах ты, Господи, как же поступить?!..
– Да кто узнает? Вам ведь хочется, а чего хочется, того и просится!
– Нет, милая Настя, – серьезно возразила Лиза. – Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит!
– А он вам разве велит? – нашла Настя резон. – Папенька велит, а папенька, чай, не Господь Бог…
– Тпру-у-у! – резко остановила лошадей Дунька и обернулась: – Барышня, Буланка похрамывает, перековать бы надо. Когда еще мимо кузни поедем… Что прикажете?
– Делай, как знаешь, – вяло махнула рукой Лиза, разомлевшая от жары; стала обмахиваться веером.
Вышел кузнец Василий, земно поклонился барышне, поприветствовал:
– С вёдром тебя, матушка!
– Спаси вас Бог… – кивнула Лиза.
Кузнец стал осматривать копыта Буланки, вместе с Дунькой они распрягли кобылу, повели к кузнице.
– Во, – тихо сказала Настя и показала глазами, – ваша крестница… Акулина, дочь Василия.
– Что? – не поняла Лиза, потом посмотрела в сторону кузницы – и увидела там на завалинке толстую рябую девку в рубахе на голое тело, которая что-то ела, лениво отгоняя мух и рассеянно следя за тем, как играют в бабки златовласые, замаранные ребятишки – очевидно, ее братья.
– Да-да… – растерянно прошептала Лиза. – Знаю…
Настя постращала барышню:
– А ну как Берестов, не найдя вас в роще, побежит в кузню да увидит ее?! Да и поймет, что вы его обманули?!
Лиза обмерла, замотала головой:
– Нет, Берестов не пойдет в Прилучино! Ему это будет неприлично!..
– Прилично – неприлично… Не найдет вас – точно так и сделает! – твердила свое Настя. – Завтра же и сделает!..
– Ой, и вправду! Он может! Он такой! – испугалась Лиза. – Так ты считаешь – надобно идти?
– А то как же? Назвались груздем – полезайте в кузов…
– Ну, тогда в последний раз! – решилась Лиза.
Кузнец начал колотить молотом по раскаленной полоске железа, сгибая ее в подкову…
Отдохнувши после обеда, Иван Петрович Берестов имел обыкновение час-другой диктовать сыну свои мемуары.
Сидя за столом в кабинете и по-школярски прикусив язык, Алексей торопливо скрипел пером, еле успевая за отцом. А тот, расхаживая туда-сюда по кабинету, воодушевленно изрекал:
– …Невозможно без прискорбия видеть уничижения наших исторических родов… Никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат…
Иван Петрович задумался, оформляя следующую мысль и бормоча себе под нос.
Алексей поднял глаза от бумаги и тоже задумался. Мысли его улетели далеко, он улыбался…
А отец уже продолжил диктовку:
– Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: «Гражданину Минину и князю Пожарскому»!.. Ты успеваешь, Алексей?
Берестов-младший спохватился, снова шустро заскрипел пером.
– Какой князь Пожарский? Что такое гражданин Минин? – горячился Берестов-старший. – Был окольничий князь Дмитрий Михайлович Пожарский и мещанин Козьма Минич Сухорукий, выборный человек от всего государства! Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей… Жалок народ, для коего прошедшее не существует!
Утомившись, Иван Петрович расслабленно опустился в кресла. И тогда Алексей решился.
– Батюшка, позвольте сказать…
– Что? – живо повернулся отец. – Ты не согласен?
– Да нет, я не о том… – смешался сын. – Лошадь у меня расковалась.
– Ну так вели подковать, – с досадой сказал отец.
– Степан подковал, да плохо. Видно, пьян был…
– Пьян был – выпороть! Только я что-то не очень верю. Степан и пьяный подкует так, что любо-дорого… Ну вели перековать! И не перебивай по пустякам! О чем бишь я…
– А вы разрешите перековать у другого кузнеца? – не отставал Алексей.
– У кого же другого? У нас один кузнец.
– В Прилучине, говорят, есть Василий. Хороший кузнец…
– Что-о?.. – отец грозно поднялся с кресел. – В Прилучине?! У Муромского? Да как ты посмел даже подумать такое?! Знаешь, как он обо мне отозвался недавно, Хлупин давеча сказывал?.. «Провинциальный медведь»! Мы для него – дураки неотесанные, дремучие… А он, значит, отесанный. По-англицки отесанный, ровный со всех боков!.. И не думай.
Отец походил еще по кабинету, пофыркивая, потом раздраженно сказал:
– С мысли сбил… Ну все, на сегодня довольно. Ступай! – И стал усердно набивать чубук.
Алексей понуро направился к выходу, затворил за собою дверь и только там, в гостиной, обернувшись к двери, показал ей язык – и огляделся тут же: не видел ли кто из слуг? Потом уныло поплелся к себе. Поднявшись в свою комнату, он бросился на софу лицом в подушку.
И привиделась ему пронизанная утренними лучами солнца березовая роща, и звонко смеющаяся милая Акулина, и радостно лающий пес, прыгающий ему на грудь и облизывающий лицо!..
От этого Алексей и проснулся, рывком сел на софе.
Пес жарко дышал ему в лицо, повизгивая, срываясь на лай. В дверях стоял заспанный егерь.
– Велели пораньше разбудить, барин…
Было пять часов утра.
Через несколько секунд Алексей уже выскочил на крыльцо с ружьем в руках. Пес прыгал следом.
Алексей свистнул – и они оба побежали в сторону леса.
– Барин! Ружье-то не заряжено! – крикнул вслед егерь. – Ружье зарядить забыл… – сокрушенно вздохнул он, почесался и побрел досыпать.
Алексей явился в рощу первым. Огляделся, проверяя, точно ли определил место первой встречи, затем подозвал собаку и, прицепив к ошейнику поводок, привязал пса в сторонке к дереву.
– Pardon, mon ami, attendez ici… Важный разговор.
И тут увидел меж кустарника мелькнувший синий сарафан. Алексей живо спрятался за широким стволом старого дуба.
Лиза, не заметив его, прошла рядом в печальной задумчивости. Алексей выпрыгнул из-за дерева и, припав на одно колено, крепко схватил ее за руку.
– Акулина, душа моя! Пришла… Я заждался сегодняшнего утра!
Лиза улыбнулась ему.
– Встань, барин, что ты, право…
– А почему глазки грустные? – спросил он с нежностию, поднимаясь. – Что случилось?..
– А то и случилось, барин, что видимся мы в последний раз. Сегодня уж я пришла, не смогла не сдержать данного тебе слова, но более не приду, не обессудь…
– Но почему же? – вскричал Алексей.
– Да уж потому, что ни к чему доброму эти встречи довести нас не могут. Нельзя нам видеться, нехорошо это…
– Да что ж в этом нехорошего, милая Акулина?! Поверь, ничего дурного я и в мыслях не имею!..
– Нет, барин, тайное всегда грех, потом непременно каяться придется. Не дай бог, кто узнает – барин с крестьянкою встречается! И тебе не сдобровать, а уж мне… – девушка безнадежно махнула рукой и пошла прочь.
– Постой, не спеши… – Алексей догнал ее, подвел к пеньку, усадил. – Теперь выслушай меня… Такой девушки, как ты, я еще никогда не встречал, Господь свидетель. Это он мне тебя послал! И я заверяю его и тебя в полной невинности моих желаний!.. Я обещаю никогда не подать тебе и малого повода к раскаянию! Буду повиноваться тебе во всем, – он говорил языком истинной страсти и в эту минуту был точно влюблен, – только не лишай меня единственной отныне отрады: видеться с тобою наедине, хотя бы через день, хотя бы дважды в неделю!..
Лиза выслушала его и покачала головой:
– Сегодня – последний раз…
– Никогда не говори – последний раз! Не нам решать – какой раз последний, а какой нет, – возразил Алексей.
Лиза долго молча смотрела на него.
Собака Берестова натягивала поводок, хотела быть рядом, сгорая от любопытства.
– Дай мне слово, – сказала она наконец, – что ты никогда не будешь искать меня в деревне или расспрашивать обо мне. Дай мне слово не искать других со мной свиданий, кроме тех, что я сама назначу.
– Клянусь Святой Пятницей! – охотно поклялся Алексей.
– Мне не нужно клятвы, – сказала Лиза. – Довольно одного твоего обещания.
Они отвязали пса и пошли по лесу, взявшись за руки, как дети.
Вот они вошли в темный ельник, поросший снизу густым высоким папоротником. В широких узорчатых листах мелькали их головы. Стелились под ноги брусничные заросли, сверкали бусинки зрелых ягод. Иногда попадался гриб. Алексей указывал на него, а Лиза срывала и опускала в свой кузовок. Они говорили о чем-то, только им ведомом, но слышно было лишь пение птиц да музыку леса.
Из ельника вышли на поляну, окруженную кустами малины, и принялись есть ягоды, смеясь. Алексей наклонял ветку, обсыпанную малиной, а Лиза зубами срывала ягоды. А то Лиза подавала ему ягодку на ладошке, и Алексей брал ее губами.
Так они пришли на край леса и остановились.
– Ну, мне пора, – сказала Лиза.
– Уже? – огляделся, приходя в себя, Алексей.
Они стояли друг против друга, не в силах разойтись.
– А ты, барин, надолго ли в наши места? – спросила Лиза.
– Не знаю пока, – ответил Алексей. – Я прошусь у батюшки в военную службу, да он не пускает. Не жалует нынешних военных. А в статской службе я смысла не вижу.
– И кем ты хочешь воевать?
– Гусаром… – развернул плечи Алексей.
– Гусары все ветреники, сказывают…
– Это кто же тебе сказал? Твоя барышня? Не верь ей!
Они помолчали. Лица их неодолимо тянулись навстречу друг другу… Лиза опомнилась первой, решительно отступила.
– Помни свое обещанье, барин, – сказала она, повернулась и пошла через поле, не разбирая дороги. Собака заметалась между ними, то убегая к Лизе, то возвращаясь к хозяину, наконец сделала выбор, прижалась к ноге барина и задрала голову, ожидая приказаний.
Отойдя далеко, Лиза все-таки оглянулась.
Барин и собака все еще стояли на краю леса, глядя ей вслед…
…В полумраке конюшни откуда-то сверху слышались неясные шорохи и сдавленный смех.
– Настя, ты здесь?.. – шепотом позвала Лиза.
Прислушалась – полная тишина. Только кони вздыхали да стучали копытами. И мотали укоризненно головами.
Половину конюшни занимал высокий сеновал, к которому была приставлена лестница. Наверху сеновала снова послышалась возня, и опять все смолкло…
Лиза решительно подошла к лестнице.
– Настасья, ты здесь, я слышу! – вполголоса сказала она, подняв голову кверху, и только поставила ногу на ступеньку, как по сену кубарем скатилась расхристанная Настя.
– Опять, что ли, заснула? – спросила Лиза.
– Ну так… спала, ага… – тяжело дыша и оправляя юбку, доложила Настя. В словах ее сквозила досада.
– Давай скорей! – приказала Лиза.
Настя взяла припрятанный узелок с одеждой и стала помогать барышне переодеваться.
– Настя! – вдруг замерла Лиза, прижав руки к груди. – Настя, я влюблена! – возвышенно-горьким тоном произнесла она.
– Ну и хорошо, – здраво кивнула Настя. – Чего хотели, на то и налетели.
– И он влюблен, Настя! – еще возвышеннее, еще горше сказала Лиза.
– Вот уж не поверю! С чего взяли?
– Он мне все время твердил «же ву зем», думая, что я не понимаю! Я ему накрепко приказала про любовь не говорить, так он по-французски! Понимаешь? – блестя глазами, живо объяснила Лиза, торопливо одеваясь.
– «Жавузем»? Чего это? – спросила Настя.
– «Я вас люблю», по-французски!.. Ох, Настя, что ж нам делать? Вот куда я сама себя завела. Теперь не отступить. Признаться ему – стыдно, да и семейства наши враждуют, придется расстаться… Хотя я для него – крестьянка, серьезных намерений у него быть не может… Признаться, я хотела бы, очень хотела бы увидеть барина на коленях перед дочерью сельского кузнеца с предложением руки и сердца!.. – Она даже глаза прищурила от этой романтически-мстительной мечты.
Настя украдкой поглядела наверх. Там, едва приметный за сеном, таращил любопытные глаза пастух Трофим. Настя погрозила ему, а Лиза даже и не заметила ее странного поведения, увлеченная своими мечтаниями.
– «Же ву зем», понимаешь? «Же-ву-зем»! – повторяя эти слова и счастливо смеясь, Лиза выбежала из конюшни. Настя посмотрела ей вслед, вздохнула, но следом не пошла, а подобрала юбку и снова взлезла на сеновал. Там ее поджидал Трофим, возлежащий на сене в рубахе с распахнутым воротом.
– Жа-ву-зем! – Настя бросилась ему в объятия.
У барского крыльца гарцевал жеребец, сдерживаемый лакеем. Григорий Иванович читал послание, врученное нарочным. Прочтя, сказал:
– Передавай, голубчик, поклоны и скажи: непременно будем!
Гонец вскочил в седло и был таков.
– Здравствуй, Лизок! – оборотился Григорий Иванович к подошедшей дочери и в ответ на ее вопросительный вслед посыльному взгляд пояснил: – Рощины прислали приглашение. Завтра Первоверховные апостолы Петр и Павел, у Павла Петровича двойные именины… Так что готовься! С утра и поедем… А теперь пошли завтракать!
И он вошел в дом.
Лизавета как стояла, так и села на ступеньку, всплеснув в отчаянии руками…
На следующее утро Алексей Берестов понапрасну маялся на месте свиданья в несносном для него ожидании. Он был без собаки и потому вдвойне тосковал. Алексей то ходил туда-сюда, поглядывая по сторонам, то присаживался на пенек, то снова вскакивал навстречу треснувшему сучку… Акулины все не было.
Наконец он извлек брегет, посмотрел на него, вздохнул сокрушенно и в последний раз посмотрел в ту сторону, откуда ожидал Акулину. Потом спрятал часы и поплелся восвояси. И еще не один раз оглянулся, уходя…
И была ночь, и было утро.
И снова поднялось солнце в небеса.
И опять бежала Лиза по тропинке к заветной роще.
Алексей уже поджидал ее на опушке. Он широко расставил руки навстречу, намереваясь поймать девушку в объятия, но Лиза резко замедлила бег, остановилась в двух шагах от Алексея и, поклонившись степенно, сказала:
– С добрым утром, барин. Как почивалось?
– Худо я почивал, милая Акулина, – отвечал Алексей, с осторожностью кладя руку ей на плечи, – куда как худо! А вчера так вовсе чуть было не помер… Что ж ты не пришла?
– Прощения просим… – опустила глаза Лизавета. – Вчерась был Петра-Павла день, так отец мой запил… Пришлось мне за малыми братишками присматривать.
– Так у тебя есть братья? – оживился Алексей. – Вот и послала бы кого посмышленее, ко мне с запискою, я б и не мучился… Да и тебе бы привет отписал!
«Акулина» совсем пригорюнилась.
– Я, барин, дура безграмотная…
Она грустно пошла по тропинке. Губы, неприметно для Берестова, лукаво улыбались…
Алексей смутился, осознавая услышанное, но потом быстро догнал Лизавету.
– И! Есть о чем сокрушаться! Да если хочешь, я тотчас выучу тебя грамоте!..
– Ой, барин… – Лиза широко раскрыла глаза. – Неужто взаправду? Боюсь, не одолеть мне…
– Ну отчего бы не попытаться?.. – не очень уверенно сказал Алексей.
– Уж я так бы хотела поскорее выучиться писать!
– Изволь, милая, начнем хоть сейчас.
Они сели на поваленное дерево. Алексей вынул из кармана карандаш и записную книжку, раскрыл ее – и обучение началось. Алексей выводил на листе крупные буквы:
– Вот это буква – «АЗ», говорится – «А-А-А»… Это – «БУКИ», говорится – «Б, Б, Бэ»…
Он показал, как произносится «б», это было смешно.
– Б, А, Б-А, БА-БА… – писал Алексей и вновь показывал: – БУКИ – АЗ, БУКИ – АЗ, БАБА…
Лиза беззвучно повторяла за ним…
…А вскоре уже непослушным карандашом выводила на бумаге неровный ряд кривых, будто пьяных буковок: «А, А, А»…
Теперь Лизавета спешила на зорьке в рощу, как торопятся в школу поутру школяры.
Алексей поджидал у поваленного дерева с приготовленными карандашами и бумагой. Обняв любезную «Акулину», он усаживал ее на дерево, как за парту, извлекал из охотничьей сумы собственноручно изготовленные картонки со всеми буквами алфавита и вешал очередную на ветку. Сегодня это была буква «У».
Они усаживались рядышком, Лиза брала карандаш и с превеликим усердием принималась водить им по бумаге. Алексей старался не менее, то и дело беря руку девушки в свою, направляя линию. Головы их оказывались совсем близко, и Алексей невольно переводил взгляд от бумаги на золотистый локон, вьющийся вкруг нежного ушка. А на бумаге тем временем являлось во всей красе чудесное имя «АКУЛИНА»….
Лето между тем пролетело незаметно.
В казакинчике и теплом полушалке, Лиза все так же сидела на поваленном дереве, только в руках у нее была книга Н. Карамзина «Наталья, боярская дочь», из которой она читала по складам, но довольно сносно. Алексей Берестов, одетый уже тоже по-осеннему, расхаживал перед нею, слушая и удовлетворенно кивая. Вот Лиза закончила чтение, подняла глаза на барина – как, мол?..
Алексей истинно был в изумлении, порывисто подошел к девушке.
– Акулина, ты просто чудо! – воскликнул он. – У нас учение идет скорее, чем по ланкастерской системе!
– Нужто скорее, барин? – лукаво сказала Лиза.
– Теперь мы будем переписываться!
Алексей рассмеялся, крепко обнял ее – и тут уж они поцеловались…
Назавтра Берестов во весь опор скакал по лесной дороге, торопясь к месту свиданий. День был ясный и холодный. Осенний лес осыпал его багряной листвой.
Вот и знакомое место. Алексей спрыгнул с коня, подбежал к дереву, сунул руку в условленную расщелину и извлек свернутую четвертушку простой синей бумаги. Развернул.
«Милый барин, – прочел он каракульки своей любезной, – вечор читала твою книгу да в голову нейдет думала про свою судьбу. Зачем я тебе простая крестьянка когда все барышни по тебе сохнут. Нещасная твоя Акулина».
Алексей прочел письмо, улыбаясь, но под конец погрустнел, присел на дерево и задумался. Было тихо, осенние листья падали с дерев. Вот он тряхнул головой, бережно спрятал письмо Акулины, достал свое, написанное заранее, положил его в расщелину, вскочил на коня и ускакал.
Тогда из-за густого можжевелового куста поднялась Настя, втайне исправлявшая должность почтальона, подбежала к дереву, достала из расщелины барское письмо и быстренько скрылась в лесных зарослях…
И вот уже Лиза, укрывшись от посторонних глаз в беседке, зачитывала верной наперснице письмо Берестова к Акулине:
«Мой ангел! Ты уже изрядно продвинулась в чтении. Приспело время познакомить тебя со стихами. Посылаю тебе строки из сочинения Константина Николаевича Батюшкова, с коими я совершенно согласен.
С тем и позволь обнять тебя, душа моя. А. Б.»
– Ах, Настя, как хорошо, – прошептала Лиза, прижимая листок к груди, – как я счастлива!..
В ясное, холодное утро Григорий Иванович Муромский, соблазнясь хорошею погодою, решил прогуляться верхом на своей куцой кобылке и рысью поехал на край родовых владений.
В окраинной роще он остановился, намереваясь отхлебнуть из фляжки, но тут увидел на расстоянии всего лишь пистолетного выстрела соседей своих: Ивана Петровича Берестова, гордо сидящего верхом, в чекмене, подбитом лисьим мехом, и сына его, Алексея Ивановича. Рядом с ними стремянный сдерживал три пары борзых. Все были в напряжении, как перед атакой.
Делать было нечего. Муромский, как образованный европеец, несколько протронул лошадь по направлению к противникам и учтиво их приветствовал.
Берестов отвечал с таким же усердием, с каковым цепной медведь кланяется «господам» по приказанию своего вожатого. Алексей по-военному четко кивнул, опустив подбородок к груди.
Муромский хотел уже с достоинством отъехать, как вдруг окрестности огласились пронзительными криками и оглушительным треском.
Весь этот шум производили дворовые мальчишки с трещотками, которые стали прочесывать кустарник. Заяц выскочил из кустарника и побежал полем. Берестовы и стремянный закричали во все горло, пустили собак и во весь опор поскакали следом.
Лошадь Муромского, не бывавшая никогда на охоте, испугалась и понесла. Бедный Григорий Иванович из последних сил сохранял осанку бывалого наездника. Доскакав до оврага, кобыла вдруг кинулась в сторону, Муромский не усидел и довольно-таки тяжело упал на землю. Кобыла, как только почувствовала себя без седока, тотчас остановилась, будто опомнясь.
Алексей в азарте продолжал с криком скакать за собаками и зайцем, а Иван Петрович, краем глаза увидав, что произошло с соседом, круто поворотил коня и поскакал к нему.
– Не ушиблись, Григорий Иванович? – участливо осведомился он, подскакав. – Это моя вина, покорнейше прошу простить!..
Муромский уже поднялся, хромая и охая, и потирал бок и руку.
– Аж дух вышибло… Старею, – без прикрас признался он.
Стремянный привел виновную лошадь, держа ее под уздцы.
Подскакавший Алексей помог Муромскому взобраться на седло.
– Григорий Иванович, прошу пожаловать ко мне, – пригласил Берестов-старший. – Вам необходимо отдышаться, и ногу надобно осмотреть. Лекарь у меня кудесник, войну прошел…
– Да я ничего… Уже, никак, отпустило… – попытался отговориться Муромский, но не тут-то было.
– Как хотите, Григорий Иванович, а никаких отговорок не приму, – миролюбиво, но твердо сказал Берестов. – Вы, я вижу, плохи, а до меня отсюда ближе, чем до вашего дома!.. Нартай, – кликнул он. – Предупреди лекаря!
Стремянный поскакал вперед, сопровождаемый собаками и мальчишками.
– Считайте, что я взял вас в плен, – пошутил Иван Петрович и рассмеялся. Алексей с удовольствием подхватил смех отца, а смущенный Григорий Иванович улыбался-улыбался, да вдруг и раскатился тоненьким хохотком, кривясь от боли в боку…
За столом царило полнейшее благодушие. Григорий Иванович, возбужденный происшествием и добрым обедом, вдохновенно распространялся на излюбленную тему, найдя в Иване Петровиче заинтересованного слушателя:
– …А настоящий старинный русский «Ерофеич» делается так: берем по восьми золотников мяты, аниса и померанцевых орешков, крупно так истолченных, заливаем все это штофом очищенной на березовых угольях водки – и на две недели на чердак, под стреху, в тепло; а зимой – в запечье… Опрокинешь рюмочку такого «Ерофеича», воротясь с отъезжего поля, – и сразу в сердце рай, здравствуй, дом родимый!.. Э, любезный Иван Петрович! А какую малиновую ратафию творила покойная моя Марья Васильевна!..
– Слушаю вас, милейший Григорий Иванович, и сердце радуется! – с искренним чувством воскликнул тоже раскрасневшийся Иван Петрович. – Я ведь, признаться, полагал, что вы употребляете какой-нибудь джин, или шотландский виски, или ром ямайский!.. Каюсь теперь, потому как вижу, что вы истинно русский человек! Dis-moi ce que tu bois, je te dirai qui tu es! – заключил он по-французски и тут же на всякий случай перевел: – Скажи мне, что ты пьешь, и я скажу тебе, кто ты.
– Спасибо на добром слове, Иван Петрович…
Поутру еще враждовавшие соседи смотрели друг на друга с полной симпатией.
Алексей слушал их разговор, не вмешиваясь, заметно скучая.
Ушибленная нога Григория Ивановича, над которой уже потрудился лекарь, сделав согревающий компресс, лежала на приставленном стуле, перевязанная теплой шалью. Вот он поставил ногу на пол и сказал:
– Как ни хорошо мне у вас, а пора. Дочка, небось, места себе не находит… Иван Петрович и вы, Алексей Иванович! Дайте мне честное слово, что завтра же прибудете к нам в Прилучино отобедать по-приятельски, отведать моих наливок и настоек!..
– С удовольствием принимаем ваше приглашение, Григорий Иванович! – приложил руку к сердцу Берестов-старший и сказал сыну:
– Алеша, вели заложить дрожки для Григорья Иваныча. Верхом ему будет затруднительно, – и, не дав соседу произнести ни слова благодарности, поднял рюмку: – Ну, на посошок!
– Эк угораздило меня, – сокрушенно вздохнул Муромский.
– Я так думаю, что на то была воля Божья, – сказал Берестов.
Они чокнулись и с удовольствием выпили.
Едва дрожки с Григорием Ивановичем объявились в Прилучине, как Лиза выбежала навстречу и засыпала отца вопросами:
– Боже мой, папа́, что случилось с вашей ногой? И где ваша лошадь? А чьи это дрожки?..
– Вот уж не угадешь, my dear, – отвечал Григорий Иванович. – Ивана Петровича Берестова! А, каково?!..
– Что это значит, папа́? – удивилась Лиза.
– А то и значит, Лизок, что вся наша прежняя вражда в одночасье прекратилась… благодаря пугливости моей куцой кобылки!.. Твой старый отец с позором пал на землю, а Берестов помог ему, пригласил к себе, накормил-напоил… Его лекарь правил мне ногу, и вообще Иван Петрович оказался вовсе не медведем, как я его себе представлял, а милейшим человеком… А все злые языки!
Так говорил Григорий Иванович, с помощью дочери выходя из дрожек и поднимаясь по ступеням крыльца. Остановился передохнуть и объявил:
– Завтра будут у нас к обеду!
– Что вы говорите?.. – Лиза не верила своим ушам. – Берестовы, отец и сын?! Завтра у нас обедать?!
– Натурально! – радовался отец.
– Нет, папенька, как вам угодно, а я ни за что не покажусь, – в волнении проговорила Лиза.
– Что ты, с ума сошла? – возразил отец. – Давно ли ты стала так застенчива? Или ты питаешь к ним наследственную ненависть, как романическая героиня? Полно, не дурачься…
– Нет, папа́, ни за что на свете, ни за какие сокровища не явлюсь я перед Берестовыми!
– Ну как знаешь… – огорченно пожал плечами отец. – Надеюсь, что этот припадок мизантропии будет непродолжителен; авось, еще передумаешь… Пойду отдохну.
И, оставив дочь, Григорий Иванович вошел в дом.
Лиза бросилась искать верную Настю.
Найдя, за руку втащила в свою светелку.
– Да че стряслось-то, барышня? – недоумевала Настя.
– Доигрались! – выпалила Лиза. – Я тебе говорила!.. Это все ты: «Подите да подите в рощу!» Я так и знала!..
– Я чегой-то не пойму… – насторожилась Настя.
– Завтра Берестовы явятся к нам обедать! Оба! И Алексей меня увидит…
Настя охнула, прикрыв рот рукой.
– Вот уж эти господа!.. Поди пойми их.
– Ты лучше скажи, как я должна теперь поступить? Что он подумает, увидев меня? Какое мнение он будет иметь о моем поведении и правилах, о моем благоразумии? – наступала на служанку Лиза.
– Так вы не выходите, скажитесь больной… – посоветовала Настя.
– Да, больной, – не согласилась Лиза. – А думаешь, мне не хочется увидеть, как я ему покажусь?..
– Ну тогда не знаю, – развела руками Настя. – И то вам не так, и это негоже… А вы опять переоденьтесь! Только наоборот! Авось и не признает.
– Как это – наоборот?
– А как мадам… – Настя махнула в сторону соседней комнаты.
Лиза поняла, восторженно уставилась на служанку.
– Ну, Настена… Ну, умница!
Она вдруг подбежала к окну.
Возле амбаров, в окружении дворовых детей, мисс Жаксон играла в городки с конюхом, одетым английским жокеем. Вот она широко размахнулась и мощно запустила биту.
«Бабушка в окошке» брызнула во все стороны!..
Ребятишки радостно закричали, а мисс Жаксон невозмутимо ожидала, пока ей сложат следующую фигуру.
Лиза выбежала из комнаты, поманив Настю за собой. Они на цыпочках прошли по галерее и юркнули в комнату мисс Жаксон.
Главное место в ней занимал трельяж, уставленный склянками и баночками с различными мазями, белилами, румянами, сурьмой и прочей косметикой, коей пользовалась обильно мисс Жаксон. Настя подставила подол, и Лиза принялась, почти не разбирая, но так, чтобы не была заметна пропажа, швырять в подол банки и склянки. После чего обе так же бесшумно исчезли из комнаты…
На другой день за завтраком Григорий Иванович спросил у дочки:
– Ну что, Лиза, все ли ты намерена спрятаться от Берестовых?
– Извольте, папа́, я приму их, если это вам угодно, но только с уговором…
– С каким же уговором?
– Как бы я перед ними ни явилась, что б я ни сделала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивления или неудовольствия…
– Опять какие-нибудь проказы! – сказал, смеясь, Григорий Иванович. – Ну хорошо, хорошо, согласен. Делай, что хочешь, милая моя шалунья!
С этими словами он поцеловал ее в лоб и удалился, а Лиза, еще немного поерзав под пристальным взглядом мисс Жаксон, наконец чинно утерлась салфеткой и вышла из-за стола. Церемонно откланявшись, она покинула гостиную спокойно и с достоинством, но за дверью подпрыгнула, взвизгнув, и стремглав бросилась к себе – приготовляться.
Мисс Жаксон в изумлении воззрилась на дверь.
В середине дня коляска домашней работы, запряженная шестеркой лошадей, въехала во двор и покатилась около густо-зеленого дернового круга. На козлах сидел кучер, в коляске восседал Иван Петрович Берестов. За коляской верхом на лошади гарцевал его сын Алексей.
Хозяин Прилучина встречал гостей на крыльце, одетый с подобающей случаю пышностью, в сопровождении двух ливрейных лакеев. Прихрамывая, он все-таки сбежал по ступеням, простирая руки к гостям.
– Добро пожаловать, Иван Петрович!.. Рад вас видеть, Алексей Иванович!
Алексей спрыгнул с коня, передал его подошедшему конюху, помог отцу сойти с коляски.
– Как доехали? Не растрясло? – беспокоился Григорий Иванович. – Дороги у нас плохи, все руки не доходят…
– Не беспокойтесь, Григорий Иванович, – отвечал Берестов, улыбаясь добродушно, и шутил: – Дороги у вас – как по всей России, нам не привыкать…
– Я читал в «Сенатских ведомостях», что вскорости такая картина очень переменится…
– По расчисленью философических таблиц – лет чрез пятьсот! – сказал Берестов, и все рассмеялись. Так они говорили, обмениваясь рукопожатиями и разминая ноги. Дворня же была весьма озадачена небывалым посещением.
– Не хотите ли перед обедом осмотреть сад и мой зверинец? – с потаенной гордостью спросил хозяин.
– Как же, много наслышан, – ответил Берестов. – Очень любопытно посмотреть!..
– Тогда милости прошу! – пригласил Григорий Иванович и повел гостей по дорожкам, тщательно выметенным и усыпанным песком. Сзади молчаливо следовали лакеи.
– …Яблони и груши английских сортов, – показывал Муромский, – и ухаживают за ними по английской методе…
Иван Петрович хмыкнул, хотел что-то сказать, но сын удержал его, напоминая о состоявшемся примирении.
– А вот это мое «хобби», как говорят англичане, – сказал Григорий Иванович, вводя гостей в зверинец.
– А как же по-русски? – спросил Иван Петрович.
– Страстишка, – живо перевел Муромский. – Увлечение, одним словом… В прошлом годе выписал я двух фазанов, а теперь к ним прибавились и попугаи…
Он указал на вольер, в котором разгуливали прекрасные птицы в пестром оперении с длинными хвостами. В красивой клетке над ними кувыркались попугаи.
Прошли мимо клеток с волком, рысью, медведем и енотом.
– А вот это – моя гордость! – остановил гостей Муромский.
В клетке сидела сиамская кошечка.
– Так это же кошка! – воскликнул Иван Петрович.
– Из Сиама! – поднял палец Григорий Иванович. – Любопытнейшие повадки, скажу я вам!
Кошка с презрением смотрела на людей голубыми глазами.
…Бормоча английские ругательства, мисс Жаксон, сидя перед зеркалом в корсете, перебирала баночки на трельяже, не находя нужных. Вскочила, подбежала к окну.
Хозяин и гости шли по дорожке к дому, возвращаясь после осмотра зверинца.
Мисс Жаксон бросилась к зеркалу и стала лихорадочно наносить косметику на сердитое лицо…
Стол был накрыт, слуги стояли на изготовку. В ожидании Лизы гости и хозяин располжились на диванах, продолжая беседу, начатую, видимо, еще в саду.
– …А в турецкую кампанию я был уже в Петербурге, так что с турками повоевать не довелось, о чем до сей поры жалею, – говорил хозяин.
– А мне так пришлось, – сказал Берестов-старший. – Под рукой князя Кутузова бил Ахмет-пашу и под Рущуком, и в Слободзее… И сразу оттуда, вместе с Михаилом Илларионовичем, – скорей в Россию, заступать пути Бонапарту! Какие времена были, право!..
Алексей поглядывал на дверь, ожидая вскоре увидеть молодую дочь хозяина.
– Вот он просится в гусары, – кивнул на сына Иван Петрович. – Ну скажите, Григорий Иванович, разве нынешние гусары сравнятся с прежними?!..
– И говорить нечего! Вы, Алексей Иванович, на досуге порасспросите батюшку, он вам такое расскажет… – Григорий Иванович заговорщицки подмигнул Берестову, потом забеспокоился:
– Однако же где моя Лиза, где моя красавица?..
Послышался стук каблучков. Алексей приготовился, напустил на себя рассеянно-равнодушный вид и повернул голову с такою гордою небрежностью, что сердце хозяйской дочки непременно должно было бы сразу содрогнуться. Но эта мина вдруг слетела с его лица, глаза изумленно расширились, он оцепенел: в дверях стояла мисс Жаксон, набеленная, затянутая, с потупленными глазами сделавшая маленький книксен. Ошеломленный Алексей вопросительно посмотрел на хозяина.
– Это мисс Жаксон, воспитательница моей дочери, родом из графства Йоркшир, – сказал Муромский и спросил: – Where is Bethy?
– I don't know, – ответила мисс Жаксон. – Мисс Бетси с утра запирать себя в спальня.
И тут в столовую вошла Лиза.
Мужчины поднялись.
– Прошу любить и жаловать! Дочь моя Лизавета.
Григорий Иванович начал представление звонко, но голос его упал – да и вовсе умолк, поперхнувшись…
Лиза, его смуглая Лиза, набелена была по уши, насурьмлена пуще самой мисс Жаксон; фальшивые локоны, гораздо светлее собственных ее волос, взбиты были, как парик Людовика XIV; рукава торчали как фижмы у мадам Помпадур; талия была перетянута, как буква Х, и все бриллианты ее матери, еще не заложенные в ломбард, сияли на ее пальцах, шее и ушах.
Григорий Иванович овладел собой и, подавивши смех, продолжил представление:
– У нас, голубушка, радость: к нам любезно пожаловали Иван Петрович Берестов и сын его, Алексей Иванович! Привечай гостей!
Алексей смотрел холодно, со снисходительной усмешкой на губах. Он заметно расслабился и заскучал, отец его подошел к Лизе, поцеловал руку. Алексей с досадою ему последовал. Когда прикоснулся он губами к беленьким пальчикам, они задрожали…
Алексей успел заметить и ножку, с намерением выставленную и обутую со всевозможным кокетством.
– How do you do, gentlemen! – бойко затараторила Лиза. – Pleased to meet you sorry i'm late, – она широко повела рукой: – Seet down, gentlemen!
– Прошу к столу! – подхватил Муромский.
Уселись за стол.
Мисс Жаксон строго взглядывала на Лизу, уже догадавшись, куда подевались ее сурьма и белила. Лиза делала вид, что не замечает ее выразительных взглядов. Она вновь обратилась к гостям:
– What do you prefer – meat or poultry?
Иван Петрович прокашлялся и вдруг на приличном английском ответил:
– I would like my steak rare…
Англичанка, а за нею и Муромский, зааплодировали. Алексей удивленно взглянул на отца.
Лакеи стали разносить блюда, а Муромский ухватил за горло сосуд мутного стекла и обратился к Ивану Петровичу:
– Рекомендую, Иван Петрович! Подлинный рябиновый «Спотыкач», еще варяжского рецепта! Сам делал…
Выпили. Оценили. Крякнули. Налили по второй. Иван Петрович, не испытывая никакой неловкости, накладывал себе закуски. Стол был богат.
– А вы, Алексей Иванович, после университета по какой части служить намереваетесь? – жеманясь и нараспев спросила Лиза. – По военной или по статской?
– Хочет в гусары, да я не пускаю! – за сына ответил Иван Петрович.
– Обожаю военных! – продолжала игру, и довольно искусно, Лиза. – За мною ухаживал один гусар… Вы помните, папа́?
Муромский изумленно поднял брови, но понял, что дочь шалит, и с улыбкой поддержал игру:
– Как же, как же… В Петербурге, у княгини Выготской. Помню!.. Бравый был гусар!
Лиза повернулась к Алексею и сказала, глядя на него томно и обольстительно:
– К вашим усам, Алексей Иванович, очень бы подошел гусарский мундир…
Алексей замер с куском во рту, взглянул на Лизу и не нашел, что сказать в ответ. Только с усилием проглотил кусок. Иван Петрович, желая перебить неприятную для него тему разговора, поднял лафитник.
– Пью за ваше здоровье, соседи, за наши добрые впредь отношения!
– За мир и дружбу! – подытожил Григорий Иванович.
…Сидя в зимнем саду, Григорий Иванович с удовольствием, отдуваясь, попивал чаек из блюдечка и говорил с дочкой, вспоминая визит Берестовых.
– А что это тебе вздумалось дурачить их? Предупредила бы хоть меня… Очень было смешно!..
Он припомнил Лизино озорство и раскатился своим тоненьким хохотком.
– Я нарочно, папенька, – Лиза нежно обняла и поцеловала отца. – Больно уж он надутый, этот Берестов. Как гусь. Строит кого-то из себя…
– Ты о младшем? А мне он понравился…
Лиза уселась на простенькие качели, сооруженные здесь же, и стала тихонько раскачиваться, мечтательно улыбаясь. Отец в умилении смотрел на нее, потом вдруг снова прыснул.
– А знаешь ли что, Лизок? Белилы, право, тебе пристали! Не вхожу в тайны дамского туалета, но на твоем месте я бы стал белиться. Не слишком, а слегка…
– Я подумаю… – протянула Лиза и рассмеялась. – Как я рада, что вам моя шутка понравилась!
– Ну, кое-кому она не понравилась вовсе…
– Мисс Жаксон?.. Ой, сейчас же пойду и задобрю ее!
Лиза спрыгнула с дощечки качелей и помчалась к гувернантке.
Англичанка раздраженно ходила в своей комнате из угла в угол, покуривая маленькую трубку-носогрейку.
Раздался стук в дверь.
– Кто есть тут? – громко вопросила англичанка.
– Мисс Жаксон, это я! – раздался из-за двери Лизин голос.
– Я не одетый! Я лег отдыхнать! – заявила мисс Жаксон.
– Ну пожалуйста! Я на минуточку! Please pardon the disturbance…
– Не покоя нет где… Вы – crazy girl!
– Мисс Жаксон, вы ведь такая добрая! – взмолилась из-за двери Лиза.
Гувернантка открыла дверь и неприступно встала на пороге.
– Мисс Жаксон, вы ведь простите меня, правда, простите? – горячо начала Лиза. – Мне было совестно показываться чернавкою перед гостями… Я не смела просить вас… Но я была уверена, что вы простите мне своевольство… Мне так хотелось быть красивой, как вы!
Мисс Жаксон смягчилась.
– Я думал, вы хотеть поднимайт меня курам смеяться…
– Что вы, что вы, мисс Жаксон, милая моя, дорогая! – Лиза все же вошла в комнату. – Я полагалась на вашу доброту…
– Однако, если то… Пусть будет, – успокоилась мисс Жаксон. – Но лучший спрошать меня сам.
– Простите, простите! Excuse me, please, – Лиза порывисто обняла гувернантку, и той ничего не оставалось делать, как ответить на ее поцелуй.
– Если вы хотит применяйт белый-черный краска, я дару вам бритиш белил, – мисс выбрала баночку и протянула Лизе.
– Ах, как вы добры! Спасибо! Thank you very much!
Лиза прижала баночку к груди и сделала книксен.
Дверь закрылась.
– Ты был, барин, вечор у наших господ? – спросила назавтра Лиза у Алексея, когда они прогуливались по осенней «роще свиданий», шурша желтыми облетевшими листьями. – Какова показалась тебе барышня?..
Алексей на это безразлично пожал плечами и слукавил:
– Да я ее как-то и не заметил…
– Жаль, – тоже слукавила Лиза.
– А почему же?
– А потому, что я хотела спросить у тебя… Правда ли говорят…
– Что же говорят?
– Правду ли говорят, будто я на барышню похожа?
– Какой вздор! Да барышня ваша и в подметки тебе не годится!
– Ах, барин, грех тебе это говорить! Барышня такая беленькая, такая щеголиха! Куда мне с нею равняться!
– Беленькая? Да на ее физиономии белил на вершок, едва не осыпаются. Брови чернит – видно, своих не имеет… А уж говорит, прости меня, господи…
– И что же говорит? – что-то слишком живо заинтересовалась «Акулина».
– «Обожаю военных!.. Вам пойдет мундир к усам!» Тьфу! Одно жеманство и глупость!
– Глупость?! – искренне обиделась Лиза. – Да в чем же ты глупость увидал?
– Во всем! Что ни скажет, все глупо, даже по-англицки… Век бы ее не видать!
– Неужто больше не поедешь в Прилучино?
– Никогда!
Долго шли молча. Лес был тих. Только листья шуршали.
– Значит, не приглянулась тебе наша барышня… – в странном огорчении сказала Лиза.
– Ты во сто раз краше! – Алексей притянул Лизу к себе, но она вырвалась и, будто обидевшись, пошла от него прочь.
– Акулина, куда же ты?.. Бог с ней, с этой барышней! Прости, ежели не то сказал…
Алексей бросился догонять свою милую Акулину, но наша барышня-крестьянка уходила от него все дальше и дальше. Так и шли они друг за другом, мелькая среди черных дерев, пока не вышли за пределы леса…
В гостиной у Муромских пылал камин. Григорий Иванович сидел в кресле у камина, напротив него с английской книгой в руках сидела мисс Жаксон. Шел очередной урок английского языка. Мисс Жаксон читала вслух по-английски, четко выговаривая слова, Муромский переводил услышанное. Видно было, что урок ему нейдет и думает он совсем о другом. Вот он перевел очередную фразу.
– Это не вовсе точно, – сказала мисс Жаксон.
– Я вот что думаю, мисс Жаксон, – без всякого перехода продолжил вслух свои мысли Григорий Иванович. – Ведь по смерти Ивана Петровича, дай Бог ему здоровья, все его имение перейдет Алексею. А?..
Мисс Жаксон некоторое время смотрела на него, осмысливая услышанное. Наконец ответила:
– Это не предмет наш lesson.
– Не предмет… Очень даже предмет!
Муромский поднялся из кресла, заходил по гостиной.
– Алексей Иванович Берестов станет одним из богатейших помещиков губернии… Не сейчас, в будущем! Но – станет, ибо таков закон природы…
– «That, that is, is». Shakespeare, – изрекла мисс Жаксон.
– Да-да, что есть, то есть, как сказал Шекспир, – от возбуждения с ходу перевел Муромскиий. – Ясно теперь?
– I don't understand, – сказала англичанка.
– Экая вы непонятливая! Жена ему нужна! – Григорий Иванович присел на подлокотник кресла, в котором сидела мисс Жаксон, и наклонился к ней совсем близко, отчего гувернантка вспыхнула и потупилась. – И нет ему никакой причины не жениться на Лизе! – Это соображение Григорий Иванович сообщил чуть ли не в самое ухо мисс Жаксон.
– На наш барышня? – поняла наконец англичанка.
– Вот именно! На наш барышня! – рассмеялся Муромский. – А что? Чем не вышла? Красавица, умница… А то, что озорница, то, поверьте, это мужчинам даже нравится.
Мисс Жаксон призадумалась над этой сентенцией.
Словно скинув тяжелую ношу, Григорий Иванович плюхнулся снова в кресло и приказал:
– Читайте далее, что там у нас?..
Утро Иван Петрович Берестов начинал по обыкновению с того, что правил записанные Алексеем накануне вечером свои мемуары. Так и в это утро он ни свет ни заря уже стоял у конторки и скрипел пером.
Постучали.
– Заходи! – громко позволил Берестов.
Вошел управляющий, поздоровался.
– Что, Павел Алексеевич, с чем пожаловал? Опять на повара жаловаться будешь?
– Никак нет-с, Иван Петрович. Подарочек вам прибыл… – управляющий обеими руками протянул хозяину длинный инкрустированный футляр красного дерева.
– От кого? – удивился Берестов.
– Григорий Иванович Муромский изволили препроводить с личным письмом.
Берестов принял футляр, положил его на стол и раскрыл. Там, в бархатном ложе, лежало охотничье ружье с прикладом, также инкрустированным перламутром. Берестов довольно крякнул и развернул письмо, протянутое управляющим. Пробежал его глазами:
– «…С благодарностию за благородный поступок и в честь приближающихся именин ваших прошу…» – прочитал он несколько строк. – Что ж, прекрасное ружьецо. Григорий Иванович знает толк. А что, Павел Алексеевич, он ведь вправду близкий родственник графу Пронскому?
– Точно так-с. Племянник супруги графа.
– Граф Пронский – человек знатный и сильный. Он Алексею сможет быть полезен… – размышлял вслух Иван Петрович, вертя в руках ружье и проверяя спуск. – Смекаешь, о чем говорю?
Берестов прицелился из ружья.
– Как не понять, Иван Петрович. Отлично понимаю-с… Муромский будет рад отдать свою дочь за нашего Алешу.
– У Григория Ивановича, конечно, английской дури много, но человек он оборотливый: первым из помещиков губернии догадался заложить имение в Опекунский совет!.. Что ж, были врагами, станем сватами! Вели закладывать дрожки, поеду к соседу с благодарностью. Да щеночка подбери помордастей…
Корзина с уютно свернувшимся легавым щенком стояла у ног Григория Ивановича. Он сидел в зимнем саду напротив Ивана Петровича Берестова, с которым они теперь, обговорив уже самое главное, со вкусом попивали кофий с коньяком.
– А ну как наши молодые фордыбачить станут? – высказал сомнение Муромский.
– Признаться, с этой стороны я никаких препятствий не вижу, – усмехнулся Берестов. – Мой ждет не дождется, чтобы я его женил. А ваша Лиза, на мой взгляд, непременно должна будет в него влюбиться. Надобно только почаще возить их друг к другу в гости, а время и природа все сладят…
– И то верно. Ну, с Богом! – Григорий Иванович поднял рюмку, они чокнулись, выпили, а потом поднялись и, обнявшись, трижды поцеловались.
По возвращении, проходя через гостиную, Берестов позвал сына:
– Зайди ко мне, Алеша.
В кабинете Иван Петрович закурил трубку и, немного помолчав, сказал:
– Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Иль гусарский мундир уже тебя не прельщает?..
– Нет, батюшка, – отвечал почтительно Алексей, – я вижу, что вам не угодно, чтоб я шел в гусары. Мой долг – вам повиноваться…
– Хорошо, – удовлетворенно сказал Иван Петрович, – вижу, что ты послушный сын, это мне утешительно… Не хочу ж и я тебя неволить – не понуждаю тебя вступить… тотчас… в статскую службу, – он выпустил огромный клуб дыма. – А покамест намерен я тебя женить.
– На ком это, батюшка? – спросил изумленный Алексей.
– На Лизавете Григорьевне Муромской, – отвечал Иван Петрович. – Невеста хоть куда, не правда ли?
Алексей пожал плечами, развел руками.
– Батюшка, я о женитьбе еще не думаю…
– Ты не думаешь, так я уж за тебя все обдумал и передумал!..
Алексей ошеломленно молчал. Наконец с трудом выдавил:
– Воля ваша, батюшка, но… Лиза Муромская мне вовсе не нравится!
Иван Петрович закашлялся, сел прямо, сказал с напором:
– После понравится. Стерпится – слюбится.
Уставясь в пол, сын упрямо пробурчал:
– Я не чувствую себя способным сделать ее счастие…
– Не твое горе – ее счастие.
– Как вам угодно, а я не хочу жениться и не женюсь!
– Что?! – Иван Петрович поднялся. – Так-то ты почитаешь волю родительскую… Добро! Ты женишься, или я тебя прокляну, а имение, как Бог свят, продам и промотаю и тебе полушки не оставлю! Даю тебе три дня на размышление, а покамест не смей на глаза мне показаться!..
Алексей вышел из кабинета и так хлопнул дверью, что Иван Петрович вздрогнул, а потом удовлетворенно ухмыльнулся…
Вечером, при свече, в своей комнатке наверху, Алексей писал письмо любезной своей Акулине, поспешно и не глядя тыкая гусиное перо в чернильницу. Он очень волновался, иногда вскакивал с места, делал шаг-другой по тесной комнатке – и вновь бросался к столу. Слезы текли по его щекам. Вот он отбросил перо, уронил голову на руки и… заснул мгновенно, как это часто случается с молодыми людьми от сильных душевных переживаний.
И приснился ему чудесный сон!..
Он увидел себя посреди золотого хлебного поля, по которому он двигался, широко и сильно взмахивая косой. На нем была широкая полотняная рубаха, на ногах – лапти и порты из мешковины. По тропинке к нему бежала Акулина с узелком в руках. Она подала ему крынку, он с жадностью припал к ней и стал пить холодное молоко, заливая подбородок и грудь. Потом утерся рукавом, обнял Акулину и крепко поцеловал ее в губы…
Алексей очнулся за столом.
Свеча сгорела. В окна сочился рассвет. Вспыхивали зарницы, пошумливал отдаленный гром. Надвигалась гроза.
Алексей поспешно перечел письмо, вложил его в конверт – и бросился вон…
Гроза расходилась не на шутку. Молнии прорезывали небо там и сям, скрипели под ветром деревья, смерчи взметывали столбами обветшалые листья.
Алексей углублялся в чащу дерев, движением стараясь заглушить смятение души. Он шел не разбирая дороги. Сучья поминутно задевали и царапали его, ноги вязли в раскисшей глине, он скользил и едва не падал – но ничего не замечал. Наконец достигнул он знакомой полянки, со всех сторон окруженной лесом. Вот и поваленное дерево, и бочажок. Алексей остановился, тяжело опустился на холодный дерн и долго сидел неподвижно, взирая на замутившуюся поверхность озерца, на беспокойное кружение по воде нескольких поблеклых листьев, на замершую жизнь в бездонной, темной глубине.
Зашумели по вершинам первые капли дождя, пали на воду.
Алексей поднялся, достал письмо, вложил его в заветную расщелину и побрел прочь под косыми струями дождя…
Яркое утреннее солнце освещало подмоченный листок. Лиза с волнением читала письмо Алексея, еле разбирая расплывшиеся слова.
«Милая Акулина, душа моя! – слышался ей ласковый голос любимого. – Настал час решить нам свою судьбу. Сегодня батюшка, грозя проклятием и разорением, повелел мне жениться на барышне вашей Лизавете. А я люблю только тебя, ангел мой, потому готов принять всякое будущее. Пойдешь ли ты со мною, душа моя?..»
Алексей, нетерпеливо погоняя коня, во весь опор сказал по дороге из Тугилова в Прилучино. И вместе с ним летели слова его письма к Акулине:
«…Я предлагаю тебе руку и сердце навеки, никого мне больше не надо. А жить мы будем своими трудами, и Бог нам в помощь! Желанная Акулина! Ответь мне “да”, никого не бойся, ни отца, ни людей, и ты сделаешь счастье всей моей жизни!
Навеки твой Алексей Берестов».
– Дома ли Григорий Иванович? – спросил Алексей, останавливая свою лошадь перед крыльцом прилучинского дома.
– Никак нет, – отвечал слуга. – Григорий Иванович с утра изволил выехать.
– Вот досада… – пробурчал Алексей. В это время из дома донеслись звуки фортепиано. Алексей прислушался.
– А барышня, как я понимаю, дома? Это ведь Лизавета Григорьевна музицирует?
– Оне-с, – с гордостью ответил слуга.
Алексей спрыгнул с коня, отдал поводья в руки лакею и взбежал на крыльцо. Перед тем как войти в дом, мелко перекрестился. И вдруг замер: сквозь музыку расслышались знакомые слова Константина Николаевича Батюшкова, посланные Берестовым Акулине еще в пору обучения ее грамоте.
Алексей вошел… и остолбенел!
Лиза… нет, Акулина, милая смуглая Акулина, не в сарафане, а в белом утреннем платьице, сидела перед фортепиано спиною к дверям и пела романс, сочиненный, очевидно, ею самой на полюбившиеся слова. Листок со стихами лежал перед нею на пюпитре. Она была так занята игрой и пением, что не слыхала, как вошел Алексей.
Вот она закончила, обернулась и – ах! – вскрикнула, вскочила и хотела убежать. Алексей бросился к ней, обнял, стараясь удержать.
– Акулина! Милая Акулина! Радость моя!..
Лиза старалась от него освободиться.
– Mais laissez-moi donc, monsieur! Mais êtes-vous fou, – повторяла она, отворачиваясь.
– Акулина, счастье мое, Акулина! – теряя голову, говорил Алексей, целуя ее руки и падая на колени.
Мисс Жаксон не знала, что и подумать.
В эту минуту дверь отворилась и вошел Григорий Иванович.
Все замерли, как были.
– Ага! – радостно сказал Муромский. – Да у вас, кажется, дело совсем уже слажено…
И в этот миг Лиза опустилась на колени рядом с Алексеем.
– Благословите, батюшка!.. Мы давно любим друг друга.
– Сейчас… сейчас, – заметался Григорий Иванович, бросаясь в боковые покои. – Образ несите! – донесся его крик.
Стоя на коленях, Лиза и Алексей держались за руки и не могли насмотреться друг на друга.
Мисс Жаксон, неожиданно обнаружив светлую и ясную улыбку, осенила влюбленных англиканским крестным знамением.
Григорий Иванович вернулся с образом Христа. Держа икону перед собой в воздетых высоко руках, он сказал, и губы у него задрожали:
– Господь с вами, детушки мои родимые… Будьте счастливы, любите друг друга! Ибо сказано: «Плодитесь и размножайтесь»…
Лизавета и Алексей склонили головы, Григорий Иванович торжественно перекрестил их иконой.
Молодые взглянули друг на друга, и Алексей потянулся губами к Лизе-Акулине, нареченной своей невесте.
Бледные летние сумерки спускались на Дворцовую площадь. Приближалась таинственная минута прихода белой ночи с ее особой прозрачностью и объемностью, когда каждая тень и каждый звук живут своей частной жизнью и полны смысла и значения.
В Петербурге гуляли. Гуляли в трактирах и питейных заведениях, в гостиницах и ресторанах, во дворцах, на Островах. Гуляли и в Зимнем, во внутреннем летнем саду, за прикрытыми коваными воротами. Зеваки из народа группками стояли поодаль, глядя на освещенный проем ворот, за которыми разыгрывалось волшебное действо.
Оттуда доносилось:
– Карету Великого князя Сергея Александровича!
Цокали копыта лошадей, карета подъезжала к дверям, и через несколько секунд выезжала из освещенного двора на площадь – блистающая, парящая, со счастливым бородатым лицом кучера, сидящего на верхотуре.
– Экипаж княгини Бекетовой!
И выезжал экипаж с лакированными дверцами, за которыми в пене кружев виднелось оживленное лицо молодой княгини и позументы офицера, сжимающего маленькую ладонь в своих руках.
– Авто фрейлины двора его императорского величества Валерии!
Открытый автомобиль с шофером в огромных очках и черных перчатках с раструбами подкатил к дворцовым дверям. Из них вышла молодая стройная женщина в кожаных галифе, длинном пиджаке и кожаном шлеме. Шофер распахнул дверцу и помог ей сесть в авто. Женщина надела автомобильные защитные очки, и авто мягко тронулось.
Когда автомобиль проезжал мимо зевак, последние испуганно крестились.
Мягко покачиваясь на шинах, авто выехало на Мойку и повернуло к Конюшенной. Вода масляно перекатывалось под мостами, черные удилища рыболовов на фоне бледного неба застыли в ожидании клева, а в воздухе был разлит какой-то неясный звук, будто нечаянно задетая струна, затихая, тянет и тянет свою тревожную ноту.
Валерия сидела прямо и глядела перед собою. Так же строг и торжествен был ее шофер в кожаных крагах.
Спас-на-крови, Екатерининский, нищие с провалами вместо глаз, целующиеся парочки в сени Михайловского, пьяный матрос с бескозыркой в руке – все это проплывало мимо, будто во сне.
Недвижимо было лицо Валерии.
Где-то заиграла шарманка. Золотые морды грифонов, державших висячий Банковский мост, выплыли из сумрака и скрылись в нем. Юродивый увязался за автомобилем, громко бормоча:
– Антихристовы спицы! Истинно так! Царевну-лягушку везут! Истинно говорю!
И отстал.
Как вдруг все звуки разом оборвались. Валерия повернула лицо и встретилась взглядом – внезапно, будто с разбегу налетела на стенку – с лицом господина лет тридцати пяти, лицом смуглым, с усами и бородкой, с длинной шевелюрой и слегка раскосыми глазами.
Он стоял у ограды канала и смотрел на Валерию столь пронзительным взглядом, что она отшатнулась и, повернувшись к шоферу, воскликнула:
– Ну что же так медленно, Георгий! Быстрее! Быстрее!
Авто рванулось вперед и исчезло за поворотом.
Незнакомый господин проводил его глазами, по лицу его скользнула усмешка. Рядом с ним стоял низкорослый азиатский человек с длинными висячими усами и абсолютно непроницаемым взглядом.
Авто мчалось по загородному шоссе в направлении к востоку, где уже рождалась новая заря.
Валерия сняла очки и кожаный шлем. Ее волосы развевались на ветру, она задыхалась от встречного ветра. На лице отражалось смятение. Смуглое лицо с бородкой, встретившееся ей по пути, напоминало о себе, всплывая в памяти.
Авто въехало в ворота богатого особняка, прятавшегося в парке. Валерия вышла из автомобиля и быстрым шагом пошла по аллее к дому, где светилось единственное окно.
Слуга открыл ей дверь, она вошла в полутемный холл. Дверь во внутренние апартаменты отворилась, и навстречу Валерии вышел ее муж Иннокентий – молодой, но уже начавший полнеть мужчина в роскошном китайском халате. Он поспешил к жене и заключил ее в объятия.
– Ты припозднилась, дорогая… Александра Федоровна удержу не знает. А был ли граф Кутайсов? – спрашивал он жену, в то время как она, спрятавшись у него на груди, молча поглаживала рукою блестящие шелковые цветы на халате мужа.
– Да что с тобой? – удивился он, отстраняя ее.
– Устала, – улыбнулась она, поднимая лицо. – А Кутайсов был, конечно, и опять волочился за Нинель Соколицыной, а та опять делала все возможное, чтобы ее муж это заметил, а Соколицын лишь делал вид, что ревнует, а сам подволакивался за Соней… Скучно, Иннокентий!
– Лера, мне дела нет, за кем волочился Кутайсов! – воскликнул Иннокентий. – Он проиграл мне месяц назад семьсот рублей и не едет. Я думал, он приболел, а он, оказывается, на балах… на балах…
Говоря это, Иннокентий уже вел под руку жену в глубь квартиры. Они миновали просторную гостиную и оказались в спальне с застекленными дверями, выходившими в сад. За окном в саду горели газовые фонари, шевелились ветви деревьев, отбрасывая на дорожки узорчатые тени, белели в темноте садовые скульптуры.
Валерия выглядела уже успокоенной привычным семейным уютом и заботливостью мужа. Она на ходу скинула пиджак и, подхватив пеньюар, удалилась в ванную комнату.
Там она не спеша разделась, внимательно вглядываясь в большое зеркало, как вдруг в зеркале потемнело, оно разверзлось в глубину и открыло перед Валерией какой-то восточный город с купеческим караваном, бредущим к базару, а сбоку выдвинулся из-за рамы ровно на пол-лица тот самый смуглый господин, который встретился ей сегодня на Екатерининском.
Валерия вскрикнула и отшатнулась от зеркала.
Этот ее крик услышал муж в спальне. Он встрепенулся, затем на цыпочках подошел к двери ванной комнаты и прислушался.
За дверью было слышно журчанье воды.
Иннокентий поднес к двери мягкий пуфик и взобрался на него, вытянувшись на цыпочках. Над дверью в ванную было стекло, туда ему и удалось заглянуть.
Он увидел сидящую в ванне Валерию, окруженную белоснежной пеной. Она обнимала эти громоздящиеся хлопья, притягивала к себе, купалась в них, будто занимаясь изысканной любовной игрой…
Пуфик под Иннокентием предательски вывернулся, муж упал на ковер.
Утром они завтракали в столовой. Подавал старый камердинер Николай в ливрее. Разговор шел о занимававших обоих супругов спиритических сеансах, мода на которые установилась в Петербурге.
– …И тогда барон Краевский спрашивает у души Леонардо… Нет, ты только послушай, Лера. Поручик Краевский обращается к великому Леонардо! Буквально в следующих выражениях: «Не соблаговолит ли господин да Винчи ответить на вопрос, кто ему более по душе – блондинки или брюнетки?» Ну и натурально начинают двигать блюдечко по столу…
Валерия слушала рассеянно, мысли ее были заняты другим. Она помешивала ложечкой кофе, на устах была деланая улыбка.
– И вот стали появляться буквы. Первая – «бэ», вторая почему-то «о». Тут все переглянулись. Далее последовали «эль», «вэ», «а» и «н»! Бол-ван! Вот так душа Леонардо ответила на вопрос барона!
Иннокентий засмеялся, довольный собою и этой историей. Валерия была безучастна, но муж, казалось, не замечал этого.
– Как ты считаешь, этот случай говорит в пользу спиритизма? Я думаю, да, поскольку душа Леонардо не солга…
– Венедикт вернулся, – внезапно тихим голосом перебила его Валерия.
– Что? Венедикт? Какой… Ах, Венедикт!..
Лицо Иннокентия на мгновенье омрачилось. Он пробарабанил пальцами по столу, что-то обдумывая, потом обратился к камердинеру.
– Николай, будьте добры, у меня в библиотеке над столом, третья полка. Черный кожаный альбом. Принесите, пожалуйста…
Камердинер удалился.
Несколько секунд длилось молчание.
– Хм… Я не понимаю… Почему ты так взволнована? – наконец начал он. – Дела давно минувших дней, преданья, так сказать…
Вернулся камердинер с толстым кожаным альбомом. Иннокентий положил его себе на колени, отодвинувшись от стола, и раскрыл. В альбоме были акварели, изображавшие человеческие фигурки в саду, берег пруда, качели, особняк…
– Как я писал… – покачивая головой приговаривал Иннокентий, перелистывая альбом. – Боже мой…
На одном из разворотов альбома находился сложенный вчетверо лист бумаги. Иннокентий развернул его и прочел:
– «Мой любезный и единственный друг! С горечью извещаю тебя, что я принял решение покинуть родину…»
Акварель в альбоме, изображавшая зимний лес с тяжелыми синеватыми шапками снега на ветвях елей, ожила и открыла заснеженную аллею, окруженную зимними деревьями, по которой двигался юноша в студенческой шинели и фуражке.
Ветер сметал с веток снег, кружил метелью.
Навстречу издалека приближалась фигура другого юноши, который был в шубе и в меховой шапке. Они встретились на деревянном мостике, перекинутом через замерзшую речку.
Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу, потом обнялись. Что-то было сказано между ними, какие-то короткие слова, но их не слышно было по причине завываний ветра. Потом, резко повернувшись, молодые люди разошлись в разные стороны.
Валерия вошла в особняк, принадлежащий ее матери, – старый деревянный двухэтажный дом на Каменном острове. Ее встретила пожилая служанка, ее бывшая няня. Кланяясь и целуя Валерии руки, няня приговаривала:
– Лерочка, золотце, светик наш ясный… Пошто так редко заходишь?
– Ой, нянюшка, времени все нет.
– Чай по балам…
– Матушка дома?
– Где ж ей быть? Она ныне все больше дома… Кыш! Кыш, вертихвостки! – отогнала она нескольких кошек, сбежавшихся тоже встречать Валерию.
Это был настоящий кошачий приют. Пока Валерия поднималась на второй этаж к матушке, она встретила, наверное, с полдюжины кошек, которые располагались в самых неожиданных местах этого старинного особняка.
Матушка встретила дочь, сидя на софе в окружении кошек, которым она повязывала банты.
Они расцеловались.
– У нас сегодня день рождения Макса, – матушка указала на пушистого белого кота, лежащего на подушке. На коте было что-то вроде орденской ленты.
– Поздравляю… – Валерия рассеянно улыбнулась. – Maman, вы помните Венедикта?
– Венедикта? – матушка вопросительно подняла брови. – Ах, Венедикта! Помню, конечно! Он сватался к тебе, не правда ли? Сколько же времени прошло?
– Пятнадцать лет, – быстро ответила Валерия.
– Господи, как время летит! – вздохнула матушка.
– Maman, мне необходимо письмо…
– Какое же?
– Ну как же! Помните то письмо, в котором Иннокентий и его друг… – она замялась. – Письмо, с которым я пришла к вам. Письмо, которое решило мою судьбу…
– Ты недовольна своей судьбой? – спросила матушка.
– Нет, не о том речь. Я счастлива с Иннокентием… Но я хотела бы взглянуть на то письмо.
– Изволь, – пожала плечами мать.
Она подошла к комоду, отперла один из ящиков ключом, выдвинула его и принялась рыться. Предметы, которые она при этом извлекала и клала на верхнюю крышку комода, были весьма неожиданны, если не сказать больше.
Здесь были золотой портсигар, иконка в окладе, фотографические карточки молодых офицеров, какой-то чулок, который матушка некоторое время с удивлением рассматривала, опознавая, колода карт, засохшая хризантема, записная книжка с золотым тиснением… Последним был извлечен маленький револьвер.
– Подумать только, из этого он застрелился! – вслух удивилась матушка.
– Кто? – спросила Валерия.
– Ты не знаешь.
Наконец она нашла пакет, перевязанный розовой ленточкой. Развязала его и извлекла оттуда конверт.
– Вот это письмо. Как они его вдвоем писали? Непостижимо!
Она передала письмо Валерии. Та достала листок из конверта. Каллиграфический почерк расплывался, открывая картину давних лет, начало этой романтической истории…
А тогда зимой был рождественский бал в Институте благородных девиц в Смольном.
Институтки в масках «домино» танцевали со студентами в гусарских костюмах, тоже в черных полумасках. Это был какой-то медленный танец типа котильона, тягучий, томный, изысканный. Он тянулся долго и наконец закончился. Пары, не покидая центра зала, повернулись в одну сторону и замерли в ожидании.
За танцем наблюдало жюри, состоящее из пожилых дам и господ. Когда музыка смолкла, распорядительница бала поднялась и объявила:
– Дамы и господа! Решением нашей высокой комиссии победительницей в танцклассе объявляется маска «ночь Мадрида».
Маска сделала книксен.
Зрители, среди которых были Иннокентий и Венедикт, бурно зааплодировали.
– Мы попросим госпожу маску раскрыть свое инкогнито! – выкрикнул с места румяный старичок, тоже член жюри.
Победительница сняла маску и все увидели юную институтку Валерию. Шум прошел по залу.
– Валерия! Это Валерия!
– Я так и знал!
– Слава Валерии!
А ее партнер, не снимая своей маски, под звуки музыки обвел свою партнершу по кругу вдоль публики.
Когда Валерия проходила мимо друзей, она кинула на них взгляд. Оба юноши приняли его жадно, взоры их пылали, они тянулись к ней в едином порыве, а когда она прошла, Венедикт первым развернулся и бросился бегом прочь из зала. Иннокентий последовал за ним.
Они выбежали на балкон с балюстрадой; часто дыша, остановились у перил. Облачки пара вылетали изо рта. Внизу были огни города, наверху сияли звезды.
– Какая девушка! Я никого не знаю красивей! – воскликнул Венедикт.
– Ты прав. Я положительно влюбился в нее, – отвечал Иннокентий.
– Нет, это я влюбился! Я! Слышишь? И буду добиваться ее благосклонности.
– Но позволь, Венедикт. Как же быть мне? Мы ведь друзья с тобой. Нам не пристало быть соперниками, – возразил ему Иннокентий.
– Как знаешь, как знаешь… В любви друзей нет.
– Тогда я тоже буду добиваться ее. Но дай мне слово, что ты безропотно покоришься ее решению, даже если оно будет тебе не по сердцу, – сказал Иннокентий.
– Ты надеешься выиграть?
– Надеюсь.
– Ну тогда поклянемся на крови, что наша борьба будет честной! – бросив на друга пламенный взгляд, предложил Венедикт.
Они оба обнажили запястья, подняв рукава. Венедикт первым провел бритвой по коже и передал бритву другу. Иннокентий тоже полоснул себя по руке. Они прижали запястья друг к другу. Кровь текла из надрезов, стекала в ложбинку, образованную сдвинутыми запястьями, смешивалась там, капала на камень…
– Клянусь! – сказал Иннокентий.
– Клянусь! – повторил Венедикт.
Лилась прекрасная музыка, окна особняка, подернутые морозными узорами, таинственно светились в темноте. Там, за стеклом, в уютной комнате при свечах Венедикт давал урок на флейте Валерии.
Они играли вместе какую-то мелодию, и он бросал на Валерию выразительные взгляды, отчего она смущенно прятала глаза.
Окно подернулось инеем и скрыло эту картинку, а потом открыло другую. В той же комнате урок живописи Валерии давал Иннокентий. Она сидела за столом, а он, склонившись над ней, водил ее рукой с кисточкой по листу бумаги. Там оставался след акварели.
И вот уже какие-то разговоры, которых мы не слышим, и споры, и смех… Портьеры и драпировки. Обстановка домашнего театра. То один юноша, то другой завладевают вниманием Валерии, что-то горячо говорят, жестикулируют. Капает воск с горящих свечей. Горит огонь в камине. Каминные часы отбивают часы и минуты.
Иннокентий распахнул дверь и вошел к своему другу в кабинет, в центре которого стоял маленький рояль. Венедикт что-то импровизировал на фортепьяно, прикрыв глаза. Иннокентий подошел к нему сзади и осторожно прикрыл крышку рояля. Венедикт убрал руки с клавиатуры, вопросительно посмотрел на друга.
– Я пришел тебе сказать, что так больше продолжаться не может, – начал Иннокентий.
Венедикт молчал.
– Я чувствую, что ты становишься мне… неприятен. Я не хочу этого. Ты мой друг, а дружба для меня… Почему ты молчишь, Венедикт?
Тот усмехнулся, взял с крышки рояля флейту, приложил к губам и просвистел музыкальную фразу.
– Я люблю ее, и ты ее любишь. Все более и более… – горячась, продолжал Иннокентий. – Но я не знаю, я не смею…
Венедикт опять ответил музыкальной фразой.
– Скажи, ты целовал ее? Целовал?
Венедикт просвистел ответ, из которого явствовало, что это пока несбыточная мечта для него.
– Да прекрати ты дурачиться! – воскликнул Иннокентий.
Венедикт внезапно резким движеним положил флейту на рояль, глаза его блеснули.
– Я не дурачусь!
– Но что делать? Она не дает никому форы, мы… мы играем в благородство. А время идет!
Венедикт мрачно слушал, потом отвернулся.
Иннокентий силою повернул его к себе.
– Ты будешь слушать меня?!
И тогда Венедикт, вцепившись ему в лацканы, с неимоверной силой тряхнул его, черты его исказились, и он проорал:
– Я ненавижу тебя! Ненавижу!
Еще секунда – и они схватились бы в поединке, но Иннокентий первым оттолкнул друга, отвернулся, закрыл лицо руками.
– Прости, я не хотел… – сказал он.
– Да, да… Прости, – опустил голову Венедикт.
Иннокентий решительно подошел к столу, положил лист бумаги, придвинул чернильницу, нашел перо.
– Иди сюда. Пиши, – он протянул перо другу.
– Я ничего писать не буду. Хочешь, пиши сам, – ответил Венедикт.
– Давай напишем ей письмо. Честно и открыто. Пусть она решит, – сказал Иннокентий, садясь за стол.
Венедикт пожал плечами.
Валерия стояла перед матушкой и читала письмо вслух.
Матушка сидела в постели, укрыв ноги одеялом, на голове чепец, пеньюар с воланами. На коленях дремал кот. В головах супружеской кровати висел писанный маслом портрет покойного отца Валерии – по-видимому, видного чиновника, с Владимиром 1-й степени.
– …поэтому реши нашу судьбу. Мы оба пылаем к тебе любовью, мы оба сочли бы за счастье идти с тобою под венец, но судьбе угодно, чтобы один из нас был отвергнут. Назови счастливца и пожалей несчастного. Если же мы оба немилы тебе, то мы покоримся и этому, но тогда ты разобьешь два сердца вместо одного… Подписано: Венедикт и Иннокентий.
Матушка погладила кота.
– Кто ж тебе мил? – спросила она.
– Не знаю. Воля ваша, матушка.
– Этот больно уж… крут, – сказала матушка. – А тот… Надо батюшку спросить, – воздела она глаза к портрету.
Вечером, при свечах, отбрасывающих на стены колеблющиеся тени, в небольшой комнате с занавешенными окнами, видимо, специально обставленной для этих целей, начался спиритический сеанс. Участниц было трое: матушка Валерии, сама Валерия и нянюшка Серафима.
Они сидели за небольшим круглым столиком, по краю которого в секторах написаны были буквы алфавита, а посредине лежало блюдечко донцем вверх. Матушка перекрестилась, то же сделали остальные. Затем матушка, обращаясь к кому-то наверх, начала говорить:
– Свет наш ясный Родион Алексеич! Слышишь ли ты нас?
Она прислушалась, потом кивнула:
– Слышит… Знаешь ли ты, Родион Алексеич, о дочери нашей Валерии? Письмо ей пришло марьяжное. Знаешь ли, от кого?
И снова прислушалась и кивнула:
– Знает… Тогда ответь, друг наш дальний, благодетель, кому быть суженым дочери нашей?
Она сделала паузу, потом по кивку ее все трое положили пальцы на блюдечко, и оно пришло в движение. Глаза у всех троих были прикрыты, они наощупь толкали кончиками пальцев блюдечко, а оно ползло и ползло к краю стола, пока не остановилось на букве «И».
– Мы слышим тебя! Говори дальше! – одушевилась матушка.
И снова поползло блюдце и остановилось на букве «Н».
– Никак Иннокентий? – предположила Серафима.
– Молчи, Сима! Говори, свет наш ясный… – снова обратилась к духу матушка.
Черный кот скользнул блестящей тенью вдоль спущенной портьеры и растворился во мраке.
И снова та же зимняя аллея, где прощались друзья. Иннокентий в распахнутой шубе встретил на мостике друга в студенческой шинели. Они обнялись.
– Когда вернешься? Я буду скучать без тебя, – сказал Иннокентий.
– Ты теперь скучать уж не будешь! – блеснул глазами Венедикт. – Я этого наблюдать не намерен. И вернусь я, запомни, когда последние следы страсти исчезнут в душе моей.
Резко повернувшись, Венедикт зашагал обратно.
Иннокентий, держа письмо друга на весу, задумчиво повторил последние его строки:
– «И вернусь я, когда последние следы страсти исчезнут в моей душе…» Следовательно, они исчезли, не так ли?
Он запахнул альбом, еще раз мельком полюбовавшись акварелями.
– А писал я славно… Давненько мы не возобновляли этюды. Ты не против? Я чувствую прилив вдохновения.
– Как скажешь, милый… – улыбнулась она.
В глухом конце парка, у пруда, заросшего ряской, в буйстве зелени медленно раздевалась Валерия, чтобы предстать перед мужем обнаженной для позирования.
Иннокентий в свободной рубахе с бантом, с длинными волосами, устанавливал мольберт, поглядывал на солнце, выбирал кисти – короче, делал все, что делает живописец, готовясь к этюду на пленэре.
Валерия снимала чулки, поставив ногу на наклоненный к пруду ствол ольхи. Иннокентий прервал подготовку, невольно залюбовался ею.
– Я готова, – она предстала перед ним обнаженной.
– Сядь на ствол, пожалуйста… К воде… Так… – руководил Иннокентий моделью. – Очень хорошо. Так удобно?
– Да, – кивнула она.
– Очень хорошо… – он нанес на холст первый штрих грифелем.
По пруду плыл белый лебедь. Обнаженная Валерия на стволе тоже чем-то напоминала лебедя.
– Ты знаешь, что пришло мне в голову, – неожиданно начал муж. – Не пригласить ли нам Венедикта сюда? Наверняка он в гостинице… Друзей нет… Он ведь тогда дом продал. Ты знаешь? Мне не хватало его все эти годы. Мужская дружба, знаешь…
Валерия обратила к нему лицо. Что-то странное было в его выражении. Он осекся. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу.
– Иди ко мне, – тихо позвала она.
Он отложил кисть, неуверенно приблизился к ней. Она обвила его шею руками, прильнула к нему, к губам, одновременно расстегивая ему рубаху, и они опустились в густую зеленую траву.
В Михайловском саду свистали птицы, по аллеям прогуливались пары, какой-то господин дрессировал собаку, заставляя ее прыгать сквозь обруч.
Был ясный летний день.
Иннокентий в безукоризненном белом костюме, в рубашке со стоячим воротничком и в канотье шел к павильону Росси на берегу Мойки. Он волновался, высматривая кого-то вдали, вертел головой, то ускорял, то замедлял шаг.
Наконец он дошел до павильона, осмотрелся, обошел его. Никого здесь не было. Только на ступенях павильона сидел странный восточный человек в длинных одеждах. У него была смуглая кожа и свисающие жидкие усы. Он был неподвижен, как истукан.
Иннокентий снял канотье, вытер платком пот. Как вдруг в нише павильона вырисовалась фигура в черном. Как показалось Иннокентию, она возникла прямо из стены. Человек в длинном плаще и широкополой шляпе, с жесткими чертами лица, усиками и небольшой бородкой в упор смотрел на Иннокентия.
– Венедикт?.. – полувопросительно произнес Иннокентий.
Тот еле заметно усмехнулся и сделал несколько кошачьих шагов вперед.
– Это ты… – уже более утвердительно сказал Иннокентий и тоже сделал неуверенный шаг к Венедикту.
Они сошлись близко и некоторое время молча изучали друг друга. А затем Венедикт внезапно распахнул объятия – будто раскрыл черные крылья – и заключил в них друга. Обрадовавшийся Иннокентий оживился, тоже обнял его.
– Рад тебя видеть, друг мой, – сказал Венедикт.
– Господи, Венедикт… Это ты… Я уж не чаял… Где ты пропадал, мой друг? – бормотал Иннокентий.
– В странах дальних, в странах южных средь людей и дел ненужных… – загадочно улыбаясь, продекламировал Венедикт. – Признаться, я был удивлен, получив твое письмо вчера, – он перешел на деловой тон. – Каким образом ты узнал о моем возвращении?
– Я? А мне сказала… – хотел сказать правду Иннокентий, но почему-то осекся. – Княжна Вербицкая мне сказала. Она видела тебя где-то, – соврал Иннокентий.
– Странно. Я ее не видел, – сказал Венедикт, и было видно, что он заметил ложь друга. – Ну да ладно… Я рад, что вижу тебя. И вижу на давнем месте наших встреч, – он окинул рукою сад.
Они сошли по ступеням в парк и пошли по аллее. Когда они прошли мимо восточного человека и отошли на пять шагов, он тихо снялся со ступенек и последовал за ними, как на веревочке, мелкими шажками. Лицо его было непроницаемо.
Иннокентий почувствовал спиною присутствие этого человека, стал нервно оглядываться. Венедикт томил его, не объяснял ничего. Наконец, когда Иннокентий не выдержал и, оглянувшись, в упор взглянул на восточного человека – мол, что вам угодно? – Венедикт пояснил небрежно:
– Это мой слуга. Он малаец. Он нем от рожденья.
И сделал ему какой-то знак пальцами.
Малаец кивнул и, отбежав назад на несколько метров, занял новую дистанцию, чтобы не нервировать Иннокентия.
Друзья последовали дальше.
– Я хочу предложить тебе погостить у нас, – сказал Иннокентий. – Мы давно не виделись… Валерия будет рада… – с некоторым усилием произнес он.
– Валерия? – поднял свои черные брови Венедикт, как бы припоминая, кто бы это мог быть. – Ах, Валерия… Ну да… Это неплохая мысль. Петербург мне уже надоел.
– Вот-вот! – оживился Иннокентий. – Чего тебе скучать в своем «Англетере». У нас в Гатчине превосходно!
Они в этот момент проходили по аллее мимо господина, дрессирующего своего черного гладкого добермана. И внезапно доберман кинулся на Венедикта со злобным рычанием.
Малаец позади них принял боевую позу, скрестил ладони и сделал несколько точных и быстрых пассов в направлении собаки. И внезапно доберман заскулил, завилял хвостом и стал пятиться назад от Венедикта, который не обратил на этот инцидент решительно никакого внимания.
Въезд Венедикта в имение Иннокентия и Валерии был пышным и странным.
Впереди вели оседланного белого жеребца арабской породы. Конь и его сбруя были украшены драгоценностями. Его вел мальчик в белом тюрбане и национальной индийской одежде.
За белым жеребцом на черной лошади шагом ехал Венедикт в длинном роскошном одеянии непонятного происхождения. Но это было явно восточное одеяние. Следом на низкорослой лошадке поспевал слуга-малаец, а за ним молодые слуги в бедуинских головных уборах несли паланкины, груженные сундуками, коврами, статуэтками, утварью с Востока.
Вся эта процессия величаво проследовала по главной аллее парка к особняку, там повернула, следуя указаниям слуг Иннокентия и направилась к стоящему поодаль, в глубине парка, застекленному одноэтажному павильону. У его дверей уже ждали гостя Иннокентий и Валерия.
Венедикт спешился с помощью малайца и подошел к своим друзьям. Он отвесил им церемонный поклон, приложив правую руку к груди, на что муж и жена тоже поклонились, несколько смущенные подобной церемонностью.
– Рад видеть вас, – сказал Иннокентий.
– Надеюсь, вам здесь понравится… – сказала Валерия.
– Благодарю… – Венедикт еще раз поклонился, а затем сделал знак рукой.
По этому знаку двое юношей поднесли ему кованый ларец. Он открыл его и достал оттуда жемчужное ожерелье. Сделав шаг к Валерии, он приложил ожерелье к ее шее и тут же отнял руки. И оно будто прилипло к коже, так что Валерия вскрикнула от неожиданности.
– Это вам с берегов Индийского океана, – сказал Венедикт.
– Спасибо… – прошептала она, дотрагиваясь до крупных жемчужин.
– Когда же ты расскажешь нам о своих путешествиях? – спросил Иннокентий.
– Когда хотите, хоть сегодня же.
– Отлично! Мы ждем тебя…
Иннокентий и Валерия удалились в особняк, а слуги принялись вносить вещи в павильон. Венедикт прошелся по аллее и остановился перед мраморной скульптурой, изображавшей сатира. Что-то в облике сатира было схоже с Венедиктом, но заметил ли он это – неизвестно.
А Валерия в своем доме быстро прошла в спальню и сразу же подошла к зеркалу. Она смотрела на ожерелье. Затем попыталась снять его, но у нее не получилось. Ожерелье будто приклеилось к телу. Валерия испуганно перекрестилась, шепча что-то вроде заклинания. И тогда ожерелье позволило снять себя, оставив на коже багровые следы. Валерия не знала, что делать. Она хотела позвать мужа, потом передумала и принялась тщательно запудривать следы ожерелья…
Вечером на открытой террасе особняка Иннокентий и Валерия слушали рассказ Венедикта о его путешествиях.
Собственно, это более походило на цирковое представление, в котором Венедикту ассистировал слуга-малаец, одетый в длинную белую хламиду.
Иннокентий и его жена сидели в легких плетеных креслах за двумя круглыми столиками на таких же плетеных ножках и попивали кофе. В нескольких шагах от них, у балюстрады, на фоне вечереющего неба, Венедикт в тюрбане наигрывал на маленькой флейте, под звуки которой из стоящей перед ним амфоры медленно появлялась головка кобры.
Восхищение и ужас отразились на лице Валерии.
Иннокентий зааплодировал.
Венедикт с достоинством поклонился и продолжил рассказ.
– …Там же, в Индии, я посетил старого йога, который научил меня многим премудростям. Я пробыл у него полгода и стал любимым учеником. Теперь мне полностью подвластно мое тело. И не только тело…
Он сделал знак малайцу, и тот в одно мгновенье развернул легкую ширму с натянутым китайским расписным шелком, за которой и скрылся Венедикт. Через мгновенье малаец убрал ширму, и зрители увидели Венедикта, парящим в воздухе в метре над полом в позе «лотоса». При этом он лишь одним пальцем опирался на стоящую рядом трость.
Малаец восстановил ширму.
– Браво, друг мой! Браво! – воскликнул Иннокентий.
Венедикт вышел из-за ширмы.
Малаец появился со старинной бутылкой странной формы, стоявшей на металлическом подносе в окружении яшмовых пиал.
Венедикт разлил вино. Оно текло золотистой густой струей.
– Это вино из Шираза, – сказал он.
Малаец обнес всех, они подняли рюмки.
– Но скажи мне, как ты это делаешь? Это же какое-то приспособление, которого мы не видим. Не так ли? Тяготение не может позволить тебе… – продолжал Иннокентий.
– Может, – прервал его Венедикт. – Мне – может.
– Не хочешь ли ты сказать, что ты в своих путешествиях стал этаким сверхчеловеком… Что ты обладаешь сверхъестественными способностями?
Валерия выпила вина.
– Нет, это естественные способности человека, но они развиты до полного своего раскрытия. Хотите посмотреть, где я был? – внезапно спросил он.
– Посмотреть? У тебя с собой дагерротипы? – спросил Иннокентий.
– Нет. Просто я могу сделать так, что вы это увидите…
И он, приблизившись к друзьям, сделал несколько пассов перед ними.
Внезапно бледное небо вокруг налилось напряженным красным цветом, фигура Венедикта на его фоне засветилась голубым, раздался вой ветра, возник вихрь, и все трое оказались в каком-то восточном городе, где по улицам ходили люди и верблюды, но наши путешественники будто парили над ними, светясь тем же голубоватым светом.
– Я был здесь в самом начале своего пути. Здесь я начал познавать истину, в той чайхане… – указал Венедикт на приземистое здание. – А дальше я прошел семь стран, все тайны мира открылись мне…
Пустыни и величавые реки возникали перед взором путешественников. Восточные базары и празднества, скульптуры богов и храмы.
Снеговые громады тибетских пиков возвысились перед ними. Валерия замерла в восхищении, а Венедикт продолжал:
– …и я стал совершенным. Я познал абсолют. Теперь никакие земные заботы и чувства не тревожат меня…
– А любовь? – вырвалось у нее.
– И любовь…
Их полет продолжался, пока перед ними не распахнулось звездное небо, а потом темнота поглотила их, чтобы вернуть на ту же террасу, над которой уже горели в небе звезды.
Малаец подал своему господину индийскую скрипку. Верх ее обтягивала голубоватая змеиная кожа, тростниковый смычок имел вид полукруглый, а на самом его конце блистал заостренный алмаз.
– Этот инструмент подарил мне один индус… – сказал Венедикт и приложил скрипку к подбородку.
Раздалась музыка, которая внезапно обрела силу, зазвучала многоголосьем – страстная мелодия, преобразившая Венедикта.
Он хищно скрючился, его глаз блистал, а смычок в руке был более похож на оружие – на длинный нож или на саблю.
Валерия подалась вперед, ухватившись за подлокотники плетеного кресла. Таким огнем, такой торжествующей радостью горела эта мелодия, что Иннокентию и его жене стало жутко.
Алмаз на конце смычка яростно вспыхивал, Венедикт раскачивался ва такт мелодии и внезапно оборвал игру, уронив руку со смычком.
– Что это такое? Что ты нам сыграл? – воскликнул Иннокентий.
– Эту песнь я услышал на Цейлоне… Мелодия местной народности. Она слывет там песнью удовлетворенной любви… – медленно и, казалось, вяло отвечал Венедикт, но при последних словах он метнул огненный взгляд на Валерию.
– Повтори нам.
– Нет, этого повторить нельзя. Да и поздно. Вам следует отдохнуть, и я устал, – Венедикт подошел к креслу Валерии и наклонился, чтобы поцеловать ей руку.
Она протянула ему ладонь, все еще находясь во власти музыки. Венедикт сжал ее крепко и приложил тыльной стороной к губам, не отрывая от Валерии пристального взгляда. Она сделала другой рукой жест, как бы пытаясь защититься, но он смычком в левой руке легонько щелкнул по запястью Валерии, и ее рука безжизненно опустилась.
Венедикт пожал руку Иннокентию, но как-то сухо, по-деловому, и удалился.
Иннокентий взял жену под руку, и они направились в спальню.
– Не принял ли он там индийскую веру? – говорил на ходу муж. – Если так, то нам трудно будет понять друг друга… Вообще он сильно изменился, ты не находишь?
Валерия не отвечала.
В спальне она присела на край супружеской кровати и принялась рассеянно раздеваться. Иннокентий облачился в пижаму, поцеловал жене руку и лег под одеяло.
– Ты чем-то недовольна? – спросил он, видя, что она не ложится.
– Нет, просто немного болит голова, – она надела ночную длинную и тонкую рубаху, подошла к застекленной двери, ведущей в ночной сад.
Ветер шевелил листья, в глубине горели газовые фонари, белели скульптуры.
– Спокойной ночи, – Иннокентий повернулся на бок и закрыл глаза.
Она всматривалась в ночной сад. Бабочки бились о стекло. Она приблизила лицо к самому стеклу, напряженно следя за бабочками, пытающимися преодолеть невидимую преграду.
Внезапно она отпрянула от окна. Из темноты сада неподвижно смотрел на нее слуга-малаец. Потом он повернулся и последовал дальше по аллее, ведя под уздцы белого жеребца.
Они скрылись за кустами.
Валерия легла в постель и долго смотрела на колеблющиеся на потолке отсветы фонарей. Наконец она прикрыла глаза.
За тонкой занавеской, прикрывающей прозрачную дверь, вновь показалось лицо малайца. Он еле заметно улыбался. Потом двумя пальцами поймал бившуюся о стекло бабочку и размозжил ее.
Валерия уже спала.
Ей приснился сон, в котором она попала в просторную комнату с низкими сводами.
Валерия была в белом индийском сари, обтягивавшем ее с ног до шеи.
Стены комнаты были выложены изразцами, тонкие колонны подпирали потолок. Бледнорозовый свет проникал в комнату, таинственно озаряя все предметы. Парчовые подушки лежали на коврах. По углам комнаты дымились высокие курильницы, представлявшие диковинных зверей.
Окон в комнате не было, дверь занавешена пологом…
И вдруг этот полог приоткрылся, и в комнату скользнул Венедикт в восточных шальварах, обнаженный до пояса. Он поклонился, дьявольски улыбаясь, и приблизился к Валерии.
Поцелуи и объятия, любовные игры… Игра теней и синеватого дыма из курильниц…
Валерия упала на подушки. Он овладел ею. Глаза ее были прикрыты в муке наслаждения, и в момент наивысшего блаженства она открыла их.
Спальня, окно в ночной сад…
Валерия приподнялась на постели, оглянулась по сторонам, еще не понимая, где она.
Рядом спал муж. Его лицо, обращенное вверх, было спокойно и печально. Он показался ей мертвым.
Вскрикнув, она разбудила его. Он проснулся, испуганно взглянул на нее.
– Что с тобою? – воскликнул он.
– Я видела… Я видела страшный сон!
И в это мгновение из сада, сквозь закрытые двери донеслась мелодия той самой песни, которую играл им Венедикт.
Они оба бросились к окну и принялись вглядываться туда, откуда доносилась мелодия.
В глубине сада светилось окно павильона. Музыка доносилась оттуда. Словно завороженные, они дослушали мелодию до конца.
Когда замер последний звук, луна зашла за облако, и все погрузилось во тьму.
На следующее утро Венедикт вошел в столовую, когда Валерия и Иннокентий уже сидели за столом. Он был весел и даже казался довольным.
Малаец вошел за ним и остался у дверей.
– С добрым утром, друзья мои! – приветствовал Венедикт хозяев.
– Здравствуй, – сказал Иннокентий.
– С добрым утром, – опустила глаза Валерия.
– Ну-с… Хотите ли вы еще слушать… – начал Венедикт, садясь за стол и заправляя салфетку за ворот.
– Ты, видно, не мог заснуть на новом месте? – прервал его Иннокентий. – Мы с женою слышали, как ты играл вчерашнюю песнь.
– Вот как? Вы слышали… Я играл, это так. Но перед тем я спал и видел удивительный сон.
Валерия вздрогнула.
– Какой сон? – спросил Иннокентий.
– Я видел, – начал Венедикт, не сводя глаз с Валерии, – будто я вступаю в просторную комнату со сводом, убранную по-восточному. Резные столбы подпирали свод, стены были покрыты изразцами, и хотя не было ни окон, ни свечей, всю комнату наполнял розовый свет, точно она вся была сложена из прозрачного камня. По углам дымились китайские курильницы, на полу лежали парчовые подушки вдоль узкого ковра. Я вошел через дверь, завешенную пологом, а из другой двери, прямо напротив, появилась женщина, которую я любил когда-то. И до того она мне показалась прекрасной, что я загорелся весь прежнею любовью…
Венедикт многозначительно умолк.
Валерия сидела неподвижно и только медленно бледнела. Дыхание ее стало глубже.
– Тогда, – продолжал Венедикт, – я проснулся и сыграл ту песнь.
– Но кто была эта женщина? – проговорил Иннокентий.
– Кто она была? Жена одного индийца. Я встретился с нею в городе Дели… Ее теперь уже нет в живых. Она умерла.
– А муж? – спросил Иннокентий, сам не зная, зачем он это спрашивает.
– Муж тоже, говорят, умер. Я их обоих скоро потерял из виду.
– Странно! – заметил Иннокентий. – Моя жена тоже видела нынешней ночью необыкновенный сон…
Венедикт пристально взглянул на Валерию.
– …Который она мне не рассказала, – добавил Иннокентий.
Валерия встала и вышла из комнаты.
– Что ж, я уезжаю в Петербург, вернусь вечером… – Венедикт встал из-за стола и вышел из комнаты.
Малаец последовал за ним.
Иннокентий несколько мгновений сидел в глубокой задумчивости. Затем решительно сорвал салфетку с груди и выбежал прочь из столовой.
Он ворвался в свою художественную мастерскую, где на мольберте стоял холст с недописанной картиной, изображавшей обнаженную Валерию у пруда.
– Лера! – позвал он.
Ответа не было.
Иннокентий заглянул в спальню – тоже никого.
Тогда он выбежал в сад, сначала пошел по аллее быстрым шагом, потом побежал. У пруда ее не было, в беседке тоже. Наконец он увидел жену на дальней скамье в заброшенной аллее. Она сидела с опущенной головой и скрещенными на коленях руками, а над нею, выделяясь на темной зелени сада, мраморный сатир с искаженным злобной усмешкой лицом играл на свирели.
Иннокентий подбежал к ней.
– Что с тобою, друг мой? – он опустился перед нею на одно колено, поцеловал руки.
– Болит голова… Мне как-то не по себе…
– Тебе надо развеяться, это дурной сон… Знаешь что? Пойдем на сеанс, ты посидишь в мастерской, а я напишу твою головку. Получается недурственная картина, надо ее закончить! – с деланным воодушевлением уговаривал жену Иннокентий.
– Я готова, – она поднялась со скамьи.
Они пошли к дому.
Когда проходили мимо бывшей конюшни, где теперь стоял автомобиль, услышали ржание.
– Это белая… – сказала она. – Зачем ему две лошади?
– Ты узнаешь их по ржанию? – улыбнулся он.
– Да, ведь подает голос только белая…
– Белый, – поправил он. – Это жеребец.
– Пускай так. Вчера вечером малаец выводил его гулять, и, проходя мимо моего окна, конь ржал. Я боюсь его! – сказала Валерия.
– Успокойся, ты просто не выспалась.
Они поднялись в мастерскую. Иннокентий усадил жену в кресло в трех шагах от себя, надел рабочую куртку, принялся устанавливать мольберт.
– Ну что ж… Начнем, – сказал он и нанес первый мазок на холст.
– У тебя сегодня другое выражение лица… Не то, что было тогда, – заметил он.
– Неудивительно. Лицу свойственно менять выражения.
– Да, конечно… Нет, это от платья. У обнаженной женщины другой взгляд, – сказал Иннокентий.
– Ты так считаешь?
– Я попрошу тебя: разденься, пожалуйста.
Она пожала плечами, принялась раздеваться. Он смотрел на нее все более и более заинтересованно, потом взволнованно. Отложил кисть и подкрался к ней сзади. Обхватив жену, Иннокентий повернул ее к себе и поцеловал в губы.
Она не ответила ему. Не сопротивлялась, но была совершенно безжизненна.
Он отступил в досаде.
– Прости. Я не сдержался.
Она подхватила снятое уже платье и направилась к выходу. Иннокентий провожал ее взглядом, затем, когда она скрылась на лестнице, схватил кисточку и с размаху швырнул ее на пол.
Слуга-малаец зажег курильницу в павильоне, потом другую…
Сизый дым стлался по воздуху к окну.
Малаец вышел в сад и, семеня, пошел по аллее к дому хозяев, внимательно рассматривая песчаную дорожку. В одном месте он наклонился и прочертил палочкой на песке какой-то знак, затем отмерил от него несколько шагов и прочертил второй, а палочку воткнул в песок рядом с ним.
Его действия были загадочны и почему-то пугающи.
Венедикт вернулся к вечеру. Он проследовал к своему павильону по аллее. Увидел на открытой террасе наверху Иннокентия и весело помахал ему рукой.
Иннокентий ответил ему тем же, но его приветствие было не столь оживленным.
Венедикт вошел в павильон, и они со слугою поприветствовали друг друга по восточному обычаю, сложив ладони перед грудью и кланяясь.
Затем Венедикт разделся до пояса и сел на низкий кожаный пуф. Малаец уже приготовил растирания. Сделав несколько пассов над головою Венедикта, он принялся натирать его мазями. Глаза Венедикта были прикрыты.
В зеркалах, окружавших комнату, бессчетное число раз отражались две фигуры в синеватом дыму курильниц.
Венедикт вошел в столовую с небольшой книжкой в руке. Иннокентий встретил его, пожал ему руку. Валерия сидела за столом и читала журнал.
– Добрый вечер! – поклонился ей Венедикт.
– Здравствуйте, Венедикт, – спокойно сказала она.
Венедикт сел за стол, положил перед собою книжку.
– Новый поэт. По-моему, превосходный, – указал он на книжку.
– Николай, подайте, пожалуйста, кофе, – распорядился Иннокентий.
Камердинер с поклоном удалился.
Валерия взглянула на книгу.
– Кто же? – спросила она.
– Некто Александр Блок. «Стихи о Прекрасной Даме».
– Вот как? – иронически проговорил Иннокентий. – Где же он встретил Прекрасную Даму в наше прозаическое время?
Венедикт взял томик.
прочел он. – Не правда ли, красиво?
– Излишне красиво, – поправил Иннокентий.
– А что скажет прекрасная Валерия? – шутливо спросил Венедикт.
– Обман. Все обман… – произнесла она, как бы про себя. – И стихи, и лампады… И сны.
– Сны – нет! – вдруг горячо возразил Венедикт. – Вы знаете, есть новейшая философская теория о том, что никакого сна нет. Это другая реальность, и еще неизвестно, какая из двух реальностей истинней…
Камердинер поставил чашечки с кофе.
– Не хотите ли снова ширазского вина? – спросил Венедикт.
– Нет-нет! – поспешно сказала Валерия.
– Ну да… Теперь уже и не нужно… – сказал он тоже как бы про себя.
Наступила пауза.
И в этот момент донеслось из сада ржание жеребца.
Валерия вздрогнула, бросила ложечку на скатерть, встала.
– Как он меня напугал!
– Не сердитесь, госпожа. Я велю слуге выгуливать его в другом месте, – сказал Венедикт.
Валерия встала.
– Покойной ночи…
Она удалилась из столовой.
– Твоя жена обиделась? – спросил Венедикт, как ни в чем не бывало.
– Нет… Не знаю… – с досадой произнес Иннокентий. – Извини меня… – и он бросился вслед за Валерией.
Он нашел ее в спальне. Она лежала на постели одетая, но не спала.
Иннокентий подсел к ней. Она оживилась, обняла его, как бы ища защиты. Он поцеловал ее, заглянул в глаза.
– Знаешь, что я подумал? Ты напугалась своего сна, это явно. Не был ли это тот сон, что рассказал нам утром Венедикт? Может быть, это совпадение…
– Нет-нет! – поспешно перебила она его. – Я видела какое-то… чудовище… Оно хотело меня растерзать…
– Чудовище? В образе человека?
– Нет, зверя… Зверя! – она отвернулась и укрыла в подушках свое лицо.
Он некоторое время подержал ладонь жены, потом поцеловал ее и поднялся.
Иннокентий подошел к застекленным дверям, ведущим в ночной сад. Огромная полная луна вставала в глубине сада, перечеркнутая черными ветками. В тишине раздался крик ночной птицы, а потом откуда-то издалека донесся жалобный протяжный вой.
Иннокентий запахнул шторы.
Огромная голубая луна стремительно катилась в небо, освещая ночной сад. В саду среди ночной черной листвы стоял малаец, пристально глядя на прикрытую дверь, ведущую в спальню.
Вдруг он протянул обе руки по направлению к двери, и та бесшумно отворилась. Занавеска выпросталась наружу и затрепетала на ветру.
Иннокентий проснулся, как от толчка.
Постель рядом с ним была пуста! Лишь откинутое одеяло напоминало о том, что здесь спала Валерия.
Занавеска, прежде закрывавшая дверь, была сдвинута на сторону. Полная луна светила в окно, заливая темную комнату призрачным светом.
Иннокентий привстал, сделал движение к двери, как вдруг абсолютно бесшумно и плавно снаружи в спальню вошла Валерия. Она двигалась совершенно сомнамбулически, слегка выставив перед собою руки.
С закрытыми глазами, с выражением тайного ужаса на неподвижном лице, Валерия приблизилась к постели и, ощупав ее протянутыми вперед руками, легла поспешно и молча.
– Лера… – тихо позвал Иннокентий.
Она спала.
Он осторожно коснулся ее и почувствовал, что ее лицо влажно. Откинул одеяло снизу и увидел на подошвах ног жены песчинки.
Тогда он вскочил и побежал в сад через полуоткрытую дверь. Лунный, до жесткости яркий свет обливал все предметы. Он выбежал на песчаную дорожку и увидел на ней следы двух пар ног – одна пара была босая. Следы вели в беседку, находившуюся в стороне между павильоном и домом.
Иннокентий остановился в страхе, как вдруг со стороны павильона снова донеслись звуки той песни, которую он уже слышал в прошлую ночь. Он побежал к павильону и заглянул прежде в окно.
Посреди пустой комнаты, освещаемой двумя факелами, стоял обнаженный до пояса Венедикт и играл на индийской скрипке.
Иннокентий рывком распахнул дверь.
Венедикт прекратил играть, с удивлением взглянул на него.
– Ты был в саду? Ты выходил отсюда? – в волнении спросил Иннокентий.
– Не-ет… – неуверенно ответил он. – Впрочем, не знаю… Ты помешал мне, – недовольно проговорил он.
Иннокентий схватил его за руку.
– И почему ты опять играешь эту мелодию ночью? Ты опять видел сон? – с волнением и даже с угрозой спросил он.
Венедикт смотрел на него с холодной усмешкой.
– Отвечай! – Иннокентий потряс его за плечо.
Лицо Венедикта стало таинственным. Он приложил палец к губам.
страшным хриплым шепотом нараспев произнес он.
– Что? Что ты сказал?
Но Венедикт, снова приложив скрипку к подбородку, провел смычком по струне.
Иннокентий отступил назад, повернулся и пошел прочь.
Когда он шел по дорожке назад, он вдруг увидел сбоку невиданный ранее цветок, который расцвел в саду ровно на том месте, где вчера слуга-малаец воткнул палочку.
Иннокентий постоял в задумчивости над цветком, тряхнул головой, будто отгоняя от себя наваждение, и вошел в спальню из сада.
Валерия не спала. Она была в волнении. Прямо в ночной рубашке она бросилась к вошедшему мужу, обняла его и крепко прижалась. Ее колотила дрожь.
– Слава богу, ты вернулся! Я так боялась… Где ты был? Проснулась, тебя нет… – говорила она.
– Что с тобой, моя дорогая? Что с тобою? – повторял Иннокентий, стараясь ее успокоить и поглаживая.
– Ах, какие страшные сны я вижу! – шептала она. – Как ужасно…
Он подхватил ее на руки и понес к кровати. Бережно опустил ее на постель, сел рядом, обнял ее и шепча какие-то тихие слова, принялся гладить по голове, по плечам…
Успокоенная, она уснула.
Утром они вновь сидели в столовой за завтраком. Место Венедикта было пусто. Его прибор стоял на столе.
Супруги молча ели, изредка взглядывая на пустое место. Очевидно, отсутствие Венедикта их тревожило.
Наконец Иннокентий не выдержал.
– Николай, узнайте у нашего гостя, будет ли он к завтраку, – обратился он к камердинеру.
– Слушаю-с…
Камердинер вышел из столовой и направился к павильону. У двери на коврике, расстеленном на каменном низком крыльце, сидел в позе лотоса слуга-малаец. Перед ним стоял медный сосуд, из которого вырывалось синее пламя. Малаец медитировал.
Николай хотел было войти в павильон, но слуга точным жестом остановил его.
– Барин-то твой дома? – громко, как глухому, прокричал ему камердинер.
Малаец отрицательно помотал головой.
– А где же он?
Малаец указал куда-то вдаль.
– Спрашивают, будет ли к завтраку…
Снова отрицательный жест.
Камердинер направился обратно.
В это время в столовой происходил следующий разговор между супругами.
– Иннокентий, мне надо в Петербург сегодня. Распорядись, пожалуйста, чтобы Георгий подготовил авто, – сказала Валерия.
– В Петербург? Дорогая, зачем тебе Петербург? Стоят такие дни, а в Петербурге дым и копоть!
– Мне надо.
– Ну хорошо…
Вошел камердинер.
– Так что гость изволили отбыть, – доложил он.
– Куда? – спросил Иннокентий.
– Не имею чести знать-с…
– Неужто в Петербург отправился спозаранку… – вслух размышлял Иннокентий, и вдруг его озарило какое-то подозрение. – Лера, зачем все-таки ты едешь в Петербург?
– Мне нужно во дворец. Я обещала великим княжнам…
– Ну что ж… – Иннокентий был недоволен. – Николай, распорядитесь, чтобы закладывали авто.
– Слушаю-с… – поклонился камердинер и исчез.
Через некоторое время Иннокентий провожал жену в город.
Авто подкатило к главному входу в особняк. Валерия в своем обычном автомобильном костюме, состоящем из кожаных галифе, пиджака и шлема с очками, поцеловала Иннокентия и села в машину.
Машина тронулась. Иннокентий помахал ей вслед.
Автомобиль выехал на шоссе и почти тут же повстречался с пролеткой, в которой ехал священник в рясе. Это был отец Диомидий, духовник Иннокентия. Батюшка раскланялся с Валерией на ходу. Авто поехало дальше.
Батюшка, остановив пролетку, долго смотрел ей вслед, потом перекрестился, озабоченно что-то бормоча, и поехал дальше.
Через минуту он уже въезжал в поместье Иннокентия. Подъехав к главному входу, батюшка остановил лошадь и вышел из пролетки.
Иннокентий ждал его. Он подошел к батюшке и поцеловал ему руку, а святой отец осенил его крестным знамением.
– Здравствуйте, батюшка.
– Здравствуйте, сын мой…
– Святой отец, я пригласил вас, чтобы вы приняли от меня дар нашему храму… – продолжал Иннокентий.
– Спасибо, Иннокентий Петрович. Вы нас не забываете. Что же за дар, смею осведомиться?
Они не спеша пошли по аллее вглубь сада.
– Серебряная чаша. Она досталась мне от моего покойного дядюшки генерала Раевского. Он был бездетен, одинок… Скончался в своем имении под Тулой. Чаша большая, ею можно пользоваться при причащении…
– А как же. Освятим и воспользуемся. Благодарю… Вы наш постоянный даритель, – еще раз поблагодарил батюшка.
– Но не только это заставило меня обратиться к вам. Я хотел просить вашего совета. Не знаю, как мне поступить… – Иннокентий замялся.
– А вы расскажите, сын мой, что вас заботит.
– У меня есть друг, вы его знаете. То есть знали…
– Венедикт?
– Он. Самый близкий друг, с которым мы вместе выросли. Вы крестили нас в один день. Он вернулся из дальних странствий…
А Венедикт в это время скакал на своей черной лошади в поле, а рядом с ним скакал оседланный белый конь. Венедикт был в своем индийском костюме, в чалме с бриллиантом. Он доскакал до высокого берега реки и спешился. Здесь он привязал лошадей к стволу дерева, подошел к кромке обрыва и уселся на краю пропасти в буддийской позе «лотоса».
Солнце садилось в тучу у горизонта. Закат зловеще пылал всеми красками. Лицо Венедикта было печально и сосредоточено.
Белый конь и черная лошадь смирно стояли, положив морды друг на друга.
Солнце блеснуло последним лучом и погрузилось за горизонт. Зажглись звезды. Лицо Венедикта потемнело, лишь глаза ярко блистали, когда он открывал их и беззвучно молился.
А в Петербурге, на квартире матушки Валерии, происходил спиритический сеанс.
Снова сидели за круглым столом при свече матушка, Валерия и няня Серафима. На этот раз дух отца вызывала Валерия, которая проникновенно говорила:
– Отец, услышь меня! Помоги мне! Я не понимаю, что со мной. Я люблю своего мужа, хоть у нас и нет детей, я счастлива с ним… Каждое утро я радуюсь, когда вижу Иннокентия, он мил со мной, у нас мир и покой в семье. Но недавно… это началось… Не знаю, как тебе сказать… Во мне поселились тревога, непокой. Я будто лечу куда-то и не могу остановиться. А сны, сны! Что-то черное и непреодолимое облекает меня… Сладость и истома. Отец, такого не было! Что это? Я не знаю этому названия. Куда и что меня влечет? Ответь!
Дрожащими пальцами она дотронулась до блюдечка. То же сделали матушка и няня.
Блюдце поползло по столу и остановилось на букве «А».
– А! – выдохнула матушка.
Следующей была буква «М». Весь ответ сложился в короткое слово «АМОК».
– Амок? Что это? – проговорила Валерия.
– Первый раз слышу, – сказала матушка.
– Амок… амок… – потерянно повторяла Валерия и вдруг вскочила с места, заторопилась. – Матушка, мне ехать пора! Матушка, не поминайте лихом!
– Боже, Лера, что с тобой! Да ты не в себе!
– Матушка, не останавливайте! Амок! Да-да! Это амок! Я не знаю, что это, но слово страшное и верное… Я возвращаюсь!
Батюшка и Иннокентий сидели на высокой открытой террасе над ночным садом и пили чай.
– И его слуга очень странен. Он малаец, немой, но не глухой, – рассказывал Иннокентий. – Он часто колдует в павильоне…
– Чары бесовские! – воскликнул батюшка. – Венедикт, помнится, был не совсем тверд в вере, а поскитался по странам диким и растерял остатки…
Внизу, на темной, освещаемой луной дороге, показался Венедикт в белой чалме верхом на черной лошади. Рядом шла оседланная белая. Их силуэты четко виднелись на темной дороге.
– Вот, вот он, смотрите! – указал Иннокентий.
Всадник въехал в парк и последовал по аллеям. Сквозь листву кое-где мелькали профили белой и черной лошадей.
– Вот что я скажу, Иннокентий Петрович, – начал святой отец. – Хоть старинная дружба и предъявляет права, но благоразумная осторожность указывает на необходимость проститься с Венедиктом. Удалите его по-хорошему, по-христиански… Вам и супруге вашей будет спокойней.
– Спасибо, батюшка! Я непременно это исполню.
– Вот и славно…
Вдруг на дороге показались горящие автомобильные фары. Иннокентий подался вперед, встревожился.
– Валерия возвращается! Почему они возвратились одновременно! Неужели они… – он не договорил, но огонь ревности вспыхнул в нем.
Автомобиль с Валерией, прожигая фарами пространство, двигался по ночному саду, волшебно освещая деревья.
Батюшка и Иннокентий спустились по лестнице в холл первого этажа особняка.
В холл из сада вошла Валерия.
Она подошла к батюшке, поцеловала ему руку.
– Здравствуйте, святой отец!
– Здравствуйте, дочь моя! А мы с вами туда-обратно. Здравствуй и прощай. Мне уж домой пора.
– Хотите, я вас доставлю на авто? – спросил Иннокентий.
– Нет, спасибо… Я больше лошадкам доверяю, чем вашим моторам…
Они распрощались. Иннокентий вышел на крыльцо и проводил батюшку. Едва дождавшись, когда пролетка отъедет от крыльца, он бросился в дом. Валерии в холле не было, он нашел ее в спальне.
Она стояла у окна, как была с дороги, не переодевшись, и смотрела в ночной сад. Ветер шевелил темную листву.
Иннокентий подошел к ней сзади, обнял за плечи.
Она обернулась.
– Отец Константин посоветовал мне вежливо выпроводить нашего гостя. Он уверен, что твое нервное состояние связано с ним… – сказал Иннокентий.
Она вздрогнула, потом неожиданно улыбнулась, обняла мужа.
– Вот и правильно! Он очень тяжел… Эта восточная мистика…
Валерия посветлела. Поцеловав мужа, она начала переодеваться.
– Я ужинала у матушки…
– Ты была у матушки?
– Да, заезжала на полчаса… У нее новый выводок. Семь котят. Ты по-прежнему не хочешь взять у нее котенка?
– Нет, Лера… Я не любитель, ты знаешь.
– Устала… Ванна и спать! – объявила она. – Боже, неужели мы избавимся от этих фокусов!
Уже подойдя к двери ванной, она оглянулась.
– Иннокентий, ты не знаешь, что такое «амок»?
– Амок? Зачем тебе? Амок – это вид помешательства, часто наблюдаемый среди малайцев… Человек, не помня себя, убегает прочь, сокрушая все на своем пути…
Она застыла, пораженная.
– Малайцев? Ты сказал «малайцев»?
– Да. Это болезнь жителей Малайи…
Она вошла в ванную и прикрыла дверь.
Слуга-малаец в ночном саду стоял, сложив руки на животе, перед мраморной скульптурой сатира.
Внезапно он поднял руки и простер их по направлению к сатиру.
Сатир ожил, заиграл на свирели, из которой вырывались звуки песни торжествующей любви. Но они были странно искажены, словно злобная усмешка пронизала песню.
Малаец словно дирижировал ожившей статуей и наконец, сделав завершающий жест, остановил его – но остановил совсем не в той позе, в которой он был изваян.
Удовлетворенно покачав головой, малаец направился к павильону. Проходя мимо освещенных окон спальни супругов, он остановился и очертил руками круг, как бы обнимающий дом хозяев.
В спальне супругов Валерия уже спала, а Иннокентий тихо ступал по ковру взад и вперед в глубоком раздумье. Он еще настойчивее задавал себе вопросы, на которые не находил ответа. Точно ли Венедикт стал чернокнижником? Не отравил ли он Валерию?
Он часто поглядывал на жену, но ее лицо было спокойно. Ночной сад за окном таинственно играл тенями.
Луна опять взошла на безоблачное небо, и вместе с нею в спальню сквозь открытую форточку проникло дуновение. Занавеска слабо зашевелилась.
Иннокентий бросился к окну, отдернул занавеску, пристально вглядываясь в ночную тьму. Ему показалось, что со стороны павильона раздается та же мелодия, но на этот раз какая-то бравурная, боевая…
Как вдруг шум и шелест крыльев донеслись из сада, и в стекло мягко и тяжело что-то ударилось. Иннокентий испуганно отскочил от окна. За окном что-то трепетало и билось. Он снова шагнул к окну и увидел за ним на земле, точнее, на каменной террасе, куда выходила дверь спальни, раненую птицу, которая билась в конвульсиях. Мелодия стала громче.
Он услышал какой-то шум за спиной и оглянулся. Валерия приподнялась на постели, чутко вслушиваясь с закрытыми глазами в музыку. Затем она опустила сначала одну ногу, потом вторую и, как лунатик, безжизненно устремив прямо перед собою потускневшие глаза и протянув вперед руки, тихо и медленно направилась к двери в сад.
Иннокентий проворно отскочил с ее пути и выбежал в другую дверь спальни, а там через темный холл выскочил на улицу. Обежав дом, он оказался на террасе, куда выходила дверь, и мигом подпер ее камнем.
Валерия уже пыталась открыть ее, налегая изнутри, потом раздались ее слабые стоны.
Звуки песни становились все резче, острее, мучительнее. Иннокентий оглянулся: окна павильона горели ярким светом! Он бросился туда. Пробегая мимо мраморного сатира, он вдруг остановился, как вкопанный. Что-то в его облике показалось ему странным.
И тут он увидел, что от павильона по аллее медленно ступает Венедикт в индийском костюме и в чалме, перевязанный кушаком, за которым торчат украшенные драгоценными камнями ножны кинжала. Он шел по дорожке, залитой лунным светом, тоже как лунатик, безжизненно раскрыв глаза. Иннокентий бросился к нему, но тот, не заметив его, прошел мимо, мерно ступая шаг за шагом, и лицо его смеялось при свете луны, как у малайца.
Иннокентий услышал, как что-то стукнуло в доме. Он посмотрел туда и увидел, что Валерия распахнула окно и сквозняк вынес из комнаты занавески. И в этих трепещущих на ветру занавесках он увидел свою жену, которая стояла на подоконнике, протянув обе руки к приближавшемуся навстречу Венедикту.
Несказанное бешенство нахлынуло на Иннокентия. Одним прыжком он догнал Венедикта и схватил его за горло.
– Проклятый колдун! – прохрипел он ему в лицо.
Лицо Венедикта исказилось в муке, но он как будто не слышал этого крика. И тогда Иннокентий, не помня себя, другой рукою вырвал кинжал из ножен на поясе Венедикта и по самую рукоять вогнал его ему в бок.
Страшно закричал Венедикт и, согнувшись и прижимая обе руки к кровоточащему боку, побежал обратно в павильон. И в тот же миг пронзительно закричала Валерия. Ноги у нее подкосились, и она упала бы с подоконника на террасу, если бы Иннокентий не подставил руки и не поймал ее.
Он бережно внес ее в дом через дверь, предварительно отодвинув камень, и донес до кровати. Там он осторожно уложил ее на спину, а сам присел рядом.
– Милая моя, родная… Спи, не тревожься… Я с тобою, все позади… Больше ничего не будет страшного в нашей жизни. Спи, родная… – шептал он ей, поглаживая ее по руке.
Она долго лежала неподвижно, но наконец открыла глаза, вздохнула глубоко, прерывисто и радостно, как человек, только что спасенный от неминучей смерти, и увидев мужа, обвила его шею руками и прижалась к нему.
– Ты, ты… Это ты… – шептала она.
Он гладил ее и успокаивал.
Понемногу руки ее разжались, голова откинулась назад, она прошептала:
– Слава богу, все кончено… Но как я устала!
И заснула крепким, но не тяжелым сном.
Иннокентий устало прилег рядом и лежал неподвижно несколько секунд, как вдруг его обожгла мысль о Венедикте. Он вскочил на ноги, нервно заходил по комнате, подошел к окну, всмотрелся в темноту.
Ничего, только ночь и одно горящее окно павильона вдали.
Он осторожно открыл дверь, оглянувшись на спящую жену, и выскользнул из дома.
Следы ночной драмы он нашел тут же. На каменной террасе еще не высохла лужица крови на том месте, где он ударил кинжалом Венедикта. Он наклонился к ней, потрогал пальцем. Без сомнения, это была кровь. Капли крови уводили по дорожке дальше, к павильону.
Иннокентий направился туда, крадучись и озираясь. Почему-то он ждал неожиданностей. У статуи сатира он вновь остановился, непроизвольно изобразил его нынешнюю позу, сравнил с прежней. Нет, не может быть, показалось…
В павильоне было тихо, горело лишь одно окно. Он увидел на ручке двери следы окровавленных пальцев, осторожно открыл дверь, прошел на цыпочках темную прихожую и остановился на пороге, пораженный увиденным.
Посреди комнаты, на персидском ковре, с парчовой подушкой под головой, покрытый широкой красной шалью с черными разводами, лежал на спине Венедикт. Лицо его, желтое, как воск, с закрытыми глазами, обращено было в потолок, дыхания не было заметно, он выглядел мертвецом.
У ног его, тоже закутанный в красную шаль, стоял на коленях малаец. Он держал в левой руке ветку неведомого растения, похожего на папоротник, и, наклонившись слегка вперед, неотрывно глядел на своего господина. Небольшой факел, воткнутый в пол, горел зеленоватым огнем и один освещал комнату.
Малаец не пошевелился при входе Иннокентия, только вскинул на него глаза и опять устремил их на Венедикта.
Время от времени он поднимал ветку и потрясал ею в воздухе, шепча губами беззвучные слова. На полу лежал окровавленный кинжал, которым Иннокентий поразил Венедикта.
Прошла минута.
Иннокентий приблизился к малайцу и, нагнувшись к нему, произнес сдавленным голосом:
– Умер?..
Малаец наклонил голову сверху вниз и, высвободив из-под шали свою правую руку, указал повелительно на дверь. Иннокентий открыл было рот, чтобы что-то еще спросить, но рука возобновила свой жест. Иннокентий, пятясь, покинул комнату.
Он снова оказался в ночном саду. Из-за деревьев он видел полоску нарождавшейся утренней зари – и она показалась ему кровавой.
И снова он направился к спальне, но не вошел в нее, а лишь посмотрел сквозь стекло на спящую Валерию. Она не проснулась, лицо ее было светло.
Иннокентий пошел далее, вошел в дом с главного входа и, подойдя к буфету, налил себе в рюмку водки. Опрокинул ее в рот, поморщился.
Отойдя к креслу, уселся в него, подперев голову руками, и незаметно уснул.
Разбудил его камердинер Николай, который осторожно трогал его за плечо, наклонившись к нему и участливо заглядывая в лицо.
– Иннокентий Петрович, извиняюсь… Велено срочно передать…
– А? Что? – встрепенулся Иннокентий.
– Слуга вашего друга, малаец, сейчас мне объявил, что его господин занемог и желает перебраться в город как можно скорее со всеми пожитками. Он просит вас, чтобы вы распорядились и дали в помощь людей для сборов. Вы позволите?
– Малаец вам это объявил? Каким образом? Ведь он немой, – удивился Иннокентий, просыпаясь по-настоящему.
– Вот бумага, на которой он все это написал, – камердинер протянул ему лист.
Иннокентий удивленно повертел его в руках.
– Однако он правильно пишет по-русски… Так Венедикт, вы говорите, болен?
– Да, очень болен – и видеть его нельзя.
Иннокентий встал, подозрительно взглянул на камердинера – знает ли он о том, что произошло в саду ночью?
– За врачом не посылали?
– Нет, малаец не позволил.
– Он это тоже написал?
– Так точно, барин.
Иннокентий помолчал.
– Ну что ж… Распорядись, – сказал он.
Николай удалился.
Иннокентий направился в спальню. Жена уже не спала, но лежала в постели. Супруги обменялись долгим, значительным взглядом.
– Его уже нет? – спросила она.
Иннокентий вздрогнул.
– Как… нет? Ты разве…
– Он уехал? – продолжила она.
У Иннокентия отлегло от сердца.
– Нет еще. Но он уезжает сегодня.
– И я его больше никогда-никогда не увижу?! – просияла она.
– Никогда.
Валерия вскочила с постели и бросилась в объятия мужа. Она поцеловала его.
– И те сны не повторятся?
– Нет, – улыбнулся он.
Она, танцуя, сделала круг по комнате. Потом остановилась, протянула обе руки к мужу.
– И мы не будем никогда говорить о нем, никогда, слышишь, мой милый? И я из комнаты не выйду, пока он не уедет. Да, постой!…
Она бросилась к зеркальному трюмо и, порывшись в ящичке, вынула из него жемчужное ожерелье, подаренное ей Венедиктом, и протянула его мужу.
– Возьми эту вещь и брось немедля в самый глубокий колодец!
Он принял ожерелье.
– А теперь обними меня – я твоя Валерия – и не приходи ко мне, пока… тот не уедет…
При последних словах какая-то болезненная усмешка исказила ее лицо.
Иннокентий обнял ее и вышел из дома с ожерельем в руках. Возле дома уже были заметны сборы. Дворовые люди носили в автомобиль ковры и сундуки. Шофер Георгий копался во внутренностях авто, готовя его к поездке.
Иннокентий пошел в глубь сада, прошел мимо заброшенного пруда и оказался возле хозяйственных построек за садом. Здесь был простой колодец с воротом. Он подошел к нему, заглянул – глубоко внизу блеснуло зеркало воды – и, взвесив на руке ожерелье, бросил его в колодец.
Из колодца показалось облачко зеленоватого дыма. Иннокентий отшатнулся от колодца, пошел прочь.
Неотразимое чувство влекло его посмотреть, что же сейчас происходит в павильоне. На этот раз он подкрался к нему сзади. Сюда выходило высокое круглое окно. Иннокентий сделал подставку из валявшегося здесь небольшого обрубка бревна и, забравшись на него, заглянул в окошко.
Венедикт уже не лежал на ковре. Одетый в дорожное восточное платье, он сидел в кресле, но казался трупом, так же как в первое посещение Иннокентия. Окаменелая голова завалилась на спинку кресла, и протянутые, плашмя положенные руки неподвижно желтели на коленях. Грудь не поднималась.
Около кресла, на полу, усеянном засохшими травами, стояло несколько плоских чашек с темной жидкостью. Вокруг каждой чашки свернулась, изредка сверкая золотыми глазками, небольшая змейка медного цвета; а прямо перед Венедиктом, в двух шагах от него, возвышалась длинная фигура малайца, облаченного в парчовую пеструю хламиду, подпоясанную хвостом тигра, с высокой шляпой в виде рогатой тиары на голове. Но он не был неподвижен; он то благоговейно кланялся и словно молился, то опять выпрямлялся во весь рост, становился даже на цыпочки; то мерно и широко разводил руками, то настойчиво двигал ими в направлении Венедикта и, казалось, грозил или повелевал, хмурил брови и топал ногою.
Все эти движения, видимо, стоили ему большого труда, причиняли даже страдания. Он дышал тяжело, пот лил с его лица. Вдруг он замер на месте и, набрав в грудь воздуха, наморщивши лоб, напряг и потянул к себе свои сжатые руки, точно он вожжи в них держал… и, к неописуемому ужасу Иннокентия, голова Венедикта медленно отделилась от спинки кресла и потянулась вслед за руками малайца…
Малаец отпустил их – и голова Венедикта опять тяжело откинулась назад; малаец повторил свои движения – и послушная голова повторила их за ними.
Темная жидкость в чашках закипела, а сами чашки зазвенели тонким звоном, и медные змейки волнообразно зашевелились вокруг каждой из них.
Тогда малаец сделал шаг вперед и, высоко подняв брови и страшно выпучив глаза, качнул головой на Венедикта… и веки мертвеца затрепетали, неровно расклеились, и из под них показались тусклые, как свинец, зрачки.
Гордым торжеством и радостью, радостью почти злобной, просияло лицо малайца; он широко раскрыл рот, и из самой глубины его гортани с усилием вырвался протяжный вой…
Губы Венедикта раскрылись тоже, и слабый стон задрожал на них в ответ тому нечеловеческому звуку…
И тут Иннокентий не выдержал, рухнул со своего постамента и, крестясь, побежал домой. Он снова подбежал к шкафчику в холле, дрожащими руками налил стопку и выпил залпом. Затем попытался открыть дверь спальни, но она была заперта.
Тогда он побежал на второй этаж, в мастерскую. Холст с недописанным портретом Валерии стоял посреди мастерской. Он заглянул в него.
На лице Валерии появилось какое-то новое выражение. Взгляд был безумен, оскал хищен. Иннокентий отшатнулся от своей картины и выбежал на верхнюю террасу.
Внизу заканчивались приготовления к отъезду. Он вцепился руками в ограждение террасы и застыл в напряженной позе, ожидая, когда же это закончится.
У павильона уже стоял нагруженный с верхом открытый автомобиль. Георгий сидел за рулем. Рядом слуга держал под уздцы лошадку малайца в длинной попоне. Самого малайца пока не было видно.
Но вот дверь павильона распахнулась, и оттуда, поддерживаемый слугою, появился Венедикт в черном облачении. Лицо его было мертвенно, и руки висели, как у мертвеца, но он переступал ногами.
Из конюшни вывели под уздцы черную оседланную лошадь и подвели к павильону.
Медленно-медленно Венедикт приблизился к лошади и занес ногу, чтобы вдеть ее в стремя. Малаец помог ему, подсадил, и вот Венедикт уже сидел на лошади!
Затаив дыхание, Иннокентий следил за этой сценой.
Венедикт нащупал поводья и натянул их. Малаец вспрыгнул на свою лошаденку и дал знак шоферу. Авто тронулось первым, за ним посеменила лошадка малайца, следом шагом двинулась черная лошадь с всадником в черном одеянии, который сидел в седле, как истукан.
В этот момент в общей тишине раздалось громкое ржание, доносившееся из конюшни.
И сразу же, как по сигналу, сначала тихо, затем все громче и громче, зазвучала мелодия песни торжествующей любви – мрачного и торжественного, всесокрушающего гимна.
Из ворот конюшни вышел белый конь, которого вел весь в белом, с белым лицом слуга.
Процессия замедлила шаг, почти остановилась у окон и дверей спальни, прямо под Иннокентием. Мертвец повернул голову, и Иннокентий увидел его пустые мертвые глаза.
Музыка звучала все громче.
Внизу раздался стук ставен.
Белый конь со своим провожатым догнал процессию и остановился рядом с черным всадником.
И тут Иннокентий увидел, что из спальни, прямо под ним, вышла одетая в свой автомобильный костюм Валерия. Только вместо длинного пиджака поверх галифе была надета белая свободная кофта с большим вырезом, а на шее висело то самое жемчужное ожерелье, что он выбросил час назад в колодец!
Малаец помог Валерии сесть на белого коня.
Процессия двинулась дальше.
Никто из слуг не двинулся, не проронил ни слова.
В полном молчании, под нарастающую музыку гимна, в котором все более и более звучали нотки болезненности, процессия выехала из сада и стала удаляться по дороге.
Как пригвожденный, смотрел на это Иннокентий. Он хотел двинуться, но не мог. Ноги его не слушались, он окаменел.
Процессия уже терялась вдали, медленно-медленно отъезжая. Только пыль вилась по дороге.
Наконец Иннокентий смог сдвинуться с места, побежал по лестнице вниз, спотыкаясь и чуть не падая, пробежал спальню, выбежал в сад и наткнулся на пустой пьедестал, где прежде стояла статуя сатира. Теперь на нем валялся лишь кинжал, которым Иннокентий убил Венедикта.
Иннокентий рухнул к подножию пустого пьедестала, обнимая его руками, и замер так. А песня удовлетворенной, разрушительной любви уходила в высоту, в самое небо, откуда так хорошо было видно растерзанное пустое имение, дом с распахнутыми дверями, растерянных слуг и хозяина, который еще вчера полагал, что владеет и этим домом, и своим счастьем, и своим будущим.
Первый голос. Рота, стой!
Второй голос. Пусть пройдут еще раз. Но теперь лицом к нам.
Первый голос. Рота, кругом! С песней шагом марш!
Лежава. Иваницкий, поехали!
Иваницкий
Оператор
Лежава. Артист!
Иваницкий
Оператор. Съемка окончена, спасибо!
Ассистент. А Штюбе стал полегче… Чувствуешь?
Шофер. Подмерз. Да и не кормят.
Губин. И вот подвели Буденного к танку… Маршал его осмотрел и спрашивает: «А где же тут лошадь запрягать?»
Иваницкий. Ты, Алексей, допрыгаешься со своим языком.
Губин. Это же народный юмор!
Лежава
Иваницкий. Мне уже нравится. Исконная Россия, мать-родина… А вон и сортир. Вахтанг, сколько тебе потребуется времени?
Лежава. Полчаса.
Лежава
Женщина. Здесь, здесь…
Лежава. Мне поговорить. Конфиденциально.
Женщина. Как?
Лежава. Без свидетелей.
Женщина. Поняла. Сейчас, поняла.
Чалый
Лежава. Неправильно понимаешь, председатель.
Чалый. Тогда садитесь…
Лежава. Иван Фомич, речь пойдет о важнейшей операции. Государственного значения!
Нина. Откуда же будете?
Губин
Нина. В августе приезжал к нам… Или забыл? Разведывал местность…
Губин. А-а, Нина! И вправду, не узнал… Да, это было летом.
Нина. Пошли, я тебя молочком напою… Пошли, пошли…
Нина. Коровенка еще жива… С чем пожаловали? Надолго?
Иваницкий. Эй, есть кто-нибудь?
Иваницкий. Бабушка, здравствуйте. Как живется?
Старуха
Иваницкий
Старуха. Контора пишет, а касса деньги выдает!
Иваницкий
Старуха
Иваницкий
Чалый. Ну, положим, деревню немцам сдадут, хотя с чего бы ее сдавать? Линия фронта уже месяц ни на метр не двинулась…
Лежава. Сдадут деревню, сдадут, я тебе говорю. Ты мне не веришь?
Чалый. Верю. Вам – верю… Ну, мне прямая дорога в партизаны.
Лежава. Не-ет! Ты останешься здесь, я же сказал.
Чалый. Чтобы немцы меня повесили?
Лежава
Чалый
Лежава. Из партии мы тебя исключим.
Чалый. За что?! Я верой и правдой…
Лежава
Чалый
Лежава
Чалый
Лежава
Чалый. Расчетливый… А какой мне расчет с вашей операции, товарищ майор? Положим, сделают меня немцы старостой, а потом наши придут – и шлепнут. Не они, так вы.
Лежава. Слово органов, с вами ничего не случится.
Чалый. Органам как не верить… Но на всякие органы другие органы найдутся…
Лежава. Что такое говоришь? У нас одни органы!
Губин
Нина
Губин. С начальством…
Нина. У начальства свои дела, у нас – свои… Или забыл уже?
Губин. Ну тогда быстро! По-военному!
Нина. Вот так бы давно!
Губин. Граждане колхозники, небольшой сход у председателя! Живее, граждане!
Голоса крестьян. В ополчение, что ль, гражданин начальник?.. Мужей уж почти всех забрали…
Губин. Живей, живей! Сейчас все скажут!
Лежава. Товарищи колхозники! Враг близко, но, как сказал товарищ Сталин, победа будет за нами! И мы не потерпим пораженческих настроений в нашей среде! Железной метлой мы выметем предательский сор из наших домов! Мы располагаем информацией, что гражданин Чалый, бывший коммунист и председатель, сеет панические слухи…
Иваницкий
Чалый
Губин. Хозяин здесь?
Часовой. Здесь.
Макухин. Товарищи курсанты! Свидетельства об окончании разведшколы вам вручит начальник военной разведки фронта полковник Соболев.
Соболев. Курсант Фатеев!
Фатеев
Соболев. Поздравляю вас, товарищ курсант.
Фатеев. Служу Советскому Союзу!
Губин
Соболев. Привет, Алексей. Свозил?
Губин. Так точно.
Соболев
Офицеры. До свидания, товарищ полковник!
Соболев. И что они там делали?
Губин. Ваш дядька гулял по деревне. А тот, что в шляпе, с председателем разговаривал. Один на один. Сорок минут.
Соболев
Губин. А он что, из органов? В шляпе-то?
Соболев. Майор.
Губин
Соболев. Ну и дурак.
Иваницкий. Николя, ты напрасно. Он свой парень. Мы с ним на ты. И тебе советую. Он все же майор, а ты полковник.
Соболев. Георгий, ты же понимаешь. Майор здесь – это генерал у нас.
Соболев. К майору Лежаве. Назначено.
Секретарь. Проходите. Нет-нет, только товарищ полковник.
Иваницкий
Секретарь
Соболев. Здравия желаю, товарищ майор.
Лежава. Заходи, полковник! Сыру хочешь?
Соболев. Какого сыру?
Лежава. Швейцарского. Бери, пока дают…
Лежава. За успех нашей общей операции. Москва в курсе.
Соболев
Лежава. Пей, пей! Я знаю, что там Георгий. Георгию свое время. Смотри, какие девчата! Любо-дорого! Все райкомы комсомола перерыли. Выбрали двоих. Вот…
Марина Ветлицкая, двадцать два года, из рабочих…
Вера Румянцева, студентка, девятнадцать лет. Отец погиб на фронте, мать – научный работник, есть старшая сестра, в госпитале санитаркой работает… Вот их личные дела. Ну как? Берем?
Соболев
Лежава. А чего хмуришься? Смотри, какие девушки! Настоящие героини! А ты хмуришься. Не нравятся – скажи. Подберем других. Хотя этих подбирали очень ответственно. Очень!
Соболев. А парней нельзя подобрать? С парнями проще.
Лежава. Нам не надо – проще. Нам надо, чтобы красиво было. Бери, говорю!
Соболев. Хорошо.
Лежава. Вот и договорились!
Иваницкий. Ну согласись, что я обслуживаю тебя лучше, чем Надюша.
Соболев
Иваницкий. Потому что распустил. Баб распускать нельзя.
Соболев. Давай.
Иваницкий
Соболев. Хоть сказал бы. Я как дурак. Дело делаю, а зачем – не знаю.
Иваницкий. Всему свое время. Не имею права, Коленька. Государственная тайна.
Соболев. Это уж точно. Лучше не знать, что там творится, в органах.
Иваницкий. Об органах либо хорошее, либо ничего, Николя.
Соболев. Как о покойниках.
Иваницкий
Губин. Вы уверены, что бюст используется по назначению? После вражеской пули, выпущенной в товарища Кирова, эти перевязки выглядят как насмешка… Прекратить!
Кизилова. Точно! Это как мертвому припарки… То есть не так… Я не так хотела сказать…
Губин. Где Румянцева?
Кизилова. Румянцева! Вера, иди сюда.
Вера. Товарищ секретарь райкома, ополченка Румянцева…
Кизилова. Хорошо, молодец! Товарищ лейтенант хочет с тобой поговорить.
Губин
Вера
Губин
Вера. Скажете…
Губин. Стреляешь хорошо?
Вера. Ворошиловский стрелок.
Губин. В разведшколу пойдешь?
Вера. А что надо делать?
Губин. Все, что прикажут. Взрывать, передавать сведения… Но сначала учиться…
Вера. Чего?
Губин. Ухажер есть?
Вера. А зачем? Для разведшколы? Если нужно…
Губин. Нет, не нужно. Будет нужно – скажу.
Соседка. Ты кто? Вера или Ника?
Вера. Я Вера, Анна Никитична.
Соседка. Слышишь, Вера, там что-то перекатывается… Горох там, не иначе. Как думаешь?
Вера. Вы вскройте и посмотрите, Анна Никитична.
Соседка. Нельзя… Сейчас нельзя. Олег Николаевич даже не знает. Я выхожу и слушаю эти зерна в коридоре. А у него знаете какой слух. На Новый год я вот так погремлю, Олег Николаевич удивится, потом сварим суп из этого гороха, потом Олег Николаевич поиграет. Вот он совсем худой, ну совсем, а сила в руках есть… Это удивительно.
Вера
Соседка. Клавдия Петровна последние дни не приходит. Ваш ключ лежит здесь. А я стою и переживаю. Думаю, зайдете, а ее нет. Извините, ради бога.
Вера. Кого нет, Анна Никитична?
Соседка. Я табуретку вашу сожгла.
Вера. Я поздороваюсь с Олегом Николаевичем и пойду. Хорошо?
Олег Николаевич. Верочка! Вам очень идет военная форма.
Вера. Здравствуйте, Олег Николаевич. Как всегда, вы не ошиблись.
Олег Николаевич. Заметьте, я вас с Никой никогда не путаю. Даже ваша мама иногда ошибается, а я нет.
Олег Николаевич. Слышите, какой звук? Звук не материален, звук – это божественное.
Соболев. …А я не понимаю! Я не понимаю, зачем приказывать курсанткам отрезать косы! И как это повлияет на операцию! Не понимаю, товарищ майор. У нас военная разведка, а не мадридский двор с его тайнами…
Соболев. Конспиратор, мать твою… Слушай, дядя Жора, мне это надоело. Ты играешь с органами в какую-то игру, втянул меня, корчишь важный вид… Я вам не мальчик! Я боевой офицер! У меня награды. Что мне говорить подчиненным? Куда мы готовим этих девок? В ставку Гитлера? Почему такая дурацкая конспирация? Приказано отрезать косу. Зачем?!
Иваницкий
Соболев. Что ты сказал?
Иваницкий. Правды хочешь? Получай. Но только пеняй на себя.
Соболев. Что ты мелешь, дядюшка? Кто их собирается вешать? Уж не ты ли?
Иваницкий. Я, я.
Соболев. Кончай свои шуточки.
Иваницкий. Ты действительно хочешь знать?
Соболев
Иваницкий. То, что я тебе скажу, племянничек, составляет не просто государственную тайну. Это вечная государственная тайна. Она никогда не будет раскрыта, а те, кто владеют ею, подвергают себя величайшей опасности. Но тебе как родственнику скажу. Девушку повесят. Казнят.
Соболев. Кто?
Иваницкий. Немцы, конечно. Она будет направлена в тыл, в только что оставленную деревню, там ее схватят, староста Чалый постарается… Потом публично казнят за диверсию.
Соболев. Но зачем это нам?
Иваницкий. Вот в том-то и вопрос! Ради победы. Ради нашего общего дела. На следующий день мы выбьем немцев из деревни и увидим ее. Героиню. В петле. Я напишу об этом, народ узнает. И месть, месть, месть!
Соболев. Ты знаешь, я никогда не любил инсценировок.
Иваницкий. Это не инсценировка. Не согласен. Это обеспечение исторической достоверности. Ты сейчас готовишь то, о чем потом будут слагать песни, рассказывать легенды, писать книги. Я и буду их писать. Врать нельзя. Главное – историческая достоверность. И если хочешь знать, это все придумал я! Я, а не Лежава. У него не хватило бы на это воображения.
Соболев. Не надо так об органах…
Иваницкий. Не подлавливай меня, Николя… У меня авторитет.
Соболев. А по-моему, омерзительно театрально. И девушек жалко.
Иваницкий. Театральность мифу не помеха. Наоборот. Возьми подвиг естественный. Натуральный, так сказать. В нем всегда есть что-то подозрительное. Потому что герой спешит, он в аффекте, ему некогда продумывать мелочи. Помнишь матроса Кошку в севастопольской кампании? Он схватил готовое взорваться ядро с горящим фитилем и бросил – куда?
Соболев. В кашу.
Иваницкий. Правильно, в кашу… Нам бы ту кашу! Апропо… Получилось героично, но комично. Подвиг – и какая-то каша! А если бы Кошку готовили органы, они наверняка поставили бы там бочку с водой. Все-таки не каша! Что же касается девушек… Все равно умрут. Или погибнут. Так лучше со славой!
Соболев. Но я не хочу в этом участвовать! Меня спросили?!
Иваницкий. Нет. Тебя не спросили. И не спросят. Тебе прикажут.
Соболев. Ну ладно. Пропагандистская акция. Допустим. Но все не так нужно делать.
Иваницкий. Это вечное твое состояние – не так, не так… Ты и в детстве всегда твердил «не так»! А как? Так до сих пор никто не услышал. И вообще ты взвинчен… А знаешь почему? Бабы давно не было!
Соболев. Перестань!.. А скажи, Георгий… Вот ты много писал о стахановцах, челюскинцах…. Тогда тоже… готовили?
Иваницкий
Клавдия Петровна. Ну вот. Уйдешь в разведшколу, как я воды наберу?
Вера. Ну, мамочка! Не терзай меня. Я хочу быть разведчицей.
Клавдия Петровна. Я, положим, справлюсь. Люди помогут. А ты? Это же опасно…
Вера. Война – это вообще опасно. Посмотри!
Клавдия Петровна
Вера. Пойми, мама, разведчик – это фигура на фронте. Он в одиночку может сделать то, чего не сделает все ополчение. Я разведчица! Я прыгаю с парашютом в тыл врага и передаю по рации ценные сведения. Я взрываю железнодорожный мост с поездом.
Клавдия Петровна
Вера. Делай короче.
Клавдия Петровна
Вера. Дай зеркало.
Вера. Ты представляешь меня в разведшколе?
Клавдия Петровна. Тебя представляю.
Вера. А Нику?
Клавдия Петровна. Нет.
Вера. А хорошо было бы вместе! Мы все делали вместе. В школе – вместе, в пионерлагере – вместе. Ника приходит к тебе?
Клавдия Петровна. Нет. Работает и живет в госпитале.
Вера. А я скучаю.
Клавдия Петровна. И я. Но нечего характер показывать. Ты же не показываешь.
Вера. Она другая, мама. Она пишет стихи. Она…
Клавдия Петровна. И стихи могут быть разные. Маяковский тоже писал стихи. Вспомни его стихотворение «О советском паспорте». А Ника? Ника пишет о петербургских фонарях, как какой-нибудь Мандельштам. Это удивительно… вы близнецы, у вас одно лицо, а души разные.
Вера. С каких это пор революционеры заговорили о душе?
Клавдия Петровна. Это в фигуральном смысле. Я живу в тревоге и тоске. Это стало моим повседневным состоянием. Я никак не могу избавиться от песни. «Вихри враждебные веют над нами». Какая-то пружина все время прокручивает ее изнутри. «Вихри враждебные веют…»
Вера
Марина
Вера
Марина. Нам?! Кальсоны?!
Губин
Вера. Стучаться нужно! Здесь девушки!
Губин. По Уставу в казарму стучаться не положено. И здесь не девушки, а курсанты. Выходи на построение!
Губин. Рота, стой! Раз-два!
Соболев. Вольно!
Губин
Макухин. Товарищи курсанты! Поздравляю вас с зачислением в нашу разведшколу. Вас приветствует начальник военной разведки фронта полковник Соболев.
Соболев. Товарищи бойцы! Враг рвется к городу Ленина. Но его планам не суждено сбыться. Никогда нога оккупанта не ступит в город, где произошла революция. Мы отдадим все силы, а если понадобится, свою жизнь за нашу победу. Ура, товарищи!
Курсанты. Ура!
Соболев. А теперь о нашем деле… Приказом командующего фронтом из состава призывников разведшколы выделяется спецгруппа, которая будет проходить ускоренный курс. В составе группы: Марина Ветлицкая…
Марина
Соболев. …Вера Румянцева…
Вера
Соболев. …Павел Бочаров…
Бочаров. Есть!
Соболев. …Кирилл Фоменко…
Фоменко. Есть!
Соболев. Вас будут готовить к особому заданию, связанному с проведением диверсионных актов в тылу врага. Срок вашего обучения – месяц. Командование фронтом доверяет вам выполнение важнейшей операции!
Курсанты. Служим Советскому Союзу!
Соболев. Особое внимание – на Румянцеву.
Соболев. Глядишь, и подкормлюсь у тебя. Где продукты берешь?
Макухин. Военная тайна, товарищ полковник.
Соболев. Марину готовь дублершей. Парни будут в группе прикрытия.
Губин. Товарищ полковник, старший лейтенант Губин по вашему приказанию прибыл!
Соболев. Вот что, Алексей… Девкам – особое внимание. Беречь, учить и… не лапать. Понял?
Губин. Так точно. А что им сделается?
Соболев. Говорю: не лапать.
Губин. Есть не лапать.
Вера. Товарищ лейтенант…
Губин
Вера
Вера. А дальше?
Губин. Дальше?
Вера. Как?
Губин. Ну, руками?
Вера. Нет.
Губин
Вера
Мария Степановна. Жаль, что так поздно, Георгий Иванович. Последние читатели ушли. Вот был бы сюрприз! Встреча с самим Иваницким!
Иваницкий
Мария Степановна. Ходят, Георгий Иванович. Меньше, чем до войны, но ходят.
Иваницкий. И что же читают?
Мария Степановна. Про любовь просят. Про счастливую жизнь. Про войну не хотят.
Мария Степановна. Клавочка! Смотри, кто к нам пожаловал! Знаменитый писатель Георгий Иваницкий! И он пришел к тебе!
Клавдия Петровна. Ко мне?
Иваницкий. Здравствуйте, Клавдия Петровна! Я был у вас на квартире, соседка сказала, что вы теперь живете в библиотеке…
Мария Степановна. Да, Клавдия Петровна мне помогает. Мы с ней старинные подруги.
Иваницкий. Я знаю. Вместе были в ссылке в Красноярской губернии. Одна тысяча девятьсот десятый год. Не так ли?
Мария Степановна. Откуда вы знаете?
Иваницкий. У каждого писателя свои профессиональные тайны.
Клавдия Петровна. Как там моя соседка? Старушка… Я ее уже неделю не видела, с тех пор как Верочка уехала в Пушкин, в свою школу…
Иваницкий. Старушка? Прелестно! Качается от голода, но при этом кокетничает и поигрывает пластмассовым попугаем…
Клавдия Петровна. Значит, еще не вскрыла его… Она из «бывших». Графиня.
Иваницкий. Ну, значит, туда ей и дорога, раз из «бывших». Мы «бывшими» не занимаемся, мы пишем о «будущих». Я к вам по поводу вашей дочери.
Клавдия Петровна. У меня их две. О какой?
Иваницкий. О Вере Румянцевой.
Мария Степановна. Это очень правильно, Георгий Иванович! Замечательная девушка!
Иваницкий. А чем занимается старшая? Кстати, намного она старше Веры?
Клавдия Петровна. Ника старше на 27 минут. Они близнецы.
Иваницкий. Что?! У Веры есть сестра-двойняшка?! Не может быть!
Мария Степановна. Да они как две капли воды!
Вера. Смирно!
Ника. Вера…
Вера. Никочка!
Ника. Ты в форме… тебя взяли в ополчение?
Вера. А вот и не угадала! Я – курсант разведшколы!
Ника. С ума сошла! Ну какая из тебя разведчица! Душа нараспашку, что на уме, то и на языке…
Вера. Да, да, да! А вот из хороших выбрали лучшую.
Ника. А как мама?
Вера. Мама ушла к тете Маше в библиотеку…
Ника. А наши старики? Соседи? Они как?
Вера. Я им отнесла немного из своего пайка.
Ника
Вера. Съешь сама. Посмотри на себя. Кожа да кости!
Ника. А вот и нет! Я нравлюсь. Ухаживают…
Вера. Ой, а я… Ника, я, кажется, сама влюбилась!
Ника. Ты без этого не можешь! Офицер?
Вера. Да!
Ника. Лейтенант?
Вера. Да! Откуда ты знаешь?
Ника. Сейчас имя отгадаю. Одно из трех: Сергей, Алексей, Андрей.
Вера. Алексей… Тебе кто-то рассказал?
Ника. Дура. Мы близнецы, ты забыла? А у близнецов духовная связь значительно сильнее, чем у обычных сестер. Они чувствуют друг друга на расстоянии. И если умирает один – умирает и другой, где бы он ни был.
Вера. Мы будем жить, Ника! Дай затянуться!.. Значит, я от тебя завишу?
Ника. А я от тебя. Что за лейтенант?
Вера. Веселый и красивый. Истории смешные рассказывает, как они с товарищем Сталиным в бане парились…
Ника. Врет!
Вера. Врет. Но смешно… Ника, представляешь, я в кальсонах! А хочу трусики и лифчик. Проверять же не будут, правда? Ты мне разрешаешь взять из нашего общего белья?
Ника. Конечно, Вера. Как ты могла подумать!
Вера. Спасибо, Ника…
Ника. Мама все еще обижается на меня?
Вера. Она на твои стихи обижается. А я соскучилась. Почитай, Ника.
Ника. Я сейчас не пишу. Устаю очень… Хочешь вот это:
Иваницкий. «…Самолет летел низко над лесом, чтобы не заметили вражеские зенитчики. Вера с тяжелым парашютом сидела, смотрела в иллюминатор и думала. Внизу огни линии фронта. Через 5 минут прыжок – в зимнюю морозную ночь, на вражескую территорию…»
Лежава. Что думала?
Иваницкий. Что? Кто? Вера?
Лежава. Да, Вера. Что думала?
Иваницкий. Ничего не думала. Что она могла думать? Она у меня дальше много думает. А здесь ей некогда думать.
Лежава
Иваницкий. Хорошо, я поправлю.
Оператор. Прикрой Штюбе. Охрана бодрая, увидят.
Гриша. Осторожно, не урони меня. Здравствуй, Петя.
Оператор. Да, брат, как тебя доконало. Твои живы?
Гриша. Если это можно назвать жизнью… Петя, кто это там смеется? Кому так весело?
Оператор. Так смеется только Иваницкий.
Гриша. Я стал плохо видеть. Скажи, у товарища Жданова надо снять пальто?
– Вынес шкаф не продажу… Не берут. Красное дерево… И прошу всего двадцать рублей, не берут! Чувствую – замерзаю. Не тащить же обратно. Раздолбал на дрова… И тут же продал… За тридцатку. Дрова красного дерева…
– Какое количество народу должно умереть, чтобы город капитулировал?
– Умоляю, говори тише.
– Париж – открытый город. Рим – тоже. И ничего, люди живут.
– Умоляю, перестань.
– Да плевать я хотел! Власть, имеющая 150 миллионов жизней, не заметит потери двух или трех из них. В сущности, нас уже 25 лет приглашают поскорее умереть…
– Все, все, хватит! Я ничего не слышал…
Гриша. Товарищи! Смотрите, товарищи! (Бегает по кабинам и дергает цепочки слива воды). Смотрите! И здесь! И здесь! А здесь? И здесь тоже! Товарищи! Вы понимаете? Это грандиозно!
Оператор. Гриша, успокойся! Возьми себя в руки!
Гриша. Мы победим! Если в Смольном течет вода – мы победим!
Оператор. Гриша, кончай! Ловите его!
Оператор. Успокойся, старина! Мы победим! Ты прав, мы победим.
Иваницкий. А почему ты в пальто, Гриша? Здесь тепло. Неудобно идти к товарищу Жданову в пальто.
Гриша. Я зашит. Видите, я зашит… нет пуговиц. Я работаю и сплю в пальто.
Иваницкий. Но вы представляете «Ленинградскую правду»! Я, например, надел галстук… И другие товарищи тоже… Неудобно… Дай-ка я тебя освобожу…
Оператор. Гриша, не дергайся!
Гриша. Не надо! Не сметь! А кто меня обратно зашьет?
Жданов. Партия на вас рассчитывает, партия вам доверяет! И я выражаю твердую уверенность в том, что ленинградские писатели и журналисты, работники радио и кино отдадут все свои силы, свой талант, а если понадобится, и саму жизнь делу укрепления героического духа ленинградцев.
Жданов. Извините за скромное угощение. Пировать будем, когда одержим полную победу над врагом.
Человек. Товарищ Гринберг! Товарищ Гринберг! Прошу прощения, я относительно булочки.
Гриша
Человек. Она у вас в кармане.
Гриша. И что?
Человек. Достаньте.
Гриша. Это моя булочка!
Человек. Ваша. Достаньте ее!
Человек. Съешьте!
Гриша. Я хотел…
Человек. Знаю. Съешьте… Выносить нельзя. Ешьте здесь. Начинайте!
Гриша. У меня дочь… понимаете… ну хоть половину… Товарищ, я вас умоляю…
Человек. Я сожалею… Ешьте, Гринберг!
Губин
Вера. Вы нарушаете приказ полковника. Вы трогаете меня руками… Вы рискуете потерять свое звание.
Губин. Я потерял больше, я потерял голову… Чувствуешь?
Вера
Вера
Алексей
Вера
Вера. Алеша, я в кальсонах.
Губин. Я тоже.
Соседка. Конец воздушной тревоги! Конец воздушной тревоги!
Соседка. Конец воздушной тревоги? Правда? Милые соседи, попросите Олега Николаевича поиграть. Он после налета всегда играет веселую музыку, а сегодня он перестал меня слушать… Попросите Олега Николаевича…
Соседка. Олежек, видишь, пришли соседи, твои поклонники. Ты не сможешь нам отказать…
Соседка. Олежек, мальчик, не упрямься, играй… Тревога кончилась!
Соседка. Спасибо, мой мальчик.
Соболев
Лежава
Соболев
Лежава. Обижаешься, что не посвятил тебя в суть операции? Не имею права. Список имеющих доступ утвержден.
Соболев. Вы меня за этим вызывали?
Лежава
Соболев. Разведчицы проходят подготовку. Через неделю после Нового года будут готовы к выброске в тыл врага.
Лежава. Нет, не в тыл. Не надо в тыл. Много риска. Забрось их к линии фронта. А за ночь наши войска отойдут. Вот они в тылу и окажутся.
Соболев. Слушаюсь.
Лежава. Ну что ты: слушаюсь да слушаюсь! С тобой по-человечески можно? Выпить хочешь?
Соболев. Нет, спасибо.
Лежава. И вот что. В штабе фронта не должны знать, что органы готовят операцию. Это тактическая операция разведки. Приказ об оставлении деревни дашь ты. С командующим фронтом согласовано. Там, вверху.
Соболев. Хорошо.
Лежава. Косу отрезали?
Соболев. Что? Какую косу?
Лежава. У Веры. Коса была.
Соболев. Отрезали.
Иваницкий. «…Так навеки соединила война русского парня Ивана Щербину и узбека Мултана Сурахметова, погибших за белорусский город Брест…»
Иваницкий. Спасибо, дорогие мои ленинградцы! Желаю скорейшего выздоровления тем, кто ранен, а нам всем – скорой победы над врагом! Вопросы есть?
Раненый. Товарищ Иваницкий, над чем вы сейчас работаете?
Иваницкий. Сейчас я пишу очерк для «Правды» о молодой разведчице, комсомолке, нашей землячке…
Раненый. Ее имя!
Иваницкий. Это пока секрет.
Иваницкий
Врач. Да. Санитаркой… Она была здесь…
Иваницкий. Будьте добры, найдите ее.
Главный врач. Тяжелораненых будем эвакуировать. В этих условиях лечить трудно.
Иваницкий. А сам госпиталь остается в городе?
Главный врач. Безусловно. Хотел вас попросить написать о наших врачах и сестрах. Они делают невозможное.
Иваницкий. И просить не надо. Это наш долг.
Главный врач. Не бойтесь. Это наш Миша. Раньше он жил в цирке, а теперь у нас… Он честно зарабатывает свой паек. Раненые любят его выступления. Однажды забрел в операционную во время операции, подошел прямо к больному. Больной посмотрел испуганно и сказал: «Доктор, снимите маску»…
Врач. Это Ника Румянцева.
Ника. Вы хотели меня видеть?
Иваницкий. Да, есть к вам разговор… Всего доброго, Клавдий Иванович.
Дело в том, что молодую разведчицу, о которой я пишу очерк, зовут Вера Румянцева.
Иваницкий. Стало быть, вы с матушкой повздорили на литературной почве?.. Никола-ай! Николай!
Иваницкий. Между писателем и листом бумаги с недописанным текстом существует своего рода интимная связь, роман, не терпящий чужого взгляда. Потом уже, когда текст написан, роман кончается. Твоя любовь, твоя книга становятся общим достоянием, идет по рукам… А ты влюбляешься в следующую…
Ника. Со стихами то же самое.
Иваницкий. Говорят, Блоком увлечены?
Ника. Господи, что за чудо!
Иваницкий. Итак, Вера всегда преуспевала в точных науках и в спорте, а вы – в гуманитарных… И комсоргом ее избирали четыре раза…
Ника. Три.
Иваницкий. Расскажите какой-нибудь эпизод из жизни сестры. Можно из детства…
Ника. Был смешной случай. Веру послали как передовую пионерку приветствовать семнадцатый съезд партии…
Иваницкий
Ника. Она должна была читать стихи в группе пионеров на сцене Большого театра… А со стихами у Веры всегда были нелады. И вот на сцене, обращаясь к товарищу Сталину, она перепутала строчки. Вместо «Товарищ Сталин, вождь любимый! Спасибо вам от всех ребят! В стране родной непобедимой растет наш сталинский отряд!» – она прочитала: «Товарищ Киров, вождь любимый!..» Потому что перед этим приветствовала Кирова… Жуткие стихи! Немудрено сбиться.
Иваницкий. Зато политически верные. А Мандельштама вы читали?
Ника. Читала.
Иваницкий
Ника. Не надо так, пожалуйста. Не люблю.
Иваницкий. А что такого? Это не антисемитизм, это констатация факта. Еврейский гонор, так же как и русское свинство, являются недостатками обеих великих наций.
Иваницкий
Соболев. Это что за явление?
Иваницкий. Ника Румянцева.
Соболев. Кто?!
Иваницкий. Ника Румянцева, родная сестра Веры Румянцевой. Ее близнец, так сказать.
Соболев. Не может быть… Одно лицо. Георгий, ты меня разыгрываешь!
Иваницкий. А ты думаешь, я похитил Веру из твоей разведшколы? Я вот только не пойму: как органы это допустили?
Соболев. А что такого?
Иваницкий. Ой, не говори… Но дело не в этом. Ника интересна не только тем, что она сестра нашей разведчицы, а и тем, что она поэтесса… Ты ведь тоже в юности писал стихи!
Соболев. Ну, когда это было!
Иваницкий. Когда бы ни было. Есть повод для разговора… И вообще. Снять напряжение…
Соболев. Что ты имеешь в виду?
Иваницкий
Ника
Иваницкий. Не стоит извинений. Николай Евгеньевич Соболев, о котором я говорил.
Ника. Я тоже пойду.
Иваницкий. Я думаю, вам есть о чем поговорить с Николаем Евгеньевичем.
Соболев
Соболев
Иваницкий. Много красивых слов, Николя… Это мой подарок. А что делать с ней, я думаю, она лучше тебя знает. Совершенно развартные глаза. Поверь моему опыту.
Соболев. Ты все о своем!
Иваницкий. Я о главном. Дерзай! Я полетел.
Ника. Почему вы на меня так смотрите?
Соболев. Извините, обыкновенно смотрю.
Ника. Господи, просто сказка…
Соболев. Это были такие художники. Бенуа, Сомов, Лансере… До революции.
Ника. Вы мне это объясняете, как ребенку. Я их знаю.
Соболев. Вы знаете Бенуа?!
Ника. Знаю. И Остроумову-Лебедеву знаю.
Соболев. Господи помилуй! Откуда?!
Ника. А вы думаете, Николай Евгеньевич, что после того как вы этих художников вышвырнули из России, вы также исключили их из русского искусства?
Соболев. Я не вышвыривал этих художников из России.
Ника. Ну, не вы лично…
Соболев. Стоп, стоп… Знаете что, давайте лучше поедим! Чертовски хочу есть!
Ника. А я уже ела. Угощали булочками. Кстати, откуда у вас булочки? В голод?
Соболев. Это Георгий Иванович. Большой спец по добыванию пищи.
Соболев. Семья на Урале. Старший в девятом классе, хочет стать танкистом.
Ника. А почему они уехали? Думаете, город будет сдан?
Соболев. Нет, город мы не сдадим. Но будет трудно. А жена моя Надежда Николаевна, как бы это выразиться, не очень приспособлена к жизни. Она преподаватель музыки…
Ника. Вы любите жену?
Соболев. То есть как? Она жена мне… Конечно, люблю… А скажите, Ника, вы всегда так откровенны с посторонними? Вы уже сегодня допустили несколько высказываний…
Ника. Я. Допустила. Несколько. Высказываний… Очень торжественно!
Соболев. Вы же меня совсем не знаете. Зачем говорить мне…
Ника. …то что думаешь. Верно? Я просто вижу людей и доверяю своему чувству. Вы из «бывших», Николай Евгеньевич?
Соболев. Да, я офицер русской армии. Перешел на сторону большевиков в семнадцатом. По убеждениям. Ну и что?
Ника. Я просто вижу – кто побежит доносить, а кто нет. Вы не побежите.
Соболев. Но присмотреться к вашей сестре, проверить ее… Вполне могу.
Соболев. Знаете, вы напомнили мне меня самого. В молодости. Меня ведь тоже звали Ника… Впрочем, я не любил этого имени. Оно казалось мне девчачьим… Я любил стихи. «Есть минуты, когда не тревожит роковая нас жизни гроза…»
Ника. «… Кто-то на плечи руки положит, кто-то ясно заглянет в глаза…»
Соболев. И это вы знаете… Мой любимый поэт.
Ника. И мой.
Соболев
Ника. Да. В военном госпитале.
Соболев. Вот как…
Ника. Можно мне закурить?
Соболев. Вы курите?
Ника. Да. Это предосудительно?
Соболев. Вы не похожи на Веру.
Ника. А все говорят, что мы как две капли воды…
Соболев
Иваницкий. А что я говорил!
Соболев. Георгий, ты ведь опять все опошлишь…
Иваницкий. Ой, Николя, как у тебя все просто! Пошляк – и все тут. А это защита. Ты думаешь, я не способен на высокие чувства? Еще как способен. Но высоких чувств, увы, не требуется. Да, не требуется. Нужны низкие. Низменные…
Соболев. А я не хочу низких. Война. Не сегодня завтра… Короче, я хотел бы умереть с любовью в сердце.
Иваницкий. Умирать никто не просит. Поживи.
Соболев
Иваницкий. Николя, без истерик. Если тебе так тяжело, пошли вместо Веры дублершу. Хотя это нежелательно. Я уже почти написал очерк о Вере. И потом… Нет, я тебя прошу: оставь Веру. Ради Ники.
Соболев. Не понимаю.
Иваницкий
Соболев
Иваницкий. А представь себе… Кончается война… Нашей победой, разумеется… Проходит год, и вдруг народная героиня воскресает!.. Как Святая Богородица! Потому что душа народа бессмертна! Сестра солдата, дочь солдата, вера солдата – бессмертны! А? «Это посильнее Фауста Гете», как сказал бы товарищ Сталин.
Соболев. Ты серьезно?
Иваницкий. Вполне. Подо все можно подвести марксистскую базу. Если это нужно.
Соболев. То есть ты предлагаешь мне одну сестру повесить, а вторую заставить участвовать в отвратительном фарсе?
Иваницкий. Ты скучный человек. Спи.
Иваницкий. Вахтанг, я переделал, я все переделал! Открылись потрясающие факты! Оказывается, наша героиня приветствовала товарища Сталина! Лично!
Лежава. Где? Когда?
Иваницкий. В тридцать четвертом, на съезде партии…
Лежава. Плохой съезд был.
Иваницкий. Что значит «плохой»? Съезд победителей! Слушай…
Иваницкий. «Она вспоминала, как пионеркой попала в Москву на съезд партии…» Это она в самолете думает, перед выброской в тыл… «Тогда было такое же ощущение, как перед прыжком. Она стояла на сцене Большого театра в белом переднике с букетом цветов и читала сочиненные ею стихи. А перед нею стоял великий вождь и учитель… Тогда она готова была отдать за него жизнь. Готова ли теперь?..» Ну как?
Лежава. А что за сомнения: «Готова ли теперь?» Конечно, готова!
Иваницкий. Хорошо, исправлю. «Тогда, как и сейчас, она готова была отдать за него жизнь».
Лежава. Годится. Ты делаешь успехи. Как дойдешь до подвига, сразу неси. Сегодня из Москвы звонили. Нужен подвиг! Позарез.
Иваницкий. Я успею. Дело за разведкой.
Лежава. Кстати, о разведке. Твой племянник на меня в обиде?
Иваницкий. С чего ты взял, Вахтанг?!
Лежава. Мне показалось.
Иваницкий. Ну ты же знаешь – вечные контры между военной разведкой и спецслужбами…
Лежава. Следил бы лучше за своими лейтенантами. У меня сигнал, что Алексей героиню обхаживает. Если испортит девку, он себе приговор подпишет. Не может быть в живых человека, который покрыл народную героиню!
Вера. Товарищ лейтенант! Задание выполнено!
Губин. Молодец, Румянцева. Курсант Ветлицкая!
Марина
Губин. То же задание! Выполняйте. Остальные в укрытия!
Губин. Ревнует… Давай, давай, Ветлицкая, не оглядывайся!
Губин. Сталин взвесил на руке гранату. «Маловата, – говорит. – Нет ли гранаты побольше?» Дают противотанковую. Он руку назад закинул, прицелился и, будто плеткой – жах! Смотрим – нет ни гранаты, ни взрыва. Все переглядываются, как-то неудобно стало. А Сталин прищурился и трубку раскурил и так колечки пускает. И вдруг за лесом где-то – ба-бах!
Соболев. Повтори. Повтори, что ты сказал.
Губин. Врачи говорят, будет в строю через месяц.
Соболев. Значит, дублера нет!
Губин. Нет.
Соболев. Ты понимаешь, что теперь только от Веры зависит операция…
Губин. Отложите операцию, товарищ полковник. Сделаем новый набор…
Соболев. Почему?
Губин. Румянцева беременна.
Соболев. Что-о? От кого?
Губин. От меня.
Соболев. Да ты понимаешь, что ты говоришь?
Губин. Понимаю. Мы поженимся. У меня серьезные намерения.
Соболев. А ты спросил, какие намерения у нас?
Губин. Простите, товарищ полковник.
Соболев. Разве ты не понял, разведчик сраный, что девок готовили особо? Ты не понял? Нет? Одну подорвал, другую обрюхатил! Мы готовим легенду, мы готовим народную героиню. Уже пишется очерк о ее героизме. «Правда» ждет, народ ждет. А ты!
Губин. Я не знал.
Соболев. Лейтенант Губин! За халатное отношение к служебным обязанностям, выразившееся в подрыве курсантки Ветлицкой, вы разжалуетесь в рядовые и будете посланы на передовую. Понятно?
Губин. А Вера?
Соболев. Кру-гом! Шагом марш!
Иваницкий. А я закончил! Раньше, чем вы! Раньше, чем ваша Вера! Воистину, вначале было слово! Послушай!
Соболев
Иваницкий. Послушай, послушай, как это будет выглядеть. Тебе полезно. Я прочту главную сцену… подвига.
Соболев. Георгий, избавь меня…
Иваницкий. Николай, я вполне серьезно… Мы одно дело делаем, не так ли? Неужели ты думаешь, что отвечать придется только мне и Лежаве? И тебе тоже, Коленька, придется овтечать за невинно убиенную душу. Жертва во имя спасения Отечества! Правильно? Ну ладно, слушай, мне не терпится:
«Палач из местных предателей подошел к Вере. Она стояла перед ним на морозе, босая, в разорванном платье. На груди дощечка, и только одно слово по-русски: “партизанка”. Жители деревни, бабы и старики, опустив головы, стояли вокруг виселицы, согнанные сюда немецкими автоматами. Одна из старух, Марфа Семеновна, незаметно подсунула Вере плетеные лапотки, чтобы не мерзли ноги. Палач разрешил их надеть…»
Иваницкий. …И когда палач подступил к ней, чтобы выбить из под ее ног скамейку, на которой стояла Вера, она крикнула: «Прощайте, товарищи! Да здравствует товарищ Сталин!»
Лежава. Звери, какие звери…
Иваницкий. Вот в таком ключе, товарищ майор.
Лежава. Молодец! Вариант утверждаю!
Иваницкий. Ну, Вахтанг, это явное заимствование у товарища Сталина!
Лежава. Ничего, товарищ Сталин не будет в обиде… А кстати, нельзя ли, чтобы Вера перед смертью крикнула так: «Да здравствует товарищ Сталин, верный продолжатель дела великого Ленина!»
Иваницкий. Длинно, Вахтанг. Перед смертью – это длинно.
Главный врач. Румянцева, помогите мне. Нужно упаковать документацию… А почему вы не в халате?
Вера. Потому что я не та Румянцева. Я ее сестра.
Главный врач. Извините. Удивительно!
Ника
Вера. Никочка, я к тебе…
Ника. Что-нибудь случилось?
Вера. Лешку разжаловали в рядовые и послали на передовую.
Ника. Да ты что! За что же?
Вера. За Марину.
Ника. Это которая у нас лежит? Ерундовое ранение!
Вера. Алешу отправили на фронт, ты уезжаешь с госпиталем. Вокруг блокада. Я беременна!
Ника. Он?
Вера. А кто же!
Ника. Надо пойти к командованию и рассказать.
Вера. Не надо! Я успею. Операция займет не больше недели. А потом откроюсь.
Ника. Вот что. Ты не пойдешь на задание.
Вера. Как? Это невозможно!
Ника. Беременной нельзя. С парашютом прыгать. В снегу лежать.
Вера. Никто же не знает, Ника!
Ника. Не в этом дело: знают – не знают. А ребенок? Я пойду и скажу. Я старшая сестра.
Вера. Ты всего на 27 минут старше! Мне доверили, меня учили, на меня рассчитывали! Меня никто не может заменить. Марина ранена.
Ника. А парни?
Вера. Начальник разведшколы специально подчеркивал, что это – операция для девушки. Парни будут прикрывать. Немцы хватают любого мужчину старше семнадцати лет. Мужчине в тылу не пройти.
Ника. Значит, нужна женщина… Хорошо! Женщина будет.
Вера. Кто?
Ника. Я. Мы сто раз проделывали этот трюк. Подменяли друг друга, когда нужно. Сделаем так и сейчас.
Вера. Ты же уезжаешь!
Ника. Меня не берут – мест не хватает даже для раненых.
Вера. Но ты ничего не умеешь! Меня учили взрывать, передавать по радио…
Ника. Ты забыла наши занятия в Осоавиахиме? Помнишь, как я бросала гранату? И толовую шашку взрывала. Кстати, дважды: за себя и за тебя, потому что в тот день у тебя было свидание с Витей… Заменю тебя и сейчас.
Вера. Да, правда. Ты взрывала…
Ника. Ты должна сберечь ребенка. Это же ребенок по любви, правда? Лешка вернется, что ты ему скажешь?..
Вера
Говорят, оборона эшелонирована в пять рубежей. Город выстоит.
Ах, город, может, и выстоит, но людей в нем не будет.
А в Аргентине сейчас лето…
Что это вы вспомнили об Аргентине?
Там лето и нет войны. Вы можете представить – лето и нет войны?!
Я никогда не был в Аргентине.
А я никогда и не буду.
Репетируем оперетту. Соловьев-Седой. Да-да-да!
Вы с ума сошли! Какая оперетта! Впору трагедию ставить. На улице трупы валяются.
Да-с, а мы оперетту!
Организатор. Дорогие товарищи! К нам в гости пришли доблестные защитники города Ленина! Поприветствуем их, товарищи!.. А теперь прошу пройти всех в зал на просмотр кинохроники.
Лежава. А почему Вера здесь? У твоего племянника с ней роман? Я же предупреждал…
Иваницкий. Это не Вера.
Лежава. Что ты мне рассказываешь! Я же вижу. У меня глаз верный.
Иваницкий. Это ее сестра.
Лежава. Что, так похожа?
Иваницкий. Абсолютно. Они двойняшки.
Лежава. Что-о? Не может быть!
Иваницкий
Лежава. Я же читал анкету!
Иваницкий. А разве в анкете есть вопрос: «Имеете ли близнецов?»
Лежава. Тебе все шуточки. А это дело серьезное. Надо исправлять ошибку.
Иваницкий. Каким образом?
Лежава. У народной героини не может быть двойников! И не будет.
Иваницкий
Иваницкий. К сожалению, мне скоро уходить. Приглашен на Адмиралтейский завод. Буду встречать Новый год вместе с рабочими. Говорят, будет свежая рыба.
Соболев. Только не говори, что сожалеешь, покидая нас.
Иваницкий. Что поделать, Коленька! Рыба ищет, где глубже, а человек – где рыба. Я предлагаю тост за единственную девушку за этим столом. За Нику Румянцеву. За Нику! Нашу богиню Победы. Богиню нашей Победы. Пусть Новый год принесет ей исполнение желаний!
Организатор. Начинаем наш концерт! Первым выступит заслуженый артист республики Ефим Ней, художественный свист!
Иваницкий
Ника. Да, но едут не все. Мест на машинах нет. Я остаюсь.
Организатор. Молодая поэтесса Ника Румянцева прочтет свои стихи. Просим, Ника!
Ника. Можно я прочитаю другие стихи, не свои?
Возгласы. Просим, просим!
Лучше свои!
Ника.
Лежава
Иваницкий. Блока.
Лежава
Ника
Лежава
Иваницкий. С наступающим вас, товарищи! Я побежал. Коленька, проводи меня, я тебе дам ключи. Они у меня в пальто…
Соболев
Иваницкий
Соболев. Почему?
Офицер патруля. Стой! Проверка документов.
Офицер. Счастливого Нового года, товарищ полковник!
Соболев. До Нового года осталось пятнадцать минут… Давай встретим его вместе!
Ника. И я этого хочу, давайте!
Ника. Мне хорошо с вами… Спокойно. Не знаю, что это… Николай Евгеньевич, простите меня.
Соболев
Ника. Хорошо, когда есть человек, которому можно доверять…
Соболев. Не надо. Пожалуйста. Я хочу сказать тебе важную вещь. Но я не могу…
Ника. И не надо. Мне спокойно сейчас. «Есть минуты, когда не тревожит роковая нас жизни гроза…»
Соболев. «Кто-то на плечи руки положит, кто-то ясно заглянет в глаза…»
Ника. Какая тишина, как в детстве…
Соболев. Ника, дорогая! Пообещай сделать то, о чем сейчас попрошу… Пообещай…
Ника. Хорошо, обещаю.
Соболев. Ты должна уехать! Ради меня, ради нас! Срочно уехать. И ты уедешь со своим госпиталем.
Ника. Мне сказали, что я остаюсь!
Соболев. Ты уедешь… Тебя возьмут… Я все устрою. Ты мне веришь?
Ника
Соболев. Ты меня вернула в те годы, когда я был лучше и чище… Господи, как давно! Море времени… Море крови…
Будем пировать! Разорим дядюшку. Съедим все его запасы. Уничтожим все питье! А сейчас растопим печку!
Соболев. Вот. Это, наверное, не нужно.
Соболев. Не верь никому, слышишь! Здесь нельзя верить… И я такой же… И дядюшка… Сволочь!
Ника. Зачем вы так…
Соболев. Я знаю. Ты не знаешь. Беги отсюда… Подальше. После войны, даст бог, встретимся. После войны все будет не так. Вот увидишь… Я хочу тебя…
Голос Ники. «Партизанка»…..жители деревни, бабы и старики… Марфа Семеновна… И когда палач подступил к ней, чтобы выбить из-под ног скамейку, на которой стояла Вера, она крикнула: «Прощайте, товарищи! Да здравствует товарищ Сталин!»
Иваницкий. Пардон. Я не помешал?..
Соболев
Иваницкий. Ты мне?
Соболев. Себе. Заснул. Напился и заснул.
Иваницкий. А как я напился! Ты не представляешь!
Соболев. А где Ника?
Иваницкий. Ты у меня спрашиваешь?
Соболев. А? Что?
Иваницкий
Соболев. Кажется, я. Да, я. Искал бумагу на растопку.
Иваницкий. Здесь была фотография Веры. Ты ее брал?
Соболев
Иваницкий. Где она, Николай? Ты понимаешь?
Соболев. Я вспомнил, Георгий. Я по ошибке швырнул ее в печку вместе с ненужными листками.
Иваницкий
Ника. Пресвятая Богородица, укрепи дух мой, помоги пережить то, что я должна совершить, спаси сестру мою и мать мою, прости врагов моих, ибо не ведают, что творят. Аминь.
Клавдия Петровна
Вера. Как же не попрощаться?
Клавдия Петровна. Остаюсь одна. Ты на задание, а ты в эвакуацию. Свидимся ли?
Вера. Обязательно!
Клавдия Петровна. А какое задание, Верочка?
Вера
Ника. Мама, прости меня.
Клавдия Петровна. Что ты, что ты… Отец был бы рад, что мы помирились…
Вера. Ты куда?
Ника. Пошли.
Вера. Что с тобой! Больно же!
Ника. Больно? Когда тебе будут вырывать ногти, будет больнее! Бить сапогами в живот! Прикладом по зубам! Будет очень больно! Вот так больно! Еще больней!
Ника. Завтра ты уедешь в эвакуацию вместе с моим госпиталем! Я так хочу и так будет! Ты отвечаешь за две жизни. Не бери греха на душу…
Ника. Раздевайся!
Часовой. Верка, привет!
Макухин. Товарищ полковник! По вашему распоряжению курс ускоренного обучения вверенной мне разведшколы построен. Доложил майор Макухин.
Соболев. Здравствуйте, товарищи!
Курсанты. Здра-жла товарищ полковник!
Соболев. Поздравляю вас с окончанием курса.
Курсанты. Служим Советскому Союзу!
Соболев. Сегодня вы получите удостоверения и первое боевое задание. Вы будете завтра заброшены в тыл врага, в район деревни Синево. Вот в этих конвертах, которые вы вскроете после пересечения линии фронта, содержится конкретное задание каждому. Курсант Румянцева, вы готовы получить задание?
Ника. Так точно, товарищ полковник!
Иваницкий
Соболев. Ну, с богом, как говорится… Барышня, штаб фронта. Да, пять-ноль семь… Алло. Товарищ генерал? Докладывает полковник Соболев. Завтра утром можно начинать операцию «Вера». Да, в семь ноль-ноль. Так точно. Спасибо…
Воскобойников. Зачем оставлять? Они там что – с ума посходили! Я только что укрепления поставил! У меня мышь не пробежит! Я понимаю, что приказ. Но приказа не понимаю… Есть… Слушаюсь… Есть!
Воскобойников. Остолопы! Кретины штабные! Приказывают готовиться к сдаче деревни. Ничего не понимаю! Начштаба, что скажешь?
Чалый. Чего нужно, солдатик?
Губин. Разговор есть.
Чалый. Ну проходи.
Чалый.
Губин. Я.
Чалый. Так вроде… Офицером были?
Губин. Так надо. Переодели рядовым согласно заданию.
Чалый. А-а… Понимаю, понимаю…
Губин. Операция начнется завтра. Вы получили инструкции?
Чалый. Какие инструкции? Я вас не понимаю, товарищ.
Губин. Не валяй дурака. Немцы должны с твоей помощью захватить и повесить партизанку. Так?
Чалый. Шутите, товарищ Губин. Знать ничего не знаю!
Губин. Молодец, крепкий мужик. Партизанку надо спасти, понял? Дашь ей бежать.
Чалый. Не знаю никакой партизанки.
Губин. И знать не должен. Это приказ.
Чалый. Командиров больно много. Принесете подтверждение – пожалуйста. Документ. А потом ищи вас… Кто сказал, спросят. Да какой-то солдатик!
Губин. Операция секретная. Документов быть не должно.
Чалый. Ну, не знаю… Все на нервах, все на нервах!
Губин. Тебе приказывает старший лейтенант разведки!
Чалый. Да какой же ты старший лейтенант? Солдат ты в форме.
Губин. Я – солдат?! Ты Нинку свою спроси – какой я солдат! Она солдатам не дает!
Чалый. Не… Ничего, товарищ старший лейтенант.
Губин. За партизанку лично отвечаешь. Понял?
Чалый. Все понял.
Губин. Все у меня. Бывай.
Чалый
Мария Степановна. Что ты, Клава? Тебе плохо?
Клавдия Степановна. Не спится, Маша. Как-то мне не по себе сегодня… Совсем не по себе… Девочки мои…
Мария Степановна. Спи, спи…
Главный врач. Румянцева! Где стерильные материалы, где биксы?
Вера. Сейчас, сейчас!
Медсестра. Да что с тобой, Ника! Вот они!
Главный врач. Я ваш приказ выполнил, но по-человечески должен сказать, что в таких вещах блат недопустим.
Главный врач. Румянцева! А где катетеры! Совсем все головы потеряли. Все! По машинам!
Соболев. Что случилось, Ника? Почему ты так внезапно ушла? Я тебя не обидел? Может быть, тебя что-то смутило… Здесь мой адрес… Я буду ждать…
Вера. Вы будете ждать? Зачем?
Соболев. Я же говорил тебе…
Главный врач. По машинам! Отправляемся! Румянцева, в третью машину!
Первый. Товарищ полковник. Майор Лежава поручил нам доставить Нику Румянцеву к нему.
Соболев. Я знаю. Мы договорились, что я ее привезу сам.
Второй. Но нам поручено.
Соболев. Лейтенант, я лучше вас знаю, что делать. Ступайте.
Второй. Есть!
Соболев. С мамой попрощались?
Вера. Как вы сказали?
Соболев. «Кто-то на плечи руки положит…»
Вера. Это ваши стихи?
Главный врач. Трогай.
Соболев
Соболев. Барышня, три-три-один… Кто говорит? Макухина! Макухина, быстро! Говорит полковник Соболев… Макухин? Где Румянцева? Где Румянцева, спрашиваю? Уже? Когда?.. Понял.
Соболев. На аэродром, на Ржевку!
Лежава. За успешное начало операции!
Иваницкий. Будем здоровы!
Лежава. Не все, к сожалению.
Первый. Разрешите, товарищ майор?
Лежава. Заходи, Павел. А где девушка?
Первый. Полковник Соболев не дал. Сказал, что сам привезет к вам.
Лежава
Иваницкий. Совсем потерял голову… Влюбился, Вахтанг. С кем не бывает…
Лежава. С коммунистом не бывает. Какой влюбчивый, однако… Привезет?
Лежава. Лежава слушает.
Иваницкий
Лежава. Полковник Соболев только что звонил на аэродром и приказал отменить операцию. Едет сам туда… Ну и мы поедем. Собирайся.
Соболев. Возьми вправо. Там дорога лучше. И не суетись. Догоним!
Соболев. На полосу, за ним!
Иваницкий
Лежава. Дорогой, ты в штаб фронта будешь звонить, нет? Забыл? Запыхался?
Соболев. А?..
Лежава. Водки полковнику.
Лежава
Воскобойников. Вот, товарищ писатель.
Иваницкий
Начальник штаба. Героиню успели снять в петле?
Оператор. Я был здесь первым. Все уже на пленке.
Начальник штаба. Унесите.
Иваницкий
Женщина. Я видела… Я свидетель… Товарищ корреспондент, запишите ее последние слова. Это очень важно… Последние слова были…
Иваницкий. Я их знаю.
Начальник штаба. Вы кто такая?
Женщина. Учительницей здесь была… Как она держалась, как стояла… Это не передать…
Старшина. Товарищ командир! Старосту поймали… Полицая уже шлепнули.
Воскобойников. Расстрелять предателя!
Чалый. Гражданин начальник! Обещано… Выполнил задание, все как есть, как приказано…
Воскобойников. Что ты мелешь, сволочь!
Чалый. Честное партийное!
Воскобойников
Старшина. Один убитый, пять раненых…
Воскобойников. Кто убит?
Старшина. Рядовой Губин.
Воскобойников. А у немцев?
Старшина. Потерь не обнаружено.
Воскобойников. Как же так? А вон там кто? Разве не немец?
Старшина. Немец… Но не наш…
Воскобойников. А чей?
Старшина. Это кинооператора, реквизит. Он его с осени возит.
Голос. Румянцева! Ника! Иди сюда!
Первый в штатском. Румянцева? Ника?
Вера. Да…
Первый. Выходите.
Санитарка
Диктор. Передаем Указ Президиума Верховного Совета СССР. «За героизм и мужество, проявленные в борьбе против немецко-фашистских захватчиков, присвоить звание Героя Советского Союза с вручением Ордена Ленина и медали Золотая Звезда Румянцевой Вере Александровне (посмертно). Председатель Президиума Верховного Совета Союза ССР Калинин. Секретарь Президиума Верховного Совета Союза ССР Шверник…»
Я не люблю название этого сценария. Я не люблю этот сценарий. Я не люблю сам замысел.
Мне кажется, что между этим замыслом и уходом от нас его автора есть некая мистическая связь.
Однажды мне позвонил Юрий Клепиков, главный редактор объединения Арановича, и сказал, что Семен приглашает меня на студию и хочет предложить написать сценарий по его замыслу.
Я пришел.
Мы втроем расположились в креслах, и Семен изложил замысел. Он состоял в том, что мы попытаемся сделать фильм – версию исторического подвига Зои Космодемьянской. Будто он был тщательно продуманной инсценировкой, спланированной акцией, направленной на повышение боевого духа народа и армии. С использованием документального материала: известных фотографий Зои в петле, очерка в «Правде» и тому подобного.
Первой моей мыслью было – отказаться сразу. Первые реакции обычно самые верные. Я отказался только от документализма и сказал, что ничего, впрямую связанного с именем Зои, я сделать не смогу. Некую вымышленную историю написать можно, хотя это явно не мой материал.
Аранович сказал, что он рассчитывает на мое умение создавать сюжеты, ибо нужен был достаточно «закрученный» сюжет. Как увлекательная профессиональная задача это годилось. С самого начала я отказался от всяких попыток так называемого самовыражения в этом сценарии и решил следовать режиссерским пожеланиям, то есть оформлять их сценарно и вплетать в сюжет будущего фильма.
Кроме основного замысла присутствовало два основных пожелания. Действие должно было проходить в блокадном Ленинграде со всем причитающемся антуражем, и в фильме непременно должна была быть любовная линия главной героини.
Трагическая любовь на фоне блокады и исторической мистификации была достаточно трудным заданием. Это было интересно.
Первый вариант под названием «Ника» я написал довольно быстро. Дальше начались некоторые мучения. Мы часами просиживали в креслах объединения в том же составе – с Юрием Клепиковым, – пили чай и обсуждали детали сюжета, героев и их отношения. Как всегда, все подчинялось поговорке «хвост вытянешь – грива увязнет». Различные аспекты замысла явно мешали друг другу. Как только начиналась блокада, кончалась любовь. А происки госбезопасности мешали и тому и другому.
Однако постепенно все утрясалось, и к лету забыл уже какого года я посчитал, что основная работа позади. В объединении тоже считали так и уже обсуждали возможные кандидатуры актеров на главные роли.
Семен уехал в Германию, кажется, на фестиваль. Внезапно мне позвонила его ассистент Тамара Агаджанян и сказала, что он хочет со мною связаться, есть предложения. Через день позвонил сам Семен и сказал, что ему очень хотелось бы, чтобы в сценарии у главной героини была сестра. И не просто сестра, а двойняшка. Одно лицо. Он видел двух молодых актрис-двойняшек из Москвы, они ему понравились, и ему очень бы хотелось снимать обеих в фильме.
Я до сих пор не знаю, что должен отвечать сценарист на такие предложения режиссера.
Я сказал, что попробую.
Вы никогда не пробовали вставлять роли сестер-близнецов в готовый трагедийный сценарий? Попробуйте, это весьма увлекательное занятие.
Насколько я знаю, в кинематографе мотивы близнецов использовались исключительно в комедийных фильмах. Но дело даже не в этом. Если ты пишешь про близнецов, сюжетный ход может быть только один – подмена. Иначе зачем они? Это в жизни близнецы могут жить себе спокойно без всякого сюжета и не подменять друг друга в ответственые моменты. А в кино они просто обязаны это делать.
Но одно дело подменить девушку ее двойняшкой во Дворце бракосочетания и совсем другое – на виселице.
Сценарий рухнул. Вместо него был написан другой. Естественно, уже с двумя любовными линиями. Для этого пришлось немного постоять на ушах. Я не знаю, насколько эти уши торчат из сценария.
К сожалению, я так и не познакомился с актрисами, ради которых пришлось все это проделать.
Однако если что-то получилось, то придется признать, что в трагедийном сценарии близнецы появились, видимо, впервые. Пускай киноведы меня поправят, если это не так.
Блокадный антураж в основном принадлежит Арановичу. Он сообщал мне факты блокадной жизни, которые хотел бы использовать, и я пытался найти им место.
К названию «Agnus Dei» я отношения не имею. Мне по-прежнему кажется, что настоящее название этого сценария – «Ника».
Чисто профессионально этот опыт был для меня уникальным. И я благодарю Семена за то, что я его получил. Но я покривил бы душой, если бы сказал, что мне жаль, что сценарий не дошел до экрана. Хотя, вполне возможно, я неправ, ведь кино – это удивительная вещь, и никогда не знаешь, что получится в результате.
Теперь уже не получится.
«Уникум». (По мотивам повести А. Житинского «Снюсь».) Сценарий А. Житинского при участии В. Мельникова, реж. В. Мельников. Ленфильм, 1983.
В ролях: Василий Бочкарев, Евгения Глушенко, Татьяна Плотникова, Иннокентий Смоктуновский, Станислав Садальский, Галина Волчек, Светлана Крючкова, Михаил Козаков, Евгений Леонов, Юрий Богатырев, Баадур Цуладзе, Зинаида Шарко и др.
«Переступить черту». (По мотивам повести С. Родионова «Долгое дело».) Сценарий А. Житинского при участии Л. Разумовской и Э. Тробицына. Реж. Ю. Колтун. Лентелефильм, 1985.
В ролях: Вадим Лобанов, Татьяна Васильева, Генрикас Кураускас, Сергей Андрейчук, Алексей Поляков и др.
«Время летать». Сценарий А. Житинского, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1987.
В ролях: Валентин Гафт, Анастасия Немоляева, Андрей Толубеев, Елена Соловей, Бруно Фрейндлих, Владимир Ильин, Сергей Арцыбашев, Наталья Фатеева и др.
«Филиал». Сценарий А. Житинского, реж. Е. Марковский. Беларусьфильм, 1988.
В ролях: Дмитрий Харатьян, Лидия Федосеева-Шукшина, Алена Яковлева, Евгения Добровольская, Алла Осипенко, Владимир Эренберг и др.
«Лестница». (По мотивам одноименной повести А. Житинского.) Сценарий А. Житинского, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1989.
В ролях: Олег Меньшиков, Елена Яковлева, Леонид Куравлев, Светлана Аманова, Сергей Арцыбашев и др.
«Когда святые маршируют». Сценарий А. Житинского, реж. В. Воробьев. Ленфильм, 1990.
В ролях: Вера Алентова, Владимир Стеклов, Эммануил Виторган, Борис Соколов, Александр Дольский, Александр Хочинский, Давид Голощекин, Игорь Дмитриев, Алла Балтер, Дмитрий Воробьев, Юлия Меньшова, Олег Погудин и др.
«Agnus Dei». Сценарий А. Житинского и С. Арановича, реж. С. Аранович. Ленфильм, 1994 (не был завершён).
В ролях: Ксения Кутепова, Полина Кутепова, Олег Янковский, Олег Басилашвили, Александр Калягин, Игорь Скляр, Юрий Лазарев, Татьяна Абрамова, Виктор Сухоруков, Зоя Буряк, Максим Бритвенков, Лилия Гурова, Валерий Ивченко и др.
«Барышня-крестьянка». (По мотивам одноименной повести А. С. Пушкина.) Сценарий А. Житинского и А. Сахарова, реж. А. Сахаров. Мосфильм, 1995.
В ролях: Елена Корикова, Дмитрий Щербина, Леонид Куравлев, Василий Лановой, Евгений Жариков, Наталья Гвоздикова, Ариадна Шенгелая, Светлана Аманова и др.
«Виктор Цой. Легенда о последнем герое». (Документальный.) Сценарий А. Житинского, реж. И. Новиков. 2010.
В ролях: Артемий Троицкий, Сергей Соловьев, Рашид Нугманов, Алексей Учитель и др.
Это фильмы «Время летать» (1987 г.), «Лестница» (1989 г.), «Барышня-крестьянка» (1995 г.). –
Здесь и далее выделенные курсивом реплики означают перевод фразы, произносимой на самом деле по-английски.