Весной 1942 года генерал Уильям «Дикий Билл» Донован, глава Управления стратегических служб (OSS), предшественника ЦРУ военного времени, собрал полдюжины авторитетных американских ученых и попросил их провести сверхсекретную исследовательскую программу. Их миссия, объяснил Донован, заключалась в разработке препарата, стимулирующего речь, для использования на допросах в разведке. Он настаивал на том, что потребность в таком оружии была настолько острой, что оправдывала любые попытки найти его.

Употребление наркотиков секретными агентами долгое время было частью легенды о плаще и кинжале, но это будет первая согласованная попытка американской шпионской организации изменить поведение человека химическими средствами. «Мы не побоялись попробовать то, чего никогда раньше не делали», — заявил Донован, который был известен своим свободным и нетрадиционным подходом к шпионскому ремеслу. Глава УСС настаивал на том, чтобы его сотрудники разработали вещество, которое могло бы разрушить психологическую защиту вражеских шпионов и военнопленных, тем самым вызвав беспрепятственное раскрытие секретной информации. Такой препарат также был бы полезен для проверки персонала УСС с целью выявления сторонников Германии, двойных агентов и потенциальных неудачников.

Доктор Виндфред Оверхалсер, суперинтендант больницы Святой Елизаветы в Вашингтоне, округ Колумбия, был назначен председателем исследовательского комитета. Среди других членов были доктор Эдвард Стрекер, тогдашний президент Американской психиатрической ассоциации, и Гарри Дж. Анслингер, глава Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Комитет изучил и отклонил многочисленные наркотики, включая алкоголь, барбитураты и кофеин. Также были протестированы пейот и скополамин, но видения, вызванные этими веществами, мешали процессу допроса. В конце концов марихуана была выбрана в качестве наиболее вероятного кандидата в качестве средства, стимулирующего речь.

Ученые OSS создали сильнодействующий экстракт каннабиса, и с помощью процесса, известного как этерификация, была получена прозрачная и вязкая жидкость. Конечный продукт не имел цвета, запаха или вкуса. Его было бы практически невозможно обнаружить при тайном введении, что именно и намеревались сделать шпионы. «Нет оснований полагать, что какая-либо другая нация или группа знакома с приготовлением этого конкретного препарата», — говорилось в некогда засекреченном документе OSS. Отныне OSS называло экстракт марихуаны «TD» — довольно прозрачное прикрытие для «Наркотика правды».

На сознательных и невольных испытуемых были опробованы различные способы введения ТД. Оперативники OSS обнаружили, что лечебную слизь можно «добавлять в любые продукты питания, такие как картофельное пюре, сливочное масло, заправки для салатов или в такие вещи, как конфеты». Другая схема основывалась на использовании тканей для лица, пропитанных препаратом. Но у этих методов были свои недостатки. Что, если у кого-то был особенно сильный аппетит? Слишком большая доза TD может вырубить субъекта и сделать его бесполезным для допроса. В конечном итоге OSS определила, что наилучший подход заключается в использовании шприца для подкожных инъекций для введения разбавленного раствора TD в сигарету или сигару. Выкурив такой предмет, испытуемый накуривался соответствующим образом, и в этот момент вмешивался опытный следователь и пытался заставить его выложить все начистоту.

Эффекты TD были описаны в отчете OSS: «TD, по-видимому, ослабляет все запреты и притупляет области мозга, которые управляют благоразумием и осторожностью человека. Это обостряет чувства и проявляет любые сильные характеристики личности. Сексуальные запреты снижаются, а чувство юмора обостряется до такой степени, что любое утверждение или ситуация могут стать чрезвычайно забавными для субъекта. С другой стороны, неприятные характеристики человека также могут усиливаться. Можно утверждать, что, вообще говоря, реакцией будет большая болтливость и веселье».

После тестирования TD на себе, своих сообщниках и американском военном персонале агенты УСС использовали препарат в оперативных целях, хотя и на ограниченной основе. Результаты были неоднозначными. В некоторых случаях испытуемые с ТД ощущали непреодолимую необходимость «обсуждать психологически напряженные темы. Все, что человек пытается утаить, будет вытеснено на поверхность его подсознания». Но были и те, кто испытывал «токсические реакции», более известные на современном жаргоне как «обломы». Один невольный наркоман стал раздражительным и угрожающим и пожаловался на ощущение, что он «два разных человека». Своеобразный характер его симптомов исключал любые попытки допросить его.

Вот так все и шло — из одной крайности в другую. Временами TD, казалось, стимулировал «поток разговоров»; в других случаях люди впадали в паранойю и не произносили ни слова. Отсутствие последовательности оказалось главным камнем преткновения, и «мечтатели Донована», как называли его восторженных сотрудников OSS, неохотно отучили себя от своего помешательства на марихуане. Написанный от руки комментарий на полях документа OSS подвел итог их обкуренным выходкам: «Препарат не поддается никакому анализу, кроме самого экспертного и вдумчивого, и для всех практических целей может рассматриваться вне анализа».

После войны ЦРУ и военные продолжили с того места, на котором остановилось УСС в секретных поисках сыворотки правды. Военно-морской флот взял на себя инициативу, когда инициировал проект CHATTER в 1947 году, в тот же год, когда было создано ЦРУ. Описанная как «наступательная» программа, CHATTER должна была разработать средства получения информации от людей независимо от их воли, но без физического принуждения. С этой целью доктор Чарльз Сэвидж проводил эксперименты с мескалином (полусинтетический экстракт кактуса пейот, который вызывает галлюцинации, подобные тем, которые вызывает ЛСД) в Военно-морском медицинском исследовательском институте в Бетесде, штат Мэриленд. Но эти исследования, в которых участвовали как животные, так и люди, не дали эффективной сыворотки правды, и Болтовня была прекращена в 1953 году.

Военно-морской флот заинтересовался мескалином в качестве средства для проведения допросов, когда американские следователи узнали об экспериментах по контролю сознания, проводимых нацистскими врачами в концентрационном лагере Дахау во время Второй мировой войны. После введения галлюциногена тридцати заключенным нацисты пришли к выводу, что «невозможно навязать свою волю другому человеку, как в гипнозе, даже при введении самой сильной дозы мескалина». Но наркотик все еще давал определенные преимущества следователям СС, которые неизменно были способны вытянуть «даже самые интимные секреты из [испытуемого], когда вопросы были умело поставлены». Неудивительно, что «чувства ненависти и мести проявлялись в каждом конкретном случае».

Эксперименты с мескалином в Дахау были описаны в пространном отчете Военно-морской технической миссии США, которая прочесала всю Европу в поисках каждого клочка промышленных материалов и научных данных, которые можно было получить от павшего рейха. Эта миссия подготовила почву для оптового ввоза более шестисот ведущих нацистских ученых под эгидой проекта «Скрепка», которым ЦРУ руководило в первые годы холодной войны. Среди тех, кто эмигрировал в США таким образом, был доктор Хубертус Штругхольд, немецкий ученый, чьи главные подчиненные (доктор Зигмунд Рафф и доктор Зигмунд Рашер) принимали непосредственное участие в экспериментах по «авиационной медицине» в Дахау, которые включали исследования с мескалином. Несмотря на повторяющиеся обвинения в том, что он санкционировал медицинские зверства во время войны, Страгхолд поселился в Техасе и стал важной фигурой в американской космической программе. После Вернера фон Брауна он был ведущим нацистским ученым, нанятым американским правительством, и впоследствии НАСА провозгласило его «отцом космической медицины».

Тем временем ЦРУ начало интенсивные исследования, направленные на разработку «специальных» методов ведения допроса. В конце 1940-х годов многообещающими были два метода. Первый включал в себя наркогипноз, при котором психиатр из ЦРУ пытался вызвать состояние транса после введения мягкого седативного средства. Второй метод включал комбинацию двух разных препаратов с противоречивыми эффектами. Испытуемому вводили большую дозу барбитуратов, чтобы вырубить сознание, а затем он получал инъекцию стимулятора, обычно какого-нибудь вида амфетамина. Когда он начинал выходить из сомнамбулического состояния, он достигал определенной невыразимой точки, прежде чем прийти в полное сознание. Описанное в документах ЦРУ как «сумеречная зона», это сонное состояние считалось оптимальным для допроса.

Врачи ЦРУ пытались продлить ступорозное состояние как можно дольше. Чтобы поддерживать хрупкий баланс между сознанием и бессознательностью, в обе руки испытуемого были введены внутривенные трубки. Один набор работ содержал понижающий, другой — повышающий (классический эффект «дурачка»); простым щелчком пальца дознаватель мог регулировать поток химикатов. Идея состояла в том, чтобы произвести «толчок» — внезапный поток мыслей, эмоций, признаний и еще много чего. В этом направлении были протестированы различные комбинации: секонал и декседрин; пентотал и де-зоксин; и, в зависимости от прихоти ответственного шпиона, для пущей убедительности можно было добавить немного марихуаны (старого запасного препарата OSS, который в ЦРУ называли «сахаром»).

Дурацкий подход не был точной наукой. Не существовало строго предписанных правил или операционных процедур относительно того, какие препараты следует применять в данной ситуации. Следователи ЦРУ были предоставлены сами себе, и определенная степень безрассудства, возможно, была неизбежна. В одном случае группа экспертов ЦРУ поспешно составила докладную записку после ознакомления с отчетом, подготовленным одной из специальных групп допросов Агентства. Медицинские консультанты отметили, что «количество введенного скополамина было чрезвычайно большим». Они также отметили, что наилучшие результаты были получены, когда за сеанс использовались два или максимум три различных химических вещества. Однако в данном случае были введены большие дозы скополамина вместе с тиамином, люминалом натрия, сульфатом атропина, пентоталом натрия и сульфатом кофеина. Один из профессиональных консультантов ЦРУ по техникам «Н» также задался вопросом, почему была предпринята попытка гипноза «после длительного и непрерывного применения химикатов, после того, как субъекта вырвало, и после того, как, по-видимому, была достигнута точка максимальной переносимости химикатов». Все, кто читал протокол допроса, соглашались, что гипноз был бесполезен, если не невозможен, в таких условиях. Тем не менее, памятка завершалась подтверждением того, что «не предполагается никакой критики» и что «выбор действующего оружия» должен быть оставлен за агентами на местах.

Несмотря на потенциальную опасность и непрочность процедуры в целом, должностные лица Агентства решительно одобрили проведение специальных допросов. В документе ЦРУ, датированном 26 ноября 1951 года, говорилось: «Теперь мы убеждены, что можем поддерживать объект в контролируемом состоянии в течение гораздо более длительного периода времени, чем мы до сих пор считали возможным. Более того, мы считаем, что, используя определенные химические вещества или комбинации, мы можем в очень высоком проценте случаев получить релевантную информацию». Хотя эти методы все еще считались экспериментальными, преобладающее мнение среди членов специальных групп допроса заключалось в том, что было проведено достаточно экспериментов, «чтобы оправдать разрешение на оперативное использование этих методов». «Будет много неудач», — признал ученый из ЦРУ, но он поспешил подчеркнуть, что «каждыйуспех с помощью этого метода будет чистой воды подливкой».

Стремясь расширить свою исследовательскую программу, ЦРУ связалось с учеными и другими внешними экспертами, которые специализировались в областях, представляющих взаимный интерес. Была установлена связь с исследовательскими секциями полицейских управлений и криминологическими лабораториями; в качестве платных консультантов были привлечены практикующие врачи, профессиональные гипнотизеры и психиатры; помощь оказывали различные подразделения вооруженных сил. Часто эти мероприятия были прикрытием для сокрытия заинтересованности ЦРУ в модификации поведения. Поскольку бюрократический аппарат уже был создан, усилия ЦРУ по контролю над сознанием были объединены в единый проект под кодовым названием Синешейка. Из-за чрезвычайной деликатности проекта обычные каналы авторизации были обойдены; вместо того, чтобы проходить через Комитет по рассмотрению проектов, предложение по Синешейке было передано напрямую директору ЦРУ Роско Хилленкеттеру, который разрешил использовать непривязанные средства для финансирования засекреченного предприятия. С этим одобрением была официально запущена первая крупная программа ЦРУ по тестированию на наркотики. Синешейка должна была оставаться тщательно охраняемой тайной, поскольку, если бы информация о программе просочилась наружу, это стало бы большим позором и нанесло бы ущерб американской разведке. Как говорилось в одном документе ЦРУ, материалы Синешейка «не годились для общественного потребления».

С самого начала программа ЦРУ по контролю над сознанием имела явную внутреннюю направленность. В служебной записке от 13 июля 1951 года умопомрачительные усилия Агентства описывались как «широкие и всесторонние, включающие как внутреннюю, так и зарубежную деятельность и учитывающие программы и цели других ведомств, в основном военных служб». Деятельность по проекту Синешейка была направлена на создание «эксплуатируемого изменения личности» у отдельных людей; конкретные цели включали» потенциальных агентов, перебежчиков, беженцев, военнопленных» и неопределенную категорию «других». Ряд подразделений ЦРУ участвовали в этом начинании, в том числе сотрудники инспекции и службы безопасности (предшественник Управления безопасности), которые взяли на себя общую ответственность за запуск программы и отправку специальных групп допросов. Полковник Шеффилд Эдвардс, председатель руководящего комитета Синешейка, последовательно настаивал на более надежном веществе, стимулирующем речь. К тому времени, когда Синешейка превратилась в операцию Артишок (официальное изменение кодовых названий произошло в августе 1951 года), сотрудники службы безопасности все еще искали волшебную технику — deus ex machina, — которая гарантировала бы верные результаты.

С самого начала вся концепция наркотика правды была немного надуманной. Это предполагало, что существует способ химически обойти цензуру разума и вывернуть психику наизнанку, высвободив множество похороненных секретов, и что, несомненно, какое-то подобие «истины» всплывет среди всего личного мусора. В этом отношении поиски ЦРУ напоминали искаженную версию знакомой мифологической темы, из которой проистекают такие образы, как Философский камень и Фонтан молодости, — что, прикоснувшись к чему-либо или проглотив его, можно обрести мудрость, бессмертие или вечный покой. Более чем иронично, что библейская надпись на мраморной стене главного вестибюля штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, гласит: «И вы познаете Истину, и Истина сделает вас свободными».

Раскованная атмосфера, царившая в первые годы существования ЦРУ, поощряла отношение исследователей, связанных с программой контроля сознания, к тому, что «все идет своим чередом». Это было до того, как бюрократические артерии Агентства начали затвердевать, и те, кто участвовал в операции Артишок, были полны решимости не оставить камня на камне в попытке доставить лекарство «абсолютная правда». Ряд агентов были отправлены с миссиями по установлению фактов во все уголки земного шара для сбора образцов редких трав и растительных компонентов. Результаты одной из таких поездок были отражены в сильно удаленном документе, озаглавленном «Исследование потенциальных растительных ресурсов в Ка-рибском регионе». Среди многочисленных пунктов, упомянутых в этом отчете, некоторые были особенно интригующими. Говорили, что растение под названием «глупый куст», охарактеризованное ЦРУ как психогенный агент и пагубный сорняк, распространилось в Пуэрто-Рико и Сент-Томасе. Его действие было окутано тайной. Также был обнаружен «информационный куст». Этот куст поставил в тупик экспертов ЦРУ, которые затруднились определить его свойства. «Информационный куст» был указан как психогенный агент, за которым следовал затяжной вопросительный знак. Неясно, какой тип информации — пророческой или мирской — может быть вызван этим необычным растением. Также не было известно, можно ли использовать «информационный куст» в качестве противоядия от «глупого куста» или наоборот.

ЦРУ изучило настоящую фармакопею лекарств в надежде добиться прорыва. В какой-то момент в начале 1950-х секретные агенты дяди Сэма рассматривали кокаин как потенциальную сыворотку правды. «Общим действием кокаина несколько пренебрегали», — отметил проницательный исследователь. После чего были проведены тесты, которые позволили ЦРУ определить, что драгоценный порошок «вызывает приподнятое настроение, разговорчивость и т. д.» при введении в виде инъекции. «Большие дозы», — говорится в ранее засекреченном документе, «могут вызывать чувство страха и тревожные галлюцинации». Далее в документе сообщается, что кокаин «противодействует… кататонии шизофреников-кататоников», и завершается рекомендацией продолжить изучение препарата.

Ряд производных кокаина также был исследован с точки зрения допроса. Прокаин, синтетический аналог, был протестирован на психически больных, и результаты оказались интригующими. При введении в лобные доли головного мозга через трепанационные отверстия в черепе препарат «вызывал свободную и спонтанную речь в течение двух дней у немых шизофреников». Эта процедура была отклонена как «слишком хирургическая для нашего использования». Тем не менее, по словам фармаколога ЦРУ, «вполне возможно, что такой препарат может попасть в общий кровоток субъекта без хирургического вмешательства, подкожного введения или кормления». Он предложил метод, известный как ионофорез, который предполагает использование электрического тока для переноса ионов выбранного лекарственного средства в ткани организма.

Увлечение ЦРУ кокаином было недолгим. Возможно, это возбудило ноздри не у всех шпионов и породило некоторые смелые предположения, но после первоначального вдохновения все вернулось на крути своя. Возможно, их ожидания были слишком высоки, чтобы какое-либо лекарство могло их удовлетворить. Или, возможно, потребовался новый подход к проблеме.

Поиски эффективной техники ведения допроса в конечном итоге привели к появлению героина. Не героин, который бывшие нацистские пилоты по контракту с ЦРУ контрабандой вывозили из Золотого треугольника в Юго-Восточной Азии на собственных авиалиниях ЦРУ в конце 1940-х — начале 1950-х; и не героин, который перекачивался в черные и коричневые гетто Америки после прохождения через контрабандные сети, контролируемые гангстерами, которые подрабатывали наемными убийцами ЦРУ. Участие Агентства в мировом трафике героина, которое было хорошо задокументировано в книге Альфреда Маккоя «Политика в отношении героина в Юго-Восточной Азии», выходило далеко за рамки операции Артишок, которая в первую очередь была связана с получением информации от непокорных субъектов. Однако ученые, изучающие Артишок, действительно увидели возможные преимущества героина как наркотика, контролирующего сознание. Согласно документу ЦРУ от 26 апреля 1952 года, героин «часто использовался полицией и разведчиками на рутинной основе [курсив добавлен]». Теория холодной индейки при допросе: оперативники ЦРУ установили, что героин и другие вещества, вызывающие привыкание, «могут быть полезны в обратном порядке из-за стресса, возникающего при их отмене у тех, кто пристрастился к их употреблению».

Именно в надежде найти долгожданный чудодейственный препарат следователи ЦРУ впервые начали экспериментировать с ЛСД-25 в начале 1950-х годов. В то время о галлюциногене было известно очень мало, даже в научных кругах. Доктор Вернер Столл, сын президента Sandoz Артура Столла и коллега Альберта Хофманна, был первым человеком, исследовавшим психологические свойства ЛСД. Результаты его исследования были представлены в Швейцарском архиве неврологии в 1947 году. Столл сообщил, что ЛСД вызывает нарушения восприятия, галлюцинации и ускорение мышления; более того, было обнаружено, что препарат притупляет обычную подозрительность пациентов с шизофренией. Никаких неблагоприятных последствий описано не было. Два года спустя в том же журнале Столл опубликовал второй отчет, озаглавленный «Новое галлюцинаторное средство, активное в очень малых количествах».

Тот факт, что ЛСД вызывал галлюцинации, не должен был быть полной неожиданностью для научного сообщества. Sandoz впервые заинтересовался спорыньей, природным источником лизергиновой кислоты, из-за многочисленных историй, передававшихся из поколения в поколение. У ржаного гриба была загадочная и противоречивая репутация. В Китае и некоторых частях Ближнего Востока считалось, что он обладает лечебными свойствами, и некоторые ученые полагают, что, возможно, он использовался в священных обрядах в Древней Греции. Однако в других частях Европы тот же грибок ассоциировался с ужасной болезнью, известной как Огонь Святого Антония, которая периодически поражала подобно чуме. Средневековые хроники рассказывают о деревнях и городках, где почти все на несколько дней сходили с ума после того, как зараженную спорыньей рожь по незнанию перемалывали в муку и выпекали как хлеб. У мужчин были поражены гангреной конечности, которые выглядели как почерневшие культи, а у беременных женщин случались выкидыши. Даже в наше время поступали сообщения об эпидемиях, связанных со спорыньей.

ЦРУ унаследовало это неоднозначное наследие, когда приняло ЛСД в качестве препарата для контроля сознания. Документ Артишок, датированный 27 октября 1951 года, указывает, что кислота первоначально тестировалась в рамках пилотного исследования воздействия различных химических веществ «на сознательное сокрытие экспериментальных или не представляющих угрозы секретов». Помимо лизергиновой кислоты, это конкретное исследование охватывало широкий спектр веществ, включая морфин, эфир, бензедрин, этиловый спирт и мескалин. «Нет никаких сомнений», — отметил автор этого отчета, «что наркотики уже имеются в наличии (и производятся новые), которые могут сподвигнуть ко лжи и сделать нескромного самым надежным человеком». Отчет завершался рекомендацией провести критические испытания ЛСД «в условиях угрозы, выходящих за рамки гражданских экспериментов». Военнопленные, федеральные заключенные и сотрудники службы безопасности были упомянуты в качестве возможных кандидатов для этих полевых экспериментов.

В другом исследовании, направленном на установление оптимальных уровней дозировки для сеансов допроса, психиатр из ЦРУ вводил ЛСД «по меньшей мере двенадцати людям с не слишком высоким уровнем интеллекта». Вначале испытуемым «говорили только о том, что тестируется новый препарат, и обещали, что с ними не случится ничего серьезного или опасного… Во время опьянения они понимали, что что-то происходит, но никогда не говорили точно, что именно». В конце концов был выбран диапазон доз от 100 до 150 микрограммов, и Агентство приступило к тестированию препарата в ходе имитационных допросов.

Первоначальные сообщения казались многообещающими. В одном случае офицеру, получившему указание не разглашать «важную военную тайну», дали ЛСД. Однако на допросе «он рассказал все подробности секрета… и после того, как действие ЛСД прошло, офицер не знал о разглашении информации (полная амнезия)». Продолжали поступать благоприятные сообщения, и когда этот этап экспериментов был завершен, Управление научной разведки ЦРУ (OSI) подготовило длинный меморандум, озаглавленный «Потенциальный новый агент для ведения нетрадиционной войны». Говорилось, что ЛСД полезен «для получения правдивых и точных показаний от испытуемых, находящихся под его воздействием, во время допроса». Более того, имеющиеся данные свидетельствовали о том, что ЛСД может помочь в возрождении воспоминаний о прошлых переживаниях.

Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой — наркотик, который раскрывал секреты, похороненные глубоко в подсознании, но также вызывал амнезию в период действия. Последствия были совершенно ошеломляющими. Вскоре вся иерархия ЦРУ была в восторге, поскольку новости о том, что казалось крупным прорывом, вызвали волну шока в штаб-квартире. (К. П. Сноу однажды сказал: «Эйфория секретности бьет в голову».) В течение многих лет они искали, и теперь они были на грани того, чтобы найти Святой Грааль торговли плащом и кинжалом. Как вспоминал один офицер ЦРУ, «сначала мы думали, что это и есть тот секрет, который откроет вселенную».

Но чувство восторга длилось недолго. По мере продвижения секретных исследований ЦРУ столкнулось с проблемами. В конце концов они пришли к пониманию того, что ЛСД на самом деле не был сывороткой правды в классическом смысле этого слова. Точную информацию не всегда удавалось получить от людей, находящихся под воздействием ЛСД, потому что это вызывало «заметную тревогу и потерю контакта с реальностью». Те, кто получил непреднамеренные дозы, испытали сильное искажение времени, места и образа тела, что часто достигало кульминации в полномасштабных параноидальных реакциях. Причудливые галлюцинации, вызванные наркотиком, часто оказывались скорее помехой, чем подспорьем в процессе допроса. Например, всегда существовал риск, что вражеский шпион, начавший сбиваться с пути, поймет, что его накачали наркотиками. Это могло сделать его чрезмерно подозрительным и неразговорчивым до такой степени, что он мог бы полностью замолчать.

Были и другие подводные камни, которые делали ситуацию еще более опасной с точки зрения допроса. В то время как тревога была преобладающей характеристикой, проявляющейся во время ЛСД-сеансов, некоторые люди испытывали манию величия и всемогущества. Вся операция может иметь неприятные последствия, если кто-то испытает экстатический или трансцендентный опыт и убедится, что он может бесконечно бросать вызов своим следователям. А потом возник вопрос об амнезии, которая оказалась не такой однозначной, как предполагалось вначале. Все согласились с тем, что человеку, вероятно, было бы трудно точно вспомнить, что происходило, когда он был под кайфом от ЛСД, но это не означало, что его разум был бы полностью пуст. Хотя препарат мог в какой-то степени искажать память, он ее не уничтожал.

Когда ученые ЦРУ тестировали препарат для стимуляции речи и обнаруживали, что он не работает, они обычно откладывали его в сторону и пробовали что-то другое. Но с ЛСД дело обстояло иначе. Хотя ранние отчеты оказались чрезмерно оптимистичными, Агентство не собиралось отказываться от такого мощного и необычного вещества просто потому, что оно не оправдало его первоначальных ожиданий. Им пришлось переключить передачу. Необходима была переоценка стратегического значения ЛСД. Если, строго говоря, ЛСД не был надежным наркотиком правды, то как еще его можно было использовать?

Исследователи ЦРУ были заинтригованы этим новым химическим веществом, но они не совсем понимали, что с ним делать. ЛСД значительно отличался от всего остального, о чем они знали. «Самым захватывающим во всем этом», — вспоминал психолог ЦРУ, — было то, что такие ничтожные количества оказывали такой потрясающий эффект». Всего лишь микрограммы могли вызвать «серьезное психическое замешательство и сделать разум временно восприимчивым к внушению». Более того, наркотик не имел цвета, запаха и вкуса, и поэтому его легко было спрятать в продуктах питания и напитках. Но было трудно предсказать реакцию на ЛСД. В определенных случаях кислота, казалось, вызывала беспрепятственное раскрытие информации, но часто непреодолимая тревога, испытываемая испытуемым, препятствовала процессу допроса. И были необъяснимые перепады настроения — от полной паники до безграничного блаженства. Как один наркотик мог вызвать такие экстремальные и противоречивые реакции? Это не имело смысла.

По мере продолжения исследований ситуация становилась все более запутанной. В какой-то момент группа офицеров службы безопасности проверила ситуацию и предположила, что кислоту лучше всего использовать в качестве вещества, препятствующего допросу: «Поскольку информация, полученная от человека в психотическом состоянии, была бы нереалистичной, причудливой и чрезвычайно трудной для оценки, самостоятельное применение ЛСД-25, которое эффективно в малых дозах, может в особых обстоятельствах обеспечить оперативную временную защиту от допроса».

Это предложение было чем-то сродни сценарию с таблетками для самоубийства. Секретные агенты будут снабжены микропрепаратами ЛСД для выполнения опасных заданий. Если бы они попали в руки врага и их собирались допрашивать, они могли бы в качестве превентивной меры принять таблетку кислоты и бормотать какую-то тарабарщину. Очевидно, что эта идея была непрактичной, но она показала, насколько ведущие ученые ЦРУ были сбиты с толку ЛСД. Сначала они подумали, что это сыворотка правды, потом сыворотка лжи, и какое-то время не знали, что и думать.

Что еще хуже, в Агентстве были большие опасения, что Советы и красные китайцы также могут иметь планы использования ЛСД в качестве шпионского оружия. Исследование, проведенное Управлением научной разведки, показало, что спорынья была коммерческим продуктом во многих странах Восточного блока. Загадочный гриб процветал и в Советском Союзе, но российская спорынья еще не появилась на зарубежных рынках. Могло ли это означать, что Советы накапливают свои припасы? Поскольку информация о химической структуре ЛСД была доступна в научных журналах еще в 1947 году, русские, возможно, запасали сырую спорынью, чтобы превратить ее в оружие контроля сознания. «Хотя никаких советских данных о ЛСД-25 не имеется, — заключалось в исследовании OSI, — следует предположить, что ученые СССР полностью осознают стратегическую важность этого нового мощного наркотика и способны производить его в любое время».

Действительно ли русские употребляли кислоту? «Я уверен, что так и было, — утверждал Джон Гиттлингер, один из ведущих психологов ЦРУ времен холодной войны, — но если вы просите меня доказать это, я никогда не видел никаких прямых доказательств этого». Хотя неопровержимых доказательств связи советского СОЮЗА с ЛСД не было, ЦРУ не собиралось рисковать. Что произошло бы, например, если бы американский шпион был пойман и усыплен коммунистами? ЦРУ осознало, что вражеская разведывательная служба может использовать ЛСД «для создания тревоги или ужаса у неискушенных в медицинском отношении субъектов, неспособных отличить наркотический психоз от настоящего безумия». Единственный способ быть уверенным, что оперативник не взбесится при таких обстоятельствах, — это дать ему попробовать ЛСД (вакцину для контроля сознания?) перед отправкой в секретную зарубежную миссию. Такой человек знал бы, что действие наркотика было преходящим, и поэтому был бы в лучшем положении, чтобы справиться с этим переживанием. В документах ЦРУ агенты, знакомые с ЛСД, на самом деле упоминаются как «просвещенные оперативники».

В соответствии с этим сотрудники службы безопасности предложили вводить ЛСД добровольцам-стажерам ЦРУ. Такая процедура ясно продемонстрировала бы избранным индивидуумам воздействие галлюциногенных веществ на них самих и их окружение. Кроме того, это дало бы возможность проверять персонал Агентства на «склонность к тревожности»; те, кто не смог бы пройти кислотный тест, были бы исключены из определенных важных заданий. Это предложение было хорошо воспринято руководящим комитетом Артишок, хотя представитель Медицинского управления ЦРУ выразил мнение, что тест не должен «ограничиваться только мужчинами-добровольцами-стажерами, но что его следует расширить, включив в него все компоненты Агентства». Согласно документу ЦРУ от 19 ноября 1953 года, Проектный комитет «устно согласился с этой рекомендацией».

В течение следующих нескольких лет многочисленные агенты ЦРУ пробовали ЛСД. Некоторые использовали препарат неоднократно. Как их личный опыт употребления кислоты повлиял на их личности? Как это повлияло на их отношение к своей работе, особенно на тех, кто был непосредственно вовлечен в исследования по управлению разумом? Какое влияние это оказало на программу в целом?

В начале усилий ЦРУ по контролю за поведением основной упор делался на наркотики, стимулирующие речь. Но когда на сцену вышла кислота, вся программа приняла более агрессивный характер. Увлеченные стратеги ЦРУ пришли к выводу, что методы контроля сознания могут быть применены к широкому спектру операций, выходящих за рамки строгой категории «специальных допросов». Это было почти так, как если бы ЛСД подорвал коллективное мышление Агентства — или это было расстройство сознания? Когда кислота стала действовать как катализатор, вся идея о том, что можно сделать с лекарством или наркотиками вообще, внезапно преобразилась. Вскоре был разработан идеальный состав для всех мыслимых обстоятельств: должны были появиться «умные уколы», средства, стирающие память, «антивитамины», «нокаутирующие капли», афродизиаки для оперативного применения», препараты, вызывающие «скопления головной боли» или неконтролируемые подергивания, препараты, которые могли вызвать рак, инсульт или инфаркт, не оставляя следов относительно источника недуга. Существовали химикаты, которые делали пьяного человека трезвым, а трезвого человека пьяным как рыба. Рассматривалась даже «таблетка для вербовки». Более того, согласно документу от 5 мая 1955 года, ЦРУ придавало первостепенное значение разработке препарата, «который будет вызывать «чистую эйфорию» без последующего разочарования».

Это не означает, что ЦРУ отказалось от ЛСД. Напротив, после нескольких лет борьбы с наркотиком Агентство разработало новые методы допроса, основанные на «далеко идущих» возможностях этого вещества, изменяющего сознание. Когда кислота использовалась в качестве тактики третьей степени, она позволяла ЦРУ приблизиться к враждебно настроенному субъекту с большим количеством рычагов воздействия. Оперативники ЦРУ поняли, что сильное помрачение рассудка может быть вызвано преднамеренным психологическим нападением на человека. Из всех химических веществ, вызывающих психическое расстройство, ни одно не было таким мощным, как ЛСД. Кислота не только вызывала у людей сильную тревогу, но и разрушала защитные механизмы характера, необходимые для преодоления тревоги. Опытный следователь может воспользоваться этой уязвимостью, пригрозив удерживать ничего не подозревающего субъекта в отключенном состоянии неопределенный срок, если тот не проболтается. Эта тактика часто оказывалась успешной там, где другие терпели неудачу. Документы ЦРУ указывают, что ЛСД использовался в качестве вспомогательного средства при допросах на оперативной основе с середины 1950-х до начала 1960-х годов.

Когда ЦРУ впервые заинтересовалось ЛСД, лишь горстка ученых в Соединенных Штатах занималась исследованиями галлюциногенных препаратов. В то время было мало частной или общественной поддержки этой относительно новой области экспериментальной психиатрии, и никто не предпринял систематического исследования ЛСД. Специалисты ЦРУ по контролю над сознанием почувствовали, что открывается прекрасная возможность. Имея в своем распоряжении внушительный сундук с сокровищами, они могли способствовать карьере ученых, чьи навыки и экспертиза принесли бы максимальную пользу ЦРУ. Практически в одночасье возник совершенно новый рынок грантов на исследования ЛСД, поскольку деньги начали поступать по каналам или «вырезам», связанным с ЦРУ, таким как Фонд медицинских исследований Гешиктера, Общество изучения экологии человека и Фонд Джо-сайи Мэйси-младшего.

Среди тех, кто воспользовался щедростью ЦРУ, был доктор Макс Ринкель, первый человек, привезший ЛСД в Соединенные Штаты. В 1949 году Ринкель, психиатр-исследователь, получил запас ЛСД в Sandoz в Швейцарии и передал препарат своему партнеру, доктору Роберту Хайду, который совершил первое кислотное путешествие в Западном полушарии. Ринкель и Хайд организовали исследование ЛСД в Бостонском психопатическом институте, передовой клинике психического здоровья, связанной с Гарвардским университетом. Они протестировали препарат на ста добровольцах и сообщили о первоначальных результатах в мае 1950 года (почти за три года до того, как ЦРУ начало финансировать их работу) на ежегодном собрании Американской психиатрической ассоциации. Ринкель объявил, что ЛСД вызывает «временное психотическое расстройство» у нормальных людей. Это было очень важно, поскольку повышало вероятность объективного изучения психических расстройств в контролируемых экспериментальных условиях.

Гипотеза Ринкеля была поддержана и расширена на том же форуме доктором Полом Хохом, известным психиатром, который также предложит свои услуги ЦРУ в последующие годы. Хох сообщил, что симптомы, вызываемые ЛСД, мескалином и родственными наркотиками, были схожи с симптомами шизофрении: интенсивность цветовосприятия, галлюцинации, деперсонализация, сильная тревога, паранойя и в некоторых случаях кататонические проявления. Как выразился Хох, «ЛСД и мескалин дезорганизуют психическую интеграцию личности». Он считал, что медицинской профессии повезло иметь доступ к этим веществам, поскольку теперь можно было бы реконструировать временные или «моделировать» психозы в лаборатории. ЛСД считался исключительным исследовательским инструментом в том смысле, что испытуемый мог предоставить подробное описание своего опыта, когда он находился под воздействием наркотика. Была выражена надежда, что тщательный анализ этих данных прольет новый свет на шизофрению и другие загадочные психические заболевания.

Знаменательный тезис Хоха о том, что ЛСД является «пси-хотомиметическим» или «имитирующим безумие» средством, вызвал сенсацию в научных кругах и привел к появлению нескольких важных и стимулирующих теорий, касающихся биохимической основы шизофрении. Это, в свою очередь, вызвало всплеск интереса к химии мозга и открыло новые перспективы в области экспериментальной психиатрии. В свете чрезвычайно высокой эффективности ЛСД казалось вполне правдоподобным, что бесконечно малые следы психоактивного вещества, вырабатываемого человеческим организмом в результате метаболической дисфункции, могут вызывать психотические расстройства. И наоборот, попытки облегчить «лизергиновый психоз» могут указать путь к излечению шизофрении и других форм психических заболеваний.

Как оказалось, концепция модельного психоза особенно хорошо соответствовала секретным планам ЦРУ, которое также рассматривало ЛСД с точки зрения его способности взрывать умы и сводить людей с ума. Поэтому неудивительно, что ЦРУ решило инвестировать в таких людей, как Ринкель и Хох. Большинству ученых льстил интерес правительства к их исследованиям, и они горели желанием помочь ЦРУ в его попытке разгадать загадку ЛСД. В конце концов, это была холодная война, и не нужно было быть ястребом с голубой ленточкой или сторонником жесткой линии, чтобы работать в тандеме с американской разведкой.

В начале 1950-х годов ЦРУ обратилось к доктору Нику Бер-селу психиатру, который вел частную практику в Лос-Анджелесе. Берсел был одним из первых людей в Соединенных Штатах, кто начал работать с ЛСД, и ЦРУ попросило его рассмотреть заманчивое предложение. Что бы произошло, если бы русские подсыпали ЛСД в водопровод большого американского города? Умелый диверсант мог носить в кармане пальто достаточно кислоты, чтобы превратить целый мегаполис в сумасшедший дом, при условии, что он найдет способ распределить ее поровну. В свете этой пугающей перспективы, окажет ли Берсел патриотическую услугу, точно рассчитав, сколько ЛСД потребуется, чтобы загрязнить водоснабжение Лос-Анджелеса? Берсель согласился и в тот вечер растворил небольшое количество кислоты в стакане водопроводной воды, но обнаружил, что хлор нейтрализует действие наркотика. «Не волнуйся, — сказал он своему контакту в ЦРУ, — это не сработает».

Агентство восприняло это как мандат, и в конечном итоге была создана другая версия ЛСД, чтобы преодолеть этот недостаток. Соответственно, в документе ЦРУ говорится: «Если концепция загрязнения городского водоснабжения кажется или на самом деле оказывается притянутой за уши (в этом ни в коем случае нельзя быть уверенным), все еще существует возможность загрязнения, скажем, водоснабжения базы бомбардировщиков или, что еще проще, водоснабжения линкора… Наша текущая работа содержит сильное предположение, что ЛСД-25 вызовет истерию (необъяснимый смех, беспокойство, ужас)… Требуется немного воображения, чтобы осознать, какими могут быть последствия, если экипаж линкора будет так взволнован».

ЦРУ больше никогда не связывалось с Берселом, но они отслеживали отчеты о его исследованиях в различных медицинских журналах. Когда Берсел давал ЛСД паукам, они плели идеально симметричную паутину. Исследования на животных также показали, что кошки съеживались перед необработанными мышами, а рыбы, которые обычно плавали близко ко дну резервуара с водой, парили ближе к верху. В другом эксперименте доктор Луис Джойлон («Джолли») Уэст, заведующий кафедрой психиатрии Университета Оклахомы, ввел слону огромную дозу в 300 000 микрограммов. Доктор Уэст, контрактный сотрудник ЦРУ и страстно верящий в то, что галлюциногены являются психотомиметическими средствами, пытался воспроизвести периодическое безумие «гона», которое овладевает слонами-самцами примерно на одну неделю в год. Но животное не испытывало типичного слоновьего психоза; оно просто опрокинулось и оставалось в неподвижном ступоре. Пытаясь оживить слона, Уэст ввел комбинацию лекарств, которые в конечном итоге убили бедное животное.

Исследования на людях показали, что ЛСД задерживается преимущественно в печени, селезенке и почках. Лишь незначительное количество (0,01 %) от первоначальной дозы попало в мозг, и оставалось там всего двадцать минут. Это было в высшей степени любопытное открытие, поскольку эффект ЛСД не был очевиден до тех пор, пока наркотик полностью не исчез из центральной нервной системы. Некоторые ученые полагали, что ЛСД может действовать как пусковой механизм, высвобождая или ингибируя естественное вещество в мозге, но никто не мог точно понять, почему наркотик оказывает такое сильное воздействие на разум.

Многие другие вопросы нуждались в разъяснении. Мог ли препарат привести к летальному исходу? Какова была максимальная доза? Были ли эффекты постоянными или существовали различия в зависимости от разных типов личности? Можно ли усилить реакцию, комбинируя ЛСД с другими химическими веществами? Существовало ли противоядие? Некоторые из этих вопросов пересекались с законными медицинскими проблемами, и исследователи, получавшие стипендии ЦРУ, публиковали несекретные версии своих работ в престижных научных периодических изданиях. Но в этих отчетах были опущены секретные данные, предоставленные ЦРУ, о том, как ЛСД воздействовал на «оперативно значимые категории», такие как нарушение памяти, изменение сексуальных стереотипов, получение информации, повышение внушаемости и создание эмоциональной зависимости.

ЦРУ особенно интересовали отчеты психиатров, предполагающие, что ЛСД может разрушать привычные модели поведения, поскольку это повышало вероятность перепрограммирования или промывания мозгов. Врачи ЦРУ предположили, что если ЛСД временно меняет взгляд человека на мир и приостанавливает действие его системы убеждений, то, возможно, русских шпионов можно уговорить сменить лояльность, пока они спят. Стратегия промывания мозгов была относительно простой: найдите самое слабое место испытуемого (его «скрипучую доску») и надавите на нее. Используйте любую комбинацию или синтез, которые могли бы «открыть разум силе внушения в такой степени, о какой до сих пор никто и не мечтал». ЛСД можно было бы использовать, чтобы спровоцировать сдвиг реальности, сломить кого-то и приручить его, найти место анонимности и оставить там след навсегда.

Чтобы изучить целесообразность такого подхода, Агентство обратилось к доктору Юэну Кэмерону, уважаемому психиатру, который до своей смерти в 1967 году занимал пост президента Канадской, Американской и Всемирной психиатрических ассоциаций. Кэмерон также руководил Мемориальным институтом Аллейна при Монреальском университете Макгилла, где разработал причудливый и неортодоксальный метод лечения шизофрении. При финансовой поддержке ЦРУ он протестировал свой метод на пятидесяти трех пациентах в Аллейне. Так называемое лечение началось с «терапии сном», при которой испытуемых отключали на месяцы. Следующая фаза, «депаттер-нирование», повлекла за собой массовый электрошок и частые дозы ЛСД, предназначенные для уничтожения прошлых моделей поведения. Затем Кэмерон попытался восстановить разум с помощью техники, известной как «экстрасенсорное управление». Пациенты, снова получившие сильное успокоительное, были помещены в «комнаты сна», где из динамиков под их подушками снова и снова воспроизводились записанные на пленку сообщения. Некоторые слышали одно и то же сообщение четверть миллиона раз.

Методы Кэмерона позже были дискредитированы, и ЦРУ неохотно отказалось от представления о ЛСД как методе промывания мозгов. Но это было слабым утешением для тех, кто служил подопытными кроликами в секретных проектах ЦРУ по контролю над разумом. Девять бывших пациентов Кэмерона подали в суд на американское правительство на сумму по 1 000 000 долларов каждый, утверждая, что они все еще страдают от травмы, которую пережили в Аллейне. Эти люди никогда не соглашались участвовать в научном эксперименте — факт, который не ставит в заслугу ЦРУ, даже если чиновники Агентства опасались, что Советы вырвались вперед в гонке по контролю над разумом. ЦРУ нарушило Нюрнбергский кодекс медицинской этики, спонсируя эксперименты на невольных испытуемых. По иронии судьбы, доктор Кэмерон был членом Нюрнбергского трибунала, который рассматривал дело против нацистских военных преступников, совершивших зверства во время Второй мировой войны.

Подобно нацистским врачам в Дахау, ЦРУ преследовало определенные группы людей, которые были неспособны сопротивляться: заключенных, психически больных, иностранцев, неизлечимо больных, сексуальных извращенцев, этнические меньшинства. Один проект проводился в Центре исследований зависимости больницы Службы общественного здравоохранения США в Лексингтоне, штат Кентукки. Лексингтон якобы был местом, куда героиновые наркоманы могли пойти, чтобы избавиться от пагубной привычки, и хотя официально это была тюрьма, всех заключенных называли «пациентами». Пациенты по-своему называли врачей «халтурщиками» или «квакерами», которые патрулировали помещения в военной форме.

Пациенты в Лексингтоне никак не могли знать, что это одно из пятнадцати исправительных и психиатрических учреждений, используемых ЦРУ в его сверхсекретной программе разработки лекарств. Чтобы скрыть свою роль, Агентство заручилось помощью военно-морского флота и Национального института психического здоровья (NIMH), которые служили проводниками для передачи денег доктору Харрису Исбеллу, увлеченному ученому-исследователю, более десяти лет работавшему на зарплату в ЦРУ. Согласно документам ЦРУ, директора NIMH и Национальных институтов здравоохранения были полностью осведомлены об «интересе» Агентства к работе Исбелл и предложили «полную поддержку и защиту».

Когда ЦРУ натыкалось на новый препарат (обычно поставляемый американскими фармацевтическими фирмами), который нуждался в тестировании, они часто отправляли его своему главному врачу в Лексингтоне, где имелся в наличии достаточный запас морских свинок, содержащихся в неволе. Исбеллу было передано более восьмисот соединений, включая ЛСД и различные галлюциногены. Среди уличных наркоманов ни для кого не стало секретом, что, если с поставками станет туго, вы всегда сможете отправиться в Лексингтон, где героин и морфий выдавались в качестве оплаты, если вы добровольно согласитесь участвовать в дурацких экспериментах Исбелла с наркотиками. (Неудивительно, что в Лексингтоне процент возврата составлял 90 %.) Доктор Исбелл, давний член Консультативного комитета Управления по контролю за продуктами и лекарствами по злоупотреблению депрессантами и стимулирующими препаратами, защищал систему волонтеров на том основании, что в то время не было прецедента предлагать заключенным наличные за их услуги.

Документы ЦРУ описывают эксперименты, проведенные Исбеллом, в ходе которых определенным пациентам — почти всем чернокожим заключенным — давали ЛСД более семидесяти пяти дней подряд. Чтобы преодолеть толерантность к галлюциногену, Исбелл вводил «двойные, тройные и учетверенные дозы». В отчете, датированном 5 мая 1959 года, комментируется эксперимент с участием псилоцибина (полусинтетической версии волшебного гриба). Испытуемые, принимавшие препарат, становились чрезвычайно встревоженными, хотя иногда наблюдались периоды сильного приподнятого настроения, отмеченные «непрерывными взрывами смеха». Несколько пациентов почувствовали, что они «стали очень большими или уменьшились до размеров детей. Их руки или ноги казались чужими и иногда принимали вид звериных лап… Они сообщали о многих фантазиях или состояниях, похожих на сновидения, в которых они, казалось, находились в другом месте. Время от времени сообщалось о фантастических впечатлениях, таких как полеты на Луну или жизнь в великолепных замках».

Исбелл заключил: «Несмотря на эти поразительные субъективные переживания, пациенты оставались ориентированными во времени, месте и личности. В большинстве случаев пациенты не теряли своего понимания, но понимали, что эффект был вызван лекарством. Двое из девяти пациентов, однако, действительно потеряли понимание и почувствовали, что их переживания были вызваны тем, что экспериментаторы контролировали их сознание».

В дополнение к своей роли ученого-исследователя, доктор Исбелл служил посредником для ЦРУ в его попытке получить образцы лекарств от европейских фармацевтических концернов, которые предполагали, что они поставляли «лекарства» чиновнику общественного здравоохранения США. ЦРУ, в свою очередь, выступало в качестве координатора исследований, передавая информацию, советы и зацепки Исбеллу и другим контрактным сотрудникам, чтобы они могли быть в курсе прогресса друг друга; когда делалось новое открытие, ЦРУ часто обращалось к другому исследователю с просьбой провести последующее исследование для подтверждения. Одним ученым, чья работа координировалась с работой Исбелла таким образом, был доктор Карл Пфайффер, известный фармаколог из Принстона, который испытывал ЛСД на заключенных федеральной тюрьмы в Атланте и исправительной колонии Бордентауна в Нью-Джерси.

Исбелл, Пфайффер, Кэмерон, Уэст и Хох — все они были частью сети врачей и ученых, которые собирали разведданные для ЦРУ. Благодаря этим ученым-информаторам Агентство оставалось в курсе последних событий на «надземной» сцене употребления ЛСД, которая быстро расширялась во время холодной войны. К середине 1950-х годов многочисленные независимые исследователи провели исследования галлюциногенных препаратов, и ЦРУ было преисполнено решимости не упускать ни малейшей детали из поля зрения. В коммюнике от 26 мая 1954 года Агентство приказало всем местным отделениям на местах в Соединенных Штатах следить за учеными, занимающимися исследованиями ЛСД. Интересующие вас люди, пояснялось в памятке, «скорее всего, будут найдены на кафедрах биохимии университетов, в психиатрических больницах, в частной психиатрической практике… Мы просим вас помнить об их важности и сообщать об их работе, когда она попадет в поле вашего зрения».

ЦРУ также приложило значительные усилия для мониторинга последних разработок в области исследований ЛСД в мировом масштабе. Специалисты по лекарственным средствам, финансируемые Агентством, периодически совершали поездки в Европу для проведения совещаний с учеными и представителями различных фармацевтических концернов, включая, конечно же, Sandoz Laboratories. Первоначально швейцарская фирма бесплатно предоставляла ЛСД исследователям по всему миру в обмен на полный доступ к их исследовательским данным.

(Исследователи ЦРУ не выполнили это условие.) К 1953 году Sancloz решил иметь дело напрямую с Управлением по контролю за продуктами питания и лекарствами США (FDA), которое с тех пор взяло на себя надзорную роль в распространении ЛСД среди американских исследователей. С точки зрения ЦРУ, это была превосходная договоренность, поскольку FDA сделало все возможное, чтобы помочь секретной программе по борьбе с наркотиками. С FDA в качестве младшего партнера ЦРУ не только имело свободный доступ к запасам ЛСД (который Sandoz некоторое время продавала под торговой маркой Delysid), но и могло внимательно следить за независимыми исследователями в Соединенных Штатах.

ЦРУ было бы вполне удовлетворено, если бы FDA выступило посредником в его отношениях с Sandoz, но работа в обычном режиме была приостановлена, когда Агентство узнало о предложении, от которого нельзя было отказаться. Побуждаемые сообщениями о том, что неожиданно стали доступны большие количества наркотика, высокопоставленные чиновники ЦРУ санкционировали закупку десяти килограммов ЛСД у Sandoz по ориентировочной цене в 240 000 долларов — достаточно для ошеломляющих ста миллионов доз. Документ, датированный 16 ноября 1953 года, характеризовал предстоящую сделку как «рискованную операцию», но чиновники ЦРУ сочли это необходимым, хотя бы для того, чтобы предотвратить любые попытки коммунистов заполучить наркотик в свои руки. Что ЦРУ намеревалось делать с таким невероятным запасом кислоты, так и не стало ясно.

Позже ЦРУ выяснило, что Сандос никогда не производил ЛСД в количествах, даже отдаленно напоминающих десять килограммов. Очевидно, в продажу поступало всего десять миллиграммов, но контактное лицо ЦРУ в Швейцарии ошибочно приняло килограмм (1000 граммов) за миллиграмм (0,001 грамма), что объясняет огромное расхождение. Тем не менее, официальные лица Sandoz были довольны интересом ЦРУ к их продукту, и между двумя организациями установились отношения сотрудничества. Артур Столл, президент Sandoz, согласился держать ЦРУ в курсе событий всякий раз, когда производился новый ЛСД или заказчику доставлялась партия. Аналогично, любая информация, касающаяся исследований ЛСД за Железным занавесом, будет передаваться конфиденциально.

Но ЦРУ не хотело зависеть от иностранной компании в поставках вещества, которое считалось жизненно важным для интересов американской безопасности. Агентство обратилось к компании Eli Lilly в Индианаполисе с просьбой попытаться синтезировать партию общеамериканской кислоты. К середине 1954 года сотрудникам Lilly удалось взломать секретную формулу, которой владел Sandoz. «Это строго охраняемый секрет», — говорится в документе ЦРУ, — «и его не следует упоминать вообще». Ученые из Lilly заверили ЦРУ, что «в течение нескольких месяцев ЛСД будет доступен в огромных количествах».

В речи перед Национальной конференцией выпускников Принстонского университета 10 апреля 1953 года недавно назначенный директор ЦРУ Аллен Даллес прочитал аудитории лекцию о том, «насколько зловещей стала битва за умы людей в советских руках». Человеческий разум, предупреждал Даллес, был «податливым инструментом», и «Красная угроза» тайно разработала «методы извращения мозга». Некоторые из этих методов были «настолько изощренными и настолько отвратительными для нашего образа жизни, что мы боялись столкнуться с ними лицом к лицу». Даллес продолжил: «Умы отдельных людей, подвергшихся такому обращению… лишены способности излагать свои собственные мысли. Подобно попугаям, индивидуумы, обусловленные таким образом, могут просто повторять мысли, которые были внедрены в их умы путем внушения извне. По сути, мозг… становится граммофоном, воспроизводящим диск, вставленный в его шпиндель сторонним гением, над которым он не властен».

Через три дня после оглашения этого обращения Даллес санкционировал операцию МК-Ультра, главную программу ЦРУ по контролю над наркотиками и сознанием во время холодной войны. МК-Ультра была детищем Ричарда Хелмса, высокопоставленного сотрудника Тайных служб (иначе известного как «отдел грязных трюков»), который отстаивал подобные методы на протяжении всей своей карьеры офицера разведки. Как объяснил Хелмс Даллесу, когда он впервые предложил проект МК-Ультра, «Помимо наступательного потенциала, развитие всеобъемлющего потенциала в этой области… дает нам доскональное знание теоретических возможностей противника, что позволяет нам защищаться от противника, который, возможно, не так ограничен в использовании этих методов, как мы».

Сверхсекретной программой МК-Ультра руководило относительно небольшое подразделение в ЦРУ, известное как Персонал технической службы (TSS). Первоначально созданный как дополнительный механизм финансирования проекта Артишок, МК-Ультра быстро превратился в масштабное предприятие, которое обошло более ранние инициативы по контролю над разумом. Некоторое время и TSS, и Управление безопасности (которое руководило проектом Артишок) параллельно проводили испытания ЛСД, и между двумя группами возникло острое соперничество.

Междоусобный конфликт разросся до такой степени, что Управление безопасности решило поручить одному из своих людей шпионить за TSS. Это вызвало шквал переписки между осведомителем службы безопасности и его начальством, которые были встревожены, когда узнали, что доктор Сидни Готлиб, химик, руководивший программой МК-Ультра, одобрил план давать кислоту ничего не подозревающим американским гражданам. Управление безопасности никогда не предпринимало столь опрометчивых действий, хотя у них были свои особенности; оперативники Артишок, например, пытались заставить загипнотизированного субъекта убить кого-либо, находясь в трансе.

В то время как Управление безопасности использовало ЛСД в качестве средства ведения допроса, у доктора Готлиба были другие идеи о том, что делать с наркотиком. Поскольку действие ЛСД было временным (в отличие от смертельных нервно-паралитических веществ), Готлиб видел важные стратегические преимущества в его использовании в тайных операциях. Например, тайная доза ЛСД может нарушить мыслительный процесс человека и заставить его вести себя странно или глупо на публике. В документе ЦРУ отмечается, что введение ЛСД «высокопоставленным чиновникам было бы относительно простым делом и могло бы оказать значительный эффект на ключевых встречах, выступлениях и т. д.». Но Готлиб понимал, что существует значительная разница между испытанием ЛСД в лаборатории и использованием препарата в подпольных операциях. В попытке преодолеть этот разрыв он и его коллеги из TSS инициировали серию собственных экспериментов, направленных на то, чтобы выяснить, что произойдет, если ЛСД будет дан кому-либо в «нормальной» обстановке без предварительного предупреждения.

Они подходили к проблеме систематически, делая шаг за шагом, пока не достигли точки, когда посторонних убивали без каких-либо объяснений. Сначала все в Технических службах попробовали ЛСД. Они выступали в одиночку и группами. В типичном эксперименте два человека объединялись в пары в закрытой комнате, где они часами наблюдали друг за другом, делали заметки и анализировали свой опыт. Как позже объяснил Готлиб, «Было проведено большое количество самостоятельных экспериментов по той причине, что мы чувствовали, что знание субъективных эффектов этих препаратов из первых рук [было] важно для тех из нас, кто был вовлечен в программу».

Когда они наконец постигли, так сказать, галлюциногенные тонкости, они договорились между собой подмешивать ЛСД друг другу в напитки. Объект никогда не знал, когда наступит его очередь, но как только наркотик принимался, коллега по TSS сообщал ему, чтобы он мог сделать необходимые приготовления, что обычно означало, что он берет отгул до конца дня. Первоначально руководители МК-Ультра ограничили неожиданные кислотные тесты членами TSS, но когда этот этап подошел к концу, они начали вводить их другим сотрудникам Агентства, которые никогда раньше не спотыкались. Почти все были честной добычей, и неожиданные отравления кислотой стали чем-то вроде профессионального риска среди оперативников ЦРУ. Такие тесты считались необходимыми, потому что предвидение могло повлиять на результаты эксперимента.

Действительно, в штаб-квартире становилось немного шумно. Когда сотрудники службы безопасности обнаружили, что происходит, у них возникли серьезные сомнения в мудрости плана TSS. Моральные оговорки не были первостепенными; скорее, это было ощущение, что сотрудники МК-Ультра сошли с ума от галлюциногена. Управление безопасности посчитало, что TSS следовало бы более осмотрительно подходить к обращению с таким мощным и опасным химическим веществом. Соломинкой, переломившей хребет верблюду, стало то, что информатор службы безопасности пронюхал о плане нескольких шутников из TSS подсыпать ЛСД в пунш, который подают на ежегодной рождественской вечеринке в офисе ЦРУ. В служебной записке от 15 декабря 1954 года отмечалось, что кислота может «вызвать серьезное помешательство на период от 8 до 18 часов и, возможно, дольше». Автор этой служебной записки с негодованием и недвусмысленно заключил, что он «не рекомендовал проводить тестирование в чашах для рождественского пунша, которые обычно присутствуют на рождественских вечеринках в офисе».

Целью этих ранних кислотных тестов не было исследование мистических сфер или высших состояний сознания. Напротив, TSS пыталось выяснить, как использовать ЛСД в шпионских операциях. Тем не менее, были времена, когда агенты ЦРУ оказывались перенесенными в призрачный мир, и они были глубоко тронуты этим опытом. Один ветеран МК-Ультра плакал перед своими коллегами в конце своей первой поездки. «Я не хотел покидать это место», — объяснил он. «Я чувствовал, что вернусь в такое место, где не смогу сохранить такую красоту». Его коллеги предположили, что у него было тяжелое путешествие, и написали отчет, в котором говорилось, что наркотик вызвал у него психоз.

Побочные реакции часто возникали, когда людям давали ЛСД экспромтом. Однажды оперативник ЦРУ обнаружил, что ему дали дозу во время утреннего перерыва на кофе. «Он вроде как знал, что это у него есть, — вспоминал коллега-агент, — но не мог взять себя в руки. Каким-то образом, когда ты знаешь, что принял это, ты начинаешь процесс сохранения самообладания. Но это схватило его прежде, чем он успел осознать, и ускользнуло от него». Затем он сбежал от них и бежал через весь Вашингтон, обкуренный до безумия, пока они лихорадочно искали своего пропавшего товарища. «Впоследствии он сообщил», — продолжал сотрудник TSS — «что каждый проезжавший мимо автомобиль был ужасным монстром с фантастическими глазами, который хотел добраться до него лично. Каждый раз, когда проезжала машина, он в ужасе прижимался к парапету. Для него это был настоящий ужас. Я имею в виду, это были часы агонии… Как будто ты находишься во сне, который никогда не прекращается — когда кто-то преследует тебя».

Подобные инциденты подтвердили команде МК-Ультра, насколько разрушительным оружием может быть ЛСД. Но это только усилило их энтузиазм по отношению к наркотику. Они продолжали навязывать это людям в манере, напоминающей ритуальную дедовщину при вступлении в братство. «Это было просто чертовски неформально», — позже сказал офицер TSS. «Мы многого не знали. Мы играли в неведении… Мы просто были наивны в том, что делали».

Такие шалости стали их первой жертвой в ноябре 1953 года, когда группа техников ЦРУ и армии собралась на трехдневный рабочий выезд в отдаленный охотничий домик в лесной глуши Мэриленда. На второй день встречи доктор Готлиб добавил в послеобеденные коктейли ЛСД. Когда лекарство начало действовать, Готлиб сказал всем, что они проглотили химическое вещество, изменяющее сознание. К тому времени группа уже не могла сдерживать смех и была не в состоянии вести связную беседу.

Одного человека неожиданный поворот событий не позабавил. Доктор Фрэнк Олсон, военный ученый, специализирующийся на исследованиях биологического оружия, никогда раньше не принимал ЛСД и впал в глубокую депрессию. Его настроение не улучшилось, когда конференция была закрыта. Обычно общительный семьянин, Олсон вернулся домой тихим и замкнутым. Придя на работу после выходных, он попросил своего босса уволить его, потому что он «испортил эксперимент» во время ретрита. Встревоженное его эксцентричным поведением, начальство Олсона связалось с ЦРУ, которое отправило его в Нью-Йорк на прием к доктору Гарольду Абрамсону. Уважаемый врач, Абрамсон преподавал в Колумбийском университете и был руководителем клиники аллергии в больнице Маунт-Синай. Он также был одним из главных исследователей ЛСД в ЦРУ и по совместительству консультантом Армейского химического корпуса. Хотя это были впечатляющие рекомендации, Абрамсон не был квалифицированным психиатром, и именно в такого рода консультациях отчаянно нуждался его пациент.

В течение следующих нескольких недель Олсон делился своими самыми глубокими страхами с Абрамсоном. Он утверждал, что ЦРУ подсыпало что-то в его кофе, чтобы он не спал по ночам. Он сказал, что люди строили против него заговор, и он слышал голоса в неурочное время, приказывающие ему выбросить свой бумажник, что он и сделал, несмотря на то, что в нем было несколько не обналиченных чеков. Доктор Абрамсон пришел к выводу, что Олсон погряз в «психотическом состоянии»… с манией преследования», которая была «кристаллизована в результате употребления ЛСД». Были приняты меры для его перевода в Честнат Лодж, санаторий в Роквилле, штат Мэриленд, где работают психиатры, прошедшие проверку ЦРУ. (Очевидно, в это учреждение были зачислены другие сотрудники ЦРУ, страдавшие психическими расстройствами.) В свой последний вечер в Нью-Йорке Олсон зарегистрировался в номере отеля «Статлер Хилтон» вместе с агентом ЦРУ, приставленным следить за ним. А затем, ранним утром, встревоженный ученый бросился очертя голову в закрытое окно и разбился насмерть десятью этажами ниже.

Самоубийство Олсона имело немедленный резонанс в ЦРУ. Тщательно продуманное сокрытие стерло улики к фактическим обстоятельствам, приведшим к его смерти. В конце концов вдове Олсона назначили государственную пенсию, и полная правда о случившемся не будет раскрыта еще двадцать лет. Тем временем директор ЦРУ Аллен Даллес приостановил внутреннюю программу тестирования на короткий период, пока проводилось внутреннее расследование. В конце концов, Готлиб и его команда получили лишь мягкий выговор за проявление «недальновидности», но в их личных делах не сохранилось никаких записей об инциденте, которые могли бы навредить их будущей карьере. Важность ЛСД затмила все остальные соображения, и секретные кислотные испытания возобновились.

Теперь Готлиб был готов приступить к заключительной и самой смелой фазе программы МК-Ультра: ЛСД будет вводиться ничего не подозревающим жертвам в реальных жизненных ситуациях. Но кто на самом деле будет выполнять грязную работу? Просматривая некоторые старые файлы OSS, Готлиб обнаружил, что марихуана тестировалась на ничего не подозревающих субъектах в попытке разработать сыворотку правды. Эти эксперименты были организованы Джорджем Хантером Уайтом, жестким, старомодным офицером по борьбе с наркотиками, который руководил школой подготовки американских шпионов во время Второй мировой войны. Возможно, Уайта заинтересует тестирование наркотиков для ЦРУ. Согласно протоколу, Готлиб сначала обратился к Гарри Анслингеру, начальнику Федерального бюро по борьбе с наркотиками. Анслингер был настроен благосклонно и согласился «одолжить» одного из своих лучших людей ЦРУ на неполный рабочий день.

С самого начала у Уайта была большая свобода действий в ведении своих операций. Он снял квартиру в нью-йоркском районе Гринвич-Виллидж и на средства, предоставленные ЦРУ, превратил ее в конспиративную квартиру с двусторонними зеркалами, оборудованием для наблюдения и тому подобным. Выдавая себя за художника и моряка, Уайт заманивал людей обратно в свое убежище и подбрасывал им наркотики. Ключ к пониманию того, как жили его испытуемые, можно найти в личном дневнике Уайта, который содержит мимолетные упоминания о неожиданных экспериментах с ЛСД: «Глория испытывает ужасы… Джанет скай хай». Частота негативных реакций побудила Уайта придумать собственное кодовое слово для обозначения препарата: «Штормовой», именно так он называл ЛСД на протяжении всего своего четырнадцатилетнего пребывания в качестве агента ЦРУ.

В 1955 году Уайта перевели в Сан-Франциско, где были открыты еще две конспиративные квартиры. В этот период он инициировал операцию «Полуночный климакс», в рамках которой были наняты проститутки-наркоманки, которые забирали мужчин из местных баров и приводили их обратно в бордель, финансируемый ЦРУ. Ничего не подозревающих клиентов угощали напитками с примесью ЛСД, в то время как Уайт сидел на переносном унитазе за двусторонними зеркалами, потягивая мартини и наблюдая за каждым накуренным и развратным моментом. В качестве оплаты за свои услуги проститутки получали по 100 долларов за ночь плюс гарантию от Уайта, что он вступится за них, если они будут арестованы во время занятий своим ремеслом. В дополнение к предоставлению данных об ЛСД, Midnight Climax позволил ЦРУ узнать о сексуальных на-клонн остях тех, кто проходил через конспиративные квартиры. Гарем проституток Уайта стал центром обширного исследования ЦРУ о том, как использовать искусство занятий любовью в шпионских целях.

Когда Уайт не руководил борделем национальной безопасности, он разъезжал по улицам Сан-Франциско, выслеживая наркоторговцев для Бюро по борьбе с наркотиками. Иногда после тяжелого дня в патруле он приглашал своих приятелей-наркодельцов на одну из конспиративных квартир для небольшого «R & R.». Иногда они снимали свои запреты и устраивали вечеринки прямо в помещении — к большому огорчению соседей, которые начинали жаловаться на мужчин с пистолетами на погонах, гоняющихся за женщинами в различных состояниях раздевания. Излишне говорить, что вокруг всегда было полно наркотиков, и федералы брали пробы всего, от гашиша до ЛСД. «Насколько я понимаю», — позже сказал Уайт коллеге, — «ясного мышления» не существовало под воздействием любого из этих препаратов. Временами мне действительно казалось, что у меня происходит «опыт расширения сознания», но это исчезало как сон сразу после сеанса».

Какое-то время Уайт устраивал настоящую сцену. Днем он боролся за то, чтобы наркотики не попали в оборот, а ночью раздавал их незнакомцам. Не все были созданы для такого рода шизофренического образа жизни, и Уайт часто полагался на бутылку, чтобы примирить две крайности. Но все равно были моменты, когда его рутина в стиле Джекила и Хайда брала над ним верх. Однажды вечером друг, который помогал устанавливать подслушивающее оборудование для ЦРУ, зашел на конспиративную квартиру только для того, чтобы обнаружить неваляшку-офицера по борьбе с наркотиками, сгорбившегося перед зеркалом в полный рост. Уайт только что закончил «полировать» полгаллона «Гибсона». Он сидел с пистолетом в руке и стрелял восковыми каплями в собственное отражение.

Эксперименты на конспиративной квартире продолжались без перерыва до 1963 года, когда генеральный инспектор ЦРУ Джон Эрман случайно наткнулся на подпольную программу тестирования во время обычной проверки операций TSS. Только горстка агентов ЦРУ за пределами Технических служб знала об испытаниях ЛСД на ничего не подозревающих субъектах, и Эрман отчитал Ричарда Хелмса, главного зачинщика МК-Ультра, за то, что он не полностью проинформировал нового директора ЦРУ Джона Дж. Маккоуна. Хотя президент Кеннеди лично выбрал Маккоуна вместо Аллена Даллеса на посту главы американской разведки, Хелмс, очевидно, имел свои представления о том, кто руководит ЦРУ.

У Эрмана были серьезные опасения по поводу МК-Ультра, и он подготовил отчет на двадцати четырех страницах, который включал всесторонний обзор проектов по наркотикам и контролю над сознанием. В сопроводительном письме Маккоуну он отметил, что «концепции, связанные с манипулированием человеческим поведением, многие люди внутри Агентства и за его пределами считают неприятными и неэтичными». Но самая резкая критика была зарезервирована за экспериментами с конспиративной квартирой, которые, по его словам, поставили «права и интересы граждан США под угрозу». Эрман заявил, что ЛСД тестировался на «людях всех социальных уровней, высоких и низких, коренных американцах и иностранцах». Многие испытуемые заболели, и некоторым потребовалась госпитализация на несколько дней или недель подряд. Более того, второстепенные процедуры, применявшиеся во время сеансов на явочной квартире, вызвали серьезные вопросы о достоверности данных, предоставленных Уайтом, который вряд ли был квалифицированным ученым. Как указал Эрман, у ЦРУ не было возможности узнать, не подтасовывал ли Уайт результаты в своих целях.

Эрман рекомендовал приостановить проведение невольных тестов на наркотики до тех пор, пока этот вопрос не будет полностью рассмотрен на самом высоком уровне ЦРУ. Но Хелмс, в то время заместитель директора по тайным операциям (должность номер два в Агентстве), защитил программу. В служебной записке от 9 ноября 1964 года он предупредил, что «положительный оперативный потенциал ЦРУ по использованию наркотиков уменьшается из-за отсутствия реалистичного тестирования», и призвал возобновить эксперименты на явочной квартире. Признавая, что у него «нет ответа на моральный вопрос», Хелмс утверждал, что такие тесты были необходимы, «чтобы идти в ногу с советскими достижениями в этой области».

Этот рефрен времен холодной войны звучал знакомо. Однако всего несколькими месяцами ранее Хелмс запел по-другому, когда Дж. Ли Рэнкин, главный юрисконсульт Комиссии Уоррена, расследующей убийство Кеннеди, попросил его сообщить о советских инициативах по контролю над сознанием. Хелмс изложил свои взгляды в документе от 26 июня 1964 года: «Советские исследования фармакологических средств, оказывающих поведенческий эффект, неизменно на пять лет отстают от западных исследований [выделено мной]». Более того, он уверенно утверждал, что у русских нет «каких-либо особых, новых сильнодействующих препаратов…, которые могли бы заставить человека действовать определенным образом».

Бюрократические препирательства в штаб-квартире ЦРУ, похоже, не беспокоили Джорджа Хантера Уайта, который продолжал посылать квитанции на «нетрадиционные расходы» доктору Сиднею Готлибу. Не существует точных данных о том, когда были прекращены невольные кислотные тесты, но, похоже, что пути Уайта и ЦРУ разошлись, когда он ушел на пенсию из Бюро по борьбе с наркотиками в 1966 году. Впоследствии Уайт размышлял о своей службе в Агентстве в письме Готлибу: «Я был очень мелким миссионером, фактически еретиком, но я всем сердцем трудился на виноградниках, потому что это было весело, забавно, еще раз забавно. Где еще мог бы чистокровный американский мальчик лгать, убивать, обманывать, красть, насиловать и мародерствовать с санкции и благословения Всевышнего?»

К этому времени ЦРУ разработало «конюшню наркотиков», включая ЛСД, которые использовались в тайных операциях. Решение о применении ЛСД на оперативной основе принималось специальным комитетом, который подчинялся непосредственно Ричарду Хелмсу, который охарактеризовал наркотик как «динамит» и попросил «постоянно информировать его о том, когда он предназначен для использования». Излюбленный план заключался в подбросе «Пи-и» (кодовое название ЛСД при оперативном использовании) социалистическим или левым политикам в зарубежных странах, чтобы они несвязно лепетали и дискредитировали себя публично.

Фидель Кастро был в числе лидеров стран Третьего мира, подвергшихся внезапным кислотным атакам. Когда этот метод оказался неработоспособным, стратеги ЦРУ придумали другие способы поставить кубинского премьера в неловкое положение. Одна из схем заключалась в посыпании обуви Кастро солями таллия, чтобы у него выпала борода. Очевидно, они думали, что Кастро потеряет свою харизму вместе со своими волосами. В конце концов Агентство переключило свое внимание с неудачных поездок и близкого знакомства на полное устранение Кастро. Готлиба и его соратников из TSS попросили подготовить множество причудливых приспособлений и биохимических ядов для серии заговоров с целью убийства, в которых ЦРУ объединилось с наемниками, выступающими против Кастро, и мафией.

Президент Египта Гамаль Абдель Насер также занимал видное место в списке ЦРУ по уничтожению. Хотя ему удалось избежать такой участи, другим, по-видимому, повезло меньше. Документы ЦРУ, процитированные в документальном фильме ABC News, подтверждают, что Готлиб несколько раз во время холодной войны перевозил за границу запас кислоты с намерением отравить иностранных дипломатов и государственных деятелей. Но действие ЛСД было трудно предсказать при таком бессистемном применении, и ЦРУ использовало ЛСД крайне редко в операциях такого рода.

В то время как ЦРУ интересовалось ЛСД в первую очередь как инструментом тайной войны, армия Соединенных Штатов преследовала более грандиозный план. Во время холодной войны высшее военное руководство с энтузиазмом восприняло перспективу создания нового вида химического оружия, которое произвело бы революцию в боевых действиях. Они представляли себе самолеты, пикирующие над вражеской территорией, выпускающие облака «безумствующего газа», который дезориентирует людей и лишит их воли к сопротивлению. Этот сценарий понравился тем в Пентагоне, кто чувствовал себя ущемленным из-за возможности ядерной перестрелки с русскими. Они понимали, что необходимо разработать новые методы ведения ограниченной войны, и психохимическое оружие, казалось, предлагало привлекательную альтернативу.

По словам генерал-майора Уильяма Кризи, химические средства выведения из строя шли рука об руку со стратегическими требованиями Холодной войны. Будучи старшим офицером Армейского химического корпуса, Кризи продвигал психохимическую причину с эксцентричным и дальновидным рвением. Он утверждал, что этот тип ведения войны не только осуществим, но и тактически выгоден в определенных ситуациях. Рассмотрим, например, сложную задачу по выбиванию вражеских солдат из города, населенного в остальном дружелюбным населением — возможно, промышленного центра, где кипит активная деятельность. Предположим, что в городе располагались многочисленные музеи и культурные достопримечательности. Зачем разносить в пух и прах как лучших, так и худших старомодным артиллерийским обстрелом? Перспектива уничтожить весь набор казалась Кризи совершенно глупой, если можно обойтись меньшим.

Предположим, вместо этого вы нашли способ увеличить подачу воды в город или выпустить галлюциноген в форме аэрозоля. В течение двенадцати-двадцати четырех часов все люди поблизости были бы безнадежно растерянны, у них кружилась бы голова, они были бы в отключке. Те, кто находится под действием безумного газа, не смогут и пикнуть в знак протеста, пока американские войска укрепляются на том, что когда-то было запретной территорией. Победа была бы предрешена так же гладко и без усилий, как если бы французская армия в «Короле червей» вошла в город, населенный исключительно заключенными психбольницы.

Да, разве не было бы неплохо покончить с войной и в то же время сделать ее результат таким окончательным? Просто порази их воображение, въезжай и захвати власть — это было так просто, по крайней мере, так утверждал Кризи. Как только граждане оправятся от своего относительно короткого пребывания в озоне, все вернутся к графику работы с девяти до пяти. Не было бы смертельных исходов и, за исключением нескольких пограничных психотиков, доведенных наркотиком до крайности, не было бы больных или раненых, нуждающихся в медицинской помощи. Самое главное, что местная экономика не потерпела бы существенного спада.

Психохимическое оружие, утверждал Кризи, предлагало наиболее гуманный способ ведения грязного бизнеса ведения войны. Он проповедовал новое военное учение: войну без смертей. Эпоха бескровных сражений была не за горами. Оставалась только одна проблема. Печально дезинформированная мирская общественность и избранные ею должностные лица питали инстинктивное отвращение к химическому оружию.

В мае 1959 года Кризи обратился со своим делом непосредственно к людям, дав интервью репортерам и отправившись в лекционный тур по стране в поисках психохимических препаратов. «Я не утверждаю, что сводить людей с ума — даже на несколько часов — приятная перспектива», — сказал он журналу This Week. — «Но война никогда не бывает приятной. И тем, кто считает, что любой вид химического оружия более ужасен, чем обычное оружие, я задаю такой вопрос: вы бы предпочли быть временно невменяемыми, ослепленными или парализованными химическим агентом или сгореть заживо в результате взрыва обычной зажигательной бомбы?»

Вскоре Кризи дал показания Комитету Палаты представителей по науке и астронавтике. Он объяснил сбитым с толку конгрессменам, как психохимическое вещество «воздействует на органы чувств, восприятия и нервные центры тела… приводя их в замешательство… Может пострадать ваш слух, ваше зрение, может быть нарушено ваше физическое равновесие». Более того, эти препараты действовали так быстро, что люди даже не подозревали, что их ударили.

Представитель Джеймс Фултон (R-Pa.) был встревожен замечаниями Кризи. Он поинтересовался, возможно, какая-то иностранная держава уже подвергает людей в Соединенных Штатах воздействию таких агентов. «Как мы можем это определить?» — спросил Фултон. — «Что это за тест, чтобы увидеть, подвергаемся ли мы им уже? Мы сейчас под ним? Мы кролики и морские свинки? Откуда нам знать?»

«Все просто», — сказал Кризи. — «Если бы членам Конгресса вводили ЛСД или аналогичный наркотик, возможно, мы заставили бы вас танцевать на столах или выкрикивать коммунистические речи».

Фултон ахнул. — Вы когда-нибудь пробовали их на Конгрессе?

«Я могу заверить вас в одной вещи», — сказал Кризи. «Армейский химический корпус до сих пор не счел нужным это делать».

Пятизвездочному выступлению Кризи удалось завоевать сердца, умы и ассигнования Конгресса и Объединенного комитета начальников штабов. Химическому корпусу было выделено значительное увеличение бюджета специально для разработки несмертельного средства выведения из строя, которое могло бы подчинить противника, не нанося ему непоправимых увечий. Очевидно, Кризи забыл проинформировать конгрессменов о смерти Гарольда Блауэра в 1953 году. Блауэр, профессиональный теннисист, был объектом исследования наркотиков, проведенного группой врачей, работающих по армейскому контракту в Психиатрическом институте штата Нью-Йорк. Он умер через несколько часов после того, как получил инъекцию МДА (метилдиамфетамина, известного на современном уличном жаргоне как «наркотик любви»), поставляемого Эджвудским арсеналом, штаб-квартирой Армейского химического корпуса.

«Мы не знали, была ли это собачья моча или что именно мы ему давали», — позже признался армейский исследователь.

Ученым, непосредственно руководившим этим исследовательским проектом, был доктор Пол Хох, один из первых сторонников теории о том, что ЛСД и другие галлюциногены были, по сути, препаратами, вызывающими психозы. В последующие годы Хох провел ряд странных экспериментов для армии, одновременно работая консультантом ЦРУ. Психиатрическим пациентам вводились интраспинальные инъекции мескалина и ЛСД, вызывавшие «немедленную, массивную и почти шоковую картину при более высоких дозах». Последствия («общий дискомфорт», «абстиненция», «странность» и «ощущение нереальности происходящего») сохранялись в течение двух-трех дней после инъекций. Хох, который позже стал комиссаром штата Нью-Йорк по психической гигиене, также давал ЛСД психиатрическим пациентам, а затем проводил им лоботомию, чтобы сравнить действие кислоты до и после психохирургии. («Возможно, что определенное повреждение мозга имеет терапевтическую ценность», — однажды заявил Хох.) В одном эксперименте вместе с местным анестетиком вводили галлюциноген, и испытуемому предлагалось описать свои визуальные ощущения, когда хирурги удаляли куски коры его головного мозга.

Другим ученым, который предоставлял свои услуги ЦРУ, а также военным, был доктор Роберт Хит из Университета Тулейна. Хит и его коллеги вводили людям ЛСД, а затем подвергали их электронной стимуляции мозга с помощью электродного имплантата. Одна испытуемая впала в истерику, впала в состояние, подобное трансу, и позже заявила, что врачи пытались манипулировать ее телом. У нее «явно были параноидальные идеи», — прокомментировал один армейский служащий.

В дополнение к спонсированию исследований в различных университетах и гражданских больницах, армия проводила обширные внутренние исследования с использованием ЛСД. В конце 1950-х годов в Форт-Брэгге, Северная Каролина, была начата серия тестов. Их целью было определить, насколько хорошо солдаты справятся с военными играми под воздействием кислоты. Небольшим воинским подразделениям присвоили ЕА-1729, армейский секретный кодовый номер для ЛСД, и попросили выполнить различные оперативные упражнения, включая маневры на командном пункте, учения подразделений, вождение танка, считывание данных с радаров, слежение за зенитными установками, метеорологические и инженерные изыскания и так далее. Результаты показали, что показатели варьировались «от полной нетрудоспособности до заметного снижения квалификации». Без ведома обкуренных военнослужащих некоторые из этих упражнений были сняты армией на видео и позже показаны членам Конгресса, чтобы продемонстрировать разрушительное влияние психохимикатов.

Обеспокоенные тем, что однажды ЛСД может быть тайно использован против американского военного подразделения, некоторые официальные лица предложили, чтобы каждый офицер химического корпуса был знаком с действием препарата, хотя бы в качестве меры предосторожности. Соответственно, почти двумстам офицерам, приписанным к школе химического корпуса в Форт-Макклеллане, штат Алабама, давали кислоту в качестве дополнения к их обычной программе обучения. Некоторые сотрудники даже пытались проводить занятия, спотыкаясь.

Дополнительные испытания были проведены на Абердинском испытательном полигоне в Мэриленде; Форт-Беннинге, Джорджия; Форт-Ливенворте, Канзас; Испытательном полигоне Дуг-уэй, Юта; и на различных европейских и тихоокеанских станциях. Солдатам в Эджвудском арсенале давали ЛСД и помещали в камеры сенсорной депривации; затем они подвергались враждебному допросу со стороны офицеров разведки. В армейском отчете делается вывод, что «следователь с ограниченным опытом может заставить субъекта скомпрометировать себя и подписать документы, которые могут подвергнуть его опасности». Более сильная доза «может вызвать состояние страха и тревожности, при котором субъект может быть вынужден обменять свое сотрудничество на гарантию возвращения к нормальной жизни».

Вскоре после этого военные начали использовать ЛСД в качестве средства ведения допросов на оперативной основе, точно так же, как это делало ЦРУ в течение многих лет. В армейской памятке от 6 сентября 1961 года обсуждалась процедура допроса: «Применяемые методы воздействия включали молчание до или после введения ЕА 1729, продолжительный обычный допрос до допроса ЕА 1729, лишение еды, питья, сна или эвакуации организма, длительную изоляцию до введения ЕА 1729, смену подхода «горячо-холодно», принуждающие «подачи», словесную деградацию и физический дискомфорт или инсценированные угрозы жизни или психическому здоровью субъекта».

Документы, относящиеся к операции «Шляпа ДЕРБИ», указывают, что армейская группа специального назначения, обученная допросам с применением ЛСД, начала серию полевых испытаний на Дальнем Востоке, начиная с августа 1962 года. Были допрошены семь человек; все они были иностранными гражданами, которые были замешаны в контрабанде наркотиков или шпионской деятельности, и в каждом случае с помощью метода ЕА-1729 была получена информация, которая не была получена другими способами. Одного испытуемого трижды вырвало, и он заявил, что «хотел умереть» после того, как Группа специального назначения дала ему ЛСД; его реакция была охарактеризована как «умеренная». Другой впал в шок и оставался в полубессознательном состоянии почти час после приема дозы, втрое превышающей дозу, обычно используемую на этих сеансах. Когда он пришел в себя, Группа специального назначения усадила его на стул и попыталась допросить, но испытуемый продолжал падать и биться головой о стол, не обращая внимания на боль. Несколько часов спустя он начал говорить. «Субъект часто высказывал антикоммунистическую позицию, — отмечалось в армейском отчете, — и умолял избавить его от пыток, которым он подвергался. В таком растерянном состоянии он даже попросил, чтобы его убили, чтобы облегчить его страдания».

К середине 1960-х годов почти полторы тысячи военнослужащих служили подопытными кроликами в экспериментах с ЛСД, проводимых Химическим корпусом армии США. Некоторые позже утверждали, что их вынудили к «добровольческому участию» в этих экспериментах вышестоящие офицеры. Ряд ветеранов ГРУ жаловались, что после испытаний ЛСД они страдали от тяжелой депрессии и эмоциональных расстройств. По иронии судьбы, были также сообщения о том, что солдаты Эджвудского арсенала крали ЛСД из лабораторий и использовали его в развлекательных целях. Некоторые из этих людей совершили свое первое «путешествие» (слово, первоначально придуманное армейскими учеными для описания сеанса приема ЛСД), когда ничего не подозревающим солдатам на вечеринках давали кислоту.

Армейская политика ограничивала проведение тестов на ЛСД отдельными добровольцами или небольшими группами военнослужащих. Руководителям Химического корпуса этого было недостаточно. Генерал-майор Кризи выразил сожаление по поводу того факта, что крупномасштабные испытания психохимического оружия в Соединенных Штатах были запрещены. «Я пытался придумать хорошую легенду для прикрытия, — проворчал он, — чтобы проверить, что произойдет, например, в метро, когда на город опустится облако. В этом было отказано по причинам, которые всегда казались мне немного абсурдными».

Однако так получилось, что ЛСД был гораздо эффективнее при приеме внутрь, чем при вдыхании, и Химический корпус не смог придумать подходящий способ доставки наркотика. Это исключало любую возможность использования ЛСД в качестве крупномасштабного боевого оружия. Неустрашимые военные сюрреалисты и их промышленные коллеги двинулись вперед в поисках лекарства и системы доставки, которые могли бы справиться с этой задачей. В начале 1960-х годов Edgewood Arsenal ежемесячно получал в среднем четыреста химических «бракованных» препаратов от крупнейших американских фармацевтических фирм. Бракованными были препараты, признанные коммерчески бесполезными из-за их нежелательных побочных эффектов. Конечно, нежелательные побочные эффекты были именно тем, что искала армия.

Именно в Hoffmann-La Roche в Натли, штат Нью-Джерси, Edgewood Arsenal получил свой первый образец препарата под названием хинуклидинилбензилат, или сокращенно BZ. Армия узнала, что BZ подавляет выработку химического вещества, которое облегчает передачу сообщений по нервным окончаниям, тем самым нарушая нормальные паттерны восприятия. Эффект обычно длится около трех дней, хотя известно, что симптомы — головные боли, головокружение, дезориентация, слуховые и зрительные галлюцинации и маниакальное поведение — сохраняются в течение шести недель. «В период острых последствий, — отметил армейский врач, — человек полностью теряет связь со своим окружением».

Доктор Ван Сим, возглавлявший отдел клинических исследований в Эджвуде, взял за правило сам пробовать все новые химические вещества, прежде чем тестировать их на добровольцах. Сим сказал, что пробовал ЛСД «несколько раз». Ему нравилось получать кайф, или его кислотные походы были просто патриотическим долгом? «Это не вопрос навязчивости или желания первым попробовать материал», — заявил Сим. — «С моим опытом я часто могу изменить дизайн будущих экспериментов…. Это позволяет проводить более комплексные тесты позже с максимально эффективным привлечением неопытных добровольцев. Я пытаюсь победить соединение, и если я смогу, нам не придется затягивать тесты за счет большого количества времени и денег».

С BZ доктор Сим, похоже, встретил достойного соперника. «Это ошарашило меня на три дня. Я продолжал падать, и люди из лаборатории назначили кого-то, кто ходил за мной повсюду с матрасом. Я проснулся от этого через три дня без синяков». За свои усилия Сим был награжден орденом «За выдающуюся гражданскую службу» и был отмечен за то, что употреблял опасные наркотики, «рискуя получить серьезную травму».

По словам доктора Соломона Снайдера, ведущего психофармаколога из Университета Джона Хопкинса, который проводил исследования лекарств для Химического корпуса, «Тестирование ЛСД в армии было просто второстепенным мероприятием по сравнению с использованием BZ». Клинические исследования с ЕА-2277 (кодовый номер BZ) были начаты в Эджвудском арсенале в 1959 году и продолжались до 1975 года. За этот период, по оценкам, две тысячи восемьсот солдат подверглись воздействию супергаллюциногена. С тех пор ряд военнослужащих заявили, что они никогда не были прежними после столкновения с BZ. Роберт Боуэн, бывший рядовой ВВС, чувствовал себя дезориентированным в течение нескольких недель после воздействия. Боуэн сказал, что препарат вызвал временное чувство безумия, но его реакция была менее острой, чем у других испытуемых. Один десантник на какое-то время потерял всякий мышечный контроль и позже казался полностью оторванным от реальности. «В последний раз, когда я видел его, — сказал Боуэн, — он принимал душ в своей униформе и курил сигару».

После обширных клинических испытаний в Эджвудском арсенале армия пришла к выводу, что BZ лучше подходит в качестве боевого химического вещества, чем ЛСД, по ряду причин. В то время как кислота может выбить человека «из колеи», используя жаргон Химического корпуса, BZ также уложит его «на пол» (сделает физически обездвиженным). Это уникальное сочетание — и «с коромысла», и «на полу» — было именно тем, чего армия добивалась от недееспособных. Более того, BZ был дешевле в производстве, надежнее и обладал более сильным действием, чем ЛСД. Что наиболее важно, BZ можно было рассеивать в виде аэрозольного тумана, который разносился ветром по городу или полю боя. Некоторое преимущество было также обнаружено в том факте, что испытуемые впадали в состояние «полусонного бреда» и не помнили о своем опыте с БЗ.

Это было сделано не для того, чтобы принизить значение лизергиновой кислоты. Хотя ЛСД так и не нашел себе места в армейском арсенале, наркотик, несомненно, оставил свой след в сознании военных. И снова ЛСД, похоже, действовал в первую очередь как катализатор. До того, как кислота поразила воображение армейских стратегов, видение Кризи нового вида ведения войны было всего лишь несбыточной мечтой. С ЛСД это внезапно стало реальной возможностью.

В начале 1960-х годов ЦРУ и военные начали постепенно сворачивать свои внутренние кислотные испытания в пользу более мощных химических веществ, таких как BZ, которые стали стандартным средством выведения из строя армии. К этому времени супергаллюциноген был готов к использованию в гранате, 750-фунтовой кассетной бомбе и, по крайней мере, еще одной крупномасштабной бомбе. Кроме того, армия испытала ряд других передовых боеприпасов BZ, включая минометные, артиллерийские и ракетные боеголовки. Сообщается, что супергаллюциноген использовался американскими войсками в качестве противоповстанческого оружия во Вьетнаме, и, согласно документам ЦРУ, могут существовать планы действий на случай применения препарата в случае крупного гражданского восстания. Как предупредил Кризи вскоре после того, как уволился из Армейского химического корпуса, «Мы будем использовать эти средства по своему усмотрению, когда сочтем, что это отвечает наилучшим интересам США и их союзников».

Дородная фигура с короткой стрижкой, сидящая в «роллс-ройсе», была загадкой для тех, кто его знал. Шпион по профессии, он прожил жизнь, полную интриг и приключений, подобающих выбранной им карьере. Родившийся в нищете в Кентукки, он служил в УСС во время Второй мировой войны и сколотил состояние как предприниматель на добыче урана. Его престижные связи в правительстве и бизнесе свидетельствовали о том, кто есть кто во властной элите Северной Америки. Его звали капитан Альфред М. Хаббард. Друзья звали его «Кэппи», и он был известен как «Джонни Эпплсед от ЛСД».

Шумному, пьющему ром Хаббарду широко приписывают то, что он был первым человеком, подчеркнувшим потенциал ЛСД как провидческого или трансцендентального наркотика. Его вера в ЛСД-открытие была такова, что он поставил целью своей жизни привлечь как можно больше мужчин и женщин. «Большинство людей ходят во сне», — сказал он. «Разверни их, заведи в противоположном направлении, и они даже не заметят разницы». Но был быстрый способ исправить это — дать им хорошую дозу ЛСД и «позволить им увидеть себя такими, какие они есть».

То, что Хаббард из всех людей должен был стать первым подлинным апостолом ЛСД, тем более любопытно в свете его давней связи с торговлей плащом и кинжалом. Действительно, он не был заурядным привидением. Как высокопоставленный офицер УСС, капитан руководил чрезвычайно секретной операцией, которая включала контрабанду оружия и военных материалов в Великобританию до нападения на Перл-Харбор. В кромешной темноте он провел корабли без огней вдоль побережья до Ванкувера, где они были переоборудованы и использовались британским военно-морским флотом в качестве эсминцев. Он также доставил самолеты к границе, разобрал их на части, отбуксировал обломки в Канаду и отправил в Англию. Эти мероприятия начались с молчаливого одобрения президента Рузвельта почти за полтора года до официального вступления США в войну. Чтобы обойти проблему нейтралитета, Хаббард стал гражданином Канады в рамках фиктивной процедуры. Находясь в Ванкувере (где он позже обосновался), он лично распоряжался несколькими миллионами долларов, отфильтрованными OSS через американское консульство для финансирования множества тайных операций в Европе. Все это, конечно, было в высшей степени незаконно, и президент Трумэн позже издал специальное помилование с почестями для капитана и его людей.

Вскоре после получения этой президентской благодарности доктор Рональд Сэндисон из Великобритании познакомил Хаббарда с ЛСД. Во время своего первого кислотного путешествия в 1951 году он утверждал, что был свидетелем своего собственного зачатия. «Это была самая глубокая мистическая вещь, которую я когда-либо видел», — рассказывал Капитан. «Я видел себя крошечной крошкой в большом болоте с искоркой разума. Я видел, как мои мать и отец занимались сексом. Все было ясно».

Хаббард, которому тогда было сорок девять лет, нетерпеливо искал других людей, знакомых с галлюциногенами. Он связался с доктором Хамфри Осмондом, молодым британским психиатром, который работал с ЛСД и мескалином в больнице Уэйберн в Саскачеване, Канада. Как и большинство других исследователей в этой области, Осмонд в первую очередь интересовался психозами и психическими заболеваниями. В 1952 году он потряс медицинский мир, обратив внимание на структурное сходство между молекулами мескалина и адреналина, подразумевая, что шизофрения может быть формой самоинтоксикации, вызванной тем, что организм ошибочно вырабатывает свои собственные галлюциногенные соединения. Осмонд отметил, что мескалин позволяет нормальному человеку видеть мир глазами шизофреника, и он предложил использовать препарат в качестве инструмента для обучения врачей, медсестер и другого персонала больницы понимать своих пациентов с более интимной точки зрения.

Исследования Осмонда привлекли широкое внимание в научных кругах. ЦРУ, всегда стремившееся узнать последние факты как можно раньше, быстро направило информаторов выяснить, что происходит в больнице Уэйберн. Без ведома Осмонда и его соратников на протяжении следующего десятилетия с ними неоднократно связывались сотрудники Агентства. Действительно, исследователь ЛСД не мог не общаться плечом к плечу со шпионским истеблишментом, поскольку ЦРУ следило за всем происходящим.

Сообщения Осмонда также привлекли внимание Олдоса Хаксли, выдающегося британского романиста, который в течение многих лет был озабочен призраком контроля мышления, вызванного наркотиками. В 1931 году Хаксли написал «Дивный новый мир», футуристическое видение тоталитарного общества, в котором Мировые контролеры химическим путем принуждают население любить свое рабство. В то время как Хаксли боролся с вопросом о свободе человека в условиях фармакологической атаки, он также признавал, что определенные наркотики, особенно галлюциногены, вызывают радикальные изменения в сознании, которые могут оказывать глубокое и благотворное воздействие. Узнав о работе Осмонда, он решил предложить себя в качестве подопытного кролика.

Хаксли казался идеальным объектом исследования. Образованный человек, разбиравшийся во многих дисциплинах, он также был одарен писательским красноречием. Даже если наркотик сбивал его с толку, это не лишало его дара речи, потому что он был великолепным собеседником. Но Осмонд все еще немного опасался. «Меня не прельщала возможность, какой бы отдаленной она ни была, стать человеком, который свел с ума Олдоса Хаксли», — объяснил он. Его опасения оказались необоснованными.

В мае 1953 года, менее чем через месяц после начала операции ЦРУ МК-Ультра, Хаксли впервые попробовал мескалин в своем доме на Голливуд-Хиллз, Калифорния, под наблюдением Осмонда. «Это было», — по словам Хаксли, — без сомнения, самое экстраординарное и значительное переживание по эту сторону Блаженного Видения». Более того, «это открывает множество философских проблем, проливает яркий свет и поднимает всевозможные вопросы в области эстетики, религии, теории познания».

Хаксли описал свое приключение с мескалином в своем знаменитом эссе «Двери восприятия» (название которого заимствовано из произведений Уильяма Блейка, британского поэта восемнадцатого века и художника-визионера). Этой книгой Хаксли беззастенчиво объявил себя пропагандистом галлюциногенных препаратов, и впервые большая часть образованной публики узнала о существовании этих веществ[1]. Неудивительно, что трактат вызвал бурю в литературных кругах. Некоторые приветствовали его как крупное интеллектуальное заявление, другие отвергли его как чистое шарлатанство. Мало кто из критиков осознавал, что книга будет иметь такое огромное влияние в ближайшие годы.

В «Дверях восприятия» Хаксли развил теорию Анри Бергсона о том, что мозг и нервная система являются не источником когнитивного процесса, а скорее экранирующим механизмом или «редуцирующим клапаном», который передает лишь крошечную часть «Разума в целом», выдавая только ту информацию, которая необходима для повседневных вопросов выживания. Если бы этот экранирующий механизм был временно приостановлен, если бы двери восприятия внезапно распахнулись под действием такого химического вещества, как мескалин или ЛСД, тогда мир предстал бы в совершенно новом свете.

Взглянув на маленькую вазу с цветами, накачанный мескалином Хаксли увидел «то, что видел Адам утром сотворения мира — чудо, мгновение за мгновением, обнаженного существования… Цветы сияли своим собственным внутренним светом и почти трепетали под давлением значения, которым они были наполнены… Такие слова, как «благодать» и «преображение» пришли мне на ум».

Очевидно, что Хаксли не страдал «имитационным психозом». Напротив, он утверждал, что химические средства, изменяющие сознание, при правильном применении в определенной ситуации могут привести к полномасштабному мистическому переживанию. Он зашел так далеко, что предсказал, что религиозное возрождение «произойдет в результате биохимических открытий, которые позволят большому количеству мужчин и женщин достичь радикального самопревосхождения и более глубокого понимания природы вещей».

Хаксли признавал, что восприятия, вызываемые галлюциногенами, имели поразительное сходство с переживаниями, достигаемыми без употребления наркотиков, либо спонтанно, либо с помощью различных духовных упражнений. Его труды отражали нечто большее, чем мимолетный интерес к нехимическим методам изменения сознания, таким как гипноз, сенсорная депривация, длительная бессонница, голодание — методам, которые также тщательно изучались ЦРУ, но по совершенно иным причинам. В то время как ЦРУ стремилось навязать своим жертвам измененное состояние, чтобы контролировать их, исследования Хаксли были самостоятельными и направлены на расширение сознания. Он был хорошо осведомлен о потенциальных опасностях методов модификации поведения и постоянно предупреждал о злоупотреблении ими. Таким образом, по иронии судьбы, он неосознанно сотрудничал с рядом ученых, которые занимались исследованиями в области управления разумом для ЦРУ и вооруженных сил США.

Во время написания «Рая и ада» (продолжение «Дверей восприятия») в 1955 году Хаксли получил свой второй опыт употребления мескалина, на этот раз в компании капитана Эла Хаббарда. К ним присоединился философ Джеральд Херд, близкий друг Хаксли. «Ваш милый капитан попробовал новый эксперимент — групповую мескалинизацию», — написал Хаксли Осмонду. «Поскольку я был в группе, этот опыт имел человеческое содержание, которым не обладал более ранний, уединенный опыт с его потусторонними качествами и усилением эстетического опыта… это был трансцендентный опыт внутри этого мира и с человеческими отсылками».

Позже в том же году, когда Капитан снова выступал в роли гида, Хаксли принял свою первую дозу ЛСД. Хотя он принял совсем небольшое количество, опыт был очень значительным. «То, что пришло через закрытую дверь», — заявил он, — было осознанием — не знанием, поскольку оно не было вербальным или абстрактным, — но прямым, тотальным осознанием, так сказать, изнутри Любви как первичного и фундаментального космического факта. В этих словах, конечно, есть что-то неприличное и они обязательно должны звучать фальшиво, казаться пустой болтовней. Но факт остается фактом… Я был этим фактом; или, возможно, было бы точнее сказать, что этот факт занимал то место, где я был».

Хаксли и его ЛСД-наставник были самым невероятным дуэтом. Грубому, необразованному капитану не хватало элегантности и сдержанности («Я просто прирожденный сукин сын!» — проревел он), в то время как высокий, стройный романист олицетворял благородные качества британского интеллектуала. И все же двое мужчин, очевидно, были совершенно очарованы друг другом. Хаксли восхищенно отзывался о «добром капитане», чьи урановые подвиги послужили «пропуском в самые возвышенные сферы государственного управления, бизнеса и церковной политики». В письме к Осмонду он прокомментировал это так: «Какие же мы, джентльмены-литераторы и профессионалы своего дела, пустышки в Лесу! Большой Мир время от времени нуждается в ваших услугах, и мои его слегка забавляют; но его полное внимание и почтение уделяется Урану и Крупному Бизнесу Так что какая невероятная удача, что этот представитель обеих этих Высших Сил (а) так страстно заинтересовался мескалином и (б) оказался таким очень милым человеком».

Несмотря на заметные различия в стилях, Хаксли и Хаббард разделяли уникальную оценку раскрывающего аспекта галлюциногенных препаратов. Именно Хаббард первоначально предположил, что мистический опыт, вызванный ЛСД, может таить в себе неизведанный терапевтический потенциал. Он вводил большие дозы кислоты тяжелобольным алкоголикам в надежде, что последующий опыт приведет к радикальным и необратимым изменениям в том, как они относились к себе и миру. (По словам Билла Уилсона, основателя общества анонимных алкоголиков, наиболее важным фактором выздоровления алкоголиков является «глубокий и подлинный религиозный опыт».) Как только закостенелое представление человека о самом себе было разрушено, гораздо более вероятным стало «обширное эмоциональное перевоспитание». В этот момент Капитан взял управление на себя. Используя религиозные символы для запуска психических реакций, он попытался помочь пациенту сформировать новую и более здоровую систему взглядов, которая сохранится после того, как действие препарата закончится. Хаббард обнаружил, что все, кто прошел через этот процесс, казалось, извлекли из него пользу. Ряд бывших алкоголиков описали свое выздоровление как «чудо». Воодушевленный этими результатами, Капитан приступил к созданию центров лечения ЛСД в трех крупных больницах Канады, в первую очередь в Голливудском госпитале в Ванкувере, где он проживал.

Доктор Хамфри Осмонд также работал с алкоголиками в Саскачеване, но первоначально он подошел к проблеме с другой точки зрения. Осмонд отметил, что некоторые алкоголики решали отказаться от бутылки только после того, как «достигали дна» и страдали от абстинентного синдрома белой горячки. Может ли большая доза ЛСД или мескалина имитировать контролируемый приступ ДТС? Так сказать, «модельная белая горячка» была бы значительно менее опасной, чем реальная, которая обычно возникает после многих лет пьянства и часто приводит к смерти. Гипотеза Осмонда все еще опиралась на психотомиметическую традицию. Но затем появился Хаббард и обратил молодого психиатра к религиозному значению своего препарата, «имитирующего безумие». Капитан показал Осмонду, как использовать трансцендентный потенциал ЛСД. Почти тысяча закоренелых алкоголиков получили лечение высокими дозами ЛСД в больнице Уэйберн, и скорость выздоровления была значительно выше, чем при других формах терапии — поразительные 50 %.

Осмонд и его коллеги считали ЛСД самым замечательным наркотиком, с которым они когда-либо сталкивались. Они не видели причин ограничивать свои исследования алкоголиками. Если бы ЛСД изменил взгляд больных людей на мир, разве это не оказало бы столь же мощного воздействия и на других? Имея это в виду, Осмонд и Хаббард выдвинули идею о том, что ЛСД можно использовать для преобразования систем верований мировых лидеров и, таким образом, продвижения дела мира во всем мире. Хотя немногие готовы раскрывать подробности этих сеансов, близкий сотрудник Хаббарда настаивал на том, что они «повлияли на мышление политического руководства Северной Америки». Говорят, что в сеансах с использованием ЛСД участвовали премьер-министр, помощники глав государств, представители ООН и члены британского парламента. «Моя работа, — сказал Хаббард, — заключалась в том, чтобы сидеть на кушетке рядом с психиатром и проводить людей через это, что я и делал».

Влияние Хаббарда на наземные исследования выходило далеко за рамки многочисленных инноваций, которые он внедрил: высокодозной терапии, групповых сеансов, усиления эффекта препарата с помощью стробоскопов и экспериментов по экстрасенсорике под воздействием ЛСД. Его впечатляющий авторитет среди деловых и политических лидеров Соединенных Штатов и Канады позволил ему распоряжаться большими запасами галлюциногена, который он бесплатно раздавал друзьям и исследователям за значительные личные средства. «Это обошлось мне в пару сотен тысяч долларов», — похвастался он. — «Для начала у меня было шесть тысяч бутылок». Когда доктор Росс Маклин, медицинский директор Голливудской больницы в Ванкувере, предложил им создать партнерство и установить цену за введение ЛСД, Хаббард и слышать об этом не хотел. Потому что у капитана была «миссия», как он выразился, и зарабатывание денег никогда не входило в его планы.

Хаббард продвигал свое дело с неутомимым рвением, объезжая Северную Америку и Европу, давая ЛСД каждому, кто был готов стоять на месте. «Люди слышали об этом и хотели попробовать», — объяснил он. В 1950-х и начале 1960-х годов он отвернулся от тысяч людей из всех слоев общества — полицейских, государственных деятелей, промышленников, церковных деятелей, ученых. «Они все думали, что это самое удивительное», — заявил он. — «И я никогда не видел психоза ни в одном из этих случаев».

Когда некоторые медицинские чиновники США пожаловались, что Хаббард не имеет лицензии врача и, следовательно, ему не следует разрешать принимать лекарства, Капитан только рассмеялся и купил докторскую степень в магазине дипломов в Кентукки. «Доктор» Хаббард обладал такими выдающимися полномочиями, что получил специальное разрешение из Рима на применение ЛСД в контексте католической веры. «У него был какой-то невероятный способ получать подобные вещи», — сказал близкий сотрудник, который утверждал, что видел документы из Ватикана.

Среди обращенных Хаббарда был преподобный Дж. Э. Браун, католический священник собора Святого Розария в Ванкувере. После своего посвящения в психоделические мистерии преподобный Браун порекомендовал этот опыт членам своего прихода. В письме к верующим от 8 декабря 1957 года он писал: «Мы смиренно просим Нашу Небесную Мать Деву Марию, помощи всех, кто взывает к Ней, помочь нам познать и понять истинные качества этих психоделиков, все возможности самых благородных способностей человека и, согласно Божьим законам, использовать их на благо человечества здесь и в вечности».

Подобно молекуле, находящейся в состоянии полного кипения, Капитан двигался с большой скоростью во всех направлениях. Он путешествовал по миру на собственном самолете (он был дипломированным пилотом и капитаном морских судов), скупая ЛСД и пряча его, обменивая различные наркотики и создавая подпольный склад. «Я разбрасывал его по дороге», — вспоминал он. Со своим кожаным мешочком, полным «вам-пума», он ездил по кругу, и те, кто принимал его, всегда были благодарны. «Мы ждали его, как маленькая старушка в прерии ждет экземпляр каталога Sears Roebuck», — сказал доктор Оскар Дженигер, психиатр из Лос-Анджелеса.

Доктор Дженигер был частью небольшого круга ученых и литературных деятелей в районе Лос-Анджелеса, которые начали употреблять психоделики на общественных мероприятиях в середине 1950-х годов. Помимо Хаксли и Джеральда Херда, в этих интеллектуальных дискуссиях, вдохновленных наркотиками, участвовали философ Алан Уоттс, глубоководный дайвер Перри Бивенс и исследователи Сидни Коэн, Кит Дитман и Артур Чандлер. Эта неформальная группа была первой, кто использовал ЛСД в социальных целях, а не клинически. Капитан Эл Хаббард, странствующий шаман, регулярно посещавший южную Калифорнию, снабжал группу различными химикатами.

«Нужно было что-то сделать, и я попытался это сделать», — объяснил Хаббард. Он был, по его собственным словам, «катализатором», у которого была «особая, избранная роль». Хотя это, безусловно, точная оценка, он также был агентом другого рода — агентом разведки, — что вызывает некоторые интригующие вопросы о том, чем он занимался на самом деле.

После своих легендарных подвигов в УСС капитан продолжал служить оперативником под прикрытием в различных агентствах правительства США. Например, у него было много контактов с ФБР, и он утверждал, что был близким другом Дж. Эдгара Гувера. «Этот старый хрыч был крутым, действительно крутым», — с восхищением сказал Хаббард. Но когда он попытался наброситься на шефа ФБР, Гувер упрямо отказался. Однако капитану все же удалось передать препарат «нескольким высокопоставленным сотрудникам разведки в Вашингтоне, и всегда с хорошими результатами».

В начале 1950-х годов Хаббарду предложили присоединиться к ЦРУ, но он отказался. «Они так много лгали, так много жульничали. Они мне не нравятся», — прорычал он. «Они паршивые обманщики, сыновья самих дьяволов. Разногласия капитана с Агентством частично проистекали из его безуспешной попытки вернуть зарплату, причитавшуюся ему со времен службы в УСС. «Они обманули меня»..

Хаббард был недоброжелательно настроен по отношению к ЦРУ и по другим причинам. Самое главное, он не одобрял то, что Агентство делало с его любимым ЛСД. «Работа ЦРУ отвратительна», — сказал он. — «Они злоупотребляли ею. Я пытался объяснить им, как им пользоваться, но даже когда они убивали людей, ты ни черта не мог им сказать». (Хаббард был уверен, что Фрэнк Олсон был не единственным человеком, погибшим в результате неожиданных тестов ЦРУ с кислотой.)

«Я не знаю, как обстояли дела Ала в Вашингтоне», — признался доктор Осмонд. «Он был одним из тех блестящих от природы махинаторов». Действительно, Хаббард, казалось, обладал способностью появляться в самых непредсказуемых местах. Молодым человеком во времена Капоне он работал в Министерстве финансов, ловя самогонщиков и гангстеров, которые контрабандой ввозили спиртное в США из Канады. Очевидно, ему удалось снискать расположение обеих сторон во время Сухого закона, поскольку впоследствии он стал заместителем начальника службы безопасности отеля Tropicana в Лас-Вегасе. «С этими мафиози всегда было интересно разговаривать, — заметил Хаббард, — но они никогда не улыбались».

Капитан также работал под прикрытием в ряде других правительственных учреждений, включая Федеральное бюро по борьбе с наркотиками и Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами (в то время, когда обе организации помогали программам ЦРУ по тестированию на наркотики). В середине 1960-х годов он работал в Teledyne, крупном оборонном субподрядчике, в качестве «директора по исследованиям человеческого фактора». В этом качестве Хаббард служил советником и консультантом в объединенном проекте ВМС и НАСА, который включал тестирование воздействия психохимических агентов на недавно разработанную «систему авионики вертолета». Teledyne тесно сотрудничала с различными правительственными организациями, включая ЦРУ, чтобы применить эти методы в дополнительных областях, представляющих военный интерес.

Хотя Хаббард не был оперативником ЦРУ как таковым, его особая область знаний — галлюциногенные препараты — привела его к тесному контакту с элементами шпионского сообщества. ЦРУ, должно быть, знало, что он задумал, поскольку Sandoz и FDA информировали Агентство всякий раз, когда кто-либо получал партии ЛСД. Капитан, конечно же, был одним из их лучших клиентов, поскольку неоднократно приобретал большое количество наркотика.

В некотором смысле «таинственный Эл» воплощает иронию и двусмысленность истории с ЛСД в целом. Как выразился один из его друзей, «Кэппи был своего рода двойным агентом. Он работал на правительство, но по-своему был мятежником». Одни называют его «знахарем», другие описывают его как «неизлечимого негодяя». Являясь самым невероятным сочетанием мистика и деревенщины, Хаббард прежде всего остается загадкой.

— Эл Хаббард был очень странным человеком,» признался коллега-исследователь наркотиков, — но он, вероятно, знал о ЛСД больше, чем кто-либо другой в мире». И хотя в его рассказе много пробелов и нечетких граней, одно можно установить без тени сомнения: его энтузиазм по отношению к ЛСД никогда не ослабевал. «Любой, кто попытается сказать мне, что все это было большой галлюцинацией, должно быть, не в своем уме… То, что я видел с его помощью, было правдой и ничем, кроме правды».

И на прощание он добавил: «Если вы не думаете, что это потрясающе, все, что я могу сказать, это просто дерзайте и попробуйте».

К концу 1950-х, по словам Роберта Бернштейна, бывшего помощника главного хирурга американской армии, «возможно, по совпадению, ЛСД был почти одновременно признан армией как военная угроза, а определенными слоями населения США — как средство самореализации». Какими загадочными характеристиками обладает ЛСД, которые порождают такие разрозненные и, казалось бы, противоречивые точки зрения? Как можно восхвалять один и тот же наркотик как беспрецедентный путь к трансцендентальным или визионерским переживаниям и осуждать как средство, вызывающее психотические интерлюдии?

Первоначально исследователи рассматривали ЛСД исключительно с точки зрения его способности вызывать экспериментальный токсический психоз. ЛСД-опыт был синонимом ЛСД-психоза — «удачные поездки» не были исключением. Эта система отсчета, единодушно разделявшаяся учеными в начале 1950-х годов, была проиллюстрирована комментарием агента ЦРУ, участвовавшего в программе МК-Ультра: «Триппинг и психоз — это одно и то же. Спотыкание может быть ужасным шизоидным ощущением. Также есть гебефреники — счастливые шизофреники. Их переживание похоже на удачную поездку».

Однако в течение нескольких лет из Канады начали поступать сообщения с другим содержанием. После встречи с капитаном Хаббардом небольшой круг исследователей из Саскачевана порвал с психотомиметическим определением и начал исследовать новые направления. Доктор Осмонд заметил значительное расхождение между обычным описанием наркотического опыта как близкой встречи с безумием и теми переживаниями, о которых рассказывали его пациенты, когда им давали ЛСД для лечения их алкогольных проблем. Они часто говорили о сеансе приема ЛСД как о проницательном и вознаграждающем. Многие испытуемые использовали превосходные степени, называя это переживанием необычайной красоты. По мере продвижения исследований в больнице Уэйберн Осмонду и его коллегам стало очевидно, что большинство людей, принимавших ЛСД, не сходили с ума.

Терминология, используемая для описания ЛСД-опыта в научной литературе, не устраивала Осмонда. Такие слова, как галлюцинация и психоз, были нагружены; они подразумевали негативные состояния ума. Психиатрический жаргон отражает патологическую ориентацию, тогда как по-настоящему объективная наука не стала бы выносить оценочных суждений о химических веществах, которые вызывают необычные или измененные состояния сознания. Олдос Хаксли также считал, что язык патологии неадекватен. Они с Осмондом согласились, что необходимо изобрести новое слово, охватывающее весь спектр действия этих препаратов.

Эти двое мужчин были близкими друзьями с тех пор, как Хаксли впервые попробовал мескалин, и они вели оживленную переписку. Сначала Хаксли предложил слово фанеротим, которое произошло от корней, относящихся к «духу» или «душе». Письмо Осмонду содержало следующее двустишие:

На что Осмонд ответил:

И так случилось, что было придумано слово психоделический. Осмонд представил его психиатрическому учреждению в 1957 году. Выступая на заседании Нью-Йоркской академии наук, он утверждал, что галлюциногенные препараты делают «гораздо больше», чем имитация психоза, и поэтому соответствующее название должно «включать концепции обогащения разума и расширения видения». Он предложил нейтральный термин для замены психотомиметического, и его выбор, безусловно, был достаточно расплывчатым. В буквальном переводе психоделик означает «проявляющий разум», подразумевая, что наркотики этой категории не вызывают предсказуемой последовательности событий, а выводят на первый план все, что скрыто в бессознательном. Соответственно, Осмонд признал, что ЛСД может быть ценным инструментом для психотерапии. Это представление представляло собой заметный отход от военно-медицинской парадигмы, которая утверждала, что каждый опыт употребления ЛСД автоматически является экспериментальным психозом.

Доктор Альберт Хофманн, химик, открывший ЛСД, счел выбор Осмонда уместным, поскольку он «лучше соответствует действию этих препаратов, чем галлюциногенный или пси-хотомиметический». Концепция модельного психоза была дополнительно поставлена под сомнение опубликованными отчетами, демонстрирующими, что во многих отношениях сравнение между естественным психозом и психозом, вызванным ЛСД, было поверхностным. В середине 1950-х исследователи Джон Макдональд и Джеймс Гэлвин указали, что шизофреники не испытывают множества зрительных галлюцинаций, характерных для ЛСД и мескалина, но были склонны к слуховым аберрациям, в отличие от наркозависимых. Как ни странно, настоящие шизофреники почти не реагировали на ЛСД, если им не давали большие дозы.

Когда психотомиметическая парадигма начала ослабевать, фокус сместился в сторону исследования терапевтического потенциала ЛСД. В 1950-х годах возникли две формы ЛСД-терапии. «Психолитический» или «освобождающий сознание» подход использовал низкие или умеренные дозы ЛСД в качестве дополнения к традиционному психоанализу. Было заявлено, что применяемый при повторных сеансах, препарат ускоряет процесс психоисследования за счет снижения защитной реакции пациента и облегчения вспоминания вытесненных воспоминаний и травматических переживаний. Избавленный от своего осуждающего отношения, субъект может испытать катарсис в отстраненном и повышенном состоянии осознания, позволяющем ему сохранить свои озарения после того, как действие химического вещества спадет. Техника низких доз практиковалась в основном в Англии, где доктор Рональд Сэ-ндисон основал первую ЛСД-клинику, открытую для публики в 1953 году. Вскоре дополнительные центры, специализирующиеся на этом виде терапии, возникли в Германии, Голландии, Франции, Италии, Чехословакии и нескольких скандинавских странах.

Другой подход быстрее прижился в Канаде и Соединенных Штатах. Психоделическая терапия, разработанная капитаном Элом Хаббардом и популяризированная доктором Хамфри Осмондом, была направлена на достижение мистического опыта или обращения. Процедура включала высокие дозы ЛСД, исключавшие любую возможность того, что защитные силы эго пациента могли противостоять психическому разложению.

Согласно этой терапевтической модели, по мере того, как лекарство начинает действовать, происходит ослабление констант восприятия, и привычные связи субъекта с реальностью приостанавливаются. Это похоже на то, как если бы вас внезапно поместили на полотно Ван Гога: предметы колышутся и дышат, поток раздражителей бомбардирует тело и проникает в него. Сенсорные функции накладываются друг на друга способом, который лучше всего можно описать как полиморфно-извращенный: человек может «слышать» цвета и «видеть» звуки. Мир ощущается как продолжение плоти. Существование — это больше не загадка, которую нужно разгадать, а тайна, которую нужно созерцать.

Во время апофеоза кислотного кайфа самооценка может быть снижена до уровня деперсонализации. Как описывает поэт Октавио Пас в книге «Переменный ток», «Самость исчезает, но никакое другое «я», кажется, не занимает пустое пространство, которое она оставила. Нет бога, скорее божественное. Нет веры, скорее изначальное чувство, которое поддерживает всякую веру, всякую надежду. Мир в кратере вулкана, примирение человека — того, что осталось от человека, — с тотальным присутствием».

Считалось, что такое состояние сознания способствует заживлению глубоко укоренившихся психологических ран. Задача терапевта состояла в том, чтобы помочь пациенту понять и ассимилировать полученный опыт таким образом, чтобы максимизировать личностный рост. Наилучшие результаты были получены, когда терапевт отказался от своего статуса «доктора» и взял на себя роль проводника или наставника, вмешиваясь только для того, чтобы помочь посвящаемому расслабиться и «плыть по течению». Чтобы добиться успеха, терапевт должен был быть хорошо знаком с психоделической средой; этого знакомства можно было добиться, только приняв наркотик и научившись направлять позитивный опыт. (Золотое правило Осмонда: «Начинай с себя».) Нередко проводник принимал небольшое количество ЛСД во время сеанса терапии, чтобы улучшить взаимопонимание со своим пациентом.

Первоначально протестированная на алкоголиках в Канаде с замечательными результатами, высокодозная терапия впоследствии была применена к широкому спектру диагностических категорий: подростковая преступность, наркомания, тяжелый невроз характера и тому подобное. Этот подход был особенно эффективен при лечении людей, которые были эмоционально заблокированы; они смогли, так сказать, преодолеть множество психологических проволочек и добраться прямо до сути дела. Часто те, кто проходил психоделическую терапию, сообщали о драматических изменениях личности, включающих не только облегчение невротических симптомов, но и полную реконструкцию систем ценностей, религиозных и философских верований и основного образа жизни. Многочисленные пациенты утверждали, что несколько сеансов приема ЛСД оказались более плодотворными, чем годы психоанализа, — при значительно меньших затратах. В некоторых случаях впечатляющий успех был достигнут только при приеме одной дозы препарата.

О ЛСД говорили в Голливуде и Беверли-Хиллз в конце 1950-х, когда различные кинозвезды принимали дозы на кушетке психиатра. Участниками таких сеансов были несколько представителей гламурной элиты, каждый из которых был способен вызвать всплеск популярности. Кэри Грант сначала принимал ЛСД под руководством доктора Мортимера Хартманна, а затем с доктором Оскаром Дженигером. Его терапия имела такой успех, что он стал ревностным проповедником ЛСД.

«Всю свою жизнь», — заявил Грант, — я искал душевного покоя. Я исследовал йогу и гипноз и предпринял несколько попыток мистицизма. Казалось, ничто на самом деле не давало мне того, чего я хотел, до этого лечения». Люди из всех слоев общества вторили Гранту, восхваляя препарат, и психиатры, практиковавшие ЛСД-терапию, были завалены вопросами.

Блаженный, океанический, искупительный — эти слова использовались для описания пика ЛСД-трипа. Но у этого есть и другая сторона. Быть выброшенным на обломки в потоках энергии Вселенной может быть как адским, так и небесным испытанием. Обе возможности уходят корнями в опыт деперсонализации или потери эго. ЦРУ не интересовалось терапевтическим применением ЛСД. Напротив, люди из Артишок и МК-Ультра определили препарат как средство, вызывающее тревогу, и они поняли, что было бы относительно легко «сломать» человека, который подвергался воздействию сильно стрессовых раздражителей при высоком содержании кислоты. Как указывалось в одном документе ЦРУ, «[Все], что снижает интегративный потенциал, может способствовать увеличению вероятности того, что человек будет подавлен разочарованиями и конфликтами, с которыми до сих пор успешно справлялся». Мощный разрушающий эго эффект ЛСД идеально подходил для этой цели. Следователи ЦРУ и военные начали использовать наркотик в качестве инструмента психологической пытки.

То, что ЛСД можно использовать как для исцеления, так и для нанесения увечий, подчеркивает важный момент: немедикаментозные факторы играют важную роль в определении реакции субъекта. ЛСД не обладает стандартными эффектами, которые являются чисто фармакологическими по своей природе; огромный диапазон переживаний, вызываемых химическим веществом, проистекает из различий в (1) структуре характера и поведенческих предрасположенностях (или «наборе») субъекта и (2) непосредственной ситуации (или «обстановке»). Если ЛСД вводится в непринужденной и поддерживающей обстановке и субъект предварительно обучен, переживание может быть чрезвычайно приятным. Как выразился доктор Дженигер, «ЛСД благоприятствует подготовленному разуму».

Однако для неподготовленного ума ЛСД может стать кошмаром. Когда препарат вводится в стерильной лаборатории при свете флуоресцентных ламп врачами в белых халатах, которые прикрепляют электроды и небрежно предупреждают испытуемого, что он на некоторое время сойдет с ума, шансы в пользу психотомиметической реакции, или «облома».

Это стало очевидным поэту Аллену Гинзбергу, когда он впервые принял ЛСД в Институте психических исследований в Пало-Альто, Калифорния, в 1959 году. Гинзберг уже был знаком с психоделическими веществами, поскольку неоднократно экспериментировал с пейотом. Однако до сих пор подпольных поставок ЛСД не существовало, и непрофессионалам было практически невозможно раздобыть образцы наркотика. Поэтому он был рад, когда Грегори Бейтсон связал его с командой врачей в Пало-Альто. Гинзберг никак не мог знать, что один из исследователей, связанных с институтом, доктор Чарльз Сэвидж, проводил эксперименты с галлюциногенными препаратами для военно-морского флота США в начале 1950-х годов.

Эксперимент проводился в небольшой комнате, полной медицинского оборудования и ЭЭГ-аппаратов, без внешних окон. Гинзбергу сказали, что он может слушать любую музыку, какую захочет, поэтому он выбрал «Тристана и Изольду» Вагнера и запись Гертруды Стайн. «По какой-то причине», — вспоминал он, — я думал, что ты должен был лечь, как в больнице, на кушетку психиатра, и позволить чему-то медленно поглотить тебя, что и произошло. Я лег, и что-то медленно поглотило меня». Когда Гинзберг начал накуриваться, его подвергли серии психологических тестов — словесные ассоциации, чернильные кляксы Роршаха, арифметические задачи, — которые в то время показались ему совершенно абсурдными. «Какая разница?» — продолжал он спрашивать обслуживающий персонал. Пока они измеряли его психологические реакции, поэт, прочитавший Хаксли, ждал, когда Бог проявится в его мозгу.

Когда пришло время для проведения тестов ЭЭГ, Гинзберг предложил довольно необычный эксперимент, предложенный его другом Уильямом С. Берроузом. Он хотел посмотреть, что произойдет, если он посмотрит на стробоскоп, мигающий синхронно с его альфа-ритмами, пока он под кайфом от кислоты. Врачи подключили мерцающий аппарат к аппарату ЭЭГ, чтобы альфа-волны, исходящие из его мозга, вызывали эффект стробоскопа. «Это было похоже на наблюдение за моим собственным внутренним организмом», — сказал Гинзберг. «Не было различия между внутренним и внешним. Внезапно у меня возникло сверхъестественное ощущение, что я на самом деле ничем не отличаюсь от всего этого механического оборудования вокруг меня. Я начал думать, что если я позволю этому продолжаться, произойдет что-то ужасное. Я был бы поглощен электрической сетью всей страны. Затем я начал ощущать легкое потрескивание в полушариях моего черепа. Я почувствовал, как моя душа высасывается через свет в розетку и гаснет».

Гинзбергу было достаточно. Он попросил врачей выключить мерцающий аппарат, но «сильное беспокойство» не проходило. Клиническая атмосфера лаборатории не позволяла ему расслабиться. По мере того как путешествие затягивалось, он все глубже и глубже запутывался: «У меня было впечатление, что я был незначительным пятнышком в гигантской паутине, и что паук медленно приближался, чтобы схватить меня, и что паук был Богом или дьяволом — я не был уверен, — но я был жертвой. Я думал, что попал в ловушку гигантской паутины неподвластных мне сил, которые, возможно, экспериментировали со мной, или, возможно, были с другой планеты, или принадлежали какому-нибудь сверхправительственному, космическому военному или научно-фантастическому Большому Брату».

Гинзберг провел вечер в доме доктора Джо Адамса, человека, который руководил экспериментом. Он удалился в свою комнату и попытался описать свое первое путешествие с кислотой. Находясь еще под кайфом, он сочинил стихотворение «Лизергиновая кислота», которое начинается следующим заклинанием:

Может показаться, что такие испытания приравниваются скорее к опустошению души, чем к ее искуплению. Но Гинзберг думал иначе. Он и другие поэты и художники, связанные с поколением битников, составили настоящую фармакопею различных лекарств в различных дозировках и комбинациях и публично превозносили их достоинства. Они тоже рассматривали психоделики как «наркотики правды», но, в отличие от ЦРУ, они не пытались контролировать чей-либо разум. Скорее, они использовали эти вещества для утверждения своей творческой автономии. Больше всего битники хотели рассказать правду о своей жизни. В то время как ЦРУ скрывалось и копило информацию, битники были открыты и откровенны в своих путешествиях, освещенных химией. Опьянение было краеугольным камнем бит-литературы, и они описывали свои озарения в поэзии и прозе. Иногда они собирались вместе небольшими группами и позже обменивались заметками о том, как лучше всего подойти к психоделическому сеансу. Ритмы наносили на карту неизведанные зоны человеческой психики, и Гинзберг сравнил эти усилия с «участием в космическом заговоре… с целью воскресить утраченное искусство, или утраченные знания, или утраченное сознание».

Наркотический шаманизм The beatles был связан с романтическими излишествами. В разгар духовного затемнения, вызванного холодной войной, они искали «окончательное решение», которое обеспечило бы видение всех видений. Их привязанность к психоделикам отражала как желание сбежать из мира, который они находили невыносимым, так и желание прикоснуться к скрытым сферам психики. Наркотики сыграли важную роль в катализе их восстания против подавляющего конформизма американской культуры. У The beatles не было ничего, кроме презрения к ограничениям общества, анально зацикленного на успехе, чистоте и материальном обладании. Независимо от того, что мейнстрим пытался скрыть, очернить или иным образом вычеркнуть из опыта, the beats выставляли напоказ. Жажда новых ощущений привела их к поиску трансцендентности с помощью джаза, марихуаны, буддийской медитации и бешеного темпа модного образа жизни.

Именно The beatles наиболее яростно выступали против призрачной сдержанности 1950-х годов. Они понимали, что проблема в значительной степени носит социальный характер, но она была настолько экстремальной, что единственным разумным ответом было стать антисоциальным, объединиться в небольшие группы или клику единомышленников и искать радикальные варианты, выходящие за рамки культурной нормы. Битники были пропагандистами другого типа сознания. Они поощряли американскую молодежь делать первые робкие шаги к психологической свободе от условностей, которые открывали дверь для всевозможных химических экспериментов. The beatles унаследовали любознательность, не по годам развитый «набор» для приближения к опыту употребления наркотиков. Как культурные эмигранты, они связывали психоделики с небольшим всплеском нонконформизма, который в течение следующего десятилетия перерос в массовое восстание.

Терапевтические исследования 1950-х годов открыли новые области исследований для растущего числа молодых психиатров. Особенно многообещающим направлением исследований было использование ЛСД в качестве инструмента для исследования творческих свойств разума. Доктор Оскар Джени-гер (первый человек в США, который провел клиническое исследование ДМТ, или диметилтриптамина, чрезвычайно мощного психоделика короткого действия) отметил, что многие из его пациентов сообщали о ярком эстетическом восприятии, часто приводящем к большему пониманию искусства. Один из его испытуемых утверждал, что один прием кислоты равен «четырем годам учебы в художественной школе», и призывал Дженигера давать препарат другим художникам. Это привело к эксперименту, в котором сто художников рисовали картины до, во время и после ЛСД-опыта. Все, кто участвовал, считали свои ПОСТЛСД-творения лично более значимыми. Впечатленный этими результатами, Джениджер начал давать психоделик различным писателям, актерам, музыкантам и режиссерам, включая таких известных людей, как Анаис Нин, Андре Превен, Джек Николсон, Джеймс Коберн, Иван Торс и великого стендап-комика Лорда Бакли.

Хотя во время кислотного кайфа было создано несколько интересных и в высшей степени оригинальных произведений искусства, творческий эффект ЛСД нельзя измерить исключительно с точки зрения непосредственного художественного результата. Еще более важным является расширение кругозора, острое осознание более широких возможностей, которое сохраняется еще долгое время после того, как действие препарата закончилось. Испытуемые Дженигер часто отмечали связь между состоянием, вызванным приемом наркотиков, и «тем, что они чувствовали, могло быть существенной матрицей, из которой проистекает процесс воображения». Писатель Уильям Берроуз, который самостоятельно экспериментировал с галлюциногенами, согласился с этой оценкой: «Под воздействием мескалина у меня был опыт первого просмотра картины, и позже я обнаружил, что могу видеть картину без употребления наркотика. То же самое понимание музыки или воздействие мощного наркотика, расширяющего сознание, часто приводит к постоянному расширению диапазона переживаний. Мескалин переносит человека в неизведанные области психики, и он часто может найти дорогу обратно без химического руководства».

Предположение о том, что ЛСД может усиливать креативность, было решительно оспорено некоторыми исследованиями, целью которых было измерить нарушение нормального психического функционирования во время наркотического состояния. Расхождение между этими исследованиями и личными показаниями самих артистов подчеркнуло недостатки научного метода работы, который основывался в первую очередь на тестах производительности, способностей и тому подобном. В конце концов, такие тесты дали массу туманных и противоречивых данных, которые проливали мало света на психологическое действие психоделических средств. Доктор Осмонд говорил от имени растущего числа исследователей, когда писал: «Наша озабоченность поведением, поскольку оно поддается измерению, привела нас к предположению, что то, что можно измерить, должно быть ценным, и наоборот… Акцент на измеримом и редуктивном привел к ограничению интереса психиатров к аспектам опыта, которые вписываются в эту концепцию». Согласно Осмонду, наиболее важные черты ЛСД-опыта — ошеломляющая красота, благоговейный трепет и удивление, экзистенциальный вызов, творческие и терапевтические озарения — неизбежно ускользнули бы от ученого, который рассматривал бы их просто как «эпифеномены» объ-ективных» событий».

Так называемый объективистский подход по своей сути был ошибочным не только потому, что он стремился количественно оценить творческий опыт, но и потому, что он игнорировал вклад наблюдателя, который всегда влиял на результаты эксперимента с ЛСД. Высокий уровень кислотности был состоянием повышенной внушаемости и острой чувствительности к сигналам окружающей среды. Следовательно, на реакцию испытуемого в значительной степени влияли ожидания человека, вводящего наркотик. Если ученый рассматривал ЛСД-опыт как по сути «психотический», он невольно способствовал такому типу реакции, как посредством неявного внушения, так и потому, что он не был готов помочь субъекту в интерпретации измененного состояния сознания. В этих обстоятельствах параноидальная реакция с серьезными долгосрочными последствиями не была редкостью. Такие результаты, в свою очередь, привели к чрезмерной генерализации, вплоть до того, что препарат был определен как средство, вызывающее стресс.

Идея о том, что ЛСД можно использовать для лечения психологических проблем, казалась некоторым ученым совершенно абсурдной в свете давнего отождествления препарата с симуляцией психического заболевания. Те, кто действовал в рамках психотомиметики, не осознавали, что экстрафармакологиче-ские переменные — неадекватная подготовка, негативные ожидания, плохо организованные сеансы — были ответственны за побочные эффекты, ошибочно приписываемые специфическому действию препарата. (Согласно сценарию модельного психоза, на самом деле управлять было нечем; просто вводили им дозы и наблюдали реакцию.) Они были потрясены, узнав, что некоторые психотерапевты на самом деле принимали ЛСД со своими пациентами. Это было строгое табу для бихевиори-ста, который отказывался экспериментировать на себе на том основании, что это подорвало бы его способность оставаться полностью объективным.

Пропасть между двумя научными школами возникла не из-за нарушения связи или незнания препарата. Различные методологии коренились в противоречивых идеологических рамках. Бихевиоризм все еще опирался на материалистическое мировоззрение, формализованное Ньютоном, — «психоделические» доказательства соответствовали революционным выводам теории относительности и квантовой механики. Вера в научную объективность была поколеблена в 1927 году, когда физик Вернер Гейзенберг провозгласил «принцип неопределенности», согласно которому в субатомной физике наблюдатель неизбежно влияет на движение наблюдаемых частиц. Исследования с использованием ЛСД и многие другие виды исследований показали, что своего рода принцип неопределенности действует и в психологии, поскольку результаты были обусловлены предвзятыми представлениями исследователя. «Чистый» наблюдатель был иллюзией, и те, кто думал, что они могут провести эксперимент, не «загрязняя» результаты, обманывали самих себя.

Олдос Хаксли считал, что «научный» подход совершенно безнадежен. «Эти идиоты хотят быть павловцами», — сказал он, — [но] Павлов никогда не видел животное в его естественном состоянии, только по принуждению. «Научные» парни с ЛСД проделывают то же самое со своими подопытными. Неудивительно, что они сообщают о психопатах». Практикующие психоделическую терапию, с другой стороны, осознавали сложное взаимодействие между сеттингом и обстановкой и работали над тем, чтобы способствовать прозрению и личностному росту.

Конечно, даже самые лучшие декорации не всегда могут гарантировать легкое, приятное или незамысловатое времяпрепровождение. Целью терапевтического сеанса было не «удачное путешествие» как таковое, а преодоление эмоциональных, творческих или интеллектуальных блокировок и продвижение процесса самопознания — испытания, которое порой могло быть очень болезненным. Некоторые школы психиатрии — например, Р. Д. Лэйнг — признали, что «паника» на самом деле может предвещать позитивный прорыв на новый уровень осознания, если пациент должным образом интегрируется. Идея о том, что турбулентное воздействие кислоты может иметь терапевтические последствия, отражает древнее понимание человеческой психики и принципов, управляющих процессом исцеления.

«Опасное прохождение» через хаотическое царство облома было структурировано в наркотических ритуалах примитивных обществ как часть священного «поиска видения». Ключевой фигурой в галлюциногенной драме был шаман, знахарь, ведун(или женщина-ведунья, как это часто случалось), который воспевал сны и обеспечивал духовный доступ всему племени. Знаток состояния наркотического транса, шаман черпал свою силу в противостоянии ужасу смерти эго — квинтэссенции испытания огнем, которое рассматривалось как необходимая прелюдия к экстатическому перерождению, воскрешению новой личности.

Опыт употребления наркотиков повлиял на каждый аспект жизни в традиционных культурах. С помощью галлюциногенных растений знахарь излечивал больных, общался с духами умерших, предсказывал будущее и посвящал молодых людей через обряды совершеннолетия. Использование веществ, изменяющих сознание, в рамках идеала борьбы и агрессии также было распространено в первобытных сообществах. Какой бы ни была конкретная цель, шаман всегда использовал галлюциноген в церемониальном контексте. Тщательно продуманный набор ритуалов регулировал каждый этап процесса, от сбора корней и трав до приготовления и подачи напитка. Энергетические растения часто были ядовитыми и при неправильной подготовке могли привести к летальному исходу. Только ритуально чистый человек, который выдержал недели или месяцы молитв и поста, часто в изоляции от общины, считался готовым к употреблению этих веществ. Из-за того, что шаман был знаком с состояниями сознания, вызванными галлюциногенами, он или она считались способными проводить других через этот опыт.

«Первобытный человек», — писал Хаксли в 1931 году, «с поразительной тщательностью исследовал фармакологические пути бегства от мира. Наши предки не оставили почти ни одного неоткрытого природного стимулятора, галлюцинан-та или одурманивающего средства. Для Хаксли стремление к трансцендентности и духовидческому опыту было не чем иным, как биологическим императивом. «Всегда и везде, — утверждал он, — люди ощущали радикальную неадекватность своего изолированного «я», а не чего-то другого, чего-то более широкого, чего-то, по выражению Вордсворта, «гораздо более глубоко взаимосвязанного»…. Я живу, но не я, а вино, или опиум, или пейотил, или гашиш живут во мне. Выйти за пределы изолированного «я» — это такое освобождение, что даже когда самопревосхождение происходит через тошноту, переходящую в безумие, через судороги, переходящие в галлюцинации и кому, наркотический опыт рассматривается примитивными и даже высокоцивилизованными людьми как внутренне божественный».

Использование наркотиков, изменяющих сознание, в качестве религиозных таинств не ограничивалось определенным временем и местом, но было характерно почти для каждого общества на планете (возможно, за исключением некоторых эскимосских и полинезийских общин). У ацтеков были пейот и ололиуки, маленькие семена, похожие на чечевицу, содержащие лизергиновую кислоту; аборигены Австралии жевали пи-тури, пустынный кустарник; у аборигенов Верховьев Амазонки была ягэ, виноградная лоза-телепат. Те, кто попадал в священное пространство после употребления этих веществ, часто проецировали экстатические качества на сами растения. Некоторые ученые полагают, что легендарная Сома древней ведической религии в северной Индии на самом деле была мухомором, и есть убедительные доказательства того, что спорынья, из которой получают ЛСД, была таинственным кикеоном, который более двух тысяч лет древние греки использовали в ежегодных Элевсинских мистериях.

Когда христианство было принято в качестве официального вероучения Римской империи в четвертом веке, все другие религии, включая мистерии, были изгнаны. Христианские пропагандисты призывали к уничтожению языческих культов наркотиков, распространившихся по всей Европе после римского завоевания. Подобно своим шаманским предкам, язычество коренилось в восторге, а не в вере или доктрине; его способом выражения были мифы и ритуалы, а те, кто продолжал запретные традиции, обладали обширным хранилищем знаний о травах и специальных лекарствах. Средневековые ведьмы варили отвары с различными галлюциногенными соединениями — бела-донной, терновым яблоком, беленой и буфотенином (получаемым из потовой железы жабы Bufo marinus) — и в полнолуние улетали на своих воображаемых метлах общаться с духами.

Безжалостное подавление европейского колдовства Святой инквизицией совпало с попытками искоренить местное употребление наркотиков среди колонизированных аборигенов Нового Света. Испанцы объявили пейот и листья коки вне закона в Северной и Южной Америке, а британцы позже попытались запретить употребление кавы на Таити. Такие указы были частью империалистических усилий по насаждению нового социального порядка, который клеймил бы психоделический опыт как форму безумия или одержимости злыми духами. Только в конце восемнадцатого века индустриальная цивилизация создала своего собственного «адвоката дьявола», который говорил страстным и лиричным голосом. Романтический бунт означал «возвращение репрессированных», поскольку наркотики были приняты поэтами-мечтателями и художниками, которые жили изгоями в своем собственном обществе. Лауданум, настойка опия, стимулировала литературные таланты Кольриджа, По, Суинберна, Де Квинси и Элизабет Баррет Браунинг, в то время как самые известные французские писатели, включая Бодлера, де Нерваля и Виктора Гюго, собирались в Le Club des Hashischins, прото-богемском анклаве в Париже, основанном Теофилем Готье в 1844 году.

Для поэтов-провидцев современное общество было обломком, и они часто рассматривали опыт употребления наркотиков как мучительное средство к более полноценному существованию, к жизни, более присущей человеку. Именно в надежде облегчить собственное измученное психическое состояние Антонен Арто в 1930-х годах совершил межконтинентальное путешествие, чтобы принять участие в ритуале употребления пейота индейцами тараумара в мексиканском нагорье. Арто предпринял столь рискованное путешествие не как турист или антрополог, а как человек, желающий исцелиться, как духовный изгнанник, стремящийся вновь обрести «Истину, которую теряет европейский мир». Отчаявшийся француз пережил грандиозный облом — «Катаклизм, которым стало мое тело… Эта смещенная конструкция, этот фрагмент поврежденной геологии». И все же каким-то образом, несмотря на кошмарные видения и соматический дискомфорт, ему удалось вычеркнуть из памяти представление о Бесконечности. «Как только человек переживает духовидческое состояние ума, — писал Арто в «Танце с пейотом», — он больше не может путать ложь с правдой. Человек увидел, откуда он пришел и кто он такой, и больше не сомневается в том, кто он такой. Нет никаких эмоций или внешнего влияния, которые могли бы отвлечь его от этой реальности».

Подобно Арто и поэтам-романтикам, некоторые психиатры, применявшие ЛСД в терапевтическом контексте, верили, что разрушительный опыт может иметь лечебный эффект, если позволить ему перейти к разрешению. Многие другие исследователи, однако, отвергли трансцендентальное озарение либо как «счастливый психоз», либо как чушь собачью. Рефлекторная реакция со стороны приверженцев психотомиметики свидетельствовала о глубоко укоренившемся предубеждении против определенных разновидностей опыта. В развитых индустриальных обществах «паранормальные» состояния сознания с готовностью отвергаются как «ненормальные» или патологические. Такое отношение, как культурное, так и профессиональное, сыграло решающую роль в ограничении горизонта научных исследований галлюциногенных агентов.

Томас Кун в книге «Структура научных революций» утверждает, что непреодолимая потребность ученого осмыслить свои данные заставляет его приспосабливать их к преобладающей научной парадигме, которая определяет «законные» проблемы и методы для данной исторической эпохи. Однако бывают моменты, когда ортодоксальная структура не выдерживает веса новых неопровержимых доказательств. Наступает период споров, пока не появляется новая парадигма, которая охватывает и превосходит предыдущую идеологию. В этот переходный период ученых, которые отвергают статус-кво, часто критикуют как эксцентричных, безответственных и ненаучных. Аналогичным образом доказательства употребления психоделиков бросили вызов укоренившемуся мировоззрению психиатрического истеблишмента, и сторонники ЛСД-терапии были безоговорочно осуждены и высмеяны теми, кто был зациклен на концепции модельного психоза.

Доктор Хамфри Осмонд защищал свою позицию, подчеркивая, что патологические предубеждения, с исторической точки зрения, явно были исключением, а не правилом. Во многих культурах, которые были менее развиты технологически, но более экологичны, состояние наркотического транса почиталось как расширение реальности, а не отклонение от нее. Осмонд умолял своих коллег-исследователей не отвергать то, что показалось им необычным или непохожим просто потому, что «это выходит за рамки тех модных стереотипов мышления, которые мы называем логикой и разумом». Он призвал психиатров изменить свое мировоззрение, чтобы полностью реализовать потенциал психоделиков.

В то время как многие молодые врачи откликнулись на его призыв, были и другие, в том числе некоторые влиятельные ученые, работающие по контракту с ЦРУ и военными, которые отказались отказаться от психотомиметической позиции. Дебаты между двумя лагерями достигли апогея на первой международной конференции по ЛСД-терапии в 1959 году. Спонсируемое Фондом Джосайи Мэйси-младшего (временами проводником ЦРУ), это было, пожалуй, самое важное собрание исследователей ЛСД на сегодняшний день, поскольку оно позволило работникам на местах сравнить записи и проанализировать свои находки в группе. Конференцию возглавлял доктор Пол Хох, выдающийся ученый с хорошими связями, который был, по словам Сэнфорда Ангера, «лидером общественного мнения». Хох также был давним консультантом ЦРУ и контрактником Химического корпуса армии США. Доктор Гарольд Абрамсон, ветеран программы ЦРУ МК-Ультра, выполнял обязанности секретаря звукозаписи, а ряд других ученых, которые предоставляли свои услуги ЦРУ и военным, были приглашенными докладчиками. Хох и Абрамсон не просто вникли в свои роли на этом мероприятии. Их статус доминирующих фигур в наземных исследованиях ЛСД свидетельствует о том, в какой степени скрытые интересы повлияли на ход дебатов о галлюциногенных веществах и их эффектах.

Несмотря на многочисленные доказательства обратного, доктор Хох упрямо настаивал на том, что ЛСД и мескалин были «по сути, препаратами, вызывающими тревогу». Он утверждал, что они «не особенно полезны» в терапевтическом контексте, потому что дезорганизуют психическую интеграцию человека. Эксперименты с ЛСД, по словам председателя, нельзя было сравнить с «результатами, полученными у пациентов, где транквилизирующие препараты использовались для уменьшения, а не усиления симптомов пациента».

Доктор Хох был недоверчив, когда другие участники конференции Масу сообщили, что их пациенты находили сеанс приема ЛСД полезным и лично вознаграждали себя и обычно стремились принять препарат снова. «По моему опыту», — заявил Хох, «ни один пациент не просит об этом снова». Его опыт включал следующий эксперимент с мескалином, проведенный на тридцатишестилетнем мужчине с диагнозом «псевдоневро-тический шизофрения».

У него были некоторые зрительные галлюцинации. Он видел драконов и тигров, приближающихся, чтобы съесть его, и реагировал на эти галлюцинации с заметным беспокойством. У него также были некоторые иллюзорные искажения предметов в комнате. Эмоциональными изменениями были настороженность и страх, временами переходящие в панику, постоянное неправильное истолкование окружающего, страх смерти, сильная раздражительность, подозрительность, растерянность и чувство деперсонализации. Он вербализовал чувство деперсонализации как «выплывающее из пространства», казавшееся «между этой жизнью и следующей», и у него было ощущение, что он родился. Параноидальный контент, по сути, касался того, почему врачи делали записи и боялись, что он подвергнется их нападению. Он также выразил экстатическую грандиозную тенденцию испытывать чувство, что он был Богом на небесах, а затем, однако, испытывал чувство пребывания в аду… Ментальная картина была типичной для шизофренического психоза, пока длилось наркотическое воздействие.

В качестве послесловия Хох отметил: «Этот пациент перенес трансорбитальнуто лоботомию и временно продемонстрировал заметное улучшение всех своих симптомов, потеряв большую часть напряжения и тревоги. После операции ему снова ввели мескалин. В основном были выявлены те же проявления, что и до операции, за исключением того, что количественно симптомы были не такими выраженными, как раньше».

Доктор Хох также опробовал лечение электрошоком на пациентах, которым давали мескалин. «Это никак не повлияло на клинические симптомы», — сообщил он как ни в чем не бывало. «Пациенты продолжали вести себя так же, как и до лечения электрошоком». На основании этих тестов Хох пришел к выводу, что электрошок «не оказывает влияния на психические состояния, вырабатываемые мескалином». Он мог бы пересмотреть свою «объективную» оценку, если бы сам принял лекарство и попросил одного из своих помощников подать напряжение, пока он фантастически выключал свет. Но те, кто тайно финансировал его исследования, требовали только, чтобы он раздавал их психически больным и заключенным.

«Интересная теория всегда может превзойти набор фактов», — заявила психолог Одри Холлидей. Она сочла весь психотомический подход виновным в использовании «ненаучных и несдержанных терминов». Тем не менее, семантические неточности все еще обсуждались, даже когда большинство исследователей согласились с тем, что ЛСД на самом деле не имитирует эндогенную шизофрению.

Несмотря на широко распространенное признание того, что концепция модельного психоза изжила себя, психиатрическая ориентация, сформулированная сторонниками убеждения доктора Хоха, в конце концов возобладала. Когда пришло время сложить руки, медицинский истеблишмент и средства массовой информации «подражали» линии, которую годами тайно продвигали ЦРУ и военные, — что галлюциногенные препараты чрезвычайно опасны, потому что они сводят людей с ума, а все эти разговоры о творчестве и личностном росте были просто уловкой. Это восприятие ЛСД определяло основные политические решения, принятые FDA и аппаратом контроля над наркотиками в последующие годы.

Генри Люс, президент Time-Life, был занятым человеком во время холодной войны. Как выдающийся представитель Эйзенхауэра, Даллеса и Pax Americana, он поощрял своих корреспондентов сотрудничать с ЦРУ, а его издательская империя долгое время служила пропагандистским активом Агентства. Но Люсу удалось найти время для экспериментов с ЛСД — не по медицинским показаниям, а просто для того, чтобы испытать наркотик и почерпнуть все удовольствия и озарения, которые он мог дать. Заядлый поклонник психоделиков, он включался с полдюжины раз в конце 1950-х — начале 1960-х годов под наблюдением доктора Сидни Коэна. Однажды медиамагнат заявил, что разговаривал с Богом на поле для гольфа и обнаружил, что Старина был в значительной степени на высоте положения.

Говорят, что во время другой поездки глухонемой издатель услышал настолько чарующую музыку, что зашел в кактусовый сад и начал дирижировать призрачным оркестром.

Доктор Коэн, профессионально связанный с Калифорнийским университетом Лос-Анджелеса и госпиталем ветеранов в Лос-Анджелесе, также отвернулся от жены Генри, Клэр Бут Люс, и ряда других влиятельных американцев. «О, конечно, мы все приняли кислоту. Это была творческая группа — мы с мужем, Хаксли и [Кристофер] Ишервуд», — вспоминала миссис Люс, которая, по общему мнению, была великой дамой послевоенной американской политики. (Совсем недавно она была членом Консультативного совета по внешней разведке при президенте Рейгане, который курирует тайные операции, проводимые ЦРУ.) ЛСД был в порядке вещей для миссис Рейган. Люс, пока это оставалось строго наркотиком для врачей и их друзей из правящего класса. Но ей не нравилась идея, что другие тоже могут захотеть испытать это. «Мы бы не хотели, чтобы все делали слишком много хорошего», — объяснила она.

Однако к этому времени психоделические препараты уже имели определенную известность, во многом благодаря благоприятным отзывам в издательствах Люса. В мае 1957 года журнал Life опубликовал статью об открытии «волшебного гриба» в рамках своей Большой приключенческой серии. Написанный Р. Гордоном Уоссоном семнадцатистраничный разворот, дополненный цветными фотографиями, был хвалебным во всех отношениях. Уоссон, вице-президент J. Р. Morgan and Company, всю жизнь интересовался грибами в качестве личного хобби. Он и его жена Валентина объездили весь мир, пройдя уникальный путь по закоулкам истории в попытке узнать о роли поганок в первобытных обществах. Их путешествия привели их в отдаленные высокогорные районы Мексики, где они встретили знахарку, которая согласилась угостить их теон-анакатлем, или «плотью Бога», как называли божественные грибы. Пережевывая горький гриб, Уоссон был полон решимости сопротивляться его воздействию, чтобы лучше наблюдать за последующими событиями. Но, как он объяснил читателям Life, его решимость «вскоре растаяла под натиском грибов».

Мы никогда так сильно не бодрствовали, и видения приходили независимо от того, были ли наши глаза открыты или закрыты… Они начинались с художественных мотивов, угловатых, которые могли бы украшать ковры, текстиль, обои или чертежную доску архитектора. Они превратились во дворцы с дворами, аркадами, садами — великолепные дворцы, все выложенные полудрагоценными камнями… Позже мне показалось, что стены нашего дома растворились, и мой дух вылетел наружу и я повис в воздухе, рассматривая горные пейзажи, с караванами верблюдов, медленно продвигающимися по склонам, горы, поднимающиеся ярус за ярусом до самых небес… У меня в голове промелькнула мысль: могут ли божественные грибы быть секретом, который скрывается за древними Мистериями? Могла ли чудесная подвижность, которой я сейчас наслаждался, быть объяснением летающих ведьм, игравших столь важную роль в фольклоре и сказках северной Европы? Эти размышления пронеслись в моей голове в то самое время, когда у меня были видения, поскольку действие грибов заключается в том, чтобы вызвать расщепление духа, раздвоение личности, своего рода шизофрению, при которой рациональная сторона продолжает рассуждать и наблюдать за ощущениями, которыми наслаждается другая сторона. Разум прикреплен, как эластичным шнуром, к блуждающим чувствам.

Видения продолжались всю ночь, пока Уоссон лежал на полу крошечной хижины, восхищенный плотью Бога. «Впервые, — писал он, — слово «экстаз» приобрело реальное значение. Впервые оно не означало состояние ума кого-то другого».

Отчет Уоссона представлял собой не что иное, как журналистский прорыв. Массовая аудитория была знакома с таинственным миром химических галлюциногенов, и вскоре сотни людей начали стекаться в Мексику, чтобы найти свой собственный курандеро. В то же время доктор Альберт Хофманн провел химический анализ божественного гриба в лабораториях Sandoz. Он выделил активные ингредиенты и синтезировал новое соединение: псилоцибин. Узнав о достижениях Хофманна, ЦРУ немедленно закупило образцы у Sandoz и переслало материал доктору Харрису Исбеллу в Лексингтонскую наркологическую больницу, где он был протестирован на наркоманах.

Среди тех, чей интерес вызвала статья Уоссона в Life, был молодой профессор по имени Тимоти Лири. Во время новаторских исследований Уоссона Лири делал успешную карьеру клинического психолога. С 1954 по 1959 год он был директором отдела клинических исследований и психологии в больнице Фонда Кайзера в Окленде, Калифорния. Он много публиковался в научных журналах и зарекомендовал себя как восходящая звезда в области поведенческой психологии. Он написал широко известный учебник по психологии и разработал личностный тест под названием «Лири», который использовался ЦРУ, среди других организаций, для тестирования потенциальных сотрудников.

Кульминацией работы Лири стало назначение лектором в Гарвардский университет, где студенты и профессора в течение многих лет служили подопытными кроликами для экспериментов с ЛСД, финансируемых ЦРУ и военными. Его первый семестр в Гарварде прошел относительно спокойно по сравнению с тем, что ожидало его впереди; он вел свои занятия и сотрудничал над другим учебником по психологии. Хотя внешне все казалось хорошо, Лири начал сомневаться в карьере, которую он наметил для себя в зачарованном академическом кругу. Он погряз в кризисе среднего возраста, вызванном двумя неудачными браками; его первая жена покончила с собой. Поворотный момент наступил летом 1960 года, когда Лири, которому тогда было тридцать девять лет, отдыхал на солнечной вилле в Куэр-наваке, Мексика. Друг раздобыл у старой индианки пригоршню волшебных грибов, и после недолгих уговоров Лири запил их несколькими капельками Carta Blanca. В то время Лири даже не курил марихуану. Как и многие, кто экспериментировал с психоделиками, он обнаружил, что его первая поездка оказала глубокое влияние на его взгляд на мир. «Это было прежде всего и, без сомнения, самым глубоким религиозным переживанием в моей жизни», — писал он позже. «Я обнаружил, что красота, откровение, чувственность, клеточная история прошлого, Бог, дьявол — все это находится внутри моего тела, вне моего разума». Трансцендентные последствия этого первоначального путешествия во внутреннее пространство убедили его в том, что нормальный разум представляет собой «статичный, повторяющийся контур». Лири пересмотрел свою задачу как психолога; с тех пор он посвятил свои усилия исследованию веществ, которые намекали на другие реальности и новую концепцию человеческой психики.

Лири вернулся в Гарвард и организовал исследовательский проект по псилоцибину с одобрения доктора Гарри Мюррея, председателя Департамента социальных отношений. Доктор Мюррей, который руководил отделом оценки личности OSS во время Второй мировой войны, проявил большой интерес к работе Лири. Он вызвался принять участие в сеансе приема псилоцибина, став одним из первых из многих преподавателей и аспирантов, попробовавших грибную пилюлю под руководством Лири. Лири получил поставку от Sandoz, которая бесплатно распространяла новый препарат среди исследователей.

Среди тех, кого исследовательский проект Лири произвел наибольшее впечатление, был Ричард Альперт, доцент кафедры образования и психологии в Гарварде. Он и Лири стали партнерами и вместе отправились исследовать эмоциональный и творческий эффект грибной пилюли. На первый взгляд, они были неподходящей командой, учитывая их противоположные личности. Альперт, сын богатого юриста из Новой Англии, был на десять лет моложе и одержим идеей «пробиться» в академический мир. Казалось, он был на верном пути, приобретя все атрибуты успеха — спортивную машину, кашемировые свитера, коктейльные вечеринки, должность преподавателя в престижном университете. Последнее, чего хотел Альперт, — это раскачивать лодку и ставить под угрозу свою карьеру.

С другой стороны, в Лири всегда была бунтарская жилка. Его мать мечтала, чтобы он стал священником, а отец хотел, чтобы он стал кадровым военным офицером. Ни одно из желаний не сбылось. Лири упустил возможность поступить в католическую семинарию и отчислился из Вест-Пойнта после нарушения правил, которое привело к «молчаливому обращению» (форма остракизма) со стороны других курсантов в течение девяти месяцев. Позже он поступил в Университет Алабамы изучать психологию, но был исключен за то, что его поймали в женском общежитии. После недолгой службы Лири возобновил свои занятия психологией, получив докторскую степень в Калифорнийском университете в Беркли. И теперь он был готов к новой схватке с истеблишментом. По его собственным словам, Лири был «красив, опрятен, остроумен, уверен в себе, харизматичен и в этой инертной культуре необычайно креативен».

Составляя планы эксперимента с псилоцибином, Лири и Альперт обратились к двум эссе Олдоса Хаксли: «Двери восприятия» и «Рай и ад». По стечению обстоятельств Хаксли оказался в этом районе в качестве приглашенного лектора Массачусетского технологического института. Пожилой ученый был привлечен к проекту сначала в качестве консультанта, а затем как участник эксперимента с псилоцибином. Он и Лири вместе принимали препарат, и после сеанса они поговорили о том, что делать с этим «философским камнем». Хаксли считал, что лучший способ добиться значительных изменений в обществе — это предложить этот опыт талантливым, знатным, умным богачам и другим людям, занимающим влиятельные посты.

Когда доктор Хамфри Осмонд проезжал через Бостон, Хаксли познакомил его с Лири. Это было в ночь выборов Кеннеди. «Мы поехали к нему домой», — вспоминал Осмонд, — «и Тимоти был в своем сером фланелевом костюме с короткой стрижкой. И у нас с ним состоялся очень интересный разговор. В тот вечер, после того как мы ушли, Хаксли сказал: — “Какой он славный парень!” А потом он заметил, как чудесно было думать, что это будет сделано именно здесь — в Гарварде. Он чувствовал, что психоделики были бы полезны для Академии. На что я ответил: “Я тоже думаю, что он хороший парень. Но тебе не кажется, что он просто немного квадратный?” Олдос ответил: “Возможно, ты прав. В конце концов, разве это не то, чего мы хотим?”»

Лири относительно поздно пришел на сцену психоделических исследований, но с самого начала он и его коллеги не скрывали, откуда они берутся. «Мы бы избегали бихевиористского подхода к осознанию других», — утверждал Лири. «Мы не стремились открывать новые законы, то есть обнаруживать избыточные следствия из наших собственных предпосылок. Мы не должны были ограничиваться патологической точкой зрения. Мы не должны были интерпретировать экстаз как манию, или спокойную безмятежность как кататонию… Ни визионерское состояние как модель психоза».

Первый официальный эксперимент, проведенный группой Лири, был новаторским предприятием в области криминальной психологии. Псилоцибин был введен тридцати двум заключенным Массачусетского исправительного института в Конкорде, тюрьме строгого режима, чтобы определить, поможет ли препарат заключенным изменить свой образ жизни, тем самым снизив уровень рецидивизма. По крайней мере, один член исследовательской группы Лири принимал псилоцибин вместе с заключенными, в то время как другой наблюдатель оставался невозмутимым в течение всего сеанса. Пилотное исследование оказалось успешным в краткосрочной перспективе; только 25 % тех, кто принимал препарат, снова оказались в тюрьме, по сравнению с обычным показателем в 80 %.

Методология исследования Лири сильно отличалась от методологии доктора Харриса Исбелла из ЦРУ, который вводил различные галлюциногены, включая псилоцибин и ЛСД, заключенным в Лексингтонской наркологической больнице. Некоторые держались на высоком уровне в течение шести недель подряд. Эти исследования не были направлены на реабилитацию преступников; напротив, Исбелл и ЦРУ были заинтересованы в том, чтобы накачивать людей наркотиками, чтобы собрать больше данных о разрушительном потенциале веществ, изменяющих сознание. Лири отверг этот манипулятивный подход, полагая, что исследования следует проводить с испытуемыми, а не на них. Все заключенные «Конкорда» были заранее проинформированы о действии препарата, и Лири поощрял своих подопытных вносить свой вклад и критиковать на каждом этапе эксперимента.

Другой аспект исследований Лири был сосредоточен на взаимосвязи между религиозными переживаниями, вызванными наркотиками, и естественными религиозными переживаниями. В необычном эксперименте он стремился определить, были ли трансцендентные переживания, о которых сообщалось во время психоделических сеансов, похожи на мистические переживания, описанные в различных священных Писаниях и сообщенные святыми, пророками и религиозными учителями на протяжении веков. Хотя университетские чиновники отказались спонсировать эксперимент, Лири и его ассистент Уолтер Панке, докторант Гарвардского университета, начали вводить псилоцибин десяти студентам-богословам и профессорам во время службы в Страстную пятницу, в то время как десяти другим давали плацебо. Это был «двойной слепой» эксперимент, в котором ни Лири, ни его испытуемые не знали, кто получал грибную пилюлю, а кто входил в контрольную группу. Результаты исследования были впечатляющими. Девять из десяти получателей псилоцибина сообщили о сильном религиозном переживании, но только один человек из контрольной группы мог сказать то же самое. В своей докторской диссертации Панке пришел к выводу, что переживания, описанные теми, кто принимал наркотик, были «неотличимы от классического мистического опыта, если не идентичны ему».

«Чудо в часовне Марш», как стали называть эксперимент в Страстную пятницу, вызвало бурную дискуссию относительно подлинности «химического» или «мгновенного» мистицизма. Некоторые религиоведы, такие как Уолтер Хьюстон Кларк, профессор психологии религии в теологической семинарии Эндовера Ньютона, и Хьюстон Смит, профессор философии в Массачусетском технологическом институте, поддержали утверждение Лири о том, что при правильном наборе и обстановке психоделики могут быть использованы для создания мистических состояний сознания почти по желанию. Говорили, что эти препараты предлагают не только средство для повышения духовной чувствительности; они также открыли возможность перенести религиозный опыт в лабораторию, где его можно было бы тщательно изучить и, возможно, даже объяснить в научных терминах.

Ортодоксальные религиозные учителя не приветствовали эту перспективу осанной, пороча наркотический опыт как менее подлинную форму откровения. Сторонники психоделиков возражали, что кажущаяся легкость, с которой мистический опыт может быть вызван наркотиками, не отрицает его духовной ценности. Напротив, они полагали, что высокая частота религиозных феноменов, связанных с наркотиками, даже в случаях, когда отсутствовали исключительные обстоятельства, проистекает из того факта, что на фундаментальном уровне человеческий разум связан с Бесконечным; психоделики просто проявили эту основную истину По словам Лири, личная подоплека испытуемого не имела значения. «Вы можете быть заключенным или профессором колледжа», — заявил он. — «У вас все равно будет мистический, трансцендентный опыт, который может изменить вашу жизнь».

В дополнение к серии официальных занятий, группа Лири также самостоятельно проводила психоделические сеансы за пределами университета. Клинические условия были отвергнуты в пользу комфортной обстановки частной квартиры, где испытуемые могли расслабиться и послушать музыку при свечах. Аспиранты и отдельные представители сферы искусств были приглашены принять участие в этих экспериментах за пределами кампуса, и подавляющее большинство сообщили о положительном опыте. «Любой, кто хотел отправиться в это путешествие, мог присоединиться к нам», — сказал Лири.

В декабре 1960 года Аллен Гинзберг и Питер Орловски прибыли в дом Лири в Ньютоне. Хотя Гинзберг был ветераном психоделических трипов, он никогда не пробовал псилоцибин, поэтому, когда представилась возможность, они с Орловски ухватились за нее. Обстановка, созданная Лири, была гораздо более благоприятной, чем в исследовательском институте в Пало-Альто, где Гинзберг принимал ЛСД годом ранее. После проглатывания грибных таблеток Гинзберга слегка подташнивало, но первоначальная тошнота прошла, когда наркотик взял верх над его существом. Он и Орловский были совершенно ошеломлены. Они разделись и прошлись по дому со сверхъестественным блеском в глазах. Гинзберга захлестнул прилив мессианских чувств. «Мы собираемся научить людей перестать ненавидеть…. Начните движение за мир и любовь», — торжествующе провозгласил он. Вот он стоит в гостиной Лири, косоглазый пророк (он снял очки), готовый пройти по улицам совершенно голым и проповедовать наступление новой эры.

Лири не испытывал особого энтузиазма по поводу перспективы того, что один из его подопытных будет разгуливать на людях без одежды посреди зимы. Он убедил Гинзберга, что это не лучшая тактика. Но поэт-битник все еще был полон огня. Он хотел созвониться с Кеннеди, Хрущевым и Мао Цзэдуном на космической рэп-сессии, которая избавила бы их от мелочных зацикленностей на войне. Поскольку это было непрактично, он решил назвать Джека Керуака, автора книги «В дороге», библией поколения битников. Керуак в то время жил со своей матерью в Нортпорте, штат Массачусетс. Когда на связь вышел оператор, Гинзберг представился Богом, желающим поговорить с Керуа-ком. Он повторил свое имл, произнося его по буквам: Джи-О-Ди. Когда он понял, что у него нет номера Керуака, он порылся в записной книжке и попробовал снова. На этот раз он дозвонился до Керуака и настоял, чтобы тот принял грибные пилюли. «Я не могу оставить свою мать», — ответил Керуак. Гинзберг убедил его привести свою мать. Керуак сказал, что перенесет встречу в другой раз.

Когда Гинзберг и Орловски выходили из шестичасового псилоцибинового кайфа, они надели халаты и сели за кухонный стол, потягивая парное молоко и разговаривая с Лири о таблетках. У Гинзберга было несколько откровенных идей о том, что делать с синтетическим грибом. Насколько он был обеспокоен, псилоцибин имел огромное значение далеко за пределами мира медицины; психоделические препараты обещали изменить человечество и вступить в новое тысячелетие, и поэтому никто не имел права скрывать их от обычного гражданина.

В то время как Хаксли предлагал обратиться к лидерам общественного мнения, Гинзберг, типичный сторонник равенства, хотел, чтобы у каждого была возможность принимать препараты, расширяющие сознание. Его план состоял в том, чтобы рассказать все, распространить как можно больше информации. Настало время начать психоделический крестовый поход — а что может быть лучшим местом для начала, чем Гарвардский университет, альма-матер избранного президента Джона Ф. Кеннеди? Лири казался идеально подходящим для руководства такой кампанией. Уважаемый академик, он носил короткие волосы, рубашки на пуговицах и довольно серьезно относился к своей роли ученого. Как иронично заметил Гинзберг, «что сама технология, стереотипизирующая наше сознание и десенсибилизирующая наше восприятие, должна создать свое собственное противоядие…. Учитывая такую историческую комедию, кто должен выйти из Гарвардского университета, как не один-единственный доктор Лири, респектабельный человек, светский человек, столкнувшийся с задачей стать Мессией».

Видение Гинзбергом исторического движения, которое изменит человеческое сознание, задело отзывчивую струну в Лири. «В Гарварде мы размышляли о далекой истории, — вспоминал ЛСД-доктор, — полагая, что пришло время (после поверхностных и ностальгических пятидесятых) для дальновидных видений, зная, что в Америке закончилась философия, что отчаянно нужна новая эмпирическая, осязаемая метафизика; зная в глубине души, что старые механические мифы умерли в Хиросиме, что с прошлым покончено и что политика не может заполнить духовный вакуум». Лири считал, что ограниченное видение реальности, преобладающее в современном обществе, частично объясняется доминирующими наркотиками, алкоголем и кофе. Замените наркотики, и за этим естественным образом последует изменение взглядов: «Политика, религия, экономика, социальная структура основаны на общих состояниях сознания. Причина социальных конфликтов обычно неврологическая. Лекарство — биохимическое».

Задача, стоявшая перед ними, была грандиозной. Гинзберг достал свою маленькую черную записную книжку и начал перечислять имена людей, которых они могли привлечь: художников, поэтов, издателей, музыкантов и так далее. Помимо того, что Гинзберг был одним из самых важных поэтов своего времени, он был своего рода послом культуры. Он вращался в различных кругах, и его контакты были международными по своему масштабу. Он донесет это послание до всех, кого знает.

Гинзберг сорвался с места и сбежал. Он вернулся в Нью-Йорк, вооруженный запасом псилоцибина. В «Файв Спот» в Гринвич-Виллидж он отдал таблетки с грибами Теолониусу Монку, великому джазовому пианисту. Несколько дней спустя Гинзберг зашел к Монку на квартиру, чтобы проверить результаты. Монк выглянул из-за щели в двери, улыбнулся и спросил, нет ли у него чего-нибудь покрепче. Гинзберг также повернулся к Диззи Гиллеспи, который, очевидно, был весьма доволен этим жестом. «О да, — засмеялся он, — все, что поднимет тебе настроение».

В некотором смысле это был способ Гинзберга отплатить исторической услугой; джазовые музыканты подарили битам марихуану, а теперь биты приобщили джазовых котов к психоделикам. Весть о новых наркотиках быстро распространилась по джазовой сцене, и многие музыканты, включая многих выдающихся игроков в этой области, экспериментировали с психоделиками в начале 1960-х годов. Джон Колтрейн, признанный мастер игры на тенор-саксофоне, принимал ЛСД и сообщил по возвращении из своего внутреннего путешествия, что он «осознал взаимосвязь всех форм жизни».

Именно благодаря Гинзбергу о существовании исследовательского проекта Лири стало известно сети Beat network. Когда Нил Кэссиди услышал о грибных пилюлях, он помчался в Кембридж на встречу с профессором. «Это философия!» — воскликнул Кэссиди. — «Это «Роллс-ройс» допинга, абсолютный кайф». Керуак договорился попробовать экстракт гриба, не отходя от матери. В письме Керуака к Лири «Дорогой тренер» описывается, как он споткнулся в ее доме в день инаугурации президента Кеннеди.

В основном я чувствовал себя плывущим ханом на ковре-самолете со своими интересными помощниками и богами…. Мы были на грани того, чтобы бездельничать в облаках и смотреть фильм о существовании… Все казались невинными… Это было определенное Сатори. Полный экстрасенсорного ясновидения (но вы должны помнить, что это и вполовину не так хорошо, как мирный экстаз простого транса Самадхи, как я описал это в «Бродягах Дхармы»)… Способность запоминать имена и то, что человек узнал, обострилась настолько фантастически, что мы могли бы развить величайших ученых в мире с помощью этого материала.

Письмо было подписано: «Ну, хорошо. Когда-нибудь будешь играть в футбол?»

Еще одним писателем, которого Гинзберг ввел в круг Лири, был поэт Чарльз Олсон, бывший ректор колледжа Блэк Маунтин в Северной Каролине. Человеку с потрясающим интеллектом, Олсону было пятьдесят лет на момент его психоделического посвящения. Его рост составлял шесть футов семь дюймов, у него были непослушные пряди седых волос, и говорил он глубоким звучным голосом. Олсон вспоминал, как впервые попробовал псилоцибин: «Я был так накачан бурбоном, что воспринял его как горсть арахиса. Я продолжал забрасывать арахис — и грибы — в рот». Он описал этот опыт как «праздник любви, пилюлю правды… Это делает тебя именно тем, кто ты есть».

Олсон испытывал сильное влечение к этому грибу. Он подумал, что это «ужасно жаль, что у нас его нет в обычной аптеке в виде пива, потому что это, очевидно, привлекательная и полезная, нормальная еда». Но он также сразу почувствовал, что психоделики представляют собой серьезную угрозу существующему положению вещей. После того как действие наркотика закончилось, его первыми словами, обращенными к Лири, были: «Когда они придут за тобой, ты можешь спрятаться в моем доме». Лири, будучи человеком аполитичным, без долгих раздумий отмахнулся от замечания. Он и не подозревал, что ЦРУ уже следило за его выходками в Гарварде.

Олсон восхищался Лири за его наглость, но он также считал доброго профессора немного безрассудным, полагая, что счастье снизойдет одним махом, если мир внезапно станет безукоризненным. «Лири обычно утверждал, что это было десятилетие грибов, — прокомментировал Олсон, — и если мы не добьемся мира, включив всех, раса будет уничтожена… Я сам думаю, что с самого начала это была довольно тонкая политика».

Оглядываясь назад, Гинзберг признал: «Вероятно, мы слишком обращали в свою веру». Возможно, именно его мессианский энтузиазм раздражал Роберта Лоуэлла, поэта из Новой Англии и лауреата Пулитцеровской премии, которого Гинзберг подсадил на псилоцибин. Лоуэлл не слишком благожелательно отозвался о конце сеанса в своей квартире. Когда Гинзберг уходил, он попытался успокоить Лоуэлла, сказав ему: «Любовь побеждает все». На что выдающийся поэт ответил: «Не будьте слишком уверены». Писатель Артур Кестлер также критически отнесся к эксперименту с грибами. «Это, без сомнения, замечательно», — сказал он Лири на следующий день после того, как споткнулся, — «но это подделка, эрзац. Мгновенный мистицизм… В нем нет мудрости. Прошлой ночью я разгадал тайну вселенной, но сегодня утром забыл, в чем она заключалась».

Но самый суровый упрек высокомерному оптимизму гарвардской группы был еще впереди. Лири очень хотел, чтобы Уильям Берроуз принял грибные пилюли. Берроуз, автор книги «Голый обед», был чем-то вроде наставника для поколения битников. Летом 1961 года Лири отправился в Танжер, где в то время жил Берроуз. Он работал над новым романом «Программная машина», курил значительное количество марокканского кифа и экспериментировал с аппаратом мерцания, разработанным его другом Байроном Гайсином, который вызывал галлюцинации, подобные мескалину или ЛСД. Поэты Алан Ансен и Грегори Корсо присутствовали на сеансе вместе с Лири и Гинзбергом. Все началось с плавания, когда они прогуливались в теплом лунном свете, накачанные псилоцибином. Но настроение быстро изменилось, как только стало очевидно, что гриб пришелся Берроузу не по вкусу. «Не годится, не годится», — он продолжал качать головой. Он отделился от остальных и переждал «кайф» в уединении.

Берроуз никогда не употреблял наркотики просто для развлечения. Несмотря на свой псилоцибиновый облом, он согласился поехать в Кембридж для участия в дальнейших экспериментах по изменению сознания. Берроуз с нетерпением ждал возможности поработать с сенсорной депривацией и погружными резервуарами, стробоскопами, аппаратами для измерения мозговых волн и всеми техническими чудесами, которые мог предложить престижный университет. Но его надежды рухнули, как только он поступил в Гарвард. Все, что он нашел, — это полупостоянная коктейльная вечеринка с юшкой интеллектуалов с сияющими глазами, несущих какую-то недоделанную чушь о братской любви. Лири продолжал рекламировать псилоцибин как пилюлю просвещения, панацею от всех болезней общества. Для Берроуза этот взгляд был слишком упрощенным. Соглашаясь с тем, что галлюциногенные препараты могут открыть двери восприятия, он признавал, что только сознательное культивирование новых привычек сознания может придать таким видениям непреходящую значимость. «Помните, все, что можно сделать химически, можно сделать и другими способами», — настаивал он. «Вам не нужны наркотики, чтобы получить кайф, но наркотики действительно служат полезным сокращением на определенных этапах тренировок». Берроуз уже пробовал наркотики как средство самореализации и пытался двигаться дальше. После короткого пребывания в Кембридже он навсегда ушел из психоделического клана.

Берроуз остро осознавал темную сторону американской политики, и у него были некоторые зловещие предчувствия относительно надвигающейся психоделической революции. Несмотря на безудержный энтузиазм к галлюциногенам среди его сверстников, он подозревал, что зловещие силы также заинтересованы в этих наркотиках и что Лири и его приспешники, возможно, играют им на руку. Берроуз опасался, что психоделики могут быть использованы скорее для контроля, чем для освобождения масс, изголодавшихся по зрению. Он понимал, что искатель просветления особенно уязвим для манипуляций извне, и он высказал срочное предупреждение на этот счет во вступительных отрывках «Нового экспресса», опубликованных в 1964 году.

«Рискуя оказаться самым непопулярным персонажем во всей художественной литературе — а история есть художественная литература, — я должен сказать следующее:

Сводите воедино последние новости — Спрашивайте дальше, от государства к деятелю — Кто монополизировал Бессмертие? Кто монополизировал Космическое Сознание? Кто монополизировал любовь, секс и мечты? Кто монополизировал время, жизнь и состояние? Кто отнял у вас то, что принадлежит вам?… Послушайте: Их Сад наслаждений — это конечная канализация… Их Бессмертие, Космическое Сознание и Любовь — дерьмо второго сорта… Держитесь подальше от Сада наслаждений… Отбросьте их эрзац — Бессмертие… Выбросьте их наркотики в канализацию — Они отравляют и монополизируют галлюциногены — научитесь делать это без всякой химии».

Вскоре после того, как Берроуз покинул Кембридж, на сцене появилась еще одна фигура, которой было суждено значительно повысить ставки. Его звали Майкл Холлингсхед, и он оказал глубокое влияние на Лири и его соратников. Искусный англичанин с острым чувством юмора, Холлингсхед когда-то работал в Британском культурном обмене. Живя в Нью-Йорке, он приобрел полный грамм ЛСД-25 (достаточно для десяти тысяч доз), который он разделил со своим коллегой доктором Джоном Бересфордом. Они смешали ЛСД с сахарной пудрой и дистиллированной водой в баночку из-под майонеза, пробуя божественное лакомство ложками. Холлингсхед и раньше курил травку и гашиш, но это было совсем другое дело. Двери восприятия не только широко распахнулись, они слетели с косяков: «То, что я пережил, было равносильно освобождению тела от смерти. Я буквально вышел из оболочки своего тела в какую-то другую странную страну непохожести, которую можно постичь только с точки зрения изумления и тайны, экстатической нирваны».

Вернувшись из своего первого психоделического путешествия, он позвонил Олдосу Хаксли, чтобы спросить его совета о том, что делать с волшебным граммом кислоты. В тот момент Холлингсхед не был уверен, действует ли ЛСД скорее сбиваю-ще с толку, чем просветляюще. Наркотик разрушил его самоощущение: «Реальность, на которой я сознательно основывал свою личность, растворилась в майе, галлюцинаторном фасаде. Лишенный одного вида реальности и не желающий или неспособный извлечь выгоду из возможностей другого, я остро осознавал свою беспомощность, свою крайнюю мимолетность, свое подвешивание между двумя мирами, одним внешним, а другим полностью внутренним». Более того, он был финансово обездолен, и его брак разваливался. Хаксли отнесся к этому с пониманием. Он предложил Холлингсхеду поступить в Гарвард и познакомиться с Тимоти Лири. Хаксли заверил его, что если и есть в Соединенных Штатах какой-нибудь исследователь, заслуживающий внимания, то это доктор Лири.

Холлингсхед уехал в Кембридж со своей майонезной банкой. Лири изо всех сил старался помочь своему посетителю. Он предложил Холлингсхеду бесплатную комнату у себя на чердаке, одолжил ему немного денег и пригласил присоединиться к исследовательской группе по псилоцибину. Естественно, Лири угостил своего гостя грибами, и хотя Холлингсхед хорошо провел время, наркотик был не таким сильным, как ЛСД. Холлингсхед оказал любезность, предложив хозяину немного кислоты, но Лири не горел желанием принимать ее. Очевидно, он придерживался мнения, что если вы попробовали один психоделик, то перепробовали их все.

Однажды вечером Холлингсхед проезжал мимо дома Лири с Мейнардом Фергюсоном, трубачом, и его женой Фло. Они курили косяк в машине. Холлингсхед рассказал им об ЛСД, и им стало очень любопытно. В конце концов он принес свою банку из-под майонеза, и они все приняли по одной порции. В течение часа лекарство начало действовать. Фло считала это фантастическим, и Мейнарду пришлось согласиться; это определенно привело тебя туда. Когда Лири заметил, что лицо Фергюсона светится, как электрический тостер, он решил присоединиться к ним. Он набрал полную ложку и вскоре уже летел.

Это произошло внезапно и непреодолимо. Бесконечное глубокое болото какой-то другой планеты, изобилующее энергией и жизнью, а в болоте росло огромное дерево, ветви которого были раскинуты на мили в высоту и мили в ширину. И тогда это дерево, подобно космическому пылесосу, заработало, и каждая клеточка моего тела погрузилась в корни, сучья и листья этого дерева. Кувыркаясь и вращаясь, вниз по мягким волокнистым дорожкам к какой-то центральной точке, которая была просто светом. Просто светом, но не просто светом. Это был центр Жизни. Пылающая, ослепительная, пульсирующая, сияющая сердцевина, чистый пульсирующий, ликующий свет. Бесконечное пламя, которое содержало в себе все — звук, прикосновение, клетку, семя, чувство, душу, сон, славу, прославляющего, Бога, суровое око Бога. Слившись с этим пульсирующим пламенем, можно было выглянуть наружу, увидеть всю космическую драму и принять в ней участие.

Лири был ошеломлен силой препарата. После своего первого употребления кислоты он бродил ошеломленный и сбитый с толку. Что делать, спросил он себя, теперь, когда рутинная рутина жизни казалась такой бесполезной и искусственной? Не зная, к кому обратиться, он вцепился в Холлингсхеда как в своего гуру. Лири целыми днями ходил за ним по пятам, относясь к англичанину с благоговением. Он был убежден, что этот пузатый шутник, постоянно курящий, с розовыми прожилками на лице от алкоголя, был посланником Самого Господа. Ричард Альперт и Ральф Метцнер, двое ближайших сотрудников Лири, были раздосадованы, увидев его в таком беспомощном состоянии. Они подумали, что он действительно свихнулся, и обвинили Холлингсхеда. Но это был только вопрос времени, когда они тоже попробовали содержимое банки из-под майонеза. Холлингсхед дал препарат всем участникам псилоцибинового проекта, и с тех пор ЛСД стал частью их исследовательского репертуара.

Те первые дни в Гарварде были полны особой таинственности и волнения. «Включение» еще не отождествлялось с определенным образом жизни или набором ценностей, и не существовало карт или указателей пути. Тем, кто пускался в эти сокрушительные внутренние путешествия, все казалось возможным. Как будто все оковы внезапно были сняты. «ЛСД сопряжен с риском», — сказал Холлингсхед. «Это было анархично; это опрокинуло наши тележки с яблоками, торпедировало наши лелеемые иллюзии, саботировало наши убеждения… И все же были некоторые из моего крута, которые вместе с Рембо могли сказать: «Я мечтал о крестовых походах, бессмысленных открытиях, республиках без истории, моральной революции, смене рас и континентов. Я верил во все эти чудеса».

Не все были очарованы психоделической сценой ренегатов в Гарварде. Конфиденциальный меморандум, выпущенный Управлением безопасности ЦРУ, которое использовало ЛСД для целей допросов с начала 1950-х годов, предполагал, что определенный персонал, связанный с ЦРУ, мог быть связан с группой Лири. Такая перспектива привела в замешательство сотрудников службы безопасности, которые сочли галлюциногенные препараты «чрезвычайно опасными». «Неконтролируемые эксперименты в прошлом приводили к трагическим обстоятельствам, и по этой причине прилагаются все усилия, чтобы контролировать любую причастность к этим наркотикам», — сообщил агент ЦРУ. Документ завершался конкретной директивой: «Информация, касающаяся использования этого типа препарата в экспериментальных или личных целях, должна быть сообщена немедленно… Кроме того, любая информация персонала Агентства, связанного с… Докторами. Также следует сообщить об АЛПЕРТЕ, ЛИРИ или о любой другой группе, занимающейся подобным видом деятельности».

Известно, что в этот период Лири давал ЛСД Мэри Пиншо, художнице и известной вашингтонской светской львице, которая была замужем за Кордом Мейером, высокопоставленным сотрудником ЦРУ. (Мейер курировал проникновение ЦРУ в Национальную студенческую ассоциацию США и Конгресс за свободу культуры в Европе, которые оказывали финансовую поддержку многочисленным либеральным интеллектуалам и писателям времен холодной войны.) Лири и Пиншо подружились во время ее случайных визитов в Кембридж в начале 1960-х годов. Она попросила его научить ее, как проводить сеанс приема ЛСД, чтобы она могла представить препарат своим кругам в Вашингтоне. «У меня есть друг, который является очень важным человеком», — призналась она Лири. «Он очень впечатлен тем, что я рассказал ему о моем собственном опыте употребления ЛСД и о том, что ему рассказали другие люди. Он хочет попробовать это сам». Лири был заинтригован, но Пиншо не сказала ему, на кого она намеревалась натравить. Она также не сообщила своему ЛСД-наставнику о своем браке с важной шишкой из ЦРУ.

Лири объяснил основные правила, касающиеся сета и постановки, подчеркнув важность комфортной, чувственной обстановки для ЛСД-трипа. Время от времени Пиншо докладывал ему. «Я не могу рассказать вам всех подробностей», — сказала она, «но высокопоставленные люди в Вашингтоне включились. Вы были бы поражены изощренностью некоторых наших лидеров. Мы собираем небольшую компанию…»Лири никак не мог знать, что Мэри Пинчот была одной из подружек президента Кеннеди и что они с Кеннеди вместе курили травку в Белом доме. Пиншо была убита менее чем через год после убийства Кеннеди, а ее дневник исчез из дома.

Когда Лири узнал о смерти Пиншо, он вспомнил их разговоры об ЛСД. В разное время она намекала, что ЦРУ следит за его деятельностью. Поскольку исследования наркотиков имеют жизненно важное значение для американской разведки, Пиншо сказал ему, что ему будет разрешено проводить свои эксперименты до тех пор, пока они не выйдут из-под контроля.

Но Лири проигнорировал ее совет. Весной 1962 года он опубликовал статью в Журнале ученых-атомщиков, предупреждающую, что русские могут попытаться подорвать Соединенные Штаты, сбросив несколько фунтов ЛСД в водопровод крупных городов. Лири утверждал, что единственный способ подготовиться к такой атаке — это сначала дозировать наши собственные резервуары в качестве меры гражданской обороны, чтобы люди знали, чего ожидать. Неудивительно, что это предложение не получило должного отклика в научном сообществе. Ряд исследователей, спонсируемых ЦРУ и военными, начали яростные нападки на Лири и Альперта. Доктор Генри Бичер, уважаемый сотрудник Гарвардской медицинской школы, проводивший эксперименты с наркотиками для ЦРУ, высмеял методологию исследования Лири, заявив, что это напоминает ему «Признания (Томаса) де Квинси о потребителе опиума, а не современное научное исследование субъективных реакций на наркотики». Доктор Макс Ринкель, ветеран программы ЦРУ МК-Ультра, осудил Лири в Harvard Alumni Review, как и доктор Роберт Хит, давний контрактник ЦРУ и армии. По мнению Хита, само понятие расширения сознания было бессмысленной абстракцией, и повреждение нервной системы человека опасными химическими веществами могло привести только к патологическим состояниям, которые могли иметь долгосрочные негативные последствия.

Когда слух о кислотных выходках Лири распространился по Гарварду, университетские чиновники начали нервничать. Напряженность достигла точки кипения во время собрания преподавателей в марте 1962 года. Оппоненты Лири обвиняли его в том, что он проводил свои исследования наркотиков небрежно и безответственно. В частности, они ссылались на тот факт, что квалифицированные врачи редко присутствовали; более того, сам Лири получал кайф от своих подопытных. Признавая, что он действовал вне медицинских рамок, Лири стоял на своем и подчеркивал, что прием ЛСД пациентом был обычной практикой среди многих психиатров. Кроме того, поскольку психоделики являются как образовательными, так и медицинскими средствами, они должны быть доступны за пределами медицинской профессии для исследовательских целей. Лири утверждал, что только потому, что кто-то был врачом, не означало, что он был квалифицирован для применения ЛСД, особенно если он сам никогда не пробовал этот препарат.

Хотя добровольцы Лири редко страдали от неблагоприятных последствий, ряд преподавателей все еще испытывали серьезные опасения по поводу проекта с псилоцибином. Как сказал на встрече доктор Герберт Келман, получатель небольшого гранта от связанного с ЦРУ Фонда экологии человека: «Я сомневаюсь, реализуется ли этот проект как интеллектуальное начинание или как новый вид опыта, предлагающий ответ на проблемы человека».

На следующий день сенсационный отчет о драке на факультете появился в Harvard Crimson, школьной газете. Эта история была немедленно подхвачена бостонской прессой, что побудило Управление по контролю за продуктами питания и лекарствами США провести расследование, которое оказало помощь ЦРУ в тестировании на наркотики. Месяц спустя Лири был уведомлен, что он не может продолжать свои исследования, если при введении лекарств не будет присутствовать врач. ЛСД, утверждало FDA, был слишком мощным и непредсказуемым, чтобы оставлять его в руках безответственных людей, особенно когда они выступали за его использование не в научных или медицинских целях, а для получения так называемых религиозных переживаний.

Фактически правительство встало на сторону медицинского учреждения, тем самым узаконив его как единственную инстанцию в этих вопросах. Лири и Альперту было приказано передать свой запас псилоцибина университетской службе здравоохранения, и был сформирован специальный профессорско-преподавательский комитет для консультирования и наблюдения за будущими экспериментами. К концу года проект по производству псилоцибина был официально прекращен. «Эти препараты, очевидно, вызывают панику и временное помешательство у многих чиновников, которые их не принимали», — съязвил Лири, неохотно раскошеливаясь на свою заначку. Мятежный профессор считал, что врачи кровно заинтересованы в том, чтобы психоделики не попали в руки непрофессионалов. Он обвинил правительство и медицинский истеблишмент в заговоре с целью подавления ценных методов исследований.

Буйный стиль Лири привел в ярость членов академического сообщества. Даже некоторые из его потенциальных союзников предложили ему немного смягчить его. Они опасались, что его выходки могут поставить под угрозу других исследователей психоделиков. Такого же мнения придерживался и капитан Эл Хаббард, неисправимый супершпион, который навещал Лири в Гарварде. «Тим понравился мне, когда мы впервые встретились», — вспоминал Хаббард, «но я десятки раз предупреждал его». В недвусмысленных выражениях капитан сказал Лири, чтобы он поддерживал респектабельность своих исследований, играл в мяч с системой. Хаббард прекрасно осознавал силу имени Гарварда и пытался протянуть руку помощи, поставляя наркотики молодому профессору. Но в конце концов два пионера ЛСД поссорились. «Я дал материал Лири», — сказал капитан, — и оказалось, что он совершенно никуда не годится…. Он казался человеком с благими намерениями, но потом перестарался».

Спор о методологии исследования Лири быстро перерос в перепалку с сообщениями о том, что в кампусе Гарварда циркулировали кусочки сахара, сдобренные ЛСД. Неподтвержденных историй о диких вечеринках с ЛСД и студентах, продающих поездки на черном рынке, было множество. Лири мало что сделал, чтобы успокоить свое начальство. «ЛСД настолько силен», — криво усмехнулся он, — «что одна введенная доза может породить тысячу слухов». Хотя Лири никогда напрямую не обвиняли в торговле наркотиками, его репутация раскованного и пребывающего в эйфории человека заставила многих предположить, что он был связан с подпольным снабжением. Это был случай вины в результате предполагаемой связи, и это оказалось той соломинкой, которая сломала спину верблюду.

В мае 1963 года Ричард Альперт был в срочном порядке уволен со своего преподавательского поста за нарушение соглашения не давать ЛСД студентам старших курсов. Это был первый случай увольнения преподавателя Гарварда в двадцатом веке. «Когда-нибудь это будет довольно забавно, — сказал он репортеру, — что профессора уволили за то, что он предоставил студенту «самый глубокий образовательный опыт в моей жизни». Именно так он и сказал декану, что это было. Несколько дней спустя академический топор обрушился и на Лири, после того как он не смог присутствовать на заседании комитета по программе с отличием — довольно жалкое оправдание, но к этому времени университетское начальство было радо избавиться от него под любым предлогом.

Лири был невозмутим таким поворотом событий. ЛСД, как он лаконично заявил, был «важнее Гарварда». Он и Альперт опубликовали заявление для Harvard Review, в котором назвали университет «аппаратом Истеблишмента для подготовки контрактников по сознанию», «интеллектуальным министерством обороны». Скандал в Гарварде стал горячей новостью. В последующие месяцы большинство крупных журналов США опубликовали статьи об ЛСД и его главном стороннике. Лири внезапно стал «мистером ЛСД», и он приветствовал огласку. Широкое освещение в средствах массовой информации, несомненно, подстегнуло рост психоделического андеграунда.

Получив отпор со стороны академических и медицинских властей, Лири решил обратиться непосредственно к людям — в частности, к молодежи. Он был убежден, что откровение и революция близки. Надежда на будущее основывалась на простом уравнении: чем больше людей включится, тем лучше. Это был бы ремейк «Крестового похода детей» двадцатого века, в котором легионы обдолбанной молодежи маршировали бы вперед, к Земле Обетованной. Лири возьмет на себя роль первосвященника, призывая своих братьев «включиться, настроиться и уйти». С помощью средств массовой информации его евангелие разнесется по всей стране. «С этого времени, — сказал он, — мы считали себя невольными участниками социального процесса, который был слишком силен, чтобы мы могли его контролировать или более чем смутно понимать».

Когда ЛСД впервые был представлен в Соединенных Штатах в 1949 году, он был хорошо принят научным сообществом. Менее чем за десять лет препарат занял высокое положение среди психиатров. ЛСД-терапия ни в коем случае не была причудой или однодневным мероприятием. На эту тему было написано более тысячи клинических работ, в которых обсуждалось около сорока тысяч пациентов. Сообщалось о благоприятных результатах, когда ЛСД использовался для лечения тяжелых устойчивых психических состояний, таких как фригидность и другие сексуальные отклонения. Резкое уменьшение симптомов аутизма наблюдалось у сильно замкнутых детей после приема ЛСД. Было также обнаружено, что препарат облегчает физические и психологические страдания неизлечимых онкологических больных, помогая им смириться с мучениями и тайной смерти. И хронические алкоголики продолжали получать пользу от психоделической терапии. Один увлеченный исследователь зашел так далеко, что предположил, что с помощью ЛСД можно было бы очистить скид-роу в Лос-Анджелесе.

Скорость выздоровления или значительного улучшения часто была выше при терапии ЛСД, чем при использовании традиционных методов. Более того, его риски были невелики по сравнению с опасностями других широко используемых и официально санкционированных процедур, таких как электрошок, лоботомия и так называемые антипсихотические препараты. Доктор Сидни Коэн, человек, который отвернулся от Генри и Клэр Бут Люс, подтвердил достоинства ЛСД после проведения углубленного опроса американских и канадских психиатров, которые использовали его в качестве терапевтического инструмента. Сорок четыре врача ответили на анкету Коэна, предоставив данные о пяти тысячах пациентов, принявших в общей сложности более двадцати пяти тысяч доз либо ЛСД, либо мескалина. Наиболее частой жалобой, озвучиваемой психоделическими терапевтами, была «неуправляемость». Из двадцати пяти тысяч обследованных случаев было зарегистрировано только восемь случаев «психотической реакции продолжительностью более сорока восьми часов». Не было указано ни одного случая зависимости, ни каких-либо смертей от токсического воздействия. На основании этих выводов Коэн утверждал, что «при соблюдении надлежащих мер предосторожности психоделики безопасны, когда их назначают избранной группе здоровых людей».

К началу 1960-х годов казалось, что ЛСД суждено занять нишу на полке фармакологов. Но затем переменчивые ветры медицинской политики начали меняться. Представители Американской медицинской ассоциации (АМА) и Управления по контролю за продуктами питания и лекарствами начали осуждать препарат, и психоделическая терапия быстро приобрела общественную и профессиональную дурную славу. Конечно, определенная непримиримость возникает всякий раз, когда новая форма лечения угрожает вытеснить более традиционные методы, но это само по себе не может объяснить внезапный разворот многообещающей тенденции, которая формировалась десять лет.

Одной из причин, по которой медицинскому учреждению было так трудно справиться с доказательствами наличия психоделиков, было то, что ЛСД нельзя было оценить, как большинство других наркотиков. ЛСД не был лекарством в обычном смысле этого слова; не было гарантии, что он облегчит конкретный симптом, такой как простуда или головная боль. В этом отношении психоделики не соответствовали основным представлениям западной медицины. Отношения FDA с этим классом химических веществ стали еще более проблематичными в свете заявлений о том, что ЛСД может помочь здоровым. Большинство врачей автоматически отвергли идею о том, что наркотики могут принести пользу кому-то, кто явно не болен.

В 1962 году Конгресс принял правила, которые требовали, чтобы безопасность и эффективность нового лекарственного средства были доказаны в отношении состояния, при котором оно должно было продаваться на коммерческой основе. ЛСД, согласно FDA, не удовлетворял этим критериям. С тех пор разрешенное распространение препарата строго контролировалось. Любой, кто хотел работать с ЛСД, должен был получить специальное разрешение от FDA. Предположительно, ограничительные меры были разработаны для того, чтобы отсеять «плохих парней», как выразился один из отчетов, и тем самым застраховаться от злоупотребления регулируемыми веществами. FDA утверждало, что оно не хотело препятствовать законным исследователям, которые были «чувствительны к своей научной честности и моральным и этическим обязательствам».

Определяя ЛСД как «экспериментальный препарат», FDA фактически постановило, что его можно использовать только в исследовательских целях и никогда в рамках общей психиатрической практики. Следовательно, для психиатров стало почти невозможным легально получать психоделики. Некоторые из наиболее выдающихся и опытных исследователей были вынуждены оставить свою работу, и условия, которые могли бы продемонстрировать терапевтический потенциал ЛСД, фактически прекратили свое существование. «Это был очень напряженный период», — вспоминал доктор Оскар Дженигер. «Опыт с наркотиками объединил множество людей с самыми разными интересами. Мы собрали значительный объем данных, а потом все это просто свалилось на нас. Многие из тех, кто раньше считался первопроходцами, вносящими важный вклад, внезапно оказались лишенными гражданских прав».

Некоторые официальные лица предположили, что те, кто практиковал психоделическую терапию, сами были виноваты в подавлении исследований ЛСД. В слегка завуалированной ссылке на Лири доктор Дж. Джонатан Коул и Роберт Кац из Национального института психического здоровья выразили обеспокоенность тем, что некоторые исследователи «могли подвергаться пагубному и соблазнительному воздействию этих веществ». Президент АМА Рой Гринклер развил ту же тему, заявив: «В свое время было невозможно найти исследователя, желающего работать с ЛСД-25, который сам не был бы «наркоманом».

Насколько Гринклер был обеспокоен, прекращение исследований психоделиков было необходимо для обеспечения здоровья и безопасности американской общественности. В широко распространенной редакционной статье, в которой отражался взгляд на галлюциногены, вызывающие психозы, президент АМА заявил: «Латентные психотики распадаются под влиянием даже разовых доз; длительные опыты с ЛСД незаметно создают психопатологию. Развивается психическая зависимость». Он выпустил срочное предупреждение психиатрам о том, что «пациентов ожидает большая заболеваемость и даже смертность, если не будут разработаны меры контроля над неразумным использованием ЛСД-25».

Многие исследователи ЛСД поспешили обвиняюще указать пальцем на Лири за то, что он навлек на всех гнев правительства. Но правдоподобно ли, что один своенравный индивидуум был единолично ответственен за то, что спровоцировал 180-градусный сдвиг официальной государственной политики в отношении исследований психоделиков? Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов просто слишком остро отреагировало на яркий стиль Лири, или здесь действовали другие силы?

Вплоть до начала 1960-х годов исследования ЛСД процветали без правительственных ограничений, и ЦРУ спонсировало многочисленные исследовательские проекты по расширению своих возможностей контроля сознания. Однако в 1962 году сотрудники Технической службы, которые руководили программой МК-Ультра, начали ориентировать свою поведенческую деятельность исключительно на операции, а не на периферийные долгосрочные исследования. Эта новая стратегия привела к прекращению поддержки многих академических кругов и частных исследователей. Обширное тестирование на ЛСД больше не было главным приоритетом для команды МК-Ультра, которая уже достаточно узнала о наркотике, чтобы понимать, как его наилучшим образом можно применить в отдельных тайных операциях. Они отказались от представления о том, что ЛСД был «секретом, который откроет вселенную». Хотя кислота по-прежнему оставалась важной частью арсенала «плаща и кинжала», к этому времени ЦРУ и армия разработали серию супергаллюциногенов, таких как широко разрекламированный BZ, который, как считалось, имел большие перспективы в качестве оружия контроля сознания.

Новые законы о наркотиках, принятые в начале 1960-х годов, не препятствовали работе ЦРУ и военных. Специальный пункт в политике регулирования позволял FDA выпускать «выборочные исключения», что означало, что привилегированные исследователи не будут подвергаться ограничительным мерам. Используя эту удобную лазейку, FDA никогда не пыталось контролировать внутренние фармакологические исследования, проводимые ЦРУ и военными службами. Были достигнуты секретные договоренности, согласно которым этим организациям даже не нужно было подавать официальную «Заявку на освобождение» или запрос IND. Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов просто проигнорировало все исследования, которые были засекречены по соображениям национальной безопасности, а ЦРУ и военным следователям была предоставлена полная свобода действий для проведения своих тайных экспериментов. Очевидно, в глазах FDA те, кто стремился разработать галлюциногены в качестве оружия, были каким-то образом более «чувствительны к своей научной честности и морально-этической ответственности», чем независимые исследователи, посвятившие себя изучению терапевтического потенциала ЛСД.

В 1965 году Конгресс принял Поправки о контроле над злоупотреблением наркотиками, которые привели к еще более жестким ограничениям на исследования психоделиков. Незаконное производство и продажа ЛСД были объявлены мелким правонарушением (как ни странно, хранение еще не было объявлено вне закона). Все исследователи, за исключением IND, были обязаны сдать оставшиеся запасы в FDA, которое сохранило юридическую юрисдикцию в отношении психоделиков. Неблагоприятная реклама вынудила Sandoz полностью прекратить продажу ЛСД в апреле 1966 года, и количество исследовательских проектов сократилось до сущей горстки.

Решение о прекращении экспериментов с ЛСД было предметом расследования Конгресса в отношении организации и координации федеральных программ исследований наркотиков и регулирования. Расследование весной 1966 года возглавлял сенатор Роберт Кеннеди (Д.Нью-Йорк), жена которого, Этель, по сообщениям, проходила ЛСД-терапию у доктора Росса Маклина (близкого сотрудника капитана Хаббарда) в Голливудской больнице в Ванкувере. Сенатор Кеннеди попросил чиновников FDA и NIMH объяснить, почему так много проектов по производству ЛСД были внезапно закрыты. Когда они уклонились от ответа, Кеннеди разозлился. «Почему если они были стоящими шесть месяцев назад, почему они не стоят сейчас?» — неоднократно требовал он. Диалог качался взад и вперед, но удовлетворительного ответа не последовало. «Почему вы просто не позволили им продолжать?» — спросил сенатор. «Мы продолжаем ходить вокруг да около… Если бы я мог получить однозначный ответ на этот вопрос, я был бы счастлив. Это какое-то недопонимание по поводу моего вопроса?»

Кеннеди намекнул, что регулирующие органы пытаются помешать потенциально ценным исследованиям. Он подчеркнул важность сбалансированного взгляда на ЛСД: «Я думаю, мы уделили слишком много внимания тому факту, что он может быть опасен и что он может навредить человеку, который его употребляет… что, возможно, в какой-то степени мы упустили из виду тот факт, что он может быть очень, очень полезен в нашем обществе при правильном использовании».

Просьба Кеннеди не была услышана. FDA упорно отказывалось менять выбранный курс. В 1967 году был создан Консультативный комитет по психотомиметике (совместное предприятие FDA / NIMH) для обработки всех заявок на исследования. В состав этого комитета входили доктор Харрис Исбелл и доктор Карл Пфайффер, два давних контрактных сотрудника ЦРУ. Вскоре после этого NIMH прекратило свой последний внутренний ЛСД-проект с участием людей. В 1968 году Поправки о контроле над злоупотреблением наркотиками были изменены, чтобы признать хранение ЛСД мелким правонарушением, а продажу — уголовным преступлением. Ответственность за соблюдение закона была передана от FDA недавно созданному Бюро по наркотикам и опасным препаратам. Два года спустя психоделические препараты были включены в категорию Списка I — классификацию, предназначенную для наркотических средств, которыми злоупотребляют и которые не имеют медицинской ценности.

В то время как наземные исследования сворачивались, ЦРУ и военные продолжали экспериментировать со все более сильнодействующими разновидностями галлюциногенов. Фактически политика регулирующих органов сама» регулировалась» уникальными требованиями этих секретных программ. Как объяснил чиновник Министерства здравоохранения, образования и социального обеспечения (частью которого было FDA), «Мы отказываемся от наших уставных обязанностей в этой области из желания быть вежливыми с Министерством обороны… а не из-за юридической неспособности обращаться с секретными материалами». Такая же любезность была оказана ЦРУ. FDA сотрудничало с Агентством и другими способами. Сотрудники FDA, имеющие специальный допуск к секретной деятельности, служили консультантами в проектах по химическому оружию. Обмен информацией о новых разработках в области психофармакологии осуществлялся по конфиденциальным каналам. FDA также предоставило лабораторное оборудование и образцы новых лекарств, которые могли бы оказаться полезными ЦРУ.

В свете отношений FDA с разведывательным сообществом крайне маловероятно, что важное политическое решение в отношении ЛСД было принято вопреки воле ЦРУ. Если бы Агентство хотело, чтобы наземные исследования ЛСД распространились, оно бы это сделало. Но этот тип исследований больше не был важен для ЦРУ. Руководители шпионажа рассматривали ЛСД как стратегическое вещество, а также как угрозу национальной безопасности, в силу его психотомиметических свойств, которые были полностью изучены в 1950-х годах. Творческие или терапевтические соображения не входили в тайный план игры. Когда дело дошло до драки, медицинский истеблишмент внедрил политику, основанную на представлении о галлюциногенах, вызывающих психозы, то есть на мнении ЦРУ, хотя эта точка зрения активно оспаривалась многими учеными.

К началу 1960-х, когда была введена в действие новая политика регулирования, большое количество людей уже слышали об ЛСД. Некоторым не терпелось попробовать наркотик, но у них больше не было доступа к психоделическим терапевтам, которые были, так сказать, первоначальными «привратниками».

«Все это двигалось просто геометрически», — вспоминал доктор Оскар Дженигер. «Очевидно, что те люди, которые не смогли получить это от нас, попытались бы получить это в другом месте». Был создан определенный импульс — в немалой степени благодаря ЦРУ — и ситуация быстро достигла точки, когда правительство больше не могло ее сдерживать. Кислота на черном рынке начала появляться на улицах, чтобы удовлетворить растущий спрос. Это замечательное социальное явление продолжало набирать силу, несмотря на неоднократные предостережения педагогов, врачей и политиков. Вскоре «лаборатория» охватила весь континент, поскольку миллионы молодых исследователей проводили свои собственные эксперименты с этим потрясающим сознание химическим веществом.

После исключения из Гарварда Лири и Альперт были полны решимости провести дополнительные исследования использования психоделических препаратов в религиозных целях. Они создали массовую некоммерческую группу под названием «Международная федерация внутренней свободы» (IFIF), ряды которой быстро пополнились тремя тысячами платящих взносы членов. Местные отделения возникли в Бостоне, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе. IFIF считала, что каждому должно быть разрешено использовать химические вещества, расширяющие сознание, потому что «внутренняя свобода», которую они обеспечивали, была личным делом, а не делом правительства. Они представляли себе общество, в котором большое количество людей будут стремиться к высшему сознанию, экстазу и просветлению с помощью галлюциногенов. «Это только вопрос времени», — уверенно заявил Лири, «когда психоделический опыт будет принят. Мы считаем себя скромными героями, образовательным инструментом, способствующим развитию новых социальных форм…. Мы просто пытаемся вернуть человеку чувство близости к самому себе и другим, чувство социальной реальности, которое утратил цивилизованный человек. Мы идем в ногу с основными потребностями человеческой расы, и те, кто выступает против нас, далеки от истины».

Летом 1963 года IFIF перенесла свою штаб-квартиру в отель в Сиуатанехо, Мексика, в пышном тропическом раю в двухстах милях к северу от Акапулько. Там они спонсировали эксперимент по трансцендентной жизни, основанный на утопических писаниях и визионерских прозрениях Олдоса Хаксли. Лири пригласил доктора Альберта Хофманна принять участие в семинаре по исследованию лекарственных средств в отеле, подчеркнув, что на нем будут присутствовать журналисты из самых важных средств массовой информации. Хофманн возразил; его беспокоил подход Лири, ориентированный на публичность. Хаксли отклонил предложение присоединиться к зарождающемуся движению на аналогичных основаниях. В то время он был серьезно болен. 22 ноября, в тот же день, когда был убит президент Кеннеди, Хаксли скончался после получения его последней просьбы: внутривенной инъекции ЛСД-25, сделанной его женой. Вводя психоделик, Лора Хаксли увидела «это безмерное выражение полного блаженства и любви». Она прошептала: «Легкий и свободный, ты отпускаешь меня, дорогой, вперед и ввысь… Ты идешь навстречу свету».

За свою короткую, но впечатляющую карьеру химическая утопия в Сиуатанехо была наводнена более чем пятью тысячами претендентов — намного больше, чем IFIF могла выдержать. Деятельность группы вращалась вокруг башни на пляже, в которой по крайней мере один человек постоянно нес торжественное бдение, находясь под кайфом от ЛСД. Ритуальная смена караула происходила на восходе и закате солнца, и быть избранным для отдыха в тауэре считалось привилегией. Битникам и богемным типажам не разрешили участвовать в программе, но это не помешало им разбить палатки поблизости. Покуривая марихуану и нежась на солнышке, эти неряшливые незваные гости мало что сделали для укрепления репутации IFIF, как и слухи о ночных оргиях, которые якобы были обычным явлением в отеле. Не прошло и шести недель после их прибытия, как зловещие сообщения в мексиканской прессе привели к изгнанию ЛСД-колонистов.

Лири и Альперт вернулись в США со своей небольшой, но энергичной группой последователей и начали искать альтернативную базу для операций. В этот период они общались плечом к плечу с некоторыми из самых богатых джет-сеттеров Восточного побережья, включая Уильяма Меллона Хичкока, высокого, красивого биржевого маклера лет двадцати с небольшим. Хичкок был внуком Уильяма Ларимера Хичкока, основателя Gulf Oil, и племянником питтсбургского финансиста Эндрю Меллона, который занимал пост министра финансов во время Сухого закона.

Благодаря значительному наследству и семейному трастовому фонду, который давал ему на расходы 15 000 долларов в неделю, Билли Хичкок был в состоянии предложить психоделическому движению нечто большее, чем просто моральную поддержку. Впервые он обратился к ЛСД после того, как его сестра Пегги, директор нью-йоркского филиала IFIF, познакомила его с Лири. Они сразу поладили, и Хичкок предоставил свое семейное поместье площадью четыре тысячи акров в округе Датчесс, штат Нью-Йорк, в распоряжение psychedelic clan за номинальную ежемесячную арендную плату в пятьсот долларов. В центре поместья располагался увенчанный башенками шестидесятичетырехкомнатный особняк, известный как Миллбрук, окруженный полями для игры в поло, конюшнями, прекрасными сосновыми лесами, теннисными кортами, озером, большой сторожкой у ворот и живописным фонтаном. В двух часах езды на машине от Нью-Йорка это идиллическое место послужило грандиозным фоном для следующего этапа химического крестового похода.

Первая страница секретного акта ЦРУ, посвященного использованию ЛСД в военных целях

Из печально известных прозелитистов 1960-х годов, возможно, именно Кен Кизи лучше всех понимал тщетность попыток навесить ярлык на ЛСД-опыт. Кизи, как Гинзберг и многие другие, впервые подсел на кислоту в рамках исследовательской программы, финансируемой из федерального бюджета. Он был аспирантом программы творческого письма Стэнфордского университета в 1960 году, когда услышал о каких-то экспериментах, проводимых в госпитале ветеранов в Менло-Парке. Добровольцам платили 75 долларов в день за привилегию служить подопытными кроликами в исследовании «психотомиметических препаратов».

Кизи, дородный голубоглазый бывший чемпион средней школы по борьбе, испытал в клинике несколько диких состояний сознания. Находясь под кайфом от кислоты, он чувствовал, что видит врачей насквозь, которые сами никогда не принимали этот препарат и понятия не имели, что он на самом деле делает. Несколько недель спустя он появился в госпитале ветеранов в качестве ночного дежурного в психиатрическом отделении, где находился целый ряд психоделиков — ЛСД, мескалин, дитран и таинственное вещество, известное только как ГТ-290. Вскоре наркотики распространились среди друзей Кизи в университетской богеме Перри Лейн. Иногда он приходил на работу, накачанный ЛСД, и часами сидел, опершись на швабру, размышляя о природе безумия. «До того, как я принял наркотики», — сказал Кизи, — я не знал, зачем там были парни из отделения для психов в больнице штата Вирджиния. Я их не понимал. После того, как я принял ЛСД, внезапно я увидел это. Я увидел все это. Я слушал их и наблюдал за ними, и я увидел, что то, что они говорили и делали, в конце концов, было не таким уж безумным». Постепенно до него дошел его первый роман «Пролетая над гнездом кукушки».

Сообщество Perry Lane претерпело некоторые быстрые изменения по мере того, как все больше и больше людей начали включаться. Сцена психоделической вечеринки развернулась вокруг употребления печально известной оленины «Кизи чили», блюда с обильной добавкой ЛСД. Среди тех, кто ужинал «electric», были художник Рой Сибурн, танцовщица Хлоя Скотт, молодой музыкант по имени Джерри Гарсия и писатели Роберт Стоун («Собачьи солдаты», «Флаг восхода солнца») и Ларри Макмертри (Hud, «Ласковые слова»). У триппинг-коллегианцев быстро развился вкус к экзотике в виде химических веществ, изменяющих сознание, и они закупили сотни пуговиц пейота по почте у компании в Ларедо, штат Техас.

В фольклоре говорится, что большое количество таинства коренных американцев часто вызывает видения, присущие древним традициям и месту употребления наркотика. И действительно, Кизи принял пейот, и ему привиделось странное, примитивное лицо. Это было лицо индейца, вождя Брума, который стал центральным персонажем в «Пролетая над гнездом кукушки». Время от времени употребляя пейот или ЛСД, Кизи рассказывал историю глазами индейца-шизофреника. Другой главный герой, Макмерфи, был литературным прототипом нового Кена Кизи, неистового мятежника, замышляющего свести с ума авторитарную Старшую медсестру. Книга получила потрясающие отзывы, и ее успех придал психоделической сцене любопытную легитимность; можно было съесть свой пирог (с ЛСД) и написать великий американский роман.

На свои доходы от книги Кизи купил себе дом в Ла-Хонде, в пятидесяти милях к югу от Сан-Франциско. Там он закончил свой второй роман «Иногда великая идея». Благодаря мощным усилителям, развешанным на деревьях и оглашающим рок-н-ролл, его загородный дом стал магнитом для битников, профессоров колледжей и новой породы наркоманов — эйсид-хедов[2]. Вместе с первоначальной компанией Perry Lane в La Honda начал тусоваться Кен Бэббе, старый друг Кизи, который летал на вертолетах для морской пехоты во Вьетнаме. Все они вместе принимали ЛСД неоднократно. Для них кислота была средством уничтожения бессознательных структур, которые мешали переживать магические измерения здесь и сейчас, постоянно расширяющееся Настоящее. Как выразился Кизи, «первые наркопритоны были для большинства из нас сокрушительными испытаниями, которые заставляли нас моргать по колено в потрескавшейся корочке наших личностей, превозносящихся над миром. Внезапно люди разделись друг перед другом и увидели: мы были прекрасны. Обнаженная, беспомощная и чувствительная, как змея после освежевания, но гораздо более человечная, чем та сияющая кобыла-рыцарь, которая, поскрипывая, стояла на предыдущем парадном привале. Мы были живы, и жизнь была нами».

Из событий в La Honda вышли знаменитые «Веселые проказники» Кизи. Проказникам не пришлось пересекать континенты, как это делали The beatles ранее, чтобы найти знахаря или курандеро, который мог бы управлять электростанцией. Имея под рукой побольше ЛСД, они с таким же успехом могли бы продолжать гулять под теплым калифорнийским солнцем под звуки уличных колонок, из которых доносились мелодии Дилана и The Beatles. Но путешествия по-прежнему были связаны с богемным образом жизни как метафора духовного открытия. Шутники приобрели школьный автобус International Harvester 1939 года выпуска и оснастили его койками, холодильниками, полками и раковиной. Они проделали отверстие в крыше, чтобы люди могли сидеть наверху и слушать музыку, и подключили проводами весь автомобиль, чтобы он мог транслировать информацию изнутри и улавливать звуки снаружи. В массовом порядке Шутники набросились на обветренный кузов с кистями, создавая первый психоделический автотранспорт, выполненный в ярких, переливающихся цветах. На задней части автобуса висела табличка с надписью «Осторожно: странный груз». На передней части автобуса было написано слово «FURTHUR» (с двумя буквами и), которое удачно подытожило дух шутников. На борту находилось двадцать с лишним человек, и вся команда была готова к «великому безумному броску вперед».

Проказники нарядились в замысловатые костюмы, надели накидки и маски, раскрасились в дневной свет и носили фрагменты американского флага. Они взяли имена, соответствующие их новым психоделическим личностям. Среди женщин были Девушка с гор, Чувственный Икс, Королева слизи Гретхен Фетчин и Дорис Делэй. Кен Бэббе был Бесстрашным путешественником. Магнитный Кизи был Удальцом. А Майк Хейген, пытавшийся удержать свою кинокамеру ровно, пока автобус трясся по дороге, был Главной функцией. Проказники постоянно снимали эпическую сагу, в которой снимались все. Лозунг Кизи — «Заполучи их в свой фильм раньше, чем они заполучат тебя в свой», — был не просто убеждением, но стратегией.

Выходя из автобуса под громкоговорители, гремящие рок-н-ролл, Проказники прекрасно понимали, что для гетеросексуальных граждан они выглядят жителями другой планеты. Это было именно то, что они задумали. Им нравилось «задабривать толпы», делать все необходимое, чтобы взбудоражить умы и вывести людей из равновесия. «Цель психоделиков, — сказал Кизи, — состоит в том, чтобы изучать условные реакции людей, а затем разыгрывать их. Это единственный способ заставить людей задавать вопросы, и пока они не зададут их, они останутся обусловленными роботами». Во время президентской кампании 1964 года Шутники въехали в Финикс, разодетые в регалии американского флага, размахивая Old Glory и демонстрируя огромный плакат с надписью: «Голосуйте за Барри Голдуотера — это голосуйте ради удовольствия».

Водителем психоделического автобуса был Нил Кэссиди, стареющий бит-аватар, который недавно был освобожден из Сан-Квентина после двухлетнего отбывания наказания за хранение единственной пачки марихуаны. Хотя годы тюремного заключения не полностью испортили его жизнерадостность, этот опыт закалил его. Сутью стиля Кэссиди оставалось безумное ликование в данный момент, но его отождествление себя с чистой скоростью было еще более навязчивым; он постоянно употреблял амфетамины. С Кэссиди у руля the Pranksters пошли по мифическому пути, проложенному главными героями the beat несколько лет назад. Как писал Гинзберг, «Нил Кэссиди возил Джека Керуака в Мексику на пророческом автомобиле — том самом Денвере Кэссиди, который десятилетие спустя водил школьный автобус с рисунком «Космос» Кена Кизи в турне цирка Кафки по дорогам пробуждающейся нации».

Когда Кэссиди присоединился к группе Кизи, его легендарная репутация предшествовала ему. Некоторые Проказники благоговели перед ним, другие поначалу не до конца приняли его. Гинзберг задавался вопросом, действительно ли Шутники оценили его талант или в каком-то смысле воспользовались им. Он был Нилом Кэссиди, «святым первобытным человеком»; атмосфера в автобусе побудила его выступить, показать этим молодым мужчинам и женщинам, что такое настоящее сумасшествие. Его присутствие придавало общему веселью некую остроту. Действительно, возникает вопрос, в каком экстрасенсорном пространстве он, должно быть, обитал, чтобы совершать некоторые из своих невероятных выходок.

По пути в Нью-Йорк Проказники проезжали через горы Блу-Ридж. На самом крутом спуске, когда Кизи сидел на крыше автобуса, а все были под кайфом от ЛСД, Кэссиди решил проехать весь путь вниз по склону, не прикасаясь к тормозам, пока Звездно-полосатый флаг развевался на ветру. Никто не сказал ему, что ему не следовало рисковать, потому что никто в автобусе никому не говорил ничего не делать — особенно по той причине, что это было «безумием». Безумие не было абсолютным для Проказников; они вышли за пределы мира Большой Медсестры и добровольно отправились в путешествие, которое было безумием по общепринятым стандартам. Когда Кэссиди брал с собой всю команду навстречу либо смерти, либо своей собственной версии сатори, он просто шел «дальше». Эта шутка была способом Кэссиди сказать, что легко заявить: «Мы все — одно целое», но совсем другое — вести себя так, как будто он может рисковать жизнью каждого. Благодаря таким безвозмездным действиям Кэссиди стал своего рода учителем для группы. Он был помешанным на дзен, чьи жесты воплощали приверженность богемы к спонтанности и аутентичности. Кизи описал духовный путь Кэссиди как «йогу человека, доведенного до края пропасти пожаром пылающего материального безумия целой нации. Вместо того, чтобы быть поглощенным этим, он прыгнул, решив разобраться во всем в быстро пролетающие, но свободные от смога моменты жизни, в которой нет отступления».

Кэссиди олицетворял для The Pranksters идеал мысли и действия, сливающихся в яркое целое, в чистое искреннее существо. Они предположили, что все, что было внутри человека, выйдет наружу во время поездки (у ЛСД был способ заставить это произойти); все согласились, что это не означало, что все, что бы ни извергалось, всегда будет красивым и милым. Странное поведение было обычным явлением в автобусе, и регулярно выдавались награды за «Самую отвратительную поездку». Идея действительно заключалась в том, чтобы пойти «дальше», исследовать неизвестное, не чувствовать границ в том, что можно открыть и выразить с помощью кислоты. Именно в этом смысле у Проказников формировалась миссия. Это не имело никакого отношения к спасению мира; это было скорее чувство, «синхронизация» воедино, которое создавало атмосферу «ползучей религиозности». Как группа, они искали объединенное сознание, которое раз и навсегда превзошло бы псевдореальность, которую они оставили позади.

Проказники были в приподнятом настроении, когда наконец попали в Нью-Йорк. Кэссиди снял квартиру для встречи группы Кизи и его старых друзей Гинзберга и Керуака. Приняли бы настоящие белые хипстеры этих психоделических не-обохемцев за родственные души? Обстановка была типичной для the Pranksters, с перекликающимися кассетами и огнями, отражающимися от зеркал. Диван покрывал американский флаг. Керуак чувствовал себя не в своей тарелке среди этого безумия. Им с Кизи было особо нечего сказать друг другу. Керуак подошел к дивану, аккуратно сложил флаг и спросил шутников, не коммунисты ли они. Он рано ушел с Кэссиди и вернулся в свой дом в Массачусетсе, где жил со своей матерью. Как описал встречу Том Вулф, «Это было похоже на приветствие и прощание. Керуак был старой звездой. Кизи был новой дикой кометой, прилетевшей с Запада и направлявшейся бог знает куда».

Если и был кто-то, кто мог докопаться, откуда взялись Проказники, то они решили, что это должна быть группа Лири. Проехав несколько тысяч миль, они не собирались упускать шанс посетить Миллбрук, единственную психоделическую коммуну, о которой они знали. Проказники ожидали теплого приема, но по прибытии их точно не обняли. Все было дружелюбно, но как-то прохладно. Все ждали знаменательной встречи Кизи и Лири.

Однако Лири не захотел встречаться с Шутниками. Предположительно, он был в очень серьезной трехдневной командировке наверху в особняке, и его нельзя было беспокоить. Кизи был сбит с толку таким поворотом событий, но по мере того, как Проказники все больше знакомились со сценой в Миллбруке, они начали понимать, почему они всех так встревожили. Группа Миллбрука состояла, по сути, из ученых-бихевиористов, которые вели учет своего психического состояния, писали статьи и выпускали дневник. Лири и его люди шли научным путем, читали лекции и тому подобное; они ничего не выигрывали, общаясь с кучкой ухмыляющихся грязных бродяг в кожаных куртках и с раскрашенными лицами. Дистанция между интеллектуалами Восточного побережья и кланом Кизи была огромной. Как вспоминал Майкл Холлингсхед об этой встрече, «Они думали, что мы честные, а мы думали, что они сумасшедшие».

Общая атмосфера тишины — специальные комнаты для медитации, статуи Будды, акцент на Тибетской книге мертвых — была невыносимо душной для Шутников, которые окрестили все это «путешествием в склеп». В этой сцене не было места электронике, гитарам или видеокассетам, американским флагам и, в общем, никакому уродству. Кизи совершенно не был заинтересован в структурировании съемочной площадки и обстановки ЛСД-трипа таким образом, чтобы в результате получить духовный опыт. Зачем любителям кислот понадобилась живописная сельская местность или шикарная квартира с предметами искусства для пилинга и сюитой си минор Баха, играющей на стереосистеме? Психоделическое приключение в автобусе не нуждалось в предвзятом духовном подтексте; его можно было пережить в контексте семейной сцены, музыкального джема или обычной вечеринки. Шутники думали, что это нормально — просто плыть по течению, принимая кислоту посреди всего происходящего, независимо от того, насколько дезориентирующей или необычной была ситуация.

В конце концов, это был вопрос стиля, Восточное побережье против Западного. The Merry Pranksters родились в Калифорнии, начав как вечеринка невероятных масштабов, которая превратилась в группу Stoned encounter на колесах. Кизи, впервые обратившийся к ЛСД в рамках правительственной программы тестирования на наркотики, рассматривал весь феномен массового трипинга как «бунт морских свинок». Теперь, когда он вынес ЛСД из лаборатории и подальше от белых халатов, любая мысль о медицински очищенном или контролируемом психоделическом опыте была ему отвратительна. Программирование ЛСД-путешествия с тибетскими флюидами показалось ему романтическим отступлением, поворотом назад, подчинением идеям другой культуры вместо того, чтобы проникнуться уникальностью американского путешествия.

Популист-психоделик Кизи пытался расширить саму природу опыта трипинга, включив в него как можно больше различных сцен и точек зрения. «Когда у тебя есть что-то вроде того, что есть у нас», — объяснил он, — «ты не можешь просто сидеть на этом и владеть этим, ты должен отойти от этого и отдать это другим людям. Это работает только в том случае, если вы вовлекаете в это других людей». С этой целью Шутники устроили серию публичных инициаций — кислотных тестов Kool-Aid в середине 1960-х, которые за один сеанс возбудили сотни людей. Кислотные испытания представляли собой странные карнавалы с видеокассетами, мигающими стробоскопами, живым импровизированным рок-н-роллом Grateful Dead, множеством причудливых костюмов и танцев.

Ярким примером попытки Кизи вовлечь всех в фильм «Проказник» было то, что он набросился на самую отъявленную преступную группу из всех, Ангелов Ада. Кизи познакомился с the Angels летом 1965 года через Хантера Томпсона, печально известного Доктора Гонзо, который в то время писал книгу о банде мотоциклистов. Какой бы ни была причина (возможно, немного деревенщины в Кизи), он выкурил косяк с кем-то из the Angels, и они сразу поладили. «Мы занимаемся одним и тем же бизнесом», — сказал им Кизи. «Вы ломаете людям кости, я ломаю людям головы». Он пригласил своих новых друзей в La Honda на вечеринку. Проказники наливались пивом в неограниченном количестве и натянули через лужайку огромный баннер, приветствующий Ангелов Ада. Вечеринка должна была стать своего рода воссоединением; там были старые знакомые с Перри Лейн, а также Аллен Гинзберг, Ричард Альперт и множество интеллектуалов из Сан-Франциско и Беркли. Проказники подготовились к встрече с Ангелами так же, как они готовились ко всему — облившись кислотой. Местные жители подготовились, нервно сгрудившись за запертыми дверями, в то время как полиция вышла встречать посетителей с десятью патрульными машинами и боевыми патронами.

На этот раз Кизи действительно сделал это. Кучка чокнутых богемцев, получающих кайф, — это одно, но буйная банда мотоциклистов — это совсем другое. Даже среди Проказников была некоторая неуверенность в своих гостях. Температура воздуха, должно быть, была заоблачной, когда Ангелы с ревом ворвались в Ла-Хонду с черепами, скрещенными костями и свастиками, украшавшими их джинсовые куртки. Но как только Ангелы принялись за пиво, напряжение значительно ослабло. Проказники, вероятно, были первыми аутсайдерами, которые действительно приняли Ангелов. Для группы Кизи они были такими же преступниками, не терпящими лицемерия или компромиссов. Была установлена атмосфера мирного сосуществования, а затем в качестве одолжения была разлита кислота.

Вопреки некоторым мрачным ожиданиям жестокой резни, устроенной преступниками-наркоманами, ЛСД сделал байкеров довольно послушными. Все они ходили как в тумане, смешиваясь с радикалами, пацифистами и интеллектуалами. Там был Аллен Гинзберг, воплощение многого, что они презирали, веселый нью-йоркский поэт, воспевающий Харе Кришна и танцующий со своими тарелками в руках, и Ангелы действительно были в восторге от него. Это было настоящее зрелище. Ошарашенные полицейские остались за пределами территории, их красные мигалки мелькали за деревьями. Учитывая, что многие Ангелы лишились рассудка от взрыва бомбы, копы сочли разумным держаться на расстоянии.

Вечеринка продолжалась два дня — памятник тому, чего Проказники намеревались достичь во время поездки на автобусе 64-го года. Они преодолели худшее, что бывает у интеллектуалов, — заторможенность в «реальной жизни». После этой первой вечеринки Ангелы следующие шесть недель зависали у Кизи, посещая многочисленные пранкерские вечеринки. Их присутствие добавляло определенного напряжения, которое было незабываемым для присутствующих. Хантер Томпсон написал, что если бы он мог повторить любое из своих ранних кислотных трипов, это была бы одна из вечеринок «Ангелов ада» в Ла-Хонде. «Это была очень наэлектризованная атмосфера. Если Ангелы создавали ощущение угрозы, они также делали это более интересным… и гораздо более живой, чем что-либо, что может получиться в результате контролируемого эксперимента или вежливо сдержанного собрания хорошо образованных искателей истины, ищущих мудрость в капсуле. Пить кислоту с Ангелами было приключением; они были слишком невежественны, чтобы знать, чего ожидать, и слишком необузданны, чтобы беспокоиться».

Сцена, устроенная Кизи, была в центре внимания в районе залива. Среди прочего, это привлекло ряд людей, которые были связаны с Движением за свободу слова (FSM), возникшим в кампусе Калифорнийского университета в Беркли осенью 1964 года. Это был период безудержного оптимизма и энтузиазма среди студенческих активистов. Холодная война наконец-то оттаяла, и многие горели желанием поиграться своими политическими мускулами по целому ряду вопросов: гражданские права, разоружение, университетская реформа и так далее. Считалось, что в ближайшее время произойдет не что иное, как массовая трансформация общества. Города будут отремонтированы, институты преобразованы, угнетенные возвысятся, и справедливость в конечном итоге восторжествует. Это был момент, наполненный возможностями, и те, кто присоединился к протестной борьбе, были уверены, по словам Лотреамона, что «бури молодости предшествуют блестящим дням».

FSM стал новаторским мероприятием, поскольку студенты отстояли свое право на политическую организацию в кампусе перед лицом попыток администрации университета запретить подобную деятельность. На многотысячном митинге перед Спраул-холлом Марио Савио, кудрявый представитель FSM двадцати одного года от роду, выступил с волнующей речью, в которой назвал университет фабрикой по переработке студентов — своего сырья — в стандартизированный персонал. «Наступает время, когда работа машины становится настолько отвратительной, вызывает такую тошноту на душе, что вы не можете принимать в этом участия, вы не можете даже молчаливо принимать участие, и вы должны приложить свое тело к шестеренкам и колесам, ко всему аппарату, и вы должны остановить это. Вы должны указать людям, которые им управляют, людям, которым он принадлежит, что, если вы не будете свободны, машине будет запрещено работать».

По сигналу демонстранты прошли маршем в административные помещения и заняли четыре этажа Спроул-холла. В течение следующих тридцати часов они создали «освобожденную» зону с помещениями, предназначенными для политических дискуссий, развлечений, учебного зала, кухни, лазарета, юридической помощи, альтернативных занятий и заседаний руководящего комитета; крыша была зарезервирована для пар, которые хотели спать вместе, и людей, которые хотели покурить травку. По сути, они создали зачаточную версию общества будущего, «любимого сообщества», которое они надеялись создать с помощью социальной активности.

Молодые радикалы создавали зачатки уникального политического гештальта, который охватывал двойной радикальный проект. Они верили, что вызов укоренившейся власти повлек за собой согласованную попытку изменить институты и политический аппарат, которые были узурпированы корыстной властной элитой; в то же время они стремились вести жизнь, которая воплощала бы социальные изменения, которых они желали. Для активистов шестидесятых годов стремление к социальной справедливости во многих отношениях было прямым продолжением поиска личной аутентичности. Они были также озабочены вопросами психического освобождения, как экономическими и политическими проблемами. Их потребность в высокоэнергетической, раскрепощающей эротической культуре была краеугольным камнем их антиавторитарного крестового похода.

FSM и другие зарождающиеся организации новых левых привлекали не только тех, кто был погружен в политику кампуса, но и значительный контингент социальных «отсеянных», которые тусовались на периферии академической сцены. Хотя эти люди редко посещали занятия, в некотором смысле они составляли сердце и душу нового образа жизни, зарождающегося в различных университетских городках по всей Америке и вокруг них. Хантер Томпсон описал нестудентских левых в The Nation в 1965 году:

«Социальные радикалы склонны к «искусству». Их концерты посвящены поэзии и народной музыке, а не политике, хотя многие из них горячо привержены движению за гражданские права. Их политические наклонности остались, но их настоящие интересы — писательство, живопись, хороший секс, приятные звуки и бесплатная марихуана. Политические реалии отталкивают их, хотя они не прочь продемонстрировать свои таланты то здесь, то там или даже быть арестованными за благое дело. Они вышли из одной системы и не хотят организовываться в другую; они чувствуют, что у них есть более важные дела».

Для новой богемы радикализм стал образом жизни. Движение против структур антисвободы включало в себя особые манеры одеваться и говорить, то, как вы причесывались, что вы курили, какую музыку вы слушали и так далее. Накуриваться и плавать в течение дня составляло основу почти ритуализован-ного существования для этих людей. Поиск одежды, установление связи, приобретение наркотика и его курение, а также разбавление смеси своим постоянным опытом были во многих отношениях работой на полный рабочий день сами по себе.

Обычному наблюдателю такой образ жизни казался бестолковым, бесполезным и паразитическим. Неизменно корень этой ползучей социальной болезни прослеживался в тех пагубных наркотиках и той нездоровой жажде кайфа, которую они внушали, которая якобы разрушала жизни стольких молодых людей. Но употребление наркотиков было не просто развлечением, самоцелью, даже если именно так это изображали гетеросексуальная пресса и школьные учителя. Действительно, если кто-то настаивал на том, чтобы называть это пинком, то это было больше похоже на быстрый пинок под зад истеблишменту.

На зарождающемся этапе студенческого движения употребление наркотиков было способом сказать «Нет!» властям, нарушить статус-кво. Употребление наркотиков и радикальная политика часто шли рука об руку. Если определенный процент молодых людей в данном студенческом городке курил травку или употреблял кислоту, то, как правило, наблюдался соответствующий уровень политической активности. Не все, кто включался, были также вовлечены в политический протест, но между двумя группами наблюдалось значительное совпадение. Многие люди, связанные с FSM, включая половину членов руководящего комитета, накуривались. В этом отношении Беркли мало чем отличался от других школ; это был просто передний край политического и культурного подъема, который вскоре захлестнет всю страну.

Акт употребления запретного плода был политизирован самим фактом того, что он был незаконным. Когда вы курили марихуану, вы сразу же осознали вопиющее противоречие между тем, как вы воспринимали реальность в своем собственном теле, и официальными описаниями правительства и средств массовой информации. То, что горшок не был таким большим пугалом, каким его считали, было неопровержимым доказательством того, что власти либо не говорили правды, либо не знали, о чем говорили. Его продолжающаяся незаконность была доказательством того, что ложь и/или глупость были краеугольным камнем государственной политики. Когда молодые люди накуривались, они знали это экзистенциально, изнутри наружу. Они раскусили великую мистификацию, легенду прикрытия, касающуюся не только законов о наркотиках, но и всей системы в целом. Таким образом, курение наркотиков стало важным политическим катализатором, поскольку позволило многим начинающим радикалам начать подвергать сомнению официальную мифологию правящего класса.

Невозможно понять политику ЛСД, не рассматривая также политику марихуаны, поскольку они были связаны внутри наркотической субкультуры. Популярность обоих веществ была неотделима от преступного этикета, окружавшего их употребление. Наркотики были посвящением в культ секретности: шторы были опущены, благовония горели, чтобы скрыть запах, а музыка играла во время ритуального распространения косяка по кругу друзей. Майкл Россман, ветеран Движения за свободу слова в Беркли, сказал: «Когда молодой человек делал свою первую затяжку психоактивного дыма, он также впитывал психоактивную культуру в целом, всю матрицу законов и ассоциаций, окружающих наркотик, его индукцию и трансакцию. Человек впитал определенную манеру одеваться, разговаривать, действовать, определенные установки. Он стал молодым преступником против государства».

То, что наркотики были забавными и незаконными, делало опыт еще более захватывающим. Ритуал коронации уникальным образом объединял людей, так что они чувствовали себя частью свободного племени. С кем ты получал кайф, было так же важно, как и от чего ты получал кайф, потому что вместе с дымом ты делился частичками себя. В общении с друзьями была естественная интимность, которая способствовала раскрытию доселе скрытых граней личности. (OSS было правильно, выбрав марихуану в качестве наркотика правды, поскольку она действительно помогает ослабить сдержанность и стимулировать болтливость.) В качестве мягкого релаксанта, который также повышал осознанность, травку часто курили в сочетании с какой-либо другой деятельностью, такой как чтение, прослушивание музыки или занятия любовью. Явно чувственный эффект марихуаны часто переводит людей в другое русло. Обку-рение было отсрочкой от «мертвого времени», занятий в школе, просмотра телепередач, времени, когда бьют часы, и именно это делало наркотик таким привлекательным.

После того, как вы покурили марихуану и получили удовольствие от этого, интерес к другим наркотикам был естественным. Для многих людей закуривание было прелюдией к отключению; набор, который они сняли с курения, благоприятно расположил их к ЛСД. Хотя кислота и трава являются эстетическими усилителями, сила ЛСД переводит их в совершенно другую категорию. Триппинг — это совершенно особый вид деятельности, как умственной, так и физической. Оно может включать моменты поразительного озарения и сверхмягкой безмятежности («покой, превосходящий всякое понимание»), но на границе психоделической ауры всегда таится призрак чего-то смертельно серьезного. В то время как травка достаточно мягкая, чтобы быть игривой, кислота — это интенсивная и неослабевающая доза вакханалии. В отличие от опьянения марихуаной, которое можно регулировать количеством затяжек, высокий уровень кислоты невозможно контролировать после проглатывания таблетки или кубика сахара. Сама продолжительность приема ЛСД — от восьми до двенадцати часов, а иногда и дольше — требует гораздо большей самоотдачи, чем курение «сойки».

В некотором смысле человек вынужден зарабатывать любые психологические истины, которые можно почерпнуть, растягивая разум до неизвестных пределов с помощью психоделика. Именно это имели в виду Кизи и The Merry Pranksters, когда предлагали людям попробовать «пройти Кислотный тест». Готовность вынести то, что могло стать довольно мучительным испытанием, была для многих молодых мужчин и женщин способом перерезать последнюю пуповину ко всему, что старшее поколение считало безопасным и продезинфицированным. Если курение марихуаны превращало людей в социальных преступников, то кислота заставляла многих видеть себя космическими беглецами.

Решение впервые поэкспериментировать с ЛСД часто было не менее важным, чем сам опыт. Нужно было набраться определенного мужества, чтобы совершить преступление такого рода. Это было не потому, что употребление кислоты было противозаконно (наркотик не стал незаконным до конца 1966 года); тем не менее, требовался прыжок веры, поскольку никто не мог быть уверен, что ждет его после того, как дело будет сделано. Единственной определенностью была неуверенность, но это не отговорило молодежь идти один на один с Бездной. Слишком многое было поставлено на карту, чтобы отказаться от азартной игры. Для тех, кто совершил скачок, перспектива отказаться от приема ЛСД была даже более устрашающей, чем назойливый вопросительный знак, маячивший на горизонте. (Или, как провозглашали настенные граффити шестидесятых, «Реальность — это опора для тех, кто не может смотреть в лицо кислоте».) Их основным мотивом было не бегство от «реального» мира, а стремление любыми необходимыми средствами испытать некий экзистенциальный подъем, который мог бы пролить свет на трясину собственного «я».

Посвященные в психоделику были готовы заплатить немалые деньги, исследуя множество химических веществ, изменяющих сознание. До того, как ЛСД стал основным продуктом питания на улицах, наиболее часто используемой «пищей для мозгов» был отвратительный на вкус пейотль, который вызывал тошноту, судороги и рвоту. (Майкл Мак Клюр сравнил пейот с запахом «дохлой мокрой собаки прохладным утром».) В конце 1950-х - начале 1960-х пуговицы пейота можно было приобрести по почте на кактусовой ферме в Техасе. Также были доступны другие природные галлюциногены — семена ипомеи, гавайская роза «бэби вуд» и мускатный орех (употреблялся многими заключенными, включая Малкольма Икса до его обращения в ислам). Такие препараты часто приводили к ломоте в суставах, слабости в мышцах и сильному похмелью на следующий день, но все это было частью «поездки». Страсть, с которой молодые люди принимали эти вещества, несмотря на сопутствующий соматический дискомфорт, свидетельствовала о преобладающей убежденности в том, что психоделики были средством к освобождению, способом противостоять самим себе в космических драмах, как и описывали Хаксли и The beatles.

Если какая-то отдельная тема доминировала над молодыми людьми в 1960-е годы, то это был поиск нового видения, нового отношения к миру. ЛСД был средством возбуждения сознания и провоцирования видений, своего рода поспешной магией, позволяющей молодым искателям вновь обрести резонанс жизни, который общество отрицало. Наркотики были пропуском в неизведанный ландшафт риска и сенсаций, и те, кто вступал на запретную территорию, быстро перемещались в районы, где большинство взрослых не могли оказать никакой помощи. Драма, разыгравшаяся в этой зачарованной зоне, была совершенно чужда академической программе, которая не предоставляла необходимых инструментов для борьбы с наградами и ловушками, с которыми можно столкнуться в таком путешествии.

Эксперименты с ЛСД и другими галлюциногенами часто вызывали чувство разделения или отчуждения у людей, у которых не было такого опыта. Неудивительно, что тем, кто включился, становилось все труднее идентифицировать себя с кем-либо явно старшего по менталитету; вместо этого их собственная группа сверстников стала основным источником информации, поскольку молодые люди взяли на себя задачу самообразования. Они были привержены не столько заранее определенной цели, сколько процессу самопознания, который был открытым и наполненным представлениями о завтрашнем дне. Их увлечение психоделиками было символом попытки захватить контроль над средствами умственного производства в очень личном смысле. Они справлялись — и высоко поднимались — с небольшой помощью своих друзей, изучая то, что им нужно было знать до, или после, или вопреки учебе в школе, чтобы посреди периода хаоса и неразберихи найти способ наладить связь с будущим.

Карл Оглсби, бывший президент организации «Студенты за демократическое общество» (SDS), ведущей национальной организации новых левых 1960-х годов, размышлял о том, как дополняют друг друга психологические основы приема ЛСД и бунта против власти.

«Кислотный опыт настолько конкретен. Он проводит черту прямо через вашу жизнь — до и после употребления ЛСД — точно так же, как вы чувствовали, что ваш шаг в радикальную политику привел к резкому разделению. Люди говорили об этом, о переменах, через которые вы проходите, о том, как быстро перемены могут произойти на индивидуальном уровне и насколько это освобождающе и восхитительно. Перемены рассматривались как выживание, как стратегия здоровья. Ничто не могло бы так хорошо передать это общее ощущение происходящих глубоких изменений, как немедленная, мощная и явная трансформация, через которую вы прошли, когда отказались от кислоты. Точно также прорыв через баррикады изменил вас как нового человека. Необязательно, что фактическое содержание ЛСД-опыта способствовало политически радикальному или революционному сознанию — просто этот опыт разделял структурные характеристики политического бунта и резонировал с этими изменениями, так что они стали независимыми звеньями всеохватывающего трансцендентного бунта, охватившего человека и государство одновременно».

Первый большой всплеск уличной кислоты обрушился на студенческую сцену в 1965 году, как раз когда политическая ситуация в Соединенных Штатах накалялась. Середина 1960-х была пронизана ощущением ежедневного апокалипсиса: президент Джонсон обострил войну во Вьетнаме, Малкольм Икс был убит, двадцать тысяч морских пехотинцев провели «полицейскую акцию» в Доминиканской Республике, а в Лос-Анджелесе вспыхнуло восстание Уоттса. В этот неспокойный исторический момент Новые левые воспользовались временем, а также вниманием национальных СМИ, попав в заголовки газет и подняв волну. Неожиданная огласка открыла доселе немыслимые возможности с точки зрения охвата значительной части граждан, но также поставила перед Новыми левыми беспрецедентные задачи.

Вьетнам был первой телевизионной войной, и именно война, больше, чем любая другая проблема, радикализировала людей и побудила их к прямым действиям. Точно так же антивоенное движение стало первым оппозиционным движением, оказавшимся в центре внимания средств массовой информации. Известность SDS резко возросла в апреле 1965 года, когда она спонсировала митинг в Вашингтоне, округ Колумбия, в знак протеста против решения LBJ начать длительные бомбардировки Северного Вьетнама. На эту демонстрацию пришло тридцать тысяч человек, гораздо больше, чем ожидалось, и освещение в СМИ было обширным. Поток новобранцев-радикалов присоединился к SDS, и ее влияние значительно расширилось.

Конечно, SDS была лишь частью Новых левых, или «Движения», как называли его инсайдеры, а само Движение было частью более масштабного культурного переворота, произошедшего в этот период. Почти все подвергалось сомнению, и большинство вещей испытывалось в оргии экспериментов, которые потрясли нацию до основания. Студенты повсюду отвергали общепринятые ценности, пристрастились к наркотикам и маршировали по улицам. Были учебные занятия, сидячие забастовки, массовые сожжения призывных карточек, партизанский театр и другие формы бурного протеста, поскольку Новые левые отказались от реформистского подхода и вступили в фазу активного сопротивления.

В середине 1960-х жизнь казалась одним грандиозным всплеском творческой энергии, и многие думали, что пересечение культурного и политического бунта было осуществимым и захватывающим. Хипстер и активист представляли два полюса радикального опыта. Обоих объединяло презрение к ценностям среднего класса, презрение к авторитетам и страсть к самовыражению. Но между двумя лагерями также существовала значительная напряженность. У каждого были разные идеи о том, как достичь личного освобождения и переделать мир. Первые признаки трений стали очевидны вскоре после того, как Новые левые оказались в центре внимания и большое количество кислоты с черного рынка попало в кампусы отдельных колледжей.

В октябре 1965 года Кен Кизи выступил на митинге в честь Дня Вьетнама в Беркли, мероприятии, которое было частью первых Международных дней протеста, когда молодые радикалы в сотне городов по всему Западному миру провели демонстрации против войны. Митинг в Беркли собрал почти пятнадцать тысяч человек, которые слушали фолк-певцов и ряд антивоенных знаменитостей, включая Аллена Гинзберга и Лоуренса Ферлингетти. Кизи появился с группой Веселых проказников в старом психоделическом школьном автобусе, который по этому случаю был выкрашен в кроваво-красный цвет и украшен свастиками, серпами и молотами, американским орлом и другими националистическими символами.

Окружение Кизи, в которое входило несколько зловещих Ангелов Ада, стало беспокойным, в то время как антивоенные ораторы возмущали толпу по поводу геноцида за океаном. Главный Шутник был встревожен гневным подтекстом того, что должно было стать мирной демонстрацией. Отсутствие юмора среди всей этой самодовольной риторики вывело его из себя. Когда настала его очередь говорить, он подошел к микрофону в своем шлеме Day-Glo и ветровке и продолжил шокировать аудиторию, заявив, что войны ведутся уже десять тысяч лет и они ничего не изменят, разгуливая повсюду с плакатами и лозунгами. Затем он достал губную гармошку и порадовал толпу пронзительным исполнением «Ноте on the Range». «Вы хотите знать, как остановить войну?» — закричал Кизи. — «Просто повернитесь к этому спиной, к черту все!» А потом он ушел.

Кизи представлял те элементы модной сцены, которые подчеркивали личное освобождение без какой-либо стратегической озабоченности вообще; задача перестройки самих себя имела приоритет над изменением институтов или государственной политики. Такая позиция раздражала закоренелых политиков, которые были полны решимости разрушить систему, которая загнала их в подвешенное состояние. Их мнение о Кизи не улучшилось и на следующий день, когда «Ангелы ада» начали приставать к антивоенным активистам, когда те направлялись к базе армии США в Окленде в попытке заблокировать поезда с американскими войсками, направлявшиеся во Вьетнам.

Боб Дилан был в районе залива во время акции протеста в честь Дня Вьетнама в Беркли, и организаторы марша послали Аллена Гинзберга попросить его возглавить демонстрацию. Но Дилана это не заинтересовало. «Здесь нет левого и правого флангов», — сказал он, — только верхнее и нижнее крыло». Однако он сделал скромное предложение. Он согласился бы участвовать только в том случае, если бы это был праздничный митинг с чувством иронии. Если участники марша будут нести плакаты с изображениями лимонов или арбузов или такими словами, как «апельсин» или «автомобиль», тогда он присоединится к ним. Неудивительно, что его причудливое предложение было отклонено.

Отношение Дилана к антивоенным протестам разочаровало многих активистов «Новых левых», которые когда-то почитали его как народного олицетворения движения за гражданские права. В своих ранних песнях, указующих на Дилана, он брал на себя все грехи родительской культуры и выплевывал их обратно в стихах, затрагивая очевидные проблемы социальной справедливости: антинауки, антибосс, антиэксплуатация. Он пел перед сотнями тысяч людей в августе 1963 года на огромном митинге в Вашингтоне, округ Колумбия, кульминацией которого стала красноречивая речь Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта». Судя по всему, это должен был быть момент венца славы для Дилана, но вместо этого это было время кризиса для него и как артиста, и как представителя социальных перемен.

Дилан был вовлечен в симбиотические отношения с неравенством общества. Его песни протеста сделали его богатым и знаменитым, но к чему все это привело? Давление, вызванное его внезапной известностью, а также его растущие сомнения в способности Движения оживить американскую жизнь, отдалили его от его более ранних материалов. В этот период самоанализа Дилан сделал то, что он сделал, когда уехал из своего родного города в Миннесоте, чтобы продолжить карьеру фолк-певца — «зажег еще одну спичку и начал заново».

С небольшой свитой друзей и музыкантов он поселился в Вудстоке, колонии художников на севере штата Нью-Йорк, и открыл себя различным новым влияниям. Все вокруг него глотали таблетки и экспериментировали с кислотой и грибами, а сам Дилан вступил в период длительного употребления наркотиков. В то время он любил говорить, что он «сторонник химии»: «Быть музыкантом означает — в зависимости от того, как далеко ты заходишь, — постигать глубины того, где ты находишься. И почти любой музыкант попробовал бы что угодно, чтобы добраться до этих глубин, потому что играть музыку — дело немедленное, в отличие от нанесения красок на холст, что является расчетливой вещью. Ваш дух воспаряет, когда вы играете музыку. Итак, занимаясь музыкой, вы склонны заглядывать все глубже и глубже внутрь себя, чтобы найти музыку».

Слушая альбом Дилана 1965 года «Bringing It All Back Ноте», было очевидно, что он исследует новые направления. Сдвиг в его эстетике был резким, как будто, подобно фигуре из фильма Кокто «Кровь поэта», он смотрел на свое поэтическое отражение в зеркале, пока судорожно не расплескал его. Полный решимости выразить весь спектр своего воображения в песне, он окунулся в странные, прекрасные и хаотичные миры. «Человек с бубном» — это призыв к мистическому путешествию по «туманным руинам времени». Тексты песен соответственно расплывчаты; человек с бубном может быть толкачом, наркотиком или самим опытом. Но атмосфера работы безошибочно напоминает ранний рассвет, час волка, когда все висит в жутком равновесии, как в конце долгого и трудного ЛСД-трипа.

На том же альбоме Дилан сделал свое самое откровенное заявление о преступном характере субкультуры наркотиков. «Subterranean Homesick Blues» — это гимн параноидальному психозу, связанному с употреблением контролируемых веществ. Вступительная строфа описывает Джонни, аптекаря в ванной, который в подвале «смешивает лекарства», в то время как нарк в «плаще» ждет, когда ему заплатят. Дилан продолжает давать несколько простых советов: не высовывайтесь, избегайте жары, но сохраняйте определенную осведомленность — «Не пытайтесь не делать этого» — и, прежде всего, полагайтесь на свою интуицию — «Вам не нужен метеоролог, чтобы знать, в какую сторону дует ветер». (Группа воинствующих радикалов СДС позже взяла свое название от этой строки, назвав себя «Метеорологами».)

В этих блестящих и беспрецедентных работах Дилан отказался от навязчивого морализма злободневной песни протеста в пользу своего поиска устойчивого видения. Поначалу многим поклонникам Дилана было нелегко воспринять его новый материал. Для начала, одна сторона песни Bringing It АН Back Ноте включала электрическое сопровождение, которое Дилан никогда раньше не использовал, и это было строго табу, насколько это касалось фолков. Ко всему прочему, эти неуловимые и вызывающие воспоминания композиции, казалось, не несли в себе единого послания или окончательного смысла. Интерпретация песни Дилана обычно больше говорила об интерпретаторе, чем о песне или Дилане, о чем в любом случае и были песни — о встрече с самим собой.

Дилан продемонстрировал свою новую музыку на фолк-фестивале в Ньюпорте в июле 1965 года. Его сет полностью разрушил ожидания аудитории. На освященной земле Ньюпорта — где Пит Сигер пел о мире и свободе, где сам Дилан спел «Blowin’in the Wind» с Питером, Полом и Мэри всего двумя годами ранее, Бобби Ди дал квинтэссенцию протопанка. Он исполнил три электрических номера с бэк-группой, но громкий, пульсирующий электронный рок заглушал многие тексты песен, заставляя некоторых в толпе кричать и подбадривать музыкантов. Это был не тот Дилан, которого они знали, который был музыкальным фоном для их самых сокровенных надежд. После некоторого подталкивания Дилан вернулся со своей акустической гитарой и спел «Теперь все кончено, Голубенькая крошка». Хотя этот выход на бис несколько успокоил шокированную аудиторию фолк-исполнителей, реальное послание заключалось в том, что черно-белая политика фолк-эры закончилась.

Процесс, который Дилан начал с возвращения всего этого домой, характеризовал его творчество середины 1960-х годов. Песни из «Highway 61 Revisited», также выпущенные в 1965 году, были свидетельством мистических испытаний, которые он пережил в период употребления тяжелых наркотиков. В своем первом международном хит-параде «Like a Rolling Stone» Дилан задал музыкальный вопрос о том, каково это — столкнуться с Пустотой. Эта замечательная песня объединила его самую уничтожающую вокальную насмешку с радостно поднимающей настроение мелодией, чтобы передать сочетание страха и возбуждения, которое сопровождало первые шаги его слушателей, выбирающихся ощупью из скуки и безопасности пригорода среднего класса. «Как это себя чувствовать, — простонал он, — быть одному, в полной неизвестности…». Никогда еще художник не был так созвучен своему времени и своему культурному моменту. Он проникал в душу миллионов. Фил Оке описывал Дилана в тот период как воплощение кислоты: «На сцене он был как ЛСД».

До того, как Дилан стал электрическим, то есть психоделическим, фолк был музыкой морального сознания, в то время как рок был дионисийским бэк-битом, прославляющим низменные удовольствия секса и скорости. Но в тот момент, когда Дилан включил гитару, социальная критика вошла в Топ сорока, а рок с его растущей аудиторией стал средством протеста. Его песни, наряду с песнями других увлеченных фолк-рокеров, которые пошли по его стопам — Саймона и Гарфункела, The Byrds, Buffalo Springfield, The Lovin’ Spoonful — мгновенно стали устной традицией, привлекательной для огромной аудитории недовольной молодежи. Идеализм фолка сочетался с гневом и изобилием рок-музыки, и вскоре многие из тех же людей, которые громили Дилана за то, что он продался и бросил протестное движение в беде, начали зажигать.

Становление Дилана как рок-н-роллера было неотъемлемой частью его проблемного самоисследования с помощью психоделических препаратов в середине 1960-х годов. Значительно ускоренные личностные изменения, которым подвергся Дилан, когда он перешел от протеста к трансцендентности, были архетипичными для обряда посвящения, пережитого тысячами возбужденных молодых людей. Дилан знал, что каждый должен пройти через процесс индивидуализации самостоятельно, что ни он, ни кто-либо другой не сможет повести массы к тому, другому берегу. Тем, кто пытался плавать в таких коварных водах, его единственным предложением было: «Все должны накуриться».

Первоначальной питательной средой для широкомасштабного использования психоделиков были социальные и художественные маргинальные области, связанные с феноменом битников. За несколько лет до появления ЛСД в качестве уличного наркотика число людей, на жизнь которых повлияли психоделики, медленно достигало критической массы, пока они не стали заметны на обоих побережьях как отдельные сообщества. Наиболее значительное проявление нового психоделического стиля жизни было сосредоточено в районе Хейт-Эшбери в Сан-Франциско. Именно в Хейте культурное восстание, подпитываемое ЛСД, произошло так ярко и с такой интенсивностью, что привлекло внимание всего мира.

Расположенный на периферии парка Золотые Ворота, этот тихий, многорасовый и несколько захудалый район впервые стал убежищем для нонконформистов в начале 1960-х, когда туристы, гангстеры, искатели острых ощущений и простонародье вытеснили жизнь из хип-сцены Норт-Бич. Большое количество беженцев-битников мигрировало через весь город в Хейт, где за низкую арендную плату можно было приобрести ветхие дома викторианской эпохи. Следующие несколько лет были периодом созревания, в течение которого Хейт-Эшбери продолжал развиваться как место сбора творчески отчужденных людей. Все большее число радикалов из Беркли, пресытившихся академическими кругами, присоединялись к художникам, музыкантам и бородатым завсегдатаям, которые исследовали эксцентричность и другие формы инакомыслия.

К 1965 году Хейт-Эшбери был оживленным необохемским анклавом, сообществом на пороге серьезных преобразований. Формировался небольшой психоделический город-государство, и те, кто населял открытое городское пространство в пределах его невидимых границ, придерживались набора законов и ритмов, полностью отличных от рутины с девяти до пяти, которая правила порядочным обществом. Больше всего на свете Хейт был уникальным местом для размышлений, ареной исследований и празднования. Новые хипстеры отбросили синдром отчуждения и отчаяния, который был присущ многим их предкам-битникам. Акцент сместился с одиночества на общение, с индивидуального на межличностное. Новая чувствительность была особенно очевидна в музыкальных предпочтениях. В толпе звучал уже не фолк и не джаз, а скачущие ритмы рок-н-ролла, которые могли побудить публику танцевать буги в унисон, почти как единый организм.

Музыкальные представления были краеугольным камнем культурного возрождения в Хейте, став локусом, вокруг которого сформировалось новое общественное сознание. Одним из первых энергетиков местной рок-сцены был Чет Хелмс. Парой лет ранее Хелмс отказался от будущего баптистского священника и уехал автостопом из Техаса с молодой блюзовой певицей по имени Дженис Джоплин. Вместе эти два Rolling stones путешествовали по асфальтовым сетям Америки в поисках родственных душ, пока не обосновались в Хейте. Джоплин подружилась с другими музыкантами, присоединившись к тому, что позже стало Big Brother и холдинговой компанией, а Хелмс основал the Family Dog, организацию, посвященную стимуляции посетителей к танцам на рок-концертах.

16 октября 1965 года The Family Dog устроили свою первую рок-феерию в Зале портовых грузчиков, куполообразной штаб-квартире профсоюза недалеко от Рыбацкой пристани. На вечере, получившем название «Дань уважения доктору Стрэнджу», выступила ведущая городская психоделическая рок-группа Jefferson Airplane и несколько других местных коллективов. На это инаугурационное мероприятие собралась большая толпа, в том числе немало политических радикалов, которые ранее в тот же день участвовали в митинге в честь Дня Вьетнама в Беркли. Все были одеты в странные костюмы. Присутствовало даже несколько Ангелов Ада, и они присоединились к змеиному танцу, выписывая круги и восьмерки по залу.

Семейный собачий танец имел огромный успех, и вскоре эти концерты стали неотъемлемой частью хип-сообщества. Каждые выходные люди собирались в таких залах, как Avalon Ballroom, на ночных фестивалях, которые сочетали в себе, казалось бы, несовместимые элементы духовности и разврата. Основательно накурившись травы, кислоты и друг друга, они заново открыли для себя сокрушительную радость танца, изливая все это в неистовстве, которое часто граничило с религиозным. Когда рок-музыка исполнялась со всей ее потенциальной яростью, ею овладевал особый вид бреда. Посещение таких выступлений было равносильно тотальному нападению на чувства: электрический звук волнами омывал танцоров изнутри, высвобождая интенсивную психическую энергию и все больше и больше приближая публику к публичному трансу. Мигающие стробоскопы, световые шоу, раскраска тела, эпатажные наряды — это был массовый экологический театр, забвение конечностей и разумов в движении. На краткий миг вне времени эти молодые люди осознали смысл сюрреалистического призыва Андре Бретона: «Красота будет КОНВУЛЬСИВНОЙ или ее не будет вообще».

Ни одно событие в Хейте лучше не иллюстрировало, насколько далеко эти рок-мероприятия отошли от традиционных развлечений, чем фестиваль Trips, организованный Кеном Кизи и The Merry Pranksters в январе 1966 года. «Общий тон событий», — рекламировал Кизи, — перешел от застенчивых событий к более радостному событию, в котором участвует аудитория, потому что это веселее, чем не участвовать. Танцы для зрителей — обязательная часть всех шоу, и зрителям предлагается надеть экстатические платья и взять с собой свои собственные гаджеты (будут предоставлены розетки А. С.)». Это была широко открытая трехдневная ЛСД-вечеринка практически со всеми мыслимыми зрелищами и звуками: выставки пантомим, партизанский театр, «Конгресс чудес», а также живые микрофоны и звуковое оборудование, с которым мог поиграть любой желающий. На танцполе были установлены телекамеры с замкнутым контуром, чтобы люди могли наблюдать, как они трясутся и раскачиваются. Музыка гремела с оглушительной громкостью, в то время как светящиеся тела радостно подпрыгивали на батутах. В какой-то момент Кизи произнес из проектора: «Любой, кто знает, что он Бог, пожалуйста, поднимитесь на сцену».

Джерри («Капитан Трипе») Гарсия, ведущий гитарист Grateful Dead, одной из групп, выступавших на фестивале Trips, попытался объяснить, что сделало те ранние мероприятия такими особенными:

«Чем было дело Кизи, зависело от того, кем ты был, когда был там. Он был открыт, гобелен, мандала — это было все, что вы из него сделали… Когда он двигался правильно, вы могли понять, что это было нечто, к чему он приближался, что-то вроде упорядоченного хаоса или какой-то области хаоса…. Все были бы под кайфом, сверкали и переживали безумные перемены, во время которых все было бы разрушено, чувак, и разлито, и сломано, и затронуто, а после этого произошло бы что-то другое, возможно, сгладившее хаос, затем еще одно… Тысячи людей, чувак, все беспомощно забиты камнями, все оказались в комнате с тысячами людей, никто из которых никого из них не боялся. Это было волшебство, запредельно прекрасное волшебство».

Фестиваль Trips стал порцией адреналина для всей хип-тусовки в Хейте. The head population начали осознавать свою растущую численную мощь. Формировались десятки местных групп, названия которых указывали на их психоделическую ориентацию: Blue Cheer, Clear Light, Daily Flash, the Loading Zone, Morning Glory, Celestial Hysteria, Ball Point Banana, Flamin’ Groovies, The Electric Flag, the Weeds… Была даже группа под названием CIA (Граждане за межпланетную деятельность). Некоторые группы — в частности, Jefferson Airplane, Big Brother и the Holding Company, Quicksilver Messenger Service, Country Joe и the Fish и, конечно же, Grateful Dead — зарекомендовали себя как первоклассные исполнители. Их музыка уходила корнями в фолк и блюз, но ритмы видоизменились под воздействием ЛСД и необузданной силы электричества. Эйсид-рок, как называли саунд в Сан-Франциско, был уникален не только как жанр, но и как практика. Музыканты считали себя в первую очередь общественными артистами и часто играли на открытом воздухе бесплатно, отдавая дань уважения своим избирателям. Даже когда требовалась дополнительная плата, Чет Хелмс и его Семейная Собака обычно отказывались от нее ради друзей и соседей. Люди уважали Хелмса за это, но из-за своей щедрости он часто терял деньги и не всегда мог расплатиться с оркестрами.

Только позже, когда летом 1967 года эйсид-рок стал национальным, сцена начала меняться. Было ли это из-за стремления к прибыли или просто из-за того, что эйфорический дух первых дней становилось все труднее поддерживать, некоторые из оригиналов почувствовали, что дела идут наперекосяк. Перспективный рок-промоутер по имени Билл Грэм проводил концерты в Fillmore auditorium и руководил крупнейшими выступлениями. В отличие от Чета Хелмса, который устраивал свои танцевальные шоу большей частью бесплатно, Грэм участвовал в них исключительно ради денег. Хотя он отказался включаться, он был настроен достаточно, чтобы увидеть, что световые шоу и кислотный рок могут иметь массовую привлекательность. Вскоре в его дверь постучались влиятельные исполнители звукозаписи.

Хотя многим молодым людям не понравилось «коротко стриженное» отношение Грэма к бизнесу, ему удалось организовать продолжающуюся музыкальную вечеринку, а также он поддержал талантливых художников-плакатистов, которые вскоре сделали психоделическое искусство международным стилем. Именно под патронажем Грэма рок-клуб превратился в значительное культурное учреждение. (Он также заказывал выступления не рок-исполнителей, таких как Ленни Брюс, который выступал в Fillmore в 1966 году незадолго до своей смерти от передозировки героина.) Рок-н-ролльные шоу, которые продвигал Грэм, стали новым социальным ритуалом, прежде всего музыкой для умов и мощным стимулом для распространения психоделиков.

Празднование эйсид-рока не ограничилось концертным залом, а выплеснулось на улицу, которая стала центром жизни в Хейте. Улица была центром внимания, местом, где вы ходили, разговаривали и одевались так, как вам хотелось. Благодаря приятному климату вы могли бы большую часть времени проводить на улице, подвергаясь постоянному параду раздражителей — дикие костюмы, спонтанный театр, разнообразные выходки, бродячие менестрели. Люди принимали не просто эффектные позы. Патрулирование улицы при всех регалиях было актом неповиновения, открытым отказом верить в Систему. Но это было и нечто большее. Для тех, кто обменивался понимающими улыбками во время своих ежедневных обходов, длинные волосы, бусы и босые ноги были не только символом отчуждения, но и позитивным скачком сознания, подтверждением радикально отличающегося набора личных и социальных приоритетов.

Хейт становился испытательным полигоном для новых форм человеческого опыта. Обитатели кислотного гетто часто объединялись в племена или «намеренные» семейные ячейки. Они практиковали общинный образ жизни, при котором частная собственность была сведена к абсолютному минимуму. Сексуальная исключительность часто отвергалась в пользу группового брака. Ослабление сексуальных нравов отчасти было выражением растущего стремления к общей духовности. Зависания или ограничения любого рода могли только помешать процессу исцеления, который влек за собой не что иное, как восстановление экстази в качестве точки опоры повседневной жизни.

В Хейте назревало волнение. Хотя гетеросексуальный мир едва начал замечать происходящее, психоделический город-государство переживал свой краткий золотой век. Энергия, несомненно, была заоблачной; поэты и мечтатели одерживали верх. Так или иначе, все это вращалось вокруг наркотиков. Психоделический опыт был общим аккордом общего сознания, который объединил все сообщество. Люди постоянно говорили о кислоте, о том, как она разрушает предубеждения и заставляет вас претерпевать серьезные изменения. «Казалось, мы попали в машину времени», — сказал Стивен Гаскин, самозваный оратор из Хейт-Эшбери. «Почти все, что мы делали, было в некотором смысле круто, потому что все это было обучение… Все это требовало внимания, и вы не могли проводить эксперименты достаточно быстро, чтобы подхватить кислоту».

Хейт-Эшбери был первым в мире психоделическим супермаркетом, местом, где кислота впервые была продана в массовых масштабах. Бесспорным королем незаконной торговли ЛСД был Огастес Оусли Стэнли III, щеголеватый человек, который мог часами читать рэп на темы, варьирующиеся от эйсид-рока до физики Эйнштейна. Личная история Оусли в некотором роде загадочна — что вы можете сказать о человеке, который съедал по четыре стейка в день, потому что был убежден, что овощи — это яд? Его отец был государственным прокурором, а дед — сенатором США от штата Кентукки. Оусли был исключен в девятом классе за то, что пронес на территорию школы алкогольные напитки, после чего его переводили из одной подготовительной школы в другую. К восемнадцати годам он разорвал все семейные связи. Затем он ненадолго отслужил в ВВС, несколько лет побродил по Западному побережью и познакомился с Мелиссой Каргилл, молодой студенткой, специализирующейся на химии в Беркли. Вместе они начали массовое производство ЛСД, которое сделало бы его легендой молодежной культуры.

Продукт Owsley впервые появился на улицах в феврале 1965 года, в безмятежные дни первых испытаний кислоты. Хотя его карьера контрабандного химика привела его к затворническому образу жизни, время от времени он появлялся на психоделической сцене. Он посетил Миллбрук и был под рукой, чтобы свободно оторваться на нескольких диких вечеринках, организованных Кизи. Оусли был настолько впечатлен музыкой Grateful Dead, что стал покровителем группы. В этот период он также познакомился с Тимом Скалли, научным вундеркиндом из Беркли, чей IQ перевесил чашу весов. Он и Скалли некоторое время путешествовали с the Merry Pranksters. Навыки Скалли в области электроники пригодились в psychedelic bus, и он помог разработать звуковое оборудование для the Dead. Но Оусли больше интересовали его знания в области химикатов, которые были потрясающими. Скалли стала его ученицей, и весной 1966 года они вместе основали подземную лабораторию в Пойнт-Ричмонде, Калифорния.

Известный во всем Хейте как «неофициальный мэр Сан-Франциско», Оусли культивировал образ волшебника-алхимика, чьи намерения в отношении ЛСД были священническими и магическими. С годами у него сложился довольно эзотерический взгляд на ЛСД и его потенциал. Например, он был убежден, что психические «вибрации» в лаборатории в тот самый момент, когда смешивались необработанные ингредиенты ЛСД, оказывали сильное влияние на то, какие поездки будут у людей. Оусли был одержим стремлением сделать свой продукт как можно более чистым — даже более чистым, чем Sandoz, которая описывала ЛСД в своих научных отчетах как желтоватое кристаллическое вещество. Осваивая свое незаконное ремесло, Оусли нашел способ облагородить кристалл так, что он казался бело-голубым под флуоресцентной лампой; более того, если кристаллы встряхивать, они испускали вспышки света, что означало, что ЛСД в чистом виде был пьезолюминесцентным — свойство, присущее очень небольшому числу соединений.

Сначала Оусли производил ЛСД в виде порошка, который можно было разливать по желатиновым капсулам. Он также продавал его в виде жидкости («Материнское молоко»), окрашенной в светло-голубой цвет, чтобы дистрибьюторы могли отслеживать, в какие кубики сахара были насыпаны добавки. Но с помощью этого метода было трудно контролировать дозировку, поэтому Оусли вложил деньги в профессиональный пресс для таблеток и вскоре начал окрашивать свои таблетки в другой цвет каждый раз, когда выпускал новую партию. Хотя между таблетками не было никакой разницы (каждая содержала тщательно отмеренные 250 микрограммов), уличный фольклор приписывал каждому цвету особые качества: красный считался исключительно мягким, зеленый — резким, а синий был идеальным компромиссом.

Благодаря выпуску высококачественных товаров и цветовой маркировке своих планшетов Оусли смог оставаться на несколько шагов впереди своих конкурентов. Даже в Хейте, где он был основным источником ЛСД, на черном рынке были доступны и другие марки. Но кислота Оусли была повсеместно признана самой сильнодействующей, и ее почитала возбужденная молодежь. «Каждый раз, когда мы делали очередную партию и выпускали ее на улицу, — вспоминал Скалли, — расцветало что-нибудь красивое, и, конечно, мы верили, что это все из-за того, что мы делали. Мы верили, что являемся архитекторами социальных перемен, что наша миссия состоит в том, чтобы существенно изменить мир, и то, что происходило в Хейте, было своего рода лабораторным экспериментом, микроскопическим образцом того, что произойдет во всем мире».

Незаконный оборот наркотиков в Хейте быстро вырос до огромных размеров, поскольку люди в больших количествах приезжали в полицию отовсюду. Занимая лидирующее положение на подпольном рынке, Оусли поддерживал розничную цену ЛСД на стабильном уровне в 2,00 доллара за поездку. Говорят, что он и его помощники выпустили четыре миллиона хитов в середине 1960-х, и он, вероятно, раздал столько же, сколько продал. Конечно, нужно было зарабатывать деньги, и Оусли и другие заработали немало, но финансовые соображения были не единственной мотивацией. Местные дилеры считали себя выполняющими важную общественную работу: «повышение самосознания». Они распространяли кислоту, потому что верили в наркотик, и, осуществляя свои поставки, они также выступали в роли бродячих специалистов по рэпу, носителей новостей, сплетен, слухов и народной мудрости.

Возможно, было неизбежно, что те, кто отключался, часто поклонялись ЛСД и обожествляли его каталитические свойства. И кто мог винить их в первые дни, когда столь многие были полны оптимизма? Самые ярые энтузиасты смотрели на ЛСД как на нечто, способное само по себе возвестить о Наступлении Царства Небесного на земле. Этот наркотик восхвалялся как эликсир истины, психический растворитель, который мог очистить сердце от жадности и зависти и разрушить барьеры разделенности. Излишне говорить, что эти молодые романтики понятия не имели, что «просвещенные» оперативники ЦРУ с начала 1950-х годов употребляли кислоту, не смущаясь тем, что обменивают свои дротики, токсин от моллюсков и крайние предрассудки на цветы, любовные бусы и знаки мира. Если шпионы и сходили с ума от наркотика, то, как правило, в направлении причудливых сценариев Джеймса Бонда, таких как подсыпание солей таллия в обувь Кастро, чтобы у него выпала борода.

Когда Рон и Джей Телин открыли Магазин Психоделиков недалеко от угла улиц Хейт и Эшбери в январе 1966 года, у них была четкая цель: распространять информацию об ЛСД. Магазин Psychedelic Shop был уникальным среди многочисленных витрин, появляющихся в Хейте для обслуживания модной публики. В то время, когда информация об ЛСД передавалась в основном из уст в уста, он служил местом для тусовок, сплетен и торговли наркотиками. Полки были заставлены книгами, принадлежностями для курения, танцевальными плакатами, тканями с узором пейсли, импортными колокольчиками — короче говоря, всем, что могло заинтересовать кислотноголового. Братья Телин также установили первую общественную доску объявлений. У них было довольно благожелательное видение явной судьбы страны. Хейт-стрит, по словам Рона Телина, вскоре станет «всемирно известным наркологическим центром». Там были бы прекрасные чайные с большими банками отличной марихуаны и аптеки с лучшими психоделическими химикатами».

Братья Телин были отравлены кислотой Алленом Коэном, который в то время торговал одними из лучших Оусли. В итоге Коэн стал работать неполный рабочий день в Psychedelic Shop, а позже стал редактором Oracle, психоделического таблоида, поддерживаемого The Thelins. Oracle печатал статьи по восточному мистицизму, макробиотике, йоге, астрологии и всему остальному, что вписывалось в схему вещей «нью эйдж». Страницы иногда сбрызгивались духами, и их часто было трудно прочесть, потому что цветной шрифт был наклонен, чтобы вызвать волнообразные формы, характерные для ЛСД-галлюцинаций.

В то время как большинство людей в Хейте, вероятно, были согласны с космическим хихиканьем Кизи, группа Oracle была особенно увлечена поездкой Тимоти Лири. Они взяли пример с бывшего профессора Гарварда, который избитыми фразами говорил о кислоте как об эволюционном инструменте, который может гарантировать религиозные прозрения. Философия «Оракула» была философией Лири; Рои Телин подытожил редакционный замысел газеты: «Показать, что ЛСД дает глубокий опыт… Заставить каждого включиться, настроиться и бросить».

Когда Oracle только начал публиковаться, между полицией и хип-сообществом уже существовало значительное напряжение. Случаи употребления марихуаны становились все более частыми, и законодательное собрание Калифорнии недавно приняло указ, запрещающий использование ЛСД. Новый закон должен был вступить в силу 6 октября 1966 года. Эта дата приобрела мистическое значение для группы Oracle. В Библии «666» является символом Зверя, Антихриста, предвестника Апокалипсиса; закон против ЛСД был истолкован как демонический акт, нарушение данного Богом права людей ощущать свою собственную божественность. Но группа Oracle не хотела очередных гневных разборок с властями. Вместо того чтобы протестовать против нового закона, они решили организовать торжественное мероприятие, которое разоблачило бы ложность правовой системы. «Мы не были виновны в употреблении запрещенных веществ», — настаивал Коэн. «Мы праздновали трансцендентальное сознание, красоту вселенной, красоту бытия».

В тот же день, когда ЛСД стал контролируемым веществом, в Oracle состоялось мероприятие под названием Love Pageant Rally. Это было выражением непоколебимой преданности общины избранному ими таинству. Несколько тысяч человек, гораздо больше, чем ожидалось, мирно собрались в Попрошайничестве рядом с парком Золотые ворота. Рок-группы играли бесплатно, и церемониймейстер зачитал манифест, озаглавленный «Пророчество Декларации независимости»: «Мы считаем эти истины самоочевидными, что все равны, что творение наделяет нас определенными неотъемлемыми правами, среди которых: свобода тела, стремление к радости и расширение сознания…»

В подходящий момент сотни людей положили таблетку кислоты на свои вытянутые языки и дружно проглотили. Следующий год в Хейте действительно будет настоящим путешествием.

Весна 1966 года.

Сенатский подкомитет по преступности несовершеннолетних созывает очередной раунд слушаний в Вашингтоне, округ Колумбия, чтобы разобраться с растущей «проблемой ЛСД». Председатель Томас Додд, консервативный демократ из Коннектикута и известный охотник за коммунистами, выступает против употребления психоделических препаратов. Он отвергает расширение сознания как оправдание для чистого кайфа и предлагает новые строгие законы, направленные против «псевдоинтеллектуалов, которые пропагандируют употребление наркотиков в поисках каких-то воображаемых свобод разума и в поисках высших психических переживаний». Необходимы быстрые и решительные меры, утверждает Додд, потому что ЛСД-пагуба распространяется с угрожающей скоростью среди американской молодежи.

Парад ученых, чиновников здравоохранения и экспертов правоохранительных органов выносит свой вердикт: бесконтрольное использование ЛСД в немедицинских целях может привести только к трагическим результатам. Л-С-Д означает мгновенный психоз и склонность к причудливому поведению и капризным приступам насилия. Более того, психотическая интерлюдия может повториться в любой момент без предупреждения («феномен флэшбэка»). Упоминаются и другие опасности: те, кто принимает наркотик, проявляют тревожную тенденцию к отказу от продуктивной деятельности, а некоторые в конечном итоге бесцельно плывут по жизни. Чтобы довести дело до конца, эксперты прибегают к своей любимой уловке — теории домино о злоупотреблении наркотиками: новичок начинает с марихуаны и ЛСД и неизбежно подсаживается на героин.

Дурная слава о кислоте стала сенсацией в прессе истеблишмента, которая сосредоточилась на пагубном воздействии ЛСД со времен скандала в Гарварде. Типичные пугающие заголовки середины 1960-х гласили: «ДЕВОЧКА 5, СЪЕЛА ЛСД И СХОДИТ С УМА»… «МОНСТР СРЕДИ НАС — НАРКОТИК ПОД НАЗВАНИЕМ ЛСД».. «НАРКОТИК ДЛЯ ОСТРЫХ ОЩУЩЕНИЙ ИСКАЖАЕТ РАЗУМ, УБИВАЕТ». В марте 1966 года журнал Life опубликовал статью под названием «ЛСД: взрывная угроза наркотика для разума, вышедшего из-под контроля», в которой психоделический опыт описывался как химическая русская рулетка, в которой игрок рисковал своим рассудком. Фотографии людей, накачанных кислотой, съежившихся по углам, лишенных возможности общаться, использовались для того, чтобы подчеркнуть мысль о том, что ЛСД «может быть поездкой в один конец — в сумасшедший дом, тюрьму или могилу». Life, издатель которого Генри Люс однажды положительно отозвался о психоделиках, не стал преувеличивать: «Человек… может окончательно сойти с ума после одного-единственного ужасающего приема ЛСД. Больницы сообщают о случае за случаем, когда люди прибывают в состоянии психической дезорганизации, неспособные отличить свое тело от окружения… Это выявляет самое худшее в некоторых людях. Девушкам подмешивают в напитки ЛСД. Устраиваются ужасающие вечеринки с сюрпризом в пунше. Общество защиты животных собирает дезориентированных собак…»

Клеветническая кампания принесла свои плоды. В апреле 1966 года Sandoz Pharmaceuticals отозвала весь ЛСД, который она раздавала ученым для исследовательских целей, остановив почти все эксперименты, спонсируемые правительством в США (за исключением секретных исследований, проводимых ЦРУ и военными). Политики выступили с заявлениями против наркотика, надеясь справиться с полномасштабной ЛСД-паникой, охватившей страну. Один правительственный чиновник зашел так далеко, что охарактеризовал ЛСД как «величайшую угрозу, стоящую сегодня перед страной… более опасную, чем война во Вьетнаме».

В этой атмосфере, близкой к истерии, несколько представителей растущей кислотной субкультуры были вызваны для дачи показаний перед подкомитетом Сената. Тимоти Лири предложил политикам оливковую ветвь, предположив, что мораторий на ЛСД может быть уместен. (Несколькими месяцами ранее Лири был признан виновным в попытке контрабанды марихуаны в США, за что получил самый суровый приговор, когда-либо назначавшийся за хранение марихуаны — тридцать лет тюремного заключения и штраф в размере 30 000 долларов. На момент слушаний в Сенате его дело рассматривалось в апелляционном порядке.) Одетый в костюм и галстук, с аккуратно подстриженными волосами, Лири объявил, что призовет всех прекратить прием ЛСД на год, если законодатели воздержатся от запрета препарата. Репрессивное законодательство, предупреждал Лири, положит начало эпохе сухого закона, которая будет «гораздо более обременительной и мучительной», чем дни самогоноварения 1920-х и 1930-х годов. «Мы не хотим любительской продажи или распространения ЛСД на черном рынке», — сказал Лири. — «Вы не знаете, что получаете».

Лири утверждал, что он всегда был противником неизбирательного употребления психоделиков. «В течение шести лет я был в неудачном положении, предупреждая общество о том, что это должно было произойти. Мы знали, что будет ЛСД-паника. Мы видели его приближение, как метеоролог видит приближение урагана…. Но были предприняты все попытки удержать его под землей. Всю эту энергию просто невозможно удержать под землей». Чтобы гарантировать высокое качество ЛСД и надлежащее использование наркотика, Лири предложил проводить семинары для студентов старших классов и колледжей в специальных центрах психоделической подготовки. Эти учреждения выдавали лицензии ответственным взрослым, которые хотели использовать ЛСД «для серьезных целей, таких как духовный рост, стремление к знаниям или для собственного личностного развития». А как насчет парня, который выбирает военную службу, а не колледж? — спросил сенатор Тед Кеннеди, член Подкомитета по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних. «Я думаю, что в армии будущего, — ответил Лири, — ЛСД будет использоваться для расширения сознания, чтобы эти люди могли более эффективно выполнять свои обязанности».

Артур Клепс разозлился, наблюдая, как политики с презрением и насмешкой реагируют на показания Лири. Когда настала его очередь говорить, он решил быть жестким со своими собеседниками. «Не могли бы вы сказать мне, действительно ли вас зовут вождь Буху?» — спросил один сенатор-южанин. «Боюсь, что так», — ответил Клепс. После чего он разразился одной из самых возмутительных обличительных речей, когда-либо произносимых на Капитолийском холме.

«Нам трудно представить, каково это — родиться в 1948 году, — разглагольствовал Клепс, — но это очень похоже на рождение в сумасшедшем доме». Шеф Boohoo был особенно раздражен утверждением комиссара FDA Годдарда о том, что вызванное ЛСД расширение разума было «чистой чушью», поскольку его нельзя было измерить объективными тестами. «Если бы я проводил вам тест на IQ и во время его проведения одна из стен комнаты открылась, давая вам возможность увидеть сияющее великолепие центральных галактических солнц, и в то же время ваше детство начало разворачиваться перед вашим внутренним взором подобно трехмерному цветному фильму, вы бы плохо справились с тестом на интеллект».

Клепс говорил с праведной местью. «Мы не наркоманы, мы не преступники, мы свободные люди, и мы будем реагировать на преследование так, как всегда реагировали свободные люди». Если Лири посадят в тюрьму, пригрозил Клепс, тогда начнется настоящий ад. Разразилась бы религиозная гражданская война. «Я бы предпочел, чтобы тюремная система пришла в негодность, и это произошло бы, если бы большое количество ЛСД было доставлено в тюрьму и распределено среди заключенных… Нам пришлось бы рассматривать эти места как концентрационные лагеря, где людей сажают в тюрьму из-за их религии…. Я бы прибегнул к насилию…. Так начиналась эта страна…»

Когда Аллен Гинзберг выступил в суде, он попытался успокоить комитет, объяснив спокойным и достойным тоном, что многими людьми, принимавшими ЛСД, двигало желание получить длительный положительный эффект, а не мгновенную вспышку. Пытаясь рассказать о природе ЛСД-опыта, он сослался на свою собственную психоделическую историю. Он рассказал о написании второй части «Воя» на пейоте и о страшных видениях, когда он проглотил яге в Перу Он сказал, что перестал принимать психоделики на несколько лет, до 1965 года, когда он употребил кислоту в Биг-Суре в тот самый день, когда президенту Джонсону была назначена операция на желчном пузыре. Оставалась всего неделя до демонстрации в честь Дня Вьетнама в Беркли, на которой Гинзберг должен был выступить. В радикальных кругах нарастала большая враждебность к политике Джонсона. Гинзберг подумал о больном президенте и надвигающемся протесте. Впечатленный величием лесистого пейзажа и океанских утесов, поэт понял, что более резкие слова и негативные вибрации не помогут ситуации. Находясь под воздействием кислоты, он преклонил колени и помолился за здоровье Джонсона в психоделическом примирении со своим гневом по поводу разгрома администрации во Вьетнаме.

Все это было способом Гинзберга сообщить сенаторам, что ЛСД может оказывать положительное влияние на сознание. Он утверждал, что для здорового человека наркотик представлял незначительный риск, после чего бородатый бард быстро получил отпор от сенатора Джейкоба Джавитса из Нью-Йорка, который напомнил ему, что как непрофессионал он не имеет права комментировать медицинские аспекты ЛСД. Но Гинзберг не стал отрекаться. Он настаивал на том, что имело место журналистское преувеличение опасности ЛСД, и предупреждал, что законы, принятые в атмосфере невежества и истерии, почти наверняка создадут больше проблем, чем решат.

Некоторые правительственные чиновники также выразили оговорки по поводу нового законодательства о запрете ЛСД. «У меня сильное чувство», — сказал доктор Стэнли Йоллес, бывший директор NIMH, — «что если мы объявим хранение ЛСД незаконным, это еще больше загонит его в подполье и, возможно, положит начало бравированию властью… более патологический процесс и более ярко выраженный акт бунта». Йоллес верил, что карательные меры на самом деле подстегнут рост незаконного рынка наркотиков, что и произошло.

Исторически в Соединенных Штатах репрессивный контроль был нацелен на наркотики, которые ассоциировались с бедными, обездоленными и расовыми меньшинствами; часто такой контроль вводился во времена социального кризиса (например, во время Великой депрессии была запрещена торговля наркотиками в черно-коричневых гетто). В 1960-е годы психоделические наркотики стали ассоциироваться с культурным и политическим бунтом, но в этом случае группа потребителей состояла в основном из хорошо образованной белой молодежи среднего класса. Как символ конфликта поколений, кислота стала удобным козлом отпущения для хранителей статус-кво, которые восприняли крестовый поход против ЛСД как проблему высокого консенсуса в эпоху, в остальном пронизанную политическими расколами. Ссылаясь на призрак галлюциногенных препаратов, консервативные политики неявно атаковали группы, выступавшие против войны во Вьетнаме. Конечно, было бы намного легче дискредитировать дело радикалов, если бы остальная часть общества могла быть убеждена, что эти наглые радикалы были не в своем уме — и увлечение ЛСД рекламировалось как верное доказательство этого.

«Теперь мы в состоянии понять реальную причину осуждения галлюциногенов и почему их употребление карается», — написал Октавио Пас в журнале «Переменный ток». «Власти ведут себя не так, как если бы они пытались искоренить вредный порок, а так, как если бы они пытались искоренить инакомыслие. Поскольку это форма диссидентства, которая становится все более распространенной, запрет приобретает масштабы кампании против духовной заразы, против мнения. То, что демонстрируют власти, — это идеологическое рвение: они наказывают ересь, а не преступление».

Действительно, если бы это был просто вопрос общественного здравоохранения, было бы трудно объяснить всю эту шумиху вокруг ЛСД, когда другие широко используемые вещества гораздо более вредны: шесть миллионов американцев пристрастились к алкоголю; десять миллионов потребляют достаточно кофеина, чтобы вызвать проблемы со здоровьем; более пятидесяти миллионов курят сигареты, которые были связаны с раком легких; и барбитураты (обычно в сочетании с алкоголем) ежегодно являются причиной 90 % смертей, связанных с наркотиками. Тем не менее, президент Джонсон упомянул только ЛСД в своем послании о положении в Союзе в 1968 году (год, когда хранение ЛСД было переквалифицировано в уголовное преступление), когда рекламировал свою войну против опасных наркотиков.

Средства массовой информации также назвали ЛСД Врагом общества номер один, что довело Америку практически до безумия из-за психоделических препаратов. Этого было недостаточно, чтобы создать ложное впечатление, что ЛСД, вероятно, вызывает необратимое помешательство; внезапно пресса нарисовала пугающую перспективу того, что у пар родятся какие-то осьминоги, потому что кислота исказила их хромосомы. Однако, когда Армейский химический корпус провел внутренние исследования для оценки потенциальной опасности ЛСД «с тканевой или генетической точки зрения», он не смог повторить эти результаты. «Хотя другие сообщали о разрывах хромосом человека, мы гораздо чаще обнаруживали их из-за кофеина и многих других веществ», — заявил доктор Ван Сим, руководитель клинических исследований в Edgewood Arsenal в 1960-х и начале 1970-х годов. «Мы не смогли продемонстрировать какой-либо ущерб, нанесенный ЛСД какой-либо используемой системе». Но армейские чиновники никогда не пикнули публично, в то время как средства массовой информации снова и снова трубили о так называемых фактах о ЛСД и повреждении хромосом. ЦРУ также не пыталось прояснить ситуацию, хотя Агентство имело доступ к тем же секретным отчетам, что и доктор Сим, благодаря давним связям между ЦРУ и сотрудниками отдела исследований и разработок в Эджвуде.

Хромосомная мистификация имела все признаки разрекламированной СМИ кампании дезинформации против психоделических препаратов. В середине 1960-х не проходило и дня без очередной истории о людях, которые сходили с ума и выбрасывались из окон под воздействием кислоты. В то же время Лири и его соратники продолжали штамповать волшебные заявления о расширении разума, заводных высотах и утопических перспективах. («Может ли мир жить без ЛСД?» — вопрошала подпольная газета «Ист-Виллидж Друг». Их ответ, конечно, был отрицательным.) Сочетание страшных предупреждений и восторженной похвалы создало крайне поляризованную атмосферу. ЛСД приобрел эмоциональное и магнетическое притяжение табу, и в результате все больше и больше людей решали попробовать этот наркотик.

Политические споры вокруг ЛСД не были абстрактными дебатами, которые имели мало отношения к повседневному употреблению и экспериментам. Напротив, шквал противоречивых сообщений, переданных прямой и альтернативной прессой, сделал ситуацию для приверженцев кислот еще более опасной. Во время кислотного трипа человек находится в состоянии крайней восприимчивости к бесконечному разнообразию стимулов, включая давление со стороны непосредственного окружения, а также более тонкие влияния, проистекающие из общей культурной матрицы — того невидимого поля присутствия, которое формирует психологическую структуру субъекта. Учитывая крайне политизированную обстановку 1960-х годов, неудивительно, что прием ЛСД сопровождался значительной степенью беспокойства и дурных предчувствий. У тех, кто был готов рискнуть собственным рассудком ради достижения экстази или расширения сознания, часто возникали тревожные переживания под воздействием кислоты.

У скольких людей на самом деле случались срывы под действием ЛСД? Больше, чем многие любители кислоты, вероятно, захотели бы признать. В своей статье «Социальные и политические источники воздействия наркотиков: случай неудачных попыток употребления психоделиков» Ричард Бане, социолог-исследователь из Школы общественного здравоохранения в Беркли, Калифорния, привел статистику, основанную на проведенном им опросе, в ходе которого почти 50 % опрошенных сообщили, что в 1960-х годах у них были неудачные попытки употребления кислоты. Высокий процент был частично следствием широко распространенной тревоги, возникшей после того, как ЛСД был объявлен незаконным в конце 1966 года. Эти законы об охоте на ведьм создали враждебную среду, которая предрасполагала людей к более травматичным реакциям. По мере роста уровня враждебности росла и частота «маргинальных психозов», приписываемых ЛСД. Однако к середине 1970-х эмоционально напряженная атмосфера улеглась, и соответственно снизился процент неудачных поездок. «Мы можем объяснить существенное историческое снижение частоты неудачных поездок, — заключил Ванс, — ссылаясь на различия в политической культуре, которые определяют их использование».

Но что имел в виду Бане, когда говорил о неудачных поездках? Безусловно, были трагические инциденты, связанные с ЛСД, но лишь небольшому проценту тех, кто экспериментировал с препаратом, потребовалась госпитализация. Для большинства людей адское видение было лишь временным, и поскольку оно было временным, оно также было в некотором смысле спасительным. Трудные переживания были относительно обычным явлением во время ЛСД-трипов, но часто считалось, что они полезны, особенно когда человек прорабатывал их значение с терапевтом или другом. Но потенциальная эффективность так называемого «облома» никогда не признавалась средствами массовой информации, которые изображали неудачный прием кислоты как ситуацию, из которой нет выхода, а не экзистенциальный вызов. Эта атмосфера страха предрасполагала некоторых людей к панике, как только возникало беспокойство, думая, что приступ полного безумия неизбежен.

Интерпретация облома как чистого психоза — стандартный психотомиметический анализ — первоначально продвигалась учеными, связанными с армией США и ЦРУ. В дополнение к влиянию на дебаты о ЛСД и его эффектах, ЦРУ и военные, благодаря своему соучастию в распространении ложной информации об ЛСД и повреждении хромосом, помогли создать негативный настрой в коллективном масштабе для тех, кто включился в конце 1960-х и начале 1970-х годов.

«Это был подлый и грязный трюк», — сказал Кен Кизи по поводу хромосомной мистификации. Кизи вспомнил первые дни славы кислот, до того, как СМИ создали the bad trip: «Тогда у нас не было неудач». Лора Хаксли также посетовала на уход той эпохи относительной невинности, когда слово «ЛСД» еще не стало нарицательным:

«Как повезло тем из нас, кто познакомился с ЛСД до того, какой приобрел демонические или райские вибрации, которые он имеет сейчас, — когда у него не было отголосков гуру и героев, врачей или преступников. Мы погрузились в переживание, не зная, что произойдет, не ожидая, что это будет похоже на переживание кого-то на вечеринке в прошлую субботу вечером или на переживание Мэри Джонс, чьи галлюцинирующие, испуганные глаза смотрят на меня со страниц журнала. ЛСД — эти три ныне знаменитых письма были свободны от ассоциаций с научной праведностью и соответствием битникам, с земным раем и родительской любящей заботой — также свободны от узколобости, мракобесия и фанатизма. Бессознательное отождествление себя с этими идеями, чувствами и страхами неизбежно происходит сейчас, с катастрофическими последствиями».

Когда Розыгрыш конкурса красоты подошел к концу и толпа начала расходиться от Попрошайничества, организаторы фестиваля stoned festival ликовали от своего достижения. В тот же вечер члены группы Oracle собрались в доме Майкла Боуэна, чтобы обдумать свой следующий шаг. Боуэн был ключевой личностью в клике Oracle, и его студия некоторое время служила офисом психоделического таблоида. Художник с битни-ческими корнями, он проводил большую часть своего времени, изображая третий глаз и оккультные символы среди завитков яркого цвета. Когда он не касался кистью холста, пропитанного кислотностью, он выступал в качестве самозваного связующего звена между сотрудниками Oracle и различными светилами психоделики и искусства, такими как Аллен Гинзберг, Тимоти Лири и Лоуренс Ферлингетти.

Несколькими годами ранее Боуэн попал под исключительное и харизматичное влияние загадочной фигуры типа гуру по имени Джон Старр Кук. Человек состоятельный и с влиятельными семейными связями, Кук не был новичком в общении с высокопоставленными сотрудниками ЦРУ. Его сестра Элис, с которой он был очень близок, была замужем за Роджером Кентом, видной фигурой в Демократической партии штата Калифорния; брат Роджера, Шерман Кент, был главой Национального оценочного совета ЦРУ (чрезвычайно влиятельная должность) и служил правой рукой директора ЦРУ Аллена Даллеса во время холодной войны. Джон Кук дружил с Шерманом Кентом на ежегодных семейных встречах и, как говорят, познакомился с рядом оперативников ЦРУ во время путешествия по Европе.

Движимый живым интересом к оккультизму, Кук путешествовал по всему миру, подружившись со многими мистиками и духовными учителями. В начале 1950-х он стал близким доверенным лицом Л. Рона Хаббарда, бывшего офицера военно-морского флота, основавшего саентологическую организацию. Кук высоко поднялся в рядах новообразованного религиозного культа. (Он был первым «чистым» в Америке, что означает, что он достиг уровня продвинутого саентологического посвященного.) Однако вскоре он разочаровался в Хаббарде, и их пути разошлись. Несколько лет спустя, живя в Алжире, Кук заболел полиомиелитом, который сделал его калекой и приковал к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Несмотря на свой физический недостаток, суфийская секта в северной Африке почитала его как великого целителя и святого. Некоторые из его поклонников утверждали, что он мог активировать шакти, или энергию кундалини, и вызывать блаженный спинальный припадок, просто прикасаясь ко лбу человека.

К началу 1960-х годов Кук вернулся в Калифорнию, где погрузился в интенсивное изучение карт таро. По оккультным кругам Западного побережья быстро распространился слух об экстраординарном экстрасенсе, у которого была колода карт Таро с рукописными пометками ее предыдущего владельца, печально известного Алистера Кроули. Толпы молодых людей начали стекаться в Кармел, чтобы навестить Кука, и они не были разочарованы. С лысой головой, козлиной бородкой и пронзительными серыми глазами Кук выглядел так, словно его место было за хрустальным шаром. Вскоре после того, как он принял участие в серии сеансов «ченнелинга», результатом которых стала Новая колода Таро для Эпохи Водолея, он впервые попробовал ЛСД-25. Очевидно, психоделик пришелся ему по вкусу, поскольку он продолжал употреблять кислоту почти каждый день в течение двухлетнего периода. По словам одного из его учеников-единомышленников, Кук тоже был в некотором роде вакханом. Временами его пристрастие к алкоголю и кислоте делало его пьяным и обезумевшим в инвалидном кресле.

В то время как The Haight были в расцвете, Кук был изолирован в уединенном форпосте в Куэрнаваке, Мексика (его доме до смерти в 1976 году), откуда он руководил небольшой, но преданной делу группой кислотных евангелистов, известной как Psychedelic Rangers. Майкл Боуэн был членом этой группы. По указанию Кука полдюжины рейнджеров были отправлены в различные психоделические горячие точки Северной Америки и Европы. Боуэн отправился в Миллбрук, чтобы попытаться повлиять на образ мыслей клана Лири и заманить некоторых из них обратно в Мексику, где Кук проводил спиритические сеансы, находясь под воздействием кислоты. Среди тех, кто, как говорят, посещал искалеченного экстрасенса, были Ральф Метцнер, автор песен Леонард Коэн, Андрия Пухарич, проводившая парапсихологи ческие эксперименты и эксперименты с наркотиками для вооруженных сил США в конце 1950-х годов, и Сеймур («Голова») Лазар, богатый деловой партнер Уильяма Меллона Хичкока.

Следуя «генеральному плану» Кука, «Психоделические рейнджеры» выбирали отдельных людей для посвящения в высокие дозы ЛСД. Они использовали от 2000 до 3000 микрограммов (от 100 до 250 микрограммов обычно достаточно для полноценного кислотного трипа) в течение одного сеанса, пытаясь добиться быстрой и постоянной трансформации психологического настроя. Боуэн утверждает, что он облил кислотой ряд известных общественных деятелей, включая комика Дика Грегори и Джерри Рубина, будущего лидера Yippie. Он также тайно опоил ЛСД некоторых журналистов (среди них репортера журнала Life) в надежде, что они, так сказать, прозреют и представят в прессе более благоприятную картину ЛСД.

Кук и его «Психоделические рейнджеры» верили, что, распространяя откровение о ЛСД, они помогают просветить человечество. Они воображали себя космическими Хорошими Парнями, тайно сражающимися с Силами Тьмы в тотальной борьбе, которая в конечном итоге определит судьбу планеты. Их мировоззрение было явно манихейским: Эрос против Тана-тоса, великое мифическое противостояние, а история — всего лишь отголосок этих титанических противоположностей, сцепившихся в вечном конфликте. В этом отношении их восприятие было сродни восприятию другой группы приверженцев психоделиков, которые действовали тайно, ссылаясь на ма-нихейскую демонологию для оправдания своей деятельности. Подпитываемое двойным призраком всемогущего врага (коммунизма) и постоянной угрозы национальной безопасности, ЦРУ взяло на себя роль первой линии обороны Америки. В своей бесконечной битве против Красной угрозы культ интеллекта использовал все имевшееся в его распоряжении оружие, включая тайную войну с использованием ЛСД.

В 1966 году Майкл Боуэн поселился в Хейт-Эшбери по особой просьбе Джона Кука. Двое мужчин регулярно общались, держа друт друга в курсе новых событий в рамках растущей молодежной культуры. Когда люди из «Оракула» собрались в доме Боуэна после конкурса красоты, он послушно позвонил своему духовному наставнику, чтобы рассказать ему о случившемся. Во время их беседы, по словам Боуэна, был задуман план еще более масштабного мероприятия: «Собрания племен», духовного события потусторонних масштабов, которое повысило бы вибрацию всей планеты. В Хейте пройдет «Событие событий». Это будет первое появление человека.

Одной из главных целей be-in, сформулированной Куком, Боуэном и остальной командой Oracle, было объединить культурных и политических бунтарей, которые не всегда сходились во взглядах на стратегии освобождения. По сути, целью было психоделизировать левых радикалов. С этой целью организаторы решили включить по крайней мере одного представителя сообщества активистов Беркли в список приглашенных докладчиков. Боуэн предложил Джерри Рубина, лидера протеста в честь Дня Вьетнама в Беркли, который все еще был убежденным марксистом, хотя недавно пристрастился к кислоте (свидетельство, по словам Боуэна, того, что процесс восстановления с помощью ЛСД был лишь частично успешным). Было получено разрешение на проведение демонстрации на площадке для игры в поло в парке Золотые Ворота 14 января 1967 года. Для рекламы мероприятия было напечатано пять различных плакатов, в том числе один с изображением индейца Равнин верхом на лошади, держащего в руках электрогитару. Плакаты появились в витринах магазинов, в киосках и на досках объявлений кофеен. Berkeley Barb, первая подпольная газета в районе залива, объявила об этом событии на первой странице с заголовком-баннером.

Рекламная кампания была направлена не только на радикальное и модное население. Организаторы смотрели на гораздо более широкий горизонт. Они хотели послать сообщение по всему миру о том, что наступает новый рассвет и пришло время всем хорошим мужчинам и женщинам отказаться от своей эксплуататорской позиции по отношению к земле, чтобы апокалипсис не избавил их от этой задачи. Опираясь на инстинктивное понимание Маклюэна, группа Oracle осознала, что в век мгновенной коммуникации любое событие может приобрести всемирное значение при надлежащем освещении в прессе. «Мы знали, что поймали тигра за хвост», — сказал Аллен Коэн. «Мы знали, что все, что мы сделаем, привлечет внимание средств массовой информации».

Мероприятие было организовано как для прессы и телекамер, так и для модного сообщества. За несколько дней до 14 января организаторы провели встречу с журналистами. «В течение десяти лет», — говорилось в пресс-релизе, — «новая нация росла внутри роботизированной плоти старой. На ваших глазах новая свободная витальная душа воссоединяет жизненные центры американского тела…. Политические активисты Беркли и поколение любви Хейт-Эшбери объединятся… чтобы хвалить, праздновать и пророчествовать об эпохе освобождения, любви, мира, сострадания и единства человечества… Отбросьте свой страх за дверь и присоединяйтесь к будущему. Если вы не верите, пожалуйста, протрите глаза и посмотрите».

Как и ожидалось, это был незабываемый день. Более двадцати пяти тысяч мужчин, женщин и детей собрались вокруг импровизированной сцены на краю открытого луга. Гэри Снайдер открыл заседание, подув в украшенную белыми бусинками раковину. Рядом с ним были другие поэты эпохи битников — Майкл Макклюр, Лоуренс Ферлингетти, Ленор Кандель, — в то время как группа Ангелов Ада охраняла музыкальную систему. (Многие Ангелы поселились в Хейте, где они служили самопровозглашенными защитниками кислотного сообщества.) Аллен Гинзберг пропел «ОМ» и звякнул тарелками. Всего двумя месяцами ранее, в обращении «В общественном уединении» в церкви Бостона, Гинзберг предложил, чтобы каждый американец в добром здравии старше четырнадцати лет «попробовал химический препарат ЛСД хотя бы один раз… чтобы, в случае необходимости, у нас был массовый эмоциональный нервный срыв в этих Штатах раз и навсегда». Но не было необходимости повторять подобные замечания в этот не по сезону теплый зимний день в Сан-Франциско. Встреча была целебным мероприятием, праздником чувств, с музыкой, поэзией, солнечным светом, колокольчиками, одеждами, талисманами, благовониями, перьями и флагами. Запах марихуаны витал над парк Слоуп, и кислота лилась рекой, как лимонад.

«Добро пожаловать», — произнес спокойный, ясный голос с платформы. «Добро пожаловать на первое проявление Дивного Нового мира». Это был довольно ироничный способ представить модных суперзвезд, которые собирались обратиться к толпе. Одетый как святой в белую пижаму, Тимоти Лири дразнил аудиторию остротами типа «Единственный выход — войти». Верховный жрец психоделического движения говорил о расширенном сознании как о «Пятой свободе», призывая каждого основать свою собственную религию — что и было именно тем, что он и его друзья из Миллбрука и сделали. Выступление Лири было частью тура в поддержку его новой группы the League for Spiritual Discovery. У Лиги было только две заповеди — «Ты не должен изменять сознание своего ближнего» и «Ты не должен мешать своему ближнему изменять его собственное сознание». Неутомимый проповедник, Лири руководил серией «психоделических религиозных праздников», включавших драматические реконструкции жизней Будды, Христа, Мухаммеда и др. Целью этих хорошо разрекламированных, хорошо финансируемых постановок (один промоутер назвал их «лучшим со времен водевиля») было воспроизвести эффект кислотного трипа без наркотиков. Но передвижное световое шоу Лири было антикварным по стандартам Bay Area.

Для некоторых людей краткая проповедь Лири на собрании стала кульминационным моментом дня. Не имело значения, что они слышали все это раньше; они принимали как евангелие каждое слово, которое он произносил с тех пор, как вышел из академической изоляции и превратился в Крысолова поколения acid. Но на других лаконичный манифест Тима не произвел особого впечатления. («Мы могли бы даже терпеть его!» — прокомментировал один из жителей Хейт-Эшбери, описывая отношение сообщества «живи и давай жить другим».) Папа римский из Dope пытался довольно устаревшими способами символизировать религиозное возрождение, бросающее вызов традиционным категориям. В конце концов, зачем ссылаться на катехизисы и заповеди, когда сам факт жизни в этом уголке времени и пространства был достаточно опьяняющим?

Акция be-in не была организована с целью выразить протест против конкретного постановления правительства или политики. Тысячи людей собрались вместе, чтобы ничего конкретного не делать, что само по себе было чем-то особенным. Они сели на траву, разделили еду и вино и поразились тому, насколько мирно все вели себя. Поблизости не было ни одного полицейского в форме, который мог бы испортить вечеринку. В какой-то момент мужчина спустился с парашютом с неба прямо на виду у собравшихся. Распространился слух, что это был не кто иной, как Оусли, ведущий химик по кислотам, спустившийся к верующим в волнах развевающегося белого шелка. Это был просто еще один моментальный миф, характеризовавший тот день. Как выразился Майкл Макклюр, «The be-in был цветком. Это был цветок. Он был на улице в такую погоду. У него не было всех лепестков. В розе были черви. Он был совершенен в своих несовершенствах. Он был таким, какой был, и никогда раньше не было ничего подобного».

Встреча стала кульминацией всего, что назревало в Хейте, и люди все еще гудели от нее несколько недель спустя. Если у ЛСД уже была репутация наркотика мира и любви, то be-in раздул ее до гигантских размеров. Те, кто наслаждался отголосками этого «эпохального события», как выразился Гинзберг, были убеждены, что кислота представляет собой не что иное, как фармакологический ключ к миру во всем мире — не миру, достигнутому путем компромиссов и договоров, но истинному «Состоянию радости», основанному на взаимном признании наднационального Божества. Если бы только президент Джонсон занялся «правильными вещами», говорили многие кислот-ники, несомненно, война во Вьетнаме закончилась бы в считанные дни! Ричард Альперт говорил как истинно верующий, когда утверждал, что двадцать пять тысяч уродов представляют собой политическую силу. «Примерно через семь или восемь лет,» предсказал он, «психоделическое население Соединенных Штатов сможет назначить на пост любого, кого они захотят… Представьте, каково это — иметь кого-то на высоком политическом посту с нашим пониманием вселенной. Я имею в виду, давайте просто представим, что если бы у Бобби Кеннеди было полностью расширенное сознание. Просто представьте его на его месте, что бы он смог сделать».

Даже если человек не поддавался такого рода ребяческим размышлениям, было трудно оставаться невосприимчивым к мессианскому пылу, связанному с психоделическим подъемом. В сочетании с мрачными реалиями «с девяти до пяти» и ядерной бомбой ЛСД, казалось, предвещал альтернативу, новый образ жизни. На пике кислотного кайфа можно подмигнуть возбужденной сестре или брату, которые также могут уловить проблеск счастливого конца. Или начала. Не нужно уточнять. Никакое сочетание слов или значений не могло бы вернуть это ошеломляющее чувство обещания. Подобные чувства были увековечены в прозе Хантера Томпсона, вдохновленной наркотиками: «Было фантастическое универсальное ощущение того, что все, что мы делали, было правильно, что мы побеждали… И это, я думаю, было ключом — это чувство неизбежной победы над силами Прошлого и Зла. Не в каком-либо подлом или военном смысле; нам это было не нужно. Наша энергия просто взяла бы верх. Не было смысла сражаться — ни на нашей стороне, ни на их. У нас был весь импульс; мы неслись на гребне высокой и красивой волны».

Грандиозность, вызванная вступлением, была усилена и преувеличена огромной трансляцией, которую получило мероприятие. Как и предполагали организаторы, вступление привлекло внимание не только национальной, но и международной общественности. Это положило начало массированной атаке средств массовой информации на Хейт-Эшбери. Вскоре этот район стал самым оживленным в стране, поскольку репортеры со всего мира сосредоточились на психоделическом андеграунде. Почти все крупные американские СМИ, включая все крупные телеканалы, публиковали статьи о модном сообществе, и какое-то время казалось, что остальная часть страны была загипнотизирована этой ошеломляющей революцией в стиле жизни. Обозреватель San Francisco Chronicle Херб Кан присвоил новый титул культурным бунтарям, заклеймив всех «хиппи». Другие описания, такие как «дети цветов» и «поколение любви», разлетелись по прессе и вошли в лексику мейнстрима, предоставив гетеросексуальному обществу набор готовых ярлыков, которые можно навесить на непостижимое в остальном явление. Хиппи стали Другими, теми самыми людьми, «от которых нас предостерегали наши родители», и это негативное определение быстро превратилось в национальную навязчивую идею. Общественная реакция, как правило, была двойственной; к детям цветов по-разному относились как к угрозе общественному порядку или как к безобидным шутам. Рональд Рейган, тогдашний губернатор Калифорнии, описал хиппи как человека, который «одевается как Тарзан, у которого волосы, как у Джейн, и пахнет, как Гепард».

И все же, несмотря на все насмешки, в молодежной субкультуре было что-то глубоко тревожащее, что требовало объяснения. Почему сыновья и дочери белого среднего класса Америки отказались от богатого образа жизни своих родителей? Почему они отказались от шикарной, легкой рутины пригорода, чтобы переночевать в многолюдной коммуне? И почему они взорвали себе мозги опасными наркотиками? Множество ученых мужей предлагали интерпретации того, что все это значило. Для некоторых хиппи были барометром больного общества, предупреждением индустриальной цивилизации о ее надвигающемся крахе. Другие сравнивали их с ранними христианами из-за их приверженности всеобщему братству и любви ко всему человечеству. Журналист из Time предположил, что «в своей независимости от материальных благ и акценте на миролюбии и честности хиппи ведут значительно более добродетельную жизнь, чем подавляющее большинство их сограждан». (Это было существенным отличием от более ранней оценки того же издания, которое отвергло длинноволосых как мечтателей-утопистов в поисках «нулевого рабочего дня и безумств для всех».) Многие комментаторы возлагали абсурдные надежды на молодых людей, бросивших учебу, утверждая, что они были «самым значительным событием двадцатого века», «спасением западного мира», «воплощением Евангелия» и так далее, и тому подобное. Действительно, репортеры, социологи, педагоги, священнослужители или психологи могли найти в Хейте практически все, что им было нужно. И некоторые из хиппи действительно верили в то, что о них писали.

Освещение в СМИ событий be-in затмило тот факт, что группе Oracle не удалось достичь одной из своих главных целей: объединения — хотя бы на символическом уровне — политических радикалов и тех, кто бросил психоделический курс. Во всяком случае, be-in, как правило, подчеркивал различия между двумя лагерями. Это напряжение проявилось, когда Джерри Рубин обратился к ошеломленной толпе. Его агрессивные разглагольствования об опасности войны во Вьетнаме и еще большей опасности бездействия, чтобы остановить ее, казались вырванными из контекста на мирном собрании, и аудитория в целом проигнорировала его речь. Кроме Гинзберга, никто больше не упоминал о кровопролитии в Юго-Восточной Азии.

Аполитичный тон мероприятия привел в замешательство активистов «Новых левых», которые когда-то смотрели на своих собратьев-хипстеров как на духовных союзников. Радикалы не соглашались с едоками кислоты, которые думали, что могут возвысить мир, просто возвысив себя. Эту задумчивую идею разделяли хиппи, недоучки и другие представители ЛСД-субкультуры, которые верили, что масштабные перемены произойдут только тогда, когда достаточное количество людей расширит свое сознание. Они отвергли возможность изменения общественного порядка посредством политической деятельности, выбрав вместо этого образ жизни, прославляющий политическую разобщенность.

«Лучшая жизнь через химию» — лозунг хиппи на плакате

Неудивительно, что закоренелые политики критически относились к некоторым наиболее причудливым проявлениям кислотной сцены. В статье для журнала Ramparts, ведущего ежемесячника левого толка конца 1960-х, Уоррен Хинкл атаковал сообщество Хейт-Эшбери за его бессмысленную мисталогию, злоупотребление наркотиками и скрытые фашистские тенденции. Опытные политические организаторы, однако, не собирались игнорировать феномен хиппи. Они видели, что массы молодежи по всей стране получают удовольствие от этого смутного призыва к миру и любви, и прилагали усилия, чтобы заманить их в политический лагерь. Весной 1967 года антивоенные активисты в Нью-Йорке спонсировали День силы цветов; рекламные листовки к мероприятию придавали ему вид вечеринки, а рок-группы должны были развлекать участников марша. К этому времени признаки зарождающейся контркультуры были повсюду: расклешенные брюки, рабочие рубашки, бусы, световые шоу, вечеринки с выпивкой, транзисторы, пульсирующие кислотным роком. Люди начали появляться на политических митингах в костюмах в стиле хиппи, и становилось все труднее различить, где заканчивается протест и начинается стиль жизни.

Это взаимодействие, безусловно, было очевидно в национальном офисе SDS в Чикаго, где сотрудники жили и спали вместе в коммунальных квартирах. Они делились опытом употребления наркотиков — в основном марихуаны, но также и ЛСД, — что порождало чувство близости и единства. Но даже когда они накуривались во время своей повседневной деятельности, сотрудники SDS всегда осознавали разницу между сменой руководителя и изменением системы. «Модная штука», — объяснил бывший президент SDS Карл Оглсби, — «по сути, была массовым самоанализом, усиленным приемом наркотиков. Новые левые, с другой стороны, вышли в мир на основе набора общих моральных представлений о расе, войне и империализме; они воссоздавали частное моральное суждение в качестве публичного политического акта. Конечно, все инстинкты хиппи не располагали его к войне и заставляли его страстно желать продемонстрировать это, при условии, что кто-то другой подготовит почву. Но он был удовлетворен тем, что действовал без стратегического мышления, без какого-либо политического плана, за исключением того, что чем больше людей будут курить травку, тем лучше будет стране».

Лидеры SDS рассматривали травку скорее как легкое удовольствие, чем социальную панацею. Однако с ЛСД было немного сложнее. Сильная доза кислоты могла вызвать всевозможные странности, которые имели мало общего с миром Реальной политики-, во всяком случае, весь этот психический мусор, вероятно, был скорее отвлекающим, чем стимулирующим, когда дело касалось вопросов стратегии и организации. Кошмарный сюрреализм Боба Дилана, которым так восхищались студенты-радикалы, находился под сильным влиянием психоделиков, и он отошел от политического протеста на пике своей кислотной фазы, чтобы исследовать запутанные корни своего «я». Сага о Дилане стала для некоторых доказательством того, что наркотики в целом и кислота в частности взращивали приватистские тенденции в молодежной культуре, или, возможно, что укоренившийся приватизм американской жизни проявился таким образом, что позволил использовать химический кайф в своих собственных целях. В любом случае, определенные активисты были обеспокоены долгосрочными последствиями наркобизнеса.

Через несколько дней после вступления в должность Oracle провела конференцию Hip summit, посвященную, как выразился философ Алан Уоттс, «всей проблеме того, бросить ли дело или занять его». К Уоттсу присоединились Аллен Гинзберг, Гэри Снайдер и Тимоти Лири, которые не скрывали своей позиции по этому вопросу. По его мнению, психоделические и антивоенные движения были совершенно несовместимы. «Выбор стоит между бунтарством и религиозностью», — заявил он. «Не голосуйте. Не занимайтесь политикой. Не подавайте петиций. Вы не можете ничего сделать с Америкой в политическом плане». Для Лири не было реальной разницы между капитализмом и коммунизмом, между Рональдом Рейганом и Фиделем Кастро; оба были зациклены на политике соперничества сил. Так же поступали и студенческие активисты, которых он порочил как «молодых людей с менопаузальным складом ума». Лири отвергал любые действия, которые не исходили из расширенного сознания, как «поведение роботов». «Людям нельзя позволять говорить о политике, — заявил он, — разве что на четвереньках».

Уоттс предостерегал от навязывания особого видения мира, но Лири настаивал. Насколько он был обеспокоен, психоделическая субкультура была единственной игрой в городе. Забудьте о гражданских правах и эксплуатации, забудьте о войне; уход из нее был революцией. «Первое, что вам нужно сделать, это полностью отделиться от всего, что находится внутри пластикового, роботизированного заведения». И что потом? Лири представлял себе Хейт как стартовую площадку для тысяч молодых людей, которые доблестно объединятся в небольшие племена и будут странствовать по Соединенным Штатам и Западной Европе, живя за счет того, что он презрительно называл непросвещенной «минеральной культурой» (технологическое общество). Он проповедовал свою собственную версию лизер-гианского ленинизма — национальное государство в конечном итоге отмирало по мере того, как все больше людей включалось. («Л и государство будет целостным» было одним из его менее успешных лозунгов.) Тем временем хиппи «уничтожили бы реальность», как гласил знаменитый баттон, до смерти полюбив истеблишмент.

Рэп Лири был таким оскорблением радикального сообщества, что в какой-то момент, когда он привез свое передвижное религиозное роуд-шоу в район залива, редакторы Berkeley Barb призвали антивоенных активистов провести демонстрацию против кислотного гуру. Даже его мнимые союзники были сбиты с толку его аполитичной позицией. Гэри Снайдер считал, что уход из школы может легко означать увольнение, если люди не будут культивировать методы самообеспечения как необходимое условие построения нового социального порядка. Он не хотел отвергать тех, кто принес огромные жертвы во имя социальной справедливости, хотя и надеялся, что их можно будет привести к тому, что он считал «более глубоким видением самих себя и общества». Вот где ЛСД мог оказаться полезным — помочь расширить само определение политики и тем самым усилить историческое видение Новых левых. Снайдер понимал, что студенческий радикализм и психоделическая субкультура имеют схожие корни, и он пытался поощрять творческий диалог между ними.

Идеал силы цветов был в некотором смысле карикатурным продолжением ненасильственной пацифистской идеологии, которая доминировала в ранней истории Новых левых. В середине 1960-х психоделический андеграунд включился в духовную риторику движения за гражданские права, которая не имела ничего общего с «расширенным сознанием» как таковым. Хотя кислота сама по себе не подразумевает особых моральных рамок или политического мировоззрения, как неспецифический катализатор психических и социальных процессов (эти две сферы тесно связаны), она выявляет «вкусы и ингредиенты всего, что готовится в культурном рагу», как выразился Майкл Россман. То, что ЛСД и субкультура, которую он вдохновил, стали так тесно ассоциироваться с миром, любовью и тра-ля-ля, в немалой степени было связано с преобладающим левым политическим гештальтом пассивного сопротивления.

Риторика ненасильственного пацифизма составляла лишь один аспект наследия, перенятого кислотной субкультурой. Члены Движения за свободу слова в Беркли, SDS, и Студенческого координационного комитета ненасильственных действий (SNCC), радикального молодежного крыла движения за гражданские права, пытались создать альтернативные структуры, в рамках которых могло бы процветать «сообщество любви». Эта идея, восходящая к лозунгу Wobblies полувековой давности «Формирование нового общества в оболочке старого», стала движущей силой в Хейте. К началу 1967 года в психоделическом городе-государстве уже существовал ряд процветающих альтернативных учреждений: Oracle, Community Switchboard, Hip Job Coop, Happening House (совместное учебное заведение), Radio Free Hashbury; в ближайшие месяцы должна была открыть свои двери Бесплатная медицинская клиника. Даже окрестные торговцы сформировали деловой совет HIP (Haight Independent Proprietors). Идея построения параллельного общества прямо в брюхе чудовища была очень привлекательна для многих контуженных пацифистов, уставших от сидячих забастовок, демонстраций и полицейского насилия. Для этих людей тщетность попыток реформировать систему была наглядно подтверждена убедительным избранием Рональда Рейгана губернатором Калифорнии. Они были готовы к другому подходу; вместо того чтобы пытаться перестроить социальные и экономические структуры массового коммерческого общества, они просто попытались бы обойти их с фланга.

Бросая учебу и присоединяясь к сцене Хейт-Эшбери, молодые люди не обязательно отказывались от своей приверженности социальным изменениям. Но они чувствовали, что личное и политическое нельзя разделить на отдельные категории. Освобождение человека было чем-то, что нужно было разыгрывать, потому что это было правильно, лучший способ жить, а не пункт, о котором просили во время часа протеста. Если, как предположил Чарльз Олсон, «частное — это общественное, а общественное — это то, где мы ведем себя», то самым ясным политическим заявлением было то, как люди предпочитают вести себя ежедневно. Эта предпосылка легла в основу модной полутени радикальных левых, той расширяющейся сферы, где культура и политика пересекаются как взаимодополняющими, так и проблематичными способами. Хейт превратился в горнило динамичного взаимообмена, поскольку активисты левого толка переплелись с увлеченными поэтами, бродягами, художниками и недоучками, которые превращали себя в живых выразителей борьбы с бюрократией. Гибридная армия молодых повстанцев была в движении: политики раскрепостились и отрастили длинные волосы, появились антивоенные плакаты в психоделическом стиле, а демонстрации включали более красочные элементы музыки, танца и абсурда.

Хиппи, со своей стороны, никогда полностью не покидали движение за мир, несмотря на уговоры Лири. В лучшем случае они представляли собой край, где менялись перспективы и тактика Новых левых. Хотя существовали важные различия, которые ставили эти две группы по обе стороны спектра несогласий, общие точки соприкосновения, которые они разделяли, были значительными. Оба были выражением «Великого отказа», и экзистенциальный проект, который они поддерживали, был, по сути, одним и тем же: возрождение личности. Культурный ренессанс, подпитываемый ЛСД, был той силой, которая разорвала мертвую хватку буржуазной морали и протестантской трудовой этики. Это обеспечивало страстную основу для образа жизни, который существовал по ту сторону силовой политики. Прежде всего, он настаивал на революции, которая не только разрушила бы политические узы, сковывающие и унижающие нас, но и, по словам Антонена Арто, «повернулась бы лицом к человеку, лицом к телу самого человека, и решила бы раз и навсегда потребовать, чтобы он изменился».

Что-то зашевелилось на Хейт-стрит. Тысячи хиппи устраивают сцену, когда среди экскурсантов внезапно появляется бродячая группа таинственных персонажей, раздающих рекламные листовки с двумя загадочными фразами: Street Menu и Carte de Venue («Ваш билет куда-нибудь»). Это начало представления уличного театра, поставленного труппой гангстеров, которые называют себя Диггерами. Тема этого мероприятия — «Смерть денег и рождение свободы». Причудливый похоронный кортеж движется по ЛСД-авеню. Возглавляет процессию группа женщин-плакальщиц, одетых в черное, поющих «Убирайся из моей жизни, почему бы тебе, детка…» на мотмъ Похоронного марша Шопена. За ними следуют три фигуры в капюшонах, поднимающие серебряный знак доллара на палке, и полдюжины носильщиков, несущих гроб, покрытый черными пеленами. Еще более странными являются огромные маски животных — по меньшей мере пяти футов высотой — которые носят носильщики гроба.

Повторов этого мероприятия не будет, никаких выходов на бис или аплодисментов — фактически, даже зрителей нет. Каждый является частью шоу. Весь район становится сценой, когда двадцать ходоков смерти в конце похоронного марша раздают флейты, цветы, пеннивистлы и леденцы на палочке, готовясь к следующему, так сказать, «акту», какофонической оркестровке, высмеивающей закон о недопустимости нарушения общественного порядка. Общественная неприятность равна общественному «новому смыслу», понимаете? Сотни хиппи выстраиваются по обе стороны улицы с инструментами в руках, дурачатся и подменяют друг друга, и так продолжается часами, одна сцена за другой.

С приближением сумерек несколько сотен автомобильных зеркал заднего вида, купленных на свалке, раздаются озорным массам, которым предлагается забираться на крыши зданий и отражать заходящее солнце на улицу Тем временем хор женщин в серебристых брюках-клеш, топах-болеро и нарядах для галстуков-красителей поднимает баннер из мраморной бумаги, на котором написано стихотворение, и поет, обращаясь к другим женщинам, расположившимся на крышах. Тысячи подхватывают реплику и скандируют стихи, и вскоре прибывает полиция, чтобы расчистить место происшествия — довольно сложная задача, учитывая, что толпа разрослась до неуправляемых размеров. Спонтанное взаимодействие между полицейскими и хиппи (назовите это бунтом) становится частью представления. Это все бесплатно — a free-for-all: анархистские выходки, спланированные для того, чтобы произошло что-то грандиозное. «Уличные мероприятия — это ритуалы освобождения. Отвоевывание территории (закат, уличное движение, всеобщее веселье) с помощью духа», — провозглашал манифест Digger. «Никто не может контролировать единственный момент, прерывающий цепь, который наполняет игры критической реальностью. Если стекло разрезать, если убрать мягкое расстояние между носителями, пациенты могут никогда больше не реагировать как обычно. Они станут актерами жизни… Актерским составом освобожденных существ».

«Диггеры» ворвались на сцену летом 1966 года, когда несколько актеров откололись от пантомимы Сан-Франциско и сформировали свой собственный разрозненный коллектив. Они чувствовали, что политическая сатира труппы пантомимы была слишком формальной, предсказуемым пересказом левых идей, которые не смогли оценить уникальный потенциал Хейта для нового вида социального театра — «поэзии фестивалей и толп, когда люди выходят на улицы», как выразился Арто. Дебаты о том, бросать учебу или заниматься политикой, были спорным вопросом для Диггеров. Их творческие представления не поддавались кодификации, бросая вызов представлениям Новых левых, а также психоделической религиозной окраине.

Диггеры получили свое название от английской фермерской группы семнадцатого века, которая проповедовала и практиковала форму революционного коммунизма. Убежденные в том, что деньги и частная собственность — дело рук дьявола, первые Диггеры отстаивали права сквоттеров для людей и раздавали бесплатную еду нуждающимся. Когда лорд-протектор Кромвель объявил Закон об огораживании, который позволял землевладельцам оцеплять общественные земли для собственного использования, Землекопы отреагировали тем, что перекапывали почву (отсюда их название) и разбили сад на территории Общин. Их неповиновение вызвало гнев Кромвеля и его Круглоголовых, которые обвинили выскочек в том, что они «поощряют более распущенных и неупорядоченных людей к большей смелости». Священники начали призывать своих прихожан выйти и устроить смутьянам ад, и последовала волна кровавых репрессий.

Как и их британские предки, диггеры Сан-Франциско верили, что миром правит клика жадных лжецов и воров. Было совершенно глупо ожидать, что преступники исправят зло, которое они сами создали, поскольку иметь дело с прогнившей насквозь системой — либо борясь с ней, либо присоединяясь к ней — могло привести только к дальнейшей коррупции. Диггеры никогда не протестовали ни за, ни против чего, отказываясь поддаваться романтическим притязаниям Новых левых, чья вера в эффективность донесения Правды до власти выдавала их собственную наивность. Именно так видели это Диггеры, и у них не было намерения растрачивать свою энергию на гневный протест левых, который в конечном итоге занял бы двадцатисекундное место в теленовостях. Марши мира и демонстрации могли бы дать выход личному разочарованию — дозу солидарности для временного облегчения отчуждения, — но Диггерам казалось сомнительным, что все эти словоизвержения и указующие пальцем действия приведут к реальным переменам.

Если вы хотите лучшего мира, утверждали Диггеры, то только от вас зависит, чтобы это произошло, потому что никто другой — и меньше всего мошеннические политики — не преподнес бы это на блюдечке с голубой каемочкой. Чтобы вернуть то, что принадлежало им по праву, люди должны были обрести собственную свободу здесь и сейчас: «Никаких замороженных моментов для завтрашней фантастической революции!» Диггеры занимались своим делом так, как будто утопия уже была социальным фактом и все были свободны. Они упрекали других левшей в том, что они скучны и зациклены на социальных моделях (Куба, Китай, Вьетнам), которые имели мало отношения к ситуации в Соединенных Штатах. Цель революции, по мнению Диггеров, состояла не просто в том, чтобы завладеть богатствами, накопленными горсткой грязных богачей, и распространить их среди несчастных масс. Простая передача власти, перераспределение уже оцененных вещей представляли собой лишь определенную степень освобождения. В лучшем случае это была прелюдия к общей трансформации ценностей, кульминацией которой стал бунт против самих концепций власти, собственности и иерархии.

В середине 1960-х годов Диггеры почувствовали огромную возможность поэкспериментировать с тем, как могло бы выглядеть постиндустриальное общество, если предположить, что человеческий вид переживет свой следующий катастрофический момент. Хотя точные черты этого нового социального порядка так и не были последовательно сформулированы, можно было бы начать с постулирования отмены разделения между трудом и досугом, чтобы логика игры снова взяла верх в человеческих делах. Это была игра, в которую они играли навсегда. «Западное общество разрушило само себя», — говорилось в документах Digger. — «Культура вымерла. Политика так же мертва, как и культура, которую она поддерживала. Наша схватка — первая в огромной борьбе, бесконечной по своим последствиям».

Жесткие, харизматичные и ориентированные на улицу, the Diggers озарили Хейт дикими штрихами художественного гения. Разыгрывая свою версию альтернативного общества, они стали авангардом американского анархизма, домотканой традиции, уходящей корнями в предыдущее столетие и недавно сделавшей крюк с помощью психоделиков. Для Диггеров ЛСД был «сильным ударом», способом расширить себя до пределов существования, где могло произойти что-то захватывающее и устрашающее. Кислота придавала их глазам призрачный блеск и обеспечивала дистанцию, которая позволяла им увидеть, насколько они соответствуют грандиозному плану жизни.

Но Диггеры так и не пришли к выводу, что все было бы отлично, если бы все включились. Трансцендентальная болтовня Ораку-ляпоказалась им пресной и элитарной. Они насмехались над теми, кто принимал наркотики, чтобы познать скрытую истину и тайну бытия.

Диггеры рассматривали кислоту с точки зрения личной самореализации, но всегда в социальном контексте. Они были больше ориентированы на активистов, чем на откровения; вещи были реальными, когда их делали люди, и то, что они делали, должно было относиться к основам: еде, одежде, жилью, творчеству. В противовес расплывчатой этике любви детей цветов, они продвигали деловую этику «СВОБОДНЫ!». Когда осенью 1966 года в «Попрошайке» начали раздавать бесплатные обеды, это не было одноразовым рекламным трюком. Этот ритуал Робин Гуда фактически продолжался ежедневно более года. Любой хиппи — или натурал, если уж на то пошло, — который был голоден, просто должен был прийти в парк в 16:00 пополудни, пройти через большие оранжевые леса («свободная система отсчета») и перекусить. Диггеры также открыли Бесплатный магазин, в котором продавался широкий ассортимент «освобожденных товаров» (большая часть которых была пожертвована местными лавочниками). Там была даже корзина со «свободными деньгами» на случай, если у кого-то не хватало наличных. Диггеры были категорически против спекуляции любого рода, будь то торговля наркотиками или модные торговцы, торгующие психоделическими сувенирами во время туристического сезона. Они настаивали на том, что любой стоящий хиппи должен отказаться от истинно национального времяпрепровождения Америки — игры на деньги. «Уровень жизни в США — это буржуазное детское одеяльце для руководителей, которые кричат во сне… Наша борьба ведется с теми, кто хочет убить нас тупой работой, безумными войнами, унылой денежной моралью».

СМИ представили историю с Digger как акцию доброй воли, «модную Армию спасения». Конечно, они совершенно упустили суть. Благотворительность не была тем, что мотивировало инициативы по предоставлению бесплатных услуг. Диггеры пытались заложить основу для коллективного аппарата, альтернативной базы власти, способной обеспечить необходимые ресурсы, чтобы людям не приходилось зависеть от системы или государства, чтобы выжить. Суть была практичной, но в то же время театральной. Привнесите СВОБОДУ в любое мероприятие, и оно может превратиться в театр. СВОБОДА была «социальной кислотой», которая разрушала условные реакции и ставила под сомнение преобладающие культурные представления о классе, статусе, морали, потребительстве и т. д. Подобно ЛСД, FREE может выбить людей из колеи обычного восприятия и стать катализатором какого-то откровения. Таков был итог деятельности Digger: превратить уличный театр в форму искусства, социальную оперу, которая воспламенит и раскрепостит человеческий дух.

Для Диггеров СВОБОДА также означала отказ от претензий на то, что они делали. Анонимность была краеугольным камнем их деятельности, и это значительно усиливало их таинственность как группы. Из дюжины мужчин и женщин, которые изначально сформировали the Diggers, не было единого лидера или представителя. Тот, у кого была хорошая идея, становился основным инициатором этого проекта; другие присоединялись, если им этого хотелось. Люди делали то, что у них хорошо получалось, но они также старались держаться подальше от внимания средств массовой информации. Они с опаской относились к средствам массовой информации не только потому, что они все искажали, но и потому, что они были иерархическими, посредниками между людьми и миром. Хуже всего то, что это было сделано для того, чтобы рассказать людям «как есть», в то время как каждый должен быть своим собственным источником новостей. Диггеры плохо относились к репортерам и усложняли им жизнь всякий раз, когда те приходили брать интервью. Однажды журналист из Saturday Evening Post зашел в магазин бесплатных товаров и попросил разрешения поговорить с менеджером. Ему сказали, что менеджер был застенчивым человеком, который не любил отвечать на вопросы, но в данном случае сделает исключение. Затем человека из Post представили репортеру Newsweek, которому сказали то же самое. Двое журналистов расспрашивали друг друга в углу в течение двадцати минут, прежде чем обнаружили, что их обманули.

Агрессивный анархизм диггеров вступил в конфликт с группой Oracle, которая изо всех сил старалась угодить Четвертой власти в рамках рекламной кампании the be-in. Хотя Диггеров специально не приглашали на вечеринку, они все равно пришли и раздали бесплатную еду и десять тысяч порций кислоты «белая молния», которую недавно состряпал Оусли. Но это не означало, что они одобряли формат be-in, в котором доминировали медийные личности и который был сосредоточен вокруг сцены — все тот же старый иерархический режим. В отличие от сценария полета на Руну Oracle, предполагающего одно огромное глобальное событие, the Diggers сосредоточились на сиюминутных проблемах своего собственного сообщества. Они организовали аварийные площадки и бесплатную медицинскую помощь для молодых беглецов, которые начали стекаться в Хейт после be-in; они способствовали проведению групповых ритуалов (часто совпадающих с празднованиями солнцестояния и равноденствия) как способ объединить изолированную зону хип-хопа; и они продолжали критиковать продавцов ХИП-хопа и подхалимов из СМИ, чья «психоделическая логорея» мешала им перейти к делу и разобраться с серьезными проблемами, которые преследовали кислотное гетто.

В результате пресс-блица произошло много изменений. У местной прессы был день открытых дверей: репортеры из Chronicle и Examiner устроили соревнование, кто сможет сообщить самые зловещие подробности о человеческом зоопарке на Хейт-стрит. Они взяли сложное социальное явление, свели его к нескольким сенсационным элементам и повторяли одну и ту же чушь снова и снова. В каждом выпуске были статьи, посвященные наркотикам, распущенности, длинным волосам, грязи и странному поведению — темам, которые отражали похотливые интересы и предрассудки журналистов-натуралов, замкнутых на обычных стереотипах среднего класса о богеме. Сенсационное освещение в прессе было равносильно полномасштабной рекламной кампании — хотя и извращенной — и район стал магнитом для людей, которым нравилось именно то, о чем писали СМИ: секс, наркотики, грязь, странности, все самые неприглядные аспекты хиппи-трипа. В кислотное гетто просочилась другая толпа, и хотя поначалу это прошло незамеченным, первоначальное сообщество начало распадаться.

Психоделический стиль имел определенное значение для первой волны самосознательных новаторов, которые были вовлечены в разыгрывание общественных способов существования. Обычные предметы, такие как любовные бусы и знаки отличия мира, были символами добровольного изгнания, которые сообщали о запретной идентичности; они предупреждали честный мир об угрозе и бросали косвенный вызов обществу потребления. Но этот смысл был не совсем очевиден для множества людей, которые включились в первый раз после того, как вошли. Вскоре тинибопперы и «пластиковые хиппи» из пригородов начали часто посещать модные заведения, чтобы развлечься по выходным. Универмаги расцвели пестрыми завитушками и психоделической цветовой гаммой, и жаргон хиппи вошел в обиход; внезапно все стали «читать рэп» о том, что «делают свое дело». Длинные волосы, бусы и наркотики — любой может стать хиппи, следуя последней моде.

Исключительное внимание, уделяемое Haight-Ashbury — его постоянная значимость для новостей — подорвало спонтанность психоделического стиля и внесло раскол в кислотное гетто. С одной стороны, были ветераны употребления ЛСД, чьи образы и определения психоделии проистекали из общей восприимчивости, органично возникшей в начале и середине 1960-х; с другой стороны, были любители Джонни-попутчики flower power, которые были настроены на модные образы зарождающейся молодежной культуры. Новички начали имитировать коллективное отражение самих себя; они узнали, кем они были (или должны были быть) и как действовать, через средства массовой информации, которые предлагали новый стандарт нонконформизма, которому они соответствовали. «Средства массовой информации раскидывают сети, создают мешки, в которые могут забраться жаждущие идентичности», — заявила газета Диггер бродсайд. «Твое лицо на телевидении, твой стиль, бездушно увековеченный в подписях к «Хронике». Эн-би-си говорит, что ты существуешь, следовательно, я существую».

Для одних Хейт был не более чем легким местом, где можно было подцепить «цыпочек»-хиппи или подзаработать; другие знали, что такое быстрый заработок, когда видели таковую. А еще были те, кто пришел просто поглазеть. Туристы, целые машины, бампер к бамперу ползущие по Хейт-стрит. Автобусная компания Gray Line объявила о «хиппи-хопе — «сафари по психодельфии… единственном зарубежном турне в пределах континентальных границ Соединенных Штатов». Витрины местных магазинов внезапно заполнились киосками, предлагающими «хиппи-бургеры», «lovedogs», плакаты Day-Glo и бесконечный ассортимент психоделических безделушек. Прохожие были шокированы всей этой сценой и поднимали зеркала, когда туристы выглядывали из окон, чтобы получше рассмотреть чудаков.

Наплыв туристов и любителей острых ощущений усилил враждебность между детьми цветов и остальной частью Сан-Франциско, особенно полицией и городскими властями. Бизнесмены жаловались, что хиппи заполонили тротуары перед их магазинами и отпугивают покупателей. Полицейские начали арестовывать молодых людей за праздношатание, попрошайничество, употребление наркотиков и бродяжничество. Сбежавшие подростки, которые жили в аварийных лагерях Digger, стали мишенью серии рейдов среди бела дня («санитарных зачисток») под руководством Эллиса Д. Сокса (хиппи любили его имя), директора Департамента здравоохранения Сан-Франциско. К этому времени диггеры собрали все свои немалые таланты для открытой конфронтации с властями, которые потворствовали ухудшению состояния их района. Они объединили усилия с Коммуникационной компанией, подпольной службой мимеографирования, которая печатала и распространяла бесплатные рекламные листовки с актуальными новостями, стихами и объявлениями, направленными на то, чтобы побудить поколение любви отстаивать свои права. «Искорените полицейскую жестокость», — предлагала листовка Digger. — «Научите хиппи драться». Поскольку дорожные пробки на Хейт-стрит стали настоящей проблемой, Диггеры решили взять дело в свои руки. В Пасхальное воскресенье 1967 года территория в шесть кварталов была фактически закрыта для автомобилей, поскольку тысячи длинноволосых людей радовались и танцевали на тротуарах, выкрикивая «ЛСД, ЛСД!» и «Улицы принадлежат людям!» К вечеру полиция арестовала дюжину человек, в том числе двенадцатилетнего мальчика.

Страсти уже достигли точки кипения, когда Chronicle подхватила небрежный комментарий Диггера и превратила его в заголовок на первой полосе: «ХИППИ ПРЕДУПРЕЖДАЮТ, ЧТО ЭТИМ ЛЕТОМ ГОРОД — 100 000 ЧЕЛОВЕК ВТОРГНУТСЯ В ХЕЙТ ЭШБЕРИ». Изображения психоделических гроздьев гнева привели городских чиновников в бешенство. Мэр немедленно объявил «войну Хейту», и вскоре после этого Наблюдательный совет Сан-Франциско принял резолюцию, в которой говорилось, что хиппи официально нежелательны в их городе. Разумеется, бесполезный жест, поскольку пресса продолжала предсказывать, что поток едоков кислоты обрушится на город с Золотыми воротами, как только школы закончатся на лето.

Что касается самоисполняющихся пророчеств, то это невозможно было превзойти. Кислотное гетто направлялось к принудительному расширению сознания самого грубого рода, если только кто-нибудь не придумает способ стабилизировать и без того перегруженное сообщество. Кризис был настолько серьезным, что различные общественные группы, в том числе «Диггеры», «Оракулы», «МОДНЫЕ торговцы» и «Семейная собака», отложили в сторону свои разногласия и попытались выработать стратегии обеспечения жильем и пропитания раздутых сми масс. Они предложили превратить парк Голден Гейт в огромный бесплатный палаточный лагерь, но политические лидеры города отказались от этой идеи. «Диггере» в ответ организовали акцию протеста на ступеньках мэрии. Они раздавали государственным служащим бесплатные спагетти с мясным соусом и распространили листовку следующего содержания: «Скажите, что если вы голодны, мы вас накормим, а если вы устали, мы дадим вам место для отдыха. Это подтверждает ответственность. Мы просто предоставляем еду, кров и одежду, потому что так должно быть сделано».

Некоторые восприняли как предзнаменование, когда поп-фестиваль в Монтерее собрал почти пятьдесят тысяч человек в районе залива незадолго до летнего солнцестояния, став крупнейшим рок-н-ролльным событием своего времени. Листовки the Human Be-In впервые анонсировали фестиваль — некоммерческое мероприятие со слоганом «Музыка, любовь и цветы». В Монтерее выступали суперзвезды психоделики, в том числе Дженис Джоплин, the Byrds, Grateful Dead и Джими Хендрикс. Джоплин сделала все возможное в тотальном исполнении фрик-рока, которое миллионы людей увидели в фильме Д. А. Пеннебейкера об этом концерте. Но по-настоящему украл шоу именно Хендрикс, когда закончил свое первое выступление в Америке тем, что встал на колени перед своей электрогитарой и поджег ее. Для страны в целом эра кислотного рока действительно началась с Монтерея. Скотт Маккензи подвел итог тому, что все это предвещало для the Haight, когда спел свой хит-сингл во время финального сета: «Если вы собираетесь в Сан-Франциско, обязательно вплетите цветы в волосы».

Весь город напрягся в тревожном ожидании, когда молодежь начала стекаться в Хейт. Они приходили толпами, разношерстная армия оборванных паломников, ушедших в самоволку от Великого Общества. Движимые глубинной пустотой, они поднялись на вершину бездельного романа Керуака, ища кайфа, утешения или духовного призвания — всего, что могло бы облегчить бремя неживой жизни, которое грызло их изнутри. Они верили, что все будет так, как писали газеты, что где-то на другом конце радуги находится Хейт-Эшбери, Столица Вечности, где прекрасные люди заботятся друг о друге, где все будет обеспечено и каждый сможет заниматься своим делом без помех.

Но Хейт вряд ли можно было назвать раем во время так называемого Лета любви. Первые дни славы поклонников ЛСД канули в лету вместе с духом первопроходцев, который когда-то поддерживал хип-сообщество. Ситуация на улице становилась все более суровой, и многие дети уходили, когда атмосфера становилась слишком напряженной. Те, кто остался, быстро поняли смысл пословицы Дилана о введении правил дорожного движения: «Это всего лишь игры людей, от которых нужно уворачиваться». Молодым беглецам было трудно найти способ заработать на жизнь или даже место для ночлега. Некоторые стали выпрашивать лишнюю мелочь, но временная колея не слишком способствовала удаче. Этого было достаточно просто для того, чтобы не попасть в зловещий поток наркобизнеса, который унес не мало жертв в Хейте.

Большинство новичков были меньше заинтересованы в поиске философских или творческих открытий, чем в том, чтобы как можно чаще накуриваться. Они курили или глотали все, что считалось психоделиком, а когда видения становились несвежими, они обращались к другим наркотикам, особенно к амфетаминам. То, что такие чары вызывали привыкание или потенциально смертельны, не имело большого значения, поскольку опасности принадлежали будущему, а будущее было в лучшем случае призрачной перспективой, слишком невероятной, чтобы признать это чем-либо, кроме пожатия плечами. Для этих людей Хейт-Эшбери был последней надеждой. Им больше некуда было идти. Они были жертвами Поколения Любви. Вы могли видеть их в раннем утреннем тумане, сгрудившихся в дверных проемах, голодных, больных и оцепеневших от переохлаждения, в их глазах читалась пустота. Они были детьми Судного дня, лишенными завтрашнего дня, и их призрачные черты были жутким доказательством того, что черная дыра засасывает сердце американской динамо-машины.

Тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год был годом резких контрастов. Война Америки против Вьетнама переросла в катастрофу, вызвав отвращение и осуждение во всем мире. Черные гетто Детройта и Ньюарка взорвались от летней жары, когда Арета Франклин исполнила свой гимн в защиту женщин и угнетенных меньшинств: «Все, чего я хочу, — это немного уважения…» Но это был также момент высокого полета и доселе невообразимого оптимизма, когда молодежное движение достигло ослепительного апогея. (В 1967 году журнал Time вручил награду «Человек года» «любому моложе двадцати пяти».) Нигде оптимистичные настроения этих неспокойных времен не были выражены лучше, чем Beatles, которые воплотили в своей музыке и личностях сам принцип перемен.

«Битлз» были выдающимися выразителями лирики для целого поколения; миллионы почитали их стихи как священное писание. Их песни были синхронны эмоциональному возбуждению, царившему вокруг Хейт-Эшбери. «Битлз» были символом сплоченной группы, способной добиться всего, и их беспрецедентный успех бесчисленными способами подпитывал оптимизм того времени. Незадолго до Великого летнего ухода The Beatles подарили цветущей психоделической субкультуре потрясающее музыкальное благословение, выпустив в июне 1967 года альбом Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band. Позже в том же месяце они представили гимн сторонников силы цветов: «Все, что вам нужно, — это любовь» в первой прямой международной спутниковой трансляции, рассчитанной примерно на семьсот миллионов человек. «Я заявляю, — заявил Тимоти Лири, — что «Битлз» — мутанты. Прототипы эволюционных агентов, посланных Богом с таинственной силой для создания нового вида — молодой расы смеющихся свободных людей… Они самые мудрые, святые, самые эффективные аватары, которые когда-либо создавала человеческая раса».

В первые дни своего существования The Beatles пили то, что поднимало настроение, то опускало, чтобы соответствовать суровым условиям ночных выступлений в барах Гамбурга, Германия. Они брали все, что было поблизости, — французский блюз, «пурпурные сердца» и «желтые подводные лодки», увековеченные в их одноименной «детской песенке». Только в 1964 году, после того как они пробились к рок-славе, они попробовали марихуану. Великолепная четверка впервые почувствовала запах дурманящей травки, когда Джон Леннон выкурил косяк с Бобом Диланом в лондонском аэропорту Хитроу. Это был счастливый кайф, и с тех пор Битлз проводили большую часть времени вместе под кайфом.

В начале 1965 года Леннон и его жена Синтия отправились ужинать с Джорджем Харрисоном к другу. Хозяин подсыпал пару кусочков сахара с ЛСД в их послеобеденный кофе, и, когда они уходили, в комнате стало немного дурманяще. Синтия вспоминала это как тяжелое испытание: Джон плакал и бился головой о стену. «Я пытался вызвать у себя тошноту, но не смог. Я пытался заснуть, но не смог. Это было похоже на кошмар, который не прекращался, что бы ты ни делал. Никто из нас не приходил в себя около трех дней». Для Джона этот опыт был не менее ужасающим. «Мы не понимали, что происходит», — вспоминал он. «Мы были просто безумны. Мы были не в себе».

Несмотря на свое резкое приобщение к психоделии, уже через год Джон Леннон будет употреблять кислоту так же небрежно, как когда-то курил сигарету. Но Леннон вряд ли был в авангарде употребления психоделиков, которые приобрели определенную популярность среди британских рок-групп в середине 1960-х годов. Ряд поп-звезд, включая Донована Лит-ча, Кита Ричардса и the Yardbirds, познакомились с ЛСД через Майкла Холлингсхеда и его недолговечный Всемирный психоделический центр в Лондоне. Вскоре возбуждающее сообщение стало транслироваться по всему англоязычному миру, и acid стала международным явлением. The Rolling Stones объявили, что «Вчера со мной кое-что случилось»; Эрик Вердон и the Animals исполнили песню о любви к «Девушке по имени Сандос». По ту сторону океана, в Америке, у the Count Five была «Психотическая реакция», The Electric Prunes «Прошлой ночью слишком много всего приснилось», The Amboy Dukes совершили «Путешествие к центру моего разума», a The Byrds взлетели «На высоту восьми миль».

ЛСД оказал большое влияние на рок середины 1960-х, но именно The Beatles наиболее щедро и точно передали психический ландшафт измененного состояния. Их первые песни с кислотным оттенком появились на Revolver (1966). Песня «She Said She Said» была вдохновлена разговором в Калифорнии с Питером Фондом во время второго ЛСД-трипа Леннона. Фонда рассказал о приеме кислоты и о том, «каково это — быть мертвым». В альбом также вошла песня Леннона «Dr. Robert» о нью-йоркском враче, который делал «витаминные уколы» богатым и знаменитым. В последнем треке «Tomorow Never Knows» Леннон призвал своих слушателей отключить свои мысли, расслабиться и плыть по течению. Первоначально названная «The Void», эта песня была вдохновлена руководством Лири по «Тибетской книге мертвых», которую Леннон тогда читал, будучи под кайфом от кислоты. Для этого он использовал первую из многих «обратных» кассет, когда однажды поздно вечером спотыкался в своей студии. Он даже подумывал о том, чтобы включить фоновое пение тысячи монахов. Хотя это оказалось нереалистичным, это указывало на растущую одержимость Леннона музыкальными спецэффектами, которые достигли апофеоза в «сержанте Пеппере».

Ко времени записи Sgt. Pepper все The Beatles были под кайфом от кислоты. Пол Маккартни, последний бита, принимавший ЛСД, сделал прессе откровенные признания о своем употреблении психоделиков, вызвав шумиху. «Это открыло мне глаза», — сказал он журналу Life. «Это сделало меня лучшим, более честным, более терпимым членом общества». Маккартни настаивал, что если бы лидеры стран мира хотя бы раз приняли ЛСД, они были бы готовы «покончить с войной, нищетой и голодом».

Teen America впервые увидели психоделизированных Beatles на американской эстраде Дика Кларка, в клипе, сопровождавшем выпуск «Strawberry Fields Forever». Их волосы были длиннее, у них выросли усы, и они были одеты в потрепанную, немного диковинную одежду. Леннон особенно походил на другого человека со своими очками в металлической оправе, Фу Манчу и отстраненным взглядом. Так он появился на обложке «Сержанта Пеппера», где при ближайшем рассмотрении, по словам Леннона, «можно увидеть, что двое из нас летают, а двое — нет». Джон и Джордж приняли ЛСД для фотосессии.

Sgt. Pepper — концептуальный альбом, построенный как музыкальное «путешествие». The Beatles играют роль группы клуба одиноких сердец сержанта Пеппера, музыкальной группы старых времен, которая отправляет своих слушателей в сентиментальное путешествие по истории музыки — от баллад и народных песен до танцевальных мелодий, цирковой музыки и рок-н-ролла. Альбом включает в себя как минимум четыре фрагмента с явными отсылками к наркотикам, и на всей пластинке звуковые эффекты используются новыми способами, чтобы вызывать уникальные мысленные образы и создавать общую психоделическую эстетику.

Важность этого альбома в активизации кислотной субкультуры трудно переоценить. Для поколения любви сержант Пеппер был не чем иным, как откровением, посланием свыше. Тысячи людей до сих пор могут точно вспомнить, где и когда они впервые услышали волшебные аккорды песни «Lucy in the Sky with Diamonds», доносящиеся с летним ветерком. Это была запись, на которой Леннон праздновал синестетический пик кислотного трипа. Галлюцинаторные видения «tangerine trees», «marmalade skies», «newspaper taxi» и «looking glass ties» загипнотизировали множество поклонников Beatle, которые слушали сержанта Пеппера с травкой и кислотой, пока не стерлись ноты. Леннон сказал, что название песни, а не расшифровка ЛСД, было вдохновлено рисунками его сына, но его оговорка мало повлияла на общую интерпретацию текста.

The Blue Meanies немедленно осудили альбом. Ультраправое Общество Джона Берча обвинило сержанта Пеппера в том, что он продемонстрировал «понимание принципов промывания мозгов», и предположило, что The Beatles были частью «международного коммунистического заговора». Спиро Эгню, тогдашний губернатор Мэриленда, возглавил крестовый поход за запрет «С небольшой помощью моих друзей», потому что в нем упоминалось о получении кайфа. И Би-би-си действительно запретила «День из жизни», в котором Леннон пел «Я бы с удовольствием тебя завел».

В сентябре 1967 года «Битлз» отправились в авантюрное путешествие по образцу «Одиссеи веселых проказников». Загрузив большой школьный автобус фриками и друзьями, они направились в британскую сельскую местность. Как и the Pranksters, они также сняли фильм — рекламный, спонтанный фильм-мечту под названием Magical Mystery Tour (с одноименным альбомом). В этот период в семье Битлз было изобилие ЛСД благодаря Оусли, который снабдил их несколькими флаконами электрожидкости размером с пинту и запасом маленьких розовых таблеток. Леннон находился на пике своей кислотной фазы. Он привык «постоянно путешествовать», как он сам выражался, живя в загородном особняке, набитом экстравагантным набором магнитофонов, видеотехники, музыкальных инструментов и еще много чего. Поскольку деньги не были проблемой, он мог выполнить любую прихоть, навеянную ЛСД, в любое время дня и ночи.

По его собственным оценкам, Леннон употребил более тысячи кислотных напитков. Его затянувшееся самоисследование с помощью ЛСД только усугубило его личные трудности, поскольку он боролся с Битлом и своими растущими разногласиями с Полом по поводу направления, которое должна избрать группа, или даже того, должны ли они продолжать работать как группа. Незаметно для миллионов своих поклонников, The Beatles, даже на пике своей популярности, были на пути к распаду. То, что кислота становилась проблемой для Леннона, было очевидно по некоторым его психоделическим песням, таким как «I Am the Walrus» с повторяющимся, безучастно спетым признанием «Я плачу».

В конце концов ошеломленный Битл больше не мог этого выносить. Он так перепутался, что ему пришлось прекратить употреблять наркотик, и ему потребовалось некоторое время, чтобы снова встать на ноги. «Я получил сообщение о кислоте, что ты должен уничтожить свое эго, — объяснил он позже, — и ты знаешь, я это сделал. Я читал ту дурацкую книгу Лири [руководство по психоделикам, основанное на Тибетской книге мертвых] и все такое дерьмо. Мы проходили через целую игру, через которую проходили все, и я уничтожил себя… Я уничтожил свое эго и не верил, что смогу что-то сделать».

Одержимость Леннона потерей своего эго была типична для определенного сегмента кислотной субкультуры середины и конца 1960-х годов. Те, кто сильно увлекался триппин-гом, часто придерживались мифологии о смерти эго, которую Лири любил проповедовать. ЛСД-доктор говорил о химической двери, через которую можно покинуть «фальшивую бутафорско-телевизионную Америку» и войти в эквивалент Эдемского сада, царства незапрограммированных начал, где нет различия между материей и духом, нет индивидуальной личности, способной вынести основную тяжесть мимолетной печали жизни. Быть мертвым с благодарностью, с точки зрения кислотного фольклора, было не просто символическим предложением; взрыв сверхсознания, который случался всякий раз, когда таблетка ЛСД выбивала планки из эго, в определенных случаях мог ощущаться как фактическая смерть и возрождение тела (на что, казалось, указывали психиатрические исследования доктора Станислава Грофа). Кислота может заставить людей совершить кругосветное путешествие на 360 градусов по их собственным чувствам и возродить утраченное в детстве «напряжение присутствия», как заявил Диггер бродсайд.

Но этот опыт был чреват подводными камнями, среди которых была тенденция привязываться к первозданному видению, хотеть держаться за него как можно дольше. Такое стремление, по-видимому, можно было удовлетворить, только принимая» утопию» снова и снова. Но после бесчисленных поездок и второстепенных представлений ума человек заходит в тупик: «Хорошо, мой разум взорван… Что дальше?» От длительного применения препарата мало что можно было получить, за исключением, возможно, осознания необходимости «выпускать кислоту», как сказал Кен Кизи. Часто это означало принятие новых методов для приближения или воссоздания психоделического опыта без химического катализатора — с помощью йоги, медитации, органических продуктов, боевых искусств или любого из так называемых естественных кайфов. Именно к такому выводу пришли The Beatles, когда прервали турне Magical Mystery, чтобы пообщаться с Махариши и заняться трансцендентальной медитацией. «Кислота — это не выход», — сказал Джордж Харрисон. «Это позволило людям увидеть немного больше, но когда ты действительно становишься модным, тебе это не нужно». То же самое для Маккартни: «Это был опыт, через который мы прошли… Мы находим новые способы достичь этого».

У многих, кто включился в 1960-е, было ощущение, что ЛСД изменил все правила, что с их глаз спала пелена и они уже никогда не будут прежними. Считалось, что наркотик обеспечивает кратчайший путь к высшей реальности, особый способ познания. Но «восьмичасовая доза диких догадок» после кислотного трипа, как выразился Чарльз Перри, может иметь неожиданные последствия. Люди могут обнаружить, что находятся на грани человеческого осознания, где исчезает всякое подобие эпистемологического приличия, а форма и пустота играют друг с другом злые шутки. Вещи больше не привязаны к простому местоположению, а скорее вибрируют в недрах поэтических соответствий. С этой точки зрения заманчиво заключить, что все миры являются воображаемыми конструкциями и что за кажущимся множеством различимых объектов существует единая бесконечная реальность, которая и есть само сознание. Интерпретируемое таким образом, сознание становится средством, ошибочно принимаемым за цель, а без цели или фокуса оно становится инверсией, порождающей видимую логику. Если «настоящая война» является строго внутренним делом и каждый человек несет ответственность за создание условий для своих собственных страданий, проецируя свою искаженную эгоистическую версию реальности на материальный план, не следует ли из этого, что желание исправить социальные беды является еще одним заблуждением? В этой «окончательной» схеме вещей всякое чувство морального долга и политическая приверженность становятся абсурдными по определению.

Здесь кроется еще одна ловушка, связанная с опытом спотыкания. Даже после того, как они перестали принимать ЛСД, многие люди все еще могли слышать песню сирен, смутное и приглушенное приглашение к «высшему» призванию. Те, кто откликался на эту эфирную мелодию, волей-неволей погружались в абстрактный водоворот самоанализа, бегства и «открытия себя». Некоторые были чрезвычайно искренни, и их поиски очень часто были одинокими и сбивающими с толку. Трудности, с которыми они столкнулись, частично проистекали из того факта, что развитое индустриальное общество не признает потерю эго или пиковый опыт особо достойной целью. Таким образом, неудивительно, что большое количество возбужденной молодежи обратилось к незападным традициям — восточному мистицизму, европейской магии и оккультизму, а также примитивному шаманизму (особенно к преданиям американских индейцев) — в попытке создать целостную структуру для понимания своих личных видений.

Довольно много кислотоводителей и околачивающихся там, где можно легко раздобыть ЛСД, присоединились к восточной вере в то, что реальность — это иллюзия. Они быстро произносили фразы просветления — карма, майя, нирвана, — но в их адаптации эти концепции были огрублены и сентиментальны. Жажда возрождающей духовности часто превращалась в псевдовосточный фатализм: «Зачем беспокоиться о бедственном положении мира, когда все это — часть Божественного Танца?» Эта небрежная философия была частично вызвана воздействием тяжелой кислоты — «дымкой, которая размывает угол внутреннего экрана», — как сказал Дэвид Майровиц, — «магией, которая проникает «космически», устанавливая спектр за сбивающим с толку спектром в расширении личных горизонтов. Это может затуманить ваш телескоп для наблюдения за известным миром и вызвать бред смутного «универсального» мышления». Или это могло бы просто усилить то, что поэт Джон Эшбери описал как «благочестивое отношение тех духовных фанатиков, чьи лица обращены к вечности и которые поэтому ничего не могут видеть».

Интеллектуализм невмешательства, процветавший в кислотной субкультуре, был особенно очевиден в сан-францисском Oracle, который к настоящему времени разошелся стотысячным тиражом по всей стране. Жаргон поп-мистицизма был разбросан по страницам психоделического таблоида. Между различными лакомыми кусочками об экстрасенсорике, таро, колдовстве, нумерологии и последними сплетнями о наркотиках были зажаты объявления о надвигающихся посадках НЛО. И все же в некотором смысле Оракул просто отражал тенденцию, которая начала утверждаться в американском обществе в целом. Стремление к духовной трансцендентности, желание выйти за пределы «потеющего я», по словам Хаксли, является неутомимым побуждением, которое принимает множество обличий — необычных религиозных сект, парапсихологии, оккультизма и так далее. Хотя подобные явления не обязательно являются бесполезными развлечениями, существует внутренняя опасность в том, что «желаешь достичь высшего одним прыжком», как выразился Ницше, будь то с помощью пилюль или совершенного духовного учителя. Это отчаянное стремление делает людей чрезвычайно уязвимыми для манипуляций со стороны тоталитарных личностей. В конце концов, именно Чарльз Мэнсон написал песню под названием «Эго — это слишком много».

У Мэнсона, бывшего заключенного и будущего рок-музыканта, была своя сцена в Хейте во время «Лета любви», прежде чем он и его семья едоков кислоты переехали в южную Калифорнию и попали в заголовки газет как культ ужасных убийств в 1969 году. Утверждая, что пережил распятие Христа во время кислотного трипа, он объявил себя всемогущим Богом Траха. Затем он скармливал наркотик своим женщинам из гарема как часть их ежедневного рациона, вступал с ними в половую связь, пока они были под кайфом, и накладывал на них развращающие чары. Чтобы продемонстрировать свою веру, они осуществляли его кровожадные планы.

Мэнсон был лишь одним из многочисленных вампиров разума, трипперов власти, хастлеров и мошенников, которые наблюдали за тем, что Майровиц назвал «смертью эго у легкой добычи потребителей ЛСД» в Хейте. Был определенный тип персонажей, которым нравилось нападать на людей, когда они были под кайфом, и вторгаться в их мозги. «Весь список сумасшествий… был раскрыт кислотой», — прокомментировал Стивен Гаскин. Были фанаты ЛСД, «которые стремились к доминированию эго… Это было их хобби, и это было то, к чему они стремились». Называйте это кислотным фашизмом или старой доброй психологической войной, сообщество хиппи выродилось до такой степени, что оно просто предлагало другие условия для тех же деструктивных влечений, вездесущих в гетеросексуальном обществе. «Изнасилования на Хейт-стрит — такое же обычное дело, как чушь собачья», — гласила брошюра Коммуникационной компании. «Хорошенькая шестнадцатилетняя цыпочка из среднего класса приезжает в Хейт, чтобы посмотреть, что там происходит, и ее подцепляет семнадцатилетний уличный торговец, который проводит весь день, снова и снова отстреливая ее на полную катушку, затем скармливает ей 3000 микрофонов [в двенадцать раз больше обычной дозы] и разыгрывает ее временно безработное тело для крупнейшего гангстерского порева на Хейт-стрит с позапрошлой ночи».

Насильственная преступность резко возросла по мере того, как кислотное гетто превратилось в пристанище бандитов, байкеров, изгоев, мошенников, перегоревших людей и ходячих психов. Изменение чувствительности отразилось на видах наркотиков, которые были распространены на улицах. Сначала произошла загадочная нехватка травы, а затем по Хейту прокатилась эпидемия амфетамина. К середине лета 1967 года амфетамин соперничал с травкой и кислотой в качестве наиболее широко используемого вещества в этом районе. Синдром скорости разрушал людей морально и физически. Широко распространенное недоедание было результатом подавления аппетита, а инфекционные заболевания, такие как гепатит (от нестерилизованных игл и «свободной любви»), были широко распространены. Бесплатная клиника Хейт-Эшбери была создана в ответ на нарастающий кризис в области здравоохранения. Помимо других функций, клиника предлагала специальную «комнату отдыха», где люди могли избавиться от обломов и волнений, которые становились все более распространенными в Хейте.

Увеличение числа неудачных трипов было в значительной степени связано с тем фактом, что неопытные молодые люди принимали психоделики во враждебной и перенаселенной среде. Что еще хуже, на улицах внезапно появился ряд новых химических веществ, искажающих сознание, в том числе сверхсильный галлюциноген, известный как STP, который может вызвать интенсивное трехдневное путешествие. «Кислота — это как выпущенный из клетки», — сказал один пользователь. «STP — это как выстрел из пистолета».

STP (2,5-диметокс-4-метилфентиламин — инициалы расшифровываются как «Безмятежность, Спокойствие, Умиротворение») был разработан в 1964 году химиком-экспериментатором, работающим в компании Dow Chemical Company, которая предоставила образцы препарата в Эджвудский арсенал, штаб-квартиру Химического корпуса армии США. Ученые из Edgewood протестировали STP (который был аналогичен по действию В2), чтобы выяснить, можно ли его использовать в качестве выводящего из строя агента, в то время как ЦРУ использовало препарат в своих исследованиях по модификации поведения. В начале 1967 года по какой-то необъяснимой причине формула STP была обнародована широкому научному сообществу. К этому времени тартрат эрготамина, важнейший сырьевой ингредиент ЛСД, был в дефиците, поэтому Оусли, ведущий химик по кислотам, решил попробовать свои силы в STP. Вскоре после этого наркотик начал циркулировать в кварталах хиппи Сан-Франциско и Нью-Йорка.

STP дебютировала в Хейте, когда во время празднования солнцестояния, посвященного наступлению Лета любви, было роздано пять тысяч таблеток. Мало кто слышал об этом наркотике, но это не имело значения для толпы страстных любителей таблеток. Они проглотили подарок так, словно это была мятная каша после ужина, и многие люди все еще спотыкались три дня спустя. Отделения неотложной помощи в различных больницах Сан-Франциско были заполнены перепуганными хиппи, которые боялись, что никогда не выздоровеют. Врачи-натуралы предположили, что они были одурманены ЛСД, и ввели торазин — обычное лечение — чтобы охладить их. Но торазин усиливает эффект STP. Это был буммерсвилл в Хейте, пока люди не разобрались, что происходит, и не распространился слух, что нужно дважды подумать, прежде чем принимать супергаллюциноген.

STP был всего лишь одним из странных препаратов, которые закачивали в артерии добровольцев кислотного гетто. По словам врачей, работавших в Бесплатной клинике Хейт-Эшбери, произошел ряд побочных реакций, когда в Хейт попало соединение, предположительно являющееся ТГК (синтетическая версия марихуаны). На самом деле это был фенциклидин, или РСР, иначе известный как «ангельская пыль», который первоначально продавался компанией Parke-Davis как транквилизатор для животных. Но у армии были другие идеи, когда она тестировала РСР на американских ГИС в Эджвудском арсенале в конце 1950-х годов. В то же время ЦРУ наняло доктора Юэна Кэмерона для введения ПХП психиатрическим пациентам в Мемориальном институте Аллейна в Монреале в рамках операции МК-Ультра. Позже Агентство накопило ПХФ для использования в качестве «несмертельного средства выведения из строя», хотя высокие дозы, согласно собственным отчетам ЦРУ, могли «привести к судорогам и смерти».

Да, в окрестностях Хейт-Эшбери ходило много странных наркотиков. Окрестности были переполнены подростками, чьи умы были безжалостно парализованы химическими веществами, рекламируемыми за их эйфорические свойства. Большая часть ЛСД, появляющегося на улицах, была обогащена какими-либо добавками, обычно спидом или стрихнином, или, в некоторых случаях, инсектицидом. Но откуда взялась эта загрязненная кислота? Первоначально основным источником ЛСД в Хейте был Оусли, но ситуация полностью вышла из-под контроля из-за шумихи в СМИ после появления, и химики-ренегаты начали вмешиваться в торговлю наркотиками. Мафия воспользовалась ситуацией, создав свои собственные производственные и дистрибьюторские сети. В июне 1967 года Джеймс Финлейтор, глава Бюро по злоупотреблению наркотиками и контролю за ними FDA, объявил, что «закоренелые преступники типа Коза Ностры» стоят за «чрезвычайно хорошо организованной торговлей галлюциногенными наркотиками». Следовательно, качество ЛСД на черном рынке начало ухудшаться. Вывески, размещенные в Хейте, выражали единодушие хиппи: «Синдикатная кислота воняет».

И чем занималось ЦРУ, пока его постоянный партнер по расчету, организованная преступность, выбрасывала плохую кислоту на черный рынок? По словам бывшего контрактника ЦРУ, сотрудники агентства помогали подпольным химикам создавать лаборатории по производству ЛСД в районе залива во время «Лета любви», чтобы «следить» за событиями в кислотном гетто. Но почему, если это утверждение верно, ЦРУ заинтересовано в слежке за населением хиппи? Правоохранительные органы не являются правдоподобным объяснением. Тогда каков же был мотив? Агент ЦРУ, который утверждает, что проник в тайную сеть по производству ЛСД, дал ключ к разгадке, назвав Хейт-Эшбери «фермой морских свинок».

А что может быть лучше для организации наблюдения, чем район Хейт-Эшбери в Сан-Франциско? Десятью годами ранее в том же городе Джордж Хантер Уайт и его коллеги из ЦРУ устроили конспиративную квартиру и начали испытывать галлюциногенные препараты на ничего не подозревающих гражданах. Деятельность Уайта была свернута в середине 1960-х, как раз тогда, когда массовая кислотная сцена взорвалась в районе залива. Внезапно район оказался битком набит молодыми людьми, которые были готовы потреблять экспериментальные химикаты — химикаты, которые уже были протестированы в лаборатории, но редко в реальных полевых условиях.

В дополнение к шпионам, которые внедрились в ряды наркоторговцев, были ученые с опытом работы в ЦРУ, которые разместились в кислотном гетто в целях «наблюдения». Доктор Луис Джойлон («Джолли») Уэст, давний исследователь ЛСД в Агентстве, арендовал квартиру в центре Хейт-Эшбери с намерением изучить хиппи в их естественной среде обитания. Поездка хиппи, должно быть, вызывала странное восхищение у Джолли Уэста и других ученых ЦРУ, которые посвятили свои таланты исследованию скрытого потенциала химических веществ, изменяющих сознание, во время холодной войны. Многочисленные шпионы пробовали ЛСД задолго до того, как сила цветов вошла в моду. Они вводили препарат подопытным и невозмутимо наблюдали, как самые выносливые образцы превращались в дрожащее желе, их уверенность и самообладание были подорваны воздействием галлюциногена. В этом не было никаких сомнений — ЛСД был разрушительным оружием. Ричард Хелмс, директор ЦРУ в конце 1960-х — начале 1970-х, однажды описал наркотик как «динамит» — слово, часто используемое знатоками хиппи при восхвалении высококачественного психоделика.

Ричард Хелмс, директор ЦРУ в 1967–1973 годах

Есть история о мастере дзен, который говорит своему ученику: «Не думай о моркови». Естественно, морковь — это первый образ, который приходит в голову ученику. Точно так же средства массовой информации истеблишмента постоянно порицали ЛСД и пронзительно предупреждали об эпидемии злоупотребления наркотиками, охватившей нацию. Чистый эффект огромной рекламы, даже при том, что большая ее часть была негативной, заключался в том, что она вызывала большой интерес и любопытство, что приводило к постоянно расширяющимся моделям использования. Ибо в эпоху недовольства поколений самый быстрый способ подстегнуть подростков к действию — сказать: «Не делай этого!»

Эволюция психоделической сцены была тесно связана с освещением ее в средствах массовой информации. До большого потока рекламы те, кто жил в Хейте, нью-йоркской Ист-Виллидж и других модных редутах, не обязательно считали себя принадлежащими к всеобъемлющей «контркультуре». Качественный скачок от сообщества к контркультуре был ускорен первым крупным медиасобытием — the San Francisco be-in в январе 1967 года. Организаторы be-in сознательно стремились использовать средства массовой информации для распространения сообщения по всей стране. Само по себе мероприятие было поразительным достижением: психоделическая бабочка, порхая перед телекамерами, проникла прямо в сердца и умы неугомонной американской молодежи. Но последствия этого внезапного разоблачения были неоднозначными, обоюдоострыми. В результате появления Хейт-Эшбери стал национальным символом. Вскоре после этого первоначальная структура хип-сообщества начала распадаться, поскольку молодые люди, поддавшиеся «искушению хиппи» (рассмотренному в документальном фильме CBS с таким названием), наводнили Хейт. На самом деле это были средства массовой информации, создающие соблазн, и кислотное гетто было затоптано до смерти во время Лета любви, оставив на своем месте социальную канализацию.

Аналогичная картина повторилась в Ист-Виллидж, где сочетание побегов, туризма и героина мафии разрушило творческую сцену, которая создавалась много лет. Пионеры психоделики в Нью-Йорке были неформальной группой битов, студентов и пацифистов, которые часто посещали таинственный книжный магазин на Восточной Девятой улице, принадлежавший Эрику Лебу; там продавались пуговицы пейота, которые были выставлены в витрине магазина в конце 1950-х годов. Уличная кислота была доступна к 1963 году, и по мере того, как к ней подключалось все больше людей, места сбора становились все более заметными: книжный магазин Peace Eye Эда Сандерса, место для выступлений Electric Circus на площади Святого Марка, Филмор-Ист на Второй авеню, Томпкинс-сквер и Вашингтон-сквер-парк. Было также множество кофеен, в том числе the Psychedelicatessen, и других заметных тусовок, предлагающих копии Inner Space, психоделического информационного бюллетеня, издаваемого Линн Хаус. Топография Нью-Йорка сделала ситуацию еще более напряженной, и в преддверии мероприятия на Овечьем лугу в Центральном парке в Пасхальное воскресенье 1967 года было много уличных акций. The New York be-in, организованный Эбби Хоффман, Джимом Фоурэттом и другими, был вдохновлен своим прототипом в Сан-Франциско. Тысячи молодых людей с остекленевшими глазами курили травку и глотали кислоту, в то время как подозрительные копы и телеоператоры окружали это место. Психоделическое сообщество быстро деградировало после этого события, и серия жестоких убийств, совершенных наркотиками осенью 1967 года, ознаменовала конец экзотического социального эксперимента.

Уничтожение Ист-Виллидж и Хейта могло бы стать заключительной главой уникального этапа в истории культуры, если бы не глубокое влияние, которое эти общины оказали на американское общество в целом. Подобно бейсбольному мячу, отбрасывающему вступительный выстрел, медиа-лазерный луч разрушил энергетический кластер, который объединился в этих модных анклавах, и распространил психоделическое семя по всей стране. Вскоре влюбленные появились почти в каждом крупном городе США, когда по всей стране возникли колонии хиппи. Где бы ЛСД ни появлялся на сцене, он заявлял о себе очевидными способами: длинными волосами, нестандартной одеждой, смешными очками и общей уродливостью. (Фрэнк Заппа, лидер рок-группы the Mothers of Invention из Лос-Анджелеса, определил «волнение» как «процесс, посредством которого индивид отбрасывает устаревшие и ограничивающие стандарты мышления, одежды и социального этикета, чтобы ТВОРЧЕСКИ выразить свое отношение к своему непосредственному окружению и социальной структуре в целом».) Людей, которые включались, развлекали и просвещали особые виды искусства, кино, танца, поэзии и, возможно, самое главное, музыки. Новое электрическое звучание, одновременно лиричное и диссонирующее, имело широкую привлекательность, ничуть не утратив своего бунтарского колорита. Впервые в истории молодые интеллектуалы и молодые массы не только танцевали в одном ритме, но и получали кайф от одних и тех же наркотиков.

«Ни один корпоративный лидер не может позволить себе игнорировать меняющиеся социальные, политические и интеллектуальные стандарты, выраженные во фразе «разрыв поколений», — читал лекцию Дэвид Рокфеллер, председатель Chase Manhattan Bank, группе руководителей на ежегодной конференции менеджеров Чикагского университета в начале 1968 года. К этому времени Мэдисон-авеню переняла модный жаргон для продажи потребительских товаров, и обрывки популярных песен можно было услышать в различных рекламных джинглах. Opel обещал «зажечь в вас огонь», в то время как новая марка стирального порошка рекламировалась как «с глаз долой». (Хиппи, тем временем, адаптированные девиз мегакорпорации: «лучшую жизнь с помощью химии».) «LSD, LBJ, ФБР, ЦРУ», — пели актеры этого широко известного «племенного любовно-рок-мюзикла», в котором фигурировали обнаженная натура, сжигание черновиков и хит-парад AM, приветствующий день, когда мир будет править планетой, а любовь управлять звездами. Америка, возможно, и не одобряла своих детей-цветов, но в коммерческом плане она их съела.

Стили, связанные с психоделическими наркотиками, достигли широкого культурного распространения по всей Северной Америке и западному миру благодаря повсеместному распространению средств массовой информации. Даже те, кто на самом деле не пробовал ЛСД, были склонны носить более длинные волосы и приобщаться, пусть и косвенно, к психоделической волне. Но ЛСД оказывал гораздо более глубокое воздействие на тех, кто на самом деле экспериментировал с наркотиком. Шумиха в СМИ вокруг Хейт-Эшбери и «Лета любви» стала катализатором внезапного взрыва кислотной сцены. Говорят, что четыре миллиона североамериканцев пробовали кислоту в конце 1960-х, и средний потребитель, согласно обширному опросу, проведенному докторами Сидни Коэном, Ричардом Альпертом и Лоуренсом Шиллером, принимал дозу каждые три-четыре месяца. Семьдесят процентов возбужденных зрителей были школьного или студенческого возраста, и многие из них в то или иное время были вовлечены в радикальную политику.

Растущая кислотная сцена вызвала удивление у многих представителей разведывательного сообщества, и ряд связанных с ЦРУ аналитических центров, включая Rand Corporation, проанализировали более широкие вопросы, касающиеся социального и политического воздействия ЛСД. Базирующаяся в Санта-Монике, Калифорния, корпорация Rand сыграла решающую роль в разработке стратегий контрреволюции и умиротворения, которые были реализованы во Вьетнаме. В середине 1960-х годов подход аналитического центра был расширен, чтобы включить в него внутренние проблемы; в этом направлении сотрудники Rand исследовали краткосрочное и долгосрочное влияние ЛСД на изменение личности. В отчете Rand Уильяма Макглотлина говорится об «изменениях в догматизме» и политической принадлежности: «Если некоторые испытуемые выбраны из крайне правых или левых организаций, возможно, удастся получить дополнительные поведенческие показатели с точки зрения числа увольняющихся или ставших неактивными».

Пока специалисты Rand Corporation размышляли, может ли ЛСД быть противоядием от политической активности, Хадсо-новский институт, еще один аналитический центр, имеющий прочные связи с разведывательным сообществом, следил за изменением тенденций в массовом психоделическом движении. Основанный Германом Каномф одним из ведущих ядерных стратегов Америки, Гудзоновский институт специализировался на секретных исследованиях по вопросам национальной безопасности. Кан неоднократно экспериментировал с ЛСД в течение 1960-х годов, посещая Миллбрук и другие психоделические центры на Восточном побережье. Время от времени пухлый футурист (Кан весил более трехсот фунтов) прогуливался по площади Святого Марка в Ист-Виллидж, наблюдая за «детьми цветов» и размышляя о последствиях кислотной субкультуры. В какой-то момент он предсказал, что к 2000 году в Соединенных Штатах появится альтернативная «выбывшая» страна. Но Кан не слишком симпатизировал психоделическому движению. «В первую очередь его интересовал социальный контроль», — заявил консультант Хадсоновского института, который однажды читал там лекцию на тему ЛСД.

Психоделическая субкультура и ее связь с Новыми левыми и политическими потрясениями 1960-х годов была предметом исследования Уиллиса Хармона, который в настоящее время возглавляет отдел фьючерсов в Стэнфордском исследовательском институте (SRI). Расположенный в Пало-Альто, Калифорния, этот престижный аналитический центр получил ряд грантов от армии США на проведение секретных исследований химических средств выведения из строя. Хармон не скрывал своей позиции по отношению к политическим радикалам и Новым левым. Когда Майкл Россман, ветеран Движения за свободу слова в Беркли, посетил штаб-квартиру SRI в начале 1970-х, Хармон сказал ему: «Между вашей и моей сторонами идет война. И моя сторона не собирается проигрывать».

Хармон был подсажен на ЛСД в конце 1950-х годов капитаном Элом Хаббардом, легендарным суперагентом, который проявлял особый интерес к своему новообращенному. Вскоре после этого Хармон стал вице-президентом Международной федерации перспективных исследований (IFAS), организации, занимающейся изучением терапевтического потенциала ЛСД и решением проблем. МФСА был детищем Хаббарда, который, несомненно, опирался на свои политические связи в Вашингтоне, чтобы гарантировать, что Хармону и его коллегам будет разрешено продолжать свои исследования наркотиков даже после первой большой чистки наземных исследований ЛСД, проведенной FDA в начале 1960-х годов. В течение этого периода МФСА взимал 500 долларов за один сеанс высокодозной психоделической терапии — соглашение, которое побудило некоторых критиков обвинить МФСА в обмане общественности.

Негативная огласка вынудила МФСА распасться в 1965 году, после чего Хармон, считавший себя учеником Капитана, стал директором Исследовательского центра образовательной политики при ШРИ. В октябре 1968 года он пригласил Хаббарда, жившего тогда на полустанке в Британской Колумбии, присоединиться к SRI в качестве «агента по специальным расследованиям» на полставки. Как заявил Хармон в письме своему наставнику по кислотным путешествиям: «Наши исследования некоторых нынешних социальных движений, влияющих на образование, показывают, что употребление наркотиков, распространенное среди студентов-членов «Новых левых», не совсем непреднамеренно. Некоторые из них, по-видимому, присутствуют в качестве преднамеренного оружия, нацеленного на политические перемены. Мы озабочены оценкой значимости этого, поскольку оно влияет на вопросы долгосрочной образовательной политики. В этой связи было бы выгодно, чтобы вас рассматривали в качестве агента по специальным расследованиям, который мог бы иметь доступ к соответствующим данным, которые обычно недоступны».

Хаббард принял предложение о гонораре консультанта в размере 100 долларов в день, и с тех пор он был официально нанят в качестве сотрудника службы безопасности SRI. «Его услуги нам, — объяснил Хармон, — заключались в сборе различного рода данных о студенческих волнениях, злоупотреблении наркотиками, употреблении наркотиков в школах и университетах, причинах и характере радикальной деятельности и подобных вопросах, некоторые из которых носят секретный характер».

Хаббард был идеальным человеком для выполнения такой задачи. Он мог похвастаться большим опытом как в правоохранительной сфере, так и в использовании психоделических препаратов. Будучи специальным агентом FDA в начале 1960-х, он руководил первыми рейдами на подпольные кислотные лаборатории, и несколько химиков-повстанцев были арестованы из-за его детективной деятельности. Капитан был особенно раздражен, когда узнал, что ЛСД в фальсифицированной форме циркулирует на черном рынке. Для Хаббарда это представляло собой деградацию самого низкого порядка. Самая драгоценная духовная субстанция на земле была осквернена кучкой паршивых химиков из ванной, стремившихся по-быстрому заработать. Капитан был категорически против незаконного употребления наркотиков. «Нечистые наркотики очень опасны, — объяснил он, — и Закон смотрит на это сквозь пальцы». Он хранил образец уличной кислоты для «сравнительных целей» каждый раз, когда в 1960-х годах арестовывал подпольную фабрику по производству ЛСД; большинство этих предприятий, по утверждению Хаббарда, находились в ведении мафии.

Несмотря на то, что Хаббард употреблял много кислоты и был индивидуалистом среди своих сверстников, он оставался стойким сторонником закона и порядка на протяжении всей своей жизни. Коротко стриженный капитан был типичным убежденным патриотом, закаленным ветераном шпионской деятельности, который восхищался такими людьми, как Дж. Эдгар Гувер. Больше всего Хаббарду не нравились чудаки — особенно длинноволосые радикальные чудаки, злоупотреблявшие его любимым ЛСД. Таким образом, он горел желанием применить свои шпионские таланты для тайного изучения студенческого движения и кислотной субкультуры. Посовещавшись с Хармоном, капитан надел форму цвета хаки, позолоченный значок, пояс с патронами и пистолет в наплечной кобуре. Это была униформа, которую он носил на протяжении всего своего пребывания на посту консультанта НИИ, который продолжался до конца 1970-х годов.

По иронии судьбы, в то время как Хармон и Хаббард исследовали взаимосвязь между наркотиками и радикальной политикой, ряд активистов «Новых левых» столкнулись с аналогичным вопросом. Политические и культурные радикалы по обе стороны Атлантики обсуждали проблему наркотиков на конференции «диалектика освобождения», которая состоялась в Лондоне летом 1967 года. Некоторые опасались смешивать кислоту и политику. «Не давайте ЛСД Че Геваре, он может прекратить борьбу», — сказал доктор Дэвид Купер, британский психиатр, который опасался, что наркотики могут подорвать политическую приверженность (тот же тезис выдвинула корпорация Rand). Но другие, такие как Аллен Гинзберг, видели большие преимущества в «политике экстаза». Сторонники ЛСД настаивали на том, что кислота является радикализирующим фактором и что психоделики будут продолжать стимулировать молодежное восстание.

Очевидно, что существовало большое замешательство по поводу ЛСД и его влияния на Новых левых. Но оценка общего воздействия ЛСД не может быть сформулирована исключительно в терминах того, «политизировала» или «деполитизировала» кислота тех, кто включился, поскольку наркотик способен вызывать широкий спектр реакций. Распространенной ошибкой в отношении ЛСД было приписывать личный эффект от употребления кислоты чему-то, присущему самому наркотику; в результате этого тонкого переноса кислота приобретала качества определенного склада ума или среды, в зависимости от того, кто с ней экспериментировал. Вибрации любви и мира, которые, как считалось, были присущи психоделическому кайфу, были в значительной степени усиленным отражением уникального духа, оживлявшего середину 1960-х, точно так же, как одержимость ЦРУ тревогой и ужасом, вызванными ЛСД, отражала паранойю шпионского истеблишмента времен холодной войны.

Строго говоря, кислота не является ни трансцендентным таинством, как утверждал Лири, ни средством, вызывающим беспокойство, как первоначально определили ученые ЦРУ и армии. Скорее, это неспецифический усилитель психических и социальных процессов. ЛСД «делает вас тем, кто вы есть», — заключил Олдос Хаксли. «Он дает каждому человеку то, что ему или ей нужно». В то же время кислота катализирует все силы, которые уже активны в данной социальной среде, и выявляет те, которые скрыты.

Каждый, кто принадлежит к определенной культуре, разделяет, по словам Питера Марина, «состояние, своего рода внутренний ландшафт», психическую форму, которую в определенное время и в определенном месте принимает человек как степень и предел его восприятий, мечтаний, удовольствия и боли». Этот внутренний ландшафт был потрясен серией землетрясений в 1960-х и начале 1970-х годов, а психоделические препараты усиливали и ускоряли каждую фазу молодежного бунта по мере того, как он развивался на протяжении многих лет. Решающий поворотный момент произошел в 1967 году, когда массовая кислотная сцена была освещена средствами массовой информации, и молодежь начала включаться в большем количестве, чем когда-либо прежде. Этот период ознаменовал начало нового этапа политических и контркультурных преобразований. Средства массовой информации были бы глубоко вовлечены во все, что происходило впоследствии.

По сути, средства массовой информации послужили катализатором широкого использования ЛСД, который сам по себе был катализатором, и темп событий внезапно ускорился. Предохранитель был подожжен в 1965 году, и теперь казалось, что вторая ступень ракеты, работающей на кислотном топливе, улетела в гиперпространство. Последствия психоделического взрыва были огромны и затронули даже тех, кто содрогался от перспективы включиться. Каждый сектор Новых левых был затронут этим, хотя бы из-за заражения или стремления осудить это. Вскоре кислотные безумцы взбесились, разрушив то, что осталось от старого политического стиля, и еще больше нарушив равновесие движения, которое и без того пошатнулось в ярком свете рекламы. Но если ЛСД и вывел все из равновесия, то это также дало Новым левым «первую в истории дозу настоящего веселья», как выразился Майровиц, и многие молодые люди захотели поучаствовать в действии.

Движение за мир достигло распутья весной 1967 года, после того как люди в беспрецедентном количестве вышли на улицы по всей стране в знак протеста против войны во Вьетнаме. Несмотря на этот огромный всплеск общественных настроений, президент Джонсон продолжал наращивать военные усилия. Численность американских войск возросла почти до полумиллиона человек, и молодые люди возвращались в мешках для трупов со скоростью пятьсот человек в месяц. Все это глубоко встревожило Дэвида Деллинджера, директора Национальной мобилизации для прекращения войны во Вьетнаме (иначе известной как Моб). Деллинджер, признанный пацифист, был твердо привержен ненасилию, но он сомневался, что обращение к правительству исключительно законными средствами было адекватным ответом на разгром во Вьетнаме. Его дилемма усугублялась тем фактом, что антивоенная коалиция выросла и охватила широкий спектр групп — от умеренных до радикальных, каждая из которых преследовала свою собственную стратегию и цели. Единственное, о чем они все договорились, это встретиться на следующего крупном мероприятии: антивоенной демонстрации в Вашингтоне, округ Колумбия, 21 октября 1967 года, спонсируемой Деллинджером и the Mobe.

Деллинджер опасался, что что-либо меньшее, чем огромная явка, будет изображено в прессе как признак того, что движение за мир теряет обороты. Крупные демонстрации были необходимы для освещения в средствах массовой информации, и Моб нуждалась в рекламе, чтобы сохранить набранный темп. Но перспектива еще одного благовоспитанного ненасильственного мероприятия, от которого правительство просто отмахнулось бы, радикальным элементам не понравилась. В какой-то момент SDS пригрозила бойкотировать акцию протеста на том основании, что это «введет в заблуждение» людей, заставив их думать, что они оказывают влияние на государственную политику. МОБ в конечном итоге выбрала многотактический подход, который включал призыв к дерзкому массовому сопротивлению в Пентагоне после основного митинга у Мемориала Линкольна. Чтобы привлечь как можно больше молодых людей, Деллинджер пригласил Джерри Рубина, известного активиста из Беркли, в Нью-Йорк, чтобы помочь организовать акцию Пентагона.

У Рубина был впечатляющий авторитет среди радикалов и молодежных группировок. Он был одним из главных инициаторов акции протеста в честь Дня Вьетнама в Беркли двумя годами ранее и возглавлял участников марша в попытке заблокировать воинские эшелоны. Проведя месяц в тюрьме за свою политическую деятельность, он был вызван в суд Комитетом Палаты представителей по антиамериканской деятельности (HUAC) в Вашингтоне. Вместо того чтобы ссылаться на Пятую поправку, как поступало большинство людей по вызову HUAC, Рубин вошел в зал слушаний, одетый в форму американской армии за независимость. «Я ношу эту форму, чтобы символизировать тот факт, что Америка родилась в революции, но сегодня Америка совершает насилие над своим собственным прошлым, отрицая право других на революцию», — сказал он группе репортеров. Это была политическая уловка, направленная на то, чтобы выставить на посмешище разбирательство HUAC; конгрессмены были застигнуты врасплох, и выходка Рубина стала новостью на первой странице по всей стране. Публичность помогла ему набрать 22 % голосов, когда в следующем году он баллотировался на пост мэра Беркли, выступая против войны, поддерживая власть черных и легализацию марихуаны.

Как только Рубин прибыл в Нью-Йорк, он объединился с Эбби Хоффман, хиппи из Ист-Виллидж, который был борцом за гражданские права до того, как в 1965 году пристрастился к кислоте, благодаря своему соседу по комнате, армейскому психологу, который поставлял ЛСД. Хоффман пристрастился к наркотикам и отрастил длинные вьющиеся волосы, но в душе остался активистом. Весной 1967 года он участвовал в организации нью-йоркского be-in — мероприятия, организованного по образцу первого человеческого Be-In в Сан-Франциско, на котором Рубин выступал в качестве докладчика.

Политика Хоффмана стала намного дерзче после того, как он встретился с группой диггеров из Сан-Франциско в июне 1967 года на конференции «Назад к чертежным доскам», спонсируемой SDS. На этом собрании, которое проходило в Дентоне, штат Мичиган, представитель Digger снял с себя одежду и призвал всех остальных сделать то же самое. Когда никто не сдвинулся с места, он начал раскидывать столы и стулья, одновременно ругая новых левшей в порыве риторики «делайте свое дело сами» за то, что они были скучными и лишенными воображения при обсуждении стратегии. Для многих членов SDS это было все равно что наблюдать за сернистыми испарениями ада. Но не для Хоффмана; он просто сидел как завороженный, впитывая все, что слышал и видел. Вернувшись в Нью-Йорк, он начал называть себя «Эбби Диггер» и открыл Бесплатный магазин в Бауэри. Позже Хоффман опубликовал «Укради эту книгу», широко читаемый подпольный трактат, вобравший в себя многое из того, что он почерпнул у Диггеров.

Хотя Хоффман восхищался кислотными анархистами из Сан-Франциско, он не разделял их презрения к использованию СМИ в качестве политического инструмента. «Современный революционер направляется на телевизионную станцию, а не на фабрику», — заявил он. Его стремление использовать телекамеры вызвало отклик в его новообретенном друге Джерри Рубине, на которого также сильно повлияла кислотная сцена в Сан-Франциско. («Если бы это делали все», — сказал Рубин об ЛСД, — «это было бы похоже на рай на земле».) Они вместе накурились и поделились идеями о создании великого союза между богемными течениями и Новыми левыми. Они верили, что такое сочетание обеспечит Движение неиссякаемым источником энергии. Они согласились, что психоделическая субкультура может быть значительной политической силой, но если мы хотим вовлечь в протестную борьбу больше молодых людей, они должны быть вовлечены театрально, с помощью длинных волос, костюмов и умного ведения игр. Имея это в виду, они нацелились на предстоящий марш к Пентагону.

Рубин подхватил немного оккультного фольклора от Майкла Боуэна, психоделического рейнджера из Хейт-Эшбери, который организовал the San Francisco be-in и подсадил Рубина на ЛСД ранее в том же году. Пятисторонняя фигура, объяснил Боуэн, является символом власти, и когда фигура направлена на север, как здание Пентагона в Вашингтоне, она олицетворяет силы зла. В связи с этим Боуэн предложил окружить Пентагон — не для того, чтобы захватить его или закрыть, как настаивали некоторые боевики, а для того, чтобы нанести ему символическое ранение. Идея массового антивоенного ритуала понравилась Рубину и Хоффману. На пресс-конференции, предшествовавшей демонстрации, они объявили о своем намерении изгнать злых духов Пентагона, подняв здание в воздух на триста футов, пока оно не начнет вибрировать и становиться оранжевым, после чего война во Вьетнаме немедленно прекратится. Хоффман также пригрозил выпустить таинственный газ под названием «КРУЖЕВО», якобы изобретенный Оусли, который «вызывает желание раздеваться, целовать людей и заниматься любовью».

Семьдесят пять тысяч протестующих собрались у Мемориала Линкольна, в том числе значительное количество хиппи, одетых в красочные костюмы. Пестрая армия ведьм, чернокнижников, колдунов и длинноволосых бардов, пришедших отпраздновать мистическую революцию, придавала демонстрации атмосферу карнавала. После зажигательной прелюдии с речами и песнями большая группа людей пересекла Арлингтонский мемориальный мост в Вирджинии и помчалась к Пентагону, размахивая транспарантами и выкрикивая антивоенные эпитеты. Некоторые были под кайфом от кислоты, когда штурмовали мрачный зиккурат. Они окружили все здание, танцуя и шипя в унисон, в то время как солдаты стояли на страже у всех пяти стен. На опорах появились плакаты и лозунги, увековечивающие память Че Гевары, латиноамериканского революционера, убитого в Боливии несколькими неделями ранее, а флаг Вьетконга, сине-красный с золотой звездой, развевался на ветру. И тут начался обещанный экзорцизм.

«Вон, демоны, вон!» — прогремел голос Эда Сандерса, лидера бурлескного фолк-рок-ансамбля the Fugs, который стал музыкальным назиданием для антивоенных избирателей. В грузовике с бортовой платформой перед главной церковью военно-промышленного комплекса Фуги оказали на толпу свое «разрушающее гены влияние». Тысячи людей одобрительно закричали: «Вон, вон, вон!» — и сцена была подготовлена для экстатического противостояния.

Демонстрация стала формой ритуального театра, предварительным представлением того, какой будет политика в эпоху после Хейт-Эшбери. Как написал Норман Мейлер в «Армиях ночи», бестселлере о походе на Пентагон: «И вот, после нескольких лет самых вялых отчетов религиозных исследователей ЛСД, туманная религиозная аура тибетских лам, являющаяся единственным публично объявленным или даже обсуждаемым по слухам плодом всех поездок из погребенной Атлантиды ЛСД, теперь внезапно целое поколение кислотноголовых, казалось, попрощалось с легкими видениями рая, нет, теперь ведьмы были здесь, и обряды экзорцизма, и черные дыры, и ночные ужасы…. Хиппи прошли путь от Тибета к Христу, к Средневековью, теперь они были революционными алхимиками».

Несмотря на свои заклинания, протестующие не смогли превратить свинцовую тяжесть Пентагона в золотое видение в небе. Но вряд ли это имело значение, поскольку они прославляли новый вид активизма, стиль настолько аутентично уникальный, что он граничил с причудливым. «Что, возможно, их объединяло, — сказал Мейлер, — так это невысказанная счастливая уверенность в том, что политика снова стала таинственной, начала приобщаться к Тайне… Новое поколение верило в технологии больше, чем кто-либо до него, но это поколение также верило в ЛСД, в ведьм, в племенные знания, в оргии и революции. В нем не было никакого уважения к неопровержимой логике следующего шага: вера была зарезервирована для раскрывающейся тайны происходящего, когда вы не знали, что произойдет дальше; вот что было в этом хорошего».

То, что произошло дальше, было не тем, чего никто не ожидал — фактически, этого могло бы никогда не произойти, если бы не ФБР, которое попыталось сорвать антивоенное собрание, узнав о заговоре с целью забросать Пентагон небесной бомбой с десятью тысячами цветов. Пегги Хичкок (сестра Уильяма Меллона Хичкока, владельца поместья Миллбрук) дала Майклу Боуэну и его друзьям денег на покупку двухсот фунтов маргариток по этому случаю, но план так и не был реализован из-за грязной уловки ФБР. Люди Дж. Эдгара Гувера откликнулись на объявление о найме пилота в Ист-Виллидже, Другом, но так и не появились в аэропорту. У Боуэна было столько цветов, что он не знал, что с ними делать, поэтому он развернулся и поехал обратно на демонстрацию. Розданные толпе цветы впоследствии были сфотографированы мировой прессой, торчащей из дул винтовок, которые держали солдаты, охраняющие Пентагон.

Это был один из впечатляющих снимков 1960-х: солдаты со штыками, на которых растут маргаритки, застывшие в напряженной схватке с антивоенными активистами. К заходу солнца большая часть прессы разошлась. Полиция применила слезоточивый газ и арестовала людей — всего более восьмиста — и многие были жестоко избиты. Но эта тактика не испортила настроения демонстрантов. Они были в приподнятом настроении от того, что произошло. Некоторые считали, что это было переломное событие, сравнимое по масштабам с Бостонским чаепитием. «Это заставило меня увидеть, что мы могли бы создать движение, отказавшись от американской символики», — сказал Рубин. «Мы символически разрушили Пентагон, символ военной машины, облив его кровью, помочившись на него, станцевав на нем… Написав на нем «Не жив». Это была тотальная культурная атака на Пентагон. Средства массовой информации распространили это по всей стране, и многие люди отождествляли себя с нами, осаждающими».

После марша Рубин решил остаться в Нью-Йорке со своей девушкой Нэнси Куршан. Следующие несколько месяцев они провели с Хоффманом и его женой Анитой, придумывая новые трюки, настолько дерзкие и неотразимые, что прессе пришлось бы их освещать. «Событие не существует, пока о нем не объявят СМИ», — утверждал Рубин. «Как только СМИ объявляют о нем, это событие, независимо от того, существует оно или нет». Он и Хоффман считали, что телевидение — это не более чем тщательно продуманная зеркальная игра, которую власти использовали для умиротворения общественности. В своих одурманенных грезах они мечтали поменять зеркала местами, чтобы отразить другой набор образов, которые шокировали бы зрителей, поразили бы их умы и заставили их признать, что существует сумасшедшая альтернатива прямому образу жизни.

Хоффман и Рубин обладали сверхъестественным талантом к зрелищности, шестым чувством к тому, что могло поразить воображение молодежи. Но им нужен был какой-то координационный центр, центральная тема, которая усилила бы отдачу от их усилий. В Первый день Нового 1968 года они вместе употребили кислоту, чтобы, как выразился Рубин, «взглянуть на проблему логически», и они нашли рецепт социальных изменений. Смешайте одну часть хиппи и одну часть активиста, замаринуйте в Марксе (Граучо, не Карле) и Маклюэне, радикально приправьте психоделиками, и что у вас получится? Пол Красс-нер, редактор Realist, сатирического андеграундного журнала, сказал это первым: «Йиппи!» — боевой клич Международной молодежной партии. Это было имя, которое вызывало в воображении, точка объединения обдолбанных политиков и воинствующих хиппи, которые объединили «Я протестую» Новых левых с «Я есмь» контркультуры. «Мы решили, что сможем создать новый миф о принимающем наркотики, свободолюбивом, политически преданном активисте», — объяснил Рубин. «Однажды, как мы мечтали, миф будет расти и разрастаться, пока не соберутся миллионы йиппи… Скоро по всему западному миру будут йиппи и Молодежные международные вечеринки».

Йиппи не разделяли идею о том, что быть серьезным активистом — значит не иметь возможности хорошо проводить время. Убежденные, что скука — революционный грех, они были полны решимости распространить возмущение в массовом масштабе. «Не нужно было строить сцену, — сказал Хоффман, — она была повсюду вокруг нас. Реквизит был бы простым и очевидным. Мы бы разметались по холсту американского общества, как полосы разбрызганной краски. Высоковизуальные образы стали бы новостью, и распространители слухов поспешили бы распространить эту взволнованную новость».

Йиппи были политическими шутниками, и их безумный стиль нападок сыграл на ненасытном аппетите СМИ ко всему новому или эксцентричному. Они знали, что пресса обеспечит им бесплатную рекламу до тех пор, пока они будут щеголять святошами: сжигать деньги на Уолл-стрит; появляться обнаженными в церкви; бросать сажу и дымовые шашки в вестибюле штаб-квартиры Con Edison; рассылать неизвестным Валентинки с косяком в каждой. Их напыщенные выходки были оформлены как политическая реклама («реклама революции»), которая должна была мобилизовать оппозиционное сознание и заставить людей драматическим примером изменить свою жизнь. «Наш образ жизни — кислота, длинные волосы, рок-музыка, секс — это революция», — заявил Рубин.

Для йиппи массы американской молодежи были потенциальными революционерами, которых просто нужно было «завести» с помощью кнопок СМИ — и ЛСД. Они верили, что кислота — это подрывной инструмент, и призывали всех принимать этот наркотик, чтобы разорвать созданные разумом оковы, которые приковывали людей к репрессивному обществу. Предположительно, это привело бы к пониманию того, почему революция была необходима, тем самым ускорив зарождение утопии двадцатого века. «Однажды попробовав ЛСД», — сказал Хоффман, — человек понимает, что действие — это единственная реальность». Но что за действие предложили Йиппи? Наркотики сделали их более склонными полагаться на свою интуицию. «В основном это игра «поймай кого-нибудь», — признался Хоффман. — «Ты просто накуриваешься, вбиваешь идеи в свою голову, а потом воплощаешь их в жизнь».

Телевидение и ЛСД: оба волшебные и мгновенные, оба способа обойти долгую и трудную задачу массовой политической организации. У Yippies не было заранее определенной стратегии, кроме эпатажа буржуа (дергать за нос средний класс) с помощью фальсификаций в СМИ. Они отвергли идею программы как слишком ограничивающую. Идеологию отвергли как «болезнь мозга». Если у них вообще была какая-то доктрина, то она заключалась в том, что люди должны делать «все, что, черт возьми, они хотят». Рубин описал свое видение Йиппи в заключительных отрывках Сделай это!

На общественных собраниях по всей стране Боб Дилан заменит Национальный гимн.

Больше не будет ни тюрем, ни судов, ни полиции.

Белый дом станет пристанищем для тех, кому негде остановиться в Вашингтоне.

Мир станет одной большой коммуной с бесплатной едой и жильем, всем общим.

Все часы будут уничтожены…

Пентагон будет заменен экспериментальной фермой по производству ЛСД…

Йиппи не были организацией в формальном смысле этого слова. У них не было списка членов, не было прямых связей с низовым электоратом, и было неясно, отражают ли их взгляды мнение большинства в сообществах хип-хоп; тем не менее, эти продвигаемые по телевидению gadflys стали самыми известными представителями молодежного движения. В этом отношении у Yippies было много общего с Тимоти Лири, чей статус лидера психоделического движения был подтвержден средствами массовой информации, а не теми, кто на самом деле принимал ЛСД. Лири также не хватало организационной базы, но он был искусен в манипулировании прессой, что было одной из причин, по которой Йиппи обратились к нему. «У нас было много аналитических дискуссий о тактической необходимости использования СМИ», — вспоминал Лири. Но он не проявил особого энтузиазма, когда the Yippies попросили его поддержать их дело. Несмотря на вялый ответ, Хоффман признал свой долг перед Верховным Жрецом ЛСД: «Я изучал его технику кармического маркетинга».

Йиппи были первой группой левых, которая определила себя исключительно через медийные проекции своих ярких лидеров. Сами по себе они были довольно успешными. Они выразили дух бунта, который был жив в молодых людях по всей стране, и помогли взрастить антиправительственное сознание среди тех, до кого, возможно, не удалось бы достучаться никаким другим способом. Но подход йиппи не был лишен подводных камней. Как объяснил бывший президент SDS Тодд Гит-лин, «Когда движения становятся слишком "опосредованными", становится трудно отличить движение от прихоти, движение от тренда или просто пресс-конференцию. Результаты пагубны для движений. Грань между лидерством и знаменитостью становится очень тонкой. Лидерам легко перейти на другую сторону и стать совершенно неподотчетными для основы движения».

Рубин и Хоффман были двумя самыми известными радикальными знаменитостями 1960-х годов. Их жажда быть в центре внимания, несомненно, продиктованная как личными, так и политическими мотивами, привела их к новым вершинам саморекламы. Но Йиппи заплатили высокую цену за билет в рекламный круг. Будучи четырехзвездочными аттракционами в продолжающейся радикальной мыльной опере, они непреднамеренно опошлили те самые проблемы, которые стремились драматизировать. Результатом стала пародия на политику левого толка, которая, возможно, подорвала серьезные усилия по реформированию Америки. «Я не знал, направляюсь ли я в Голливуд или в тюрьму», — позже признался Рубин. «Я целенаправленно манипулировал средствами массовой информации, но на более глубоком уровне я вижу, что это была взаимная манипуляция. Чтобы заинтересовать СМИ, мне нужно было легкомысленно выражать свою политику… Если бы я прочитал трезвую лекцию по истории Вьетнама, камеры СМИ выключились бы».

Итак, Йиппи продолжали шутить, а камеры продолжали крутиться. Самые диковинные, резкие и экстравагантные жесты были самыми надежными для трансляции, и средства массовой информации, всегда жаждущие новизны, отдавали ведущие роли тем, кто, по словам Гитлин, «казался подарком Центрального кастинга к революционным образам». Однако в конце 1960-х у Yippies ни в коем случае не было монополии на театральность движений. Действительно, их сумасбродные молодежные культовые выходки были робкими по сравнению с воинствующей театральностью партии Черных пантер.

«Пантеры», основанные в 1966 году Хьюи Ньютоном и Бобби Силом, впервые привлекли к себе внимание в следующем году, когда они вошли в здание капитолия штата Калифорния в Сакраменто двадцатью шеренгами в кожаных куртках, черных беретах на пышных волосах, с заряженными винтовками «Магнум» и дробовиками в знак протеста против законопроекта, запрещающего такое оружие в Окленде, где базировались «Пантеры». Последовавшая за этим огласка придала им большой импульс, и они начали организовывать отделения в городских гетто по всей стране. Первоначально их внимание было сосредоточено на жестокости полиции и самообороне, но вскоре «Пантеры» разработали идеологию черного социализма и откровенную партийную программу, отражавшую влияние Малкольма Икса, который в последние годы своей жизни отверг антибелый фанатизм. Чтобы продвигать партию в обществе, «Пантеры» запустили множество «программ выживания», таких как бесплатные медицинские клиники, проекты по борьбе с вредителями и ежедневный бесплатный завтрак для бедных детей (черных, коричневых и белых) — идея, которая была предложена San Francisco Diggers. Тем временем они продолжали культивировать символику насилия. Их высокопарный язык, угрожающая кожаная одежда и радикальная крутизна привлекли большое внимание основной прессы, и тысячи молодых чернокожих присоединились к их рядам.

«Пантеры» отвергли цель ассимиляции в системе, которую они считали репрессивной и бесчеловечной — чувство, разделяемое многими белыми радикалами. Чернокожая националистическая культура с ее дашики, ожерельями из зубов тигра и африканскими стрижками часто поддерживала ценности, сходные с ценностями белой контркультуры: спонтанность, простота, уважение индивидуальности и этнической идентичности, сотрудничество, а не конкуренция, и так далее. Ряд чернокожих активистов также употребляли наркотики — в основном марихуану и кокаин — для отдыха. Некоторым из Panthers, например, нравилось накуриваться и слушать «Highway 61 Revisited» Боба Дилана в наушниках. На них особенно произвела впечатление «Баллада о худом человеке», в которой высмеивался «Мистер Джонс», архетипичный красавчик, который знает, что что-то происходит, но не знает, что именно. «Эти братья наполовину накуривались», — вспоминал Бобби Сил, — «и они садились и проигрывали эту пластинку снова, и снова, и снова, особенно после того, как начинали слышать, как Хьюи П. Ньютон интерпретирует эту пластинку. Они пытались бы относиться к происходящему с пониманием, потому что старина Бобби [Дилан] оказал обществу большую услугу, когда издал этот особый звук».

Хотя движение black power имело сильную культурную составляющую, оно никогда не принимало ЛСД, который лишь незначительно вторгся в черное общество в 1960-е годы. Реальность уже была слишком тяжелым испытанием в гетто, и многие чернокожие боевики были недоброжелательно настроены к чернокожим соул-певцам и рок-звездам, которые отдавали предпочтение наркотикам хиппи в своей музыке: Sly and the Family Stone («I Want to Take You Higher»), Джими Хендриксу («У вас есть опыт?»), the Chambers Brothers («Time Has Come Today»), the Temptations («Cloud Nine» и «Psychedelic Shack»). Некоторые чернокожие радикалы, такие как А. X. Николас, зашли так далеко, что осудили эти песни как «контрреволюционные» и призвали чернокожее сообщество бойкотировать их.

Таким образом, это приобрело дополнительное значение, когда Элдридж Кливер, министр информации партии «Черные пантеры», предложил заключить союз с печально известными кислотными головорезами Yippies. «Элдридж хотел создать коалицию между «Пантерами» и активистами психоделической улицы», — объяснил Рубин. Итак, они собрались вместе, выкурили много травки и сочинили «совместный» манифест под названием «Несбыточная мечта пантеры и Йиппи». «На улицы!» — Провозгласил Кливер. «Давайте объединимся со всеми теми душами в Вавилоне, которые стремятся к рождению нового дня. На сцену выходит революционное поколение. Сегодня в Вавилоне есть мужчины и женщины, человеческие существа. Разочарованная, отчужденная белая молодежь, хиппи, йиппи и все безымянные, выбывшие из «бремени белого человека», — наши союзники в этом деле». Позже в газете партии «Черная пантера» появилась статья, озаглавленная «Хиппи нам не враги».

Перспектива подлинной коалиции между белыми радикалами и чернокожими боевиками вызвала мурашки по спине у политического истеблишмента Соединенных Штатов, который сильно опасался, по словам бывшего министра ВВС Таунсенда Хупса, «рокового слияния антивоенной и расовой розни». Но союз Пантеры и Йиппи был более символичным, чем что-либо другое, и только близорукие наблюдатели могли думать иначе. Йиппи были, по сути, внештатными активистами, чьей теневой организации не хватало общественной базы; следовательно, Пантерам не с чем было объединиться, кроме образа, набора мимолетных жестов. Но Йиппи и Пантеры действительно обладали определенными общими чертами характера. Оба знали, как творчески использовать средства массовой информации для донесения своего послания, и оба были взволнованы перспективами взрывного 1968 года.

Мало кто осознавал, насколько напряженными станут события в 1968 году, и никто не был готов к ошеломляющей череде развернувшихся событий. С каждым месяцем политическая температура повышалась еще на несколько пунктов. Сначала было начатое Вьетконгом в феврале наступление Тет, которое опровергло оптимистичные прогнозы президента Джонсона о скорой победе США. Двадцать тысяч американцев уже были убиты в бою, сто десять тысяч получили ранения, и все еще не было никаких признаков того, что война закончится в ближайшем будущем. Движение «свалить Джонсона», организованное голубями внутри Демократической партии, набрало неожиданный импульс, когда сенатор Юджин Маккарти решил оспорить кандидатуру LBJ на пост президента. Маккарти добился впечатляющих результатов на первых праймериз, и 31 марта 1968 года Джонсон объявил, что не будет добиваться переизбрания.

Распад LBJ стал большой победой для Новых левых, но эйфория быстро прошла. Через четыре дня после отречения Джонсона в Мемфисе был убит доктор Мартин Лютер Кинг. Смерть самого одаренного лидера страны за гражданские права вызвала худшую внутреннюю распрю со времен Гражданской войны. Беспорядки произошли в ста двадцати пяти городах по всей стране, включая Вашингтон, округ Колумбия. Погибло сорок шесть человек, более двадцати тысяч были арестованы, и пятьдесят пять тысяч федеральных войск и национальных гвардейцев были задействованы для ликвидации чрезвычайной ситуации. На волне восстаний в гетто взволнованный Конгресс принял так называемую поправку Рэпа Брауна, объявляющую федеральным преступлением пересечение границы штата с намерением устроить беспорядки. Этот закон будет использоваться в последующие годы для судебного преследования антивоенных активистов.

В 1968 году ожесточенные столкновения стали обычным явлением не только в гетто и барриосах Америки, но и в университетских городках по всей стране. Первое серьезное сражение между студентами и полицией произошло в Колумбийском университете в Нью-Йорке, медиа-столице мира, когда местное отделение SDS провело серию акций, начавшихся в конце апреля и продолжавшихся несколько недель. Сотни человек были ранены во время акции протеста, которая вызвала шоковые волны, прокатившиеся по всем академическим кругам. «Это жестокий, но эффективный способ стать студентом — получить образование», — сказал бывший президент SDS Карл Оглсби. — «Клуб полицейских беспорядков действует как волшебная палочка, под жесткими ласками которой банальная душа становится ярче, а безымянные обретают свою подлинность — эта палочка дарует утраченную харизму современного «я»: я истекаю кровью, следовательно, я существую».

В ближайшие месяцы аналогичные столкновения произошли в сотнях кампусов США. Но академические бунты ни в коем случае не были исключительно американским явлением. В конце 1960-х студенческие радикалы вышли на улицы почти в каждой стране Западной Европы, а также в Японии, Южной Африке, Канаде, Турции, Латинской Америке и ряде стран Восточного блока. Наиболее драматические потрясения произошли в Париже в мае 1968 года, когда левым активистам Сорбонны удалось спровоцировать общенациональную забастовку, которая угрожала свержением голлистского правительства.

На пике восстания в Сорбонне группа художников и деятелей культуры собралась вместе, чтобы обсудить, как они могли бы наилучшим образом выразить свою поддержку тем, кто участвовал в боях с полицией. Среди присутствующих на встрече был Джулиан Бек из «Живого театра», экспериментальной театральной труппы, которая много путешествовала по Европе. Живой театр всегда был окружен противоречиями, поскольку они были одними из самых смелых и новаторских экспериментаторов 1960-х годов. Их выступления включали ритуалы любви, самоутверждения, ненасилия и общности, почерпнутые из различных мистических и современных источников: Арто, каббалы, постоянного употребления наркотиков. Тридцать участников «Живого театра» часто выступали вместе, находясь под воздействием ЛСД. «Мы были готовы экспериментировать с чем угодно, что могло бы освободить разум», — объяснил Бек. — «Мы были практикующими анархистами и говорили о свободе, в каких бы зонах ее ни можно было обрести. Если наркотические пристрастия были способом освободиться от привязанности к разуму, мы горели желанием экспериментировать».

The Living Theater уже вовсю употребляли наркотики, когда полиция выгнала их из Нью-Йорка в начале 1960-х после того, как многие из них были арестованы во время пацифистских демонстраций. Они бежали в Европу на крыльях и в молитве, надеясь избежать юридических проблем, которые преследовали их в Штатах. Куда бы они ни путешествовали по Континенту, Живой театр взаимодействовал с процветающей кислотной субкультурой, которая пустила корни в середине 1960-х годов. В каждом городе они общались с увлеченными художниками, поэтами, недоучками и другими нонконформистами, которые разделяли их анархистское видение и снабжали их каннабисом и кислотой. Живой театр, в свою очередь, помогал распространять психоделическое кредо по мере того, как они переезжали из одного места в другое.

Амстердам был пробным камнем, волшебным городом, где все лекарства были легко доступны. Это также был дом Provos (сокращение от Provocateurs), многочисленного анархистского племени, чьи хеппенинги в области политического искусства предвосхитили стиль и сущность San Francisco Diggers. Прово взяли Амстердам штурмом в 1965 году, когда они расклеили по улицам города знаки мира вместе со своим собственным логотипом — перевернутым яблоком, которое представляло современного Джонни Эпплсида, сеющего семена культуры освобождения. Они раскатали кипы газетной бумаги, как ковры, по улицам Амстердама в знак протеста против «ежедневных газет, которые промывают мозги нашему народу». Они также устраивали митинги в защиту экологии и избрали нескольких своих членов, курящих травку, в городскую администрацию.

Группы провокаторов возникли в Милане, Стокгольме, Копенгагене, Брюсселе и Антверпене (перевалочный пункт для морских партий конголезской травы) по мере того, как наркобизнес быстро распространялся по всей Европе. Лондон превратился в крупный психоделический центр летом 1965 года. Кислота также была в изобилии распространена в Мюнхене и Берлине, где хиппи назывались Гсммлерами. В Риме были свои капеллоны которые любили получать stonati, проглатывая галлюцинации. ЛСД просачивался в Париж, Цюрих, Мадрид и на Греческие острова, а чешский эмигрант сообщает, что молодые люди в Праге прибегали к кислоте за несколько месяцев до русского вторжения в августе 1968 года. Как выразился Бек, «ЛСД нес с собой определенное мессианское видение, определенное понимание значения свободы, значения пока еще недостижимых, но, тем не менее, достижимых эротических фантазий, политических фантазий, социальных фантазий — чувство единства, чувство добра, чудесное возвращение к морали Эдемского сада… Вот почему мы подумали, что если бы вы могли поместить это в систему водоснабжения, все проснулись бы, и мы смогли бы реализовать изменения, о которых мы мечтали с точки зрения социальных структур. Люди больше не смогли бы терпеть все так, как оно есть. Они бы поняли, что что-то не так снаружи, что-то не так внутри меня, что-то слишком прекрасное, слишком неописуемое, слишком непреодолимое, чтобы откладывать дальше.

Во время своих путешествий Живой театр подружился со многими лидерами студенческого движения в Европе, которые также были обеспокоены новой самостью, новыми людьми, новыми возможностями. Но закоренелые политики не испытывали особого энтузиазма по поводу психоделических препаратов. «Мы все время давили на них», — вспоминал Бек. «Они были под кайфом, но недостаточно». Большинство левых активистов во Франции, Германии и Италии рассматривали наркотики в лучшем случае как приятное развлечение; они никогда не думали, что самый эффективный способ организовать людей — это возбудить их. Как правило, в Европе наркобизнес и «Новые левые» пересекались гораздо реже, чем в Соединенных Штатах. Это стало очевидным для the Living Theater, когда они вернулись в Северную Америку летом 1968 года, после четырех с половиной лет добровольного изгнания.

За этот период многое изменилось на культурном и политическом фронте в США. Движение за мир, выросшее не по дням, а по часам, теперь стало массовым движением. Опросы показали, что большинство американцев не одобряли политику администрации во Вьетнаме. По мере того, как оппозиция войне становилась все более респектабельной и господствующей, Новые левые в целом склонялись к более радикальной позиции. Знак V, обозначающий мир, уступил место сжатому кулаку, обозначая переход не столько к насилию, сколько к воинственности. Все большее число активистов стали рассматривать войну не как ошибку в суждениях или отклонение от курса американской внешней политики, а как последнее в серии империалистических интервенций во многих странах. Упор на энергичную уличную тактику и широкий антиимпериалистический анализ отличают молодых радикалов от настроенных на реформы либералов и умеренных, которые после многих лет кровопролития в Юго-Восточной Азии наконец решили дать миру шанс.

Воодушевленные растущей популярностью антивоенного движения и возросшими темпами восстания чернокожих, многие люди начали воспринимать как должное контекст политической экстремальности. Предсказания грядущей революции были безудержными, и большая часть Новых левых предполагала, что они находятся на пороге политической трансформации, которая на самом деле была им далеко не по силам. Действительно, радикалам было трудно не увлечься, когда десятилетие достигло кровавой кульминации в 1968 году. Они вынудили LBJ досрочно уйти на пенсию, и теперь вся паршивая система, казалось, балансировала на грани. Несколько криков, несколько пинков, хороший сильный толчок в нужное место, и Вавилон наверняка пал бы.

Это было невысказанное предположение, стоявшее за решением Yippies провести массовую демонстрацию на Национальном съезде демократической партии 1968 года в Чикаго в последнюю неделю августа. В основе сценария Йиппи лежал «Фестиваль жизни», который предложил бы заманчивую альтернативу «политике смерти» внутри конференц-зала. В планы фестиваля входили различные контрконвенциональные мероприятия: демонстрация обнаженной натуры во имя мира и процветания, конкурс совместного проката, выборы мисс Йиппи. Выступали бы все лучшие рок-н-ролльные артисты, самые хипповые поэты декламировали бы лучшие стихи. И какая демонстрация была бы полноценной без увешанного колокольчиками отряда святых людей, ведущих протестующих с жизнеутверждающими заклинаниями? Там была бы бесплатная еда для всех и семинары по наркотикам, коммунам, партизанскому театру, оказанию первой помощи и уклонению от призыва.

Это был амбициозный план для группы неудачников, курящих наркотики, у которых не было никакой политической организации, о которой можно было бы говорить. Но Yippies знали, что средства массовой информации у них на побегушках, и они надеялись, что шумиха восполнит то, чего им не хватало на массовом уровне. Они дразнили репортеров представлениями о Чикаго, наводненном миллионом обкуренных уродов, которые заставят демократов вести свои дела под вооруженной охраной. Йиппи, тем временем, выдвинули бы своего собственного кандидата в президенты — свинью по кличке Пигасус, которую они поклялись съесть после того, как он победит на выборах. Это, утверждали Йиппи, перевернуло бы обычную процедуру, при которой избирается свинья, «которая продолжает поедать людей».

Конечно, Йиппи понимали, что на демонстрацию не придет и близко миллиона человек, но суть их организационной стратегии заключалась в преувеличении. Они раздули цифры, чтобы привлечь больше внимания, надеясь создать эффект снежного кома и привлечь большую толпу. «Мы боролись за внимание, как медиа-наркоманы после дозы», — признался Рубин. «Телевидение [заставляло] нас наращивать нашу тактику». Если несколько лет назад сидячая забастовка или пикет могли попасть в заголовки газет, то теперь потребовались окровавленные головы и слезоточивый газ, чтобы попасть в вечерние новости. В месяцы, предшествовавшие съезду, Yippies категорически предсказывали насилие и приправляли свою риторику, чтобы увлечь аудиторию. «Мы сожжем Чикаго дотла!» «Мы будем трахаться на пляжах!» «Мы требуем политики экстази!» «Кислота для всех!» «Откажитесь от ползающих фрикаделек!» И всегда: «Йиппи! Чикаго, 25–30 августа».

Горстка приверженцев Йиппи подолгу работала в специальном офисе в Нью-Йорке, печатая десятки тысяч плакатов, листовок и значков в рамках пиар-кампании Фестиваля жизни. Обкурение было стандартной операционной процедурой среди офисных сотрудников, а их фантастическая литература несла в себе галлюцинации, вызванные наркотиками. Они поддерживали связь с молодежью по всей стране, время от времени выпуская пресс-релизы, которые были подобраны Службой новостей освобождения и распространены в трехстах подпольных газетах.

Йиппи готовили «обезьяньи войны» и другие уличные театральные акции, но в их планы не входило организованное насилие или беспорядки со стороны демонстрантов. Тем не менее, они не скрывали того факта, что им нравилась возможность выяснения отношений со «свиньями». Провоцируя конфронтацию, Йиппи надеялись раскрыть «истинную природу зверя», как говорится, и заставить сидящих за забором принять чью-либо сторону. Они верили, что это автоматически пойдет на пользу делу радикалов. «Дело не в республиканцах и демократах, — утверждал Рубин, — дело в том, что делает Америка, за что она выступает и против чего выступает. И когда это станет ясно в каждой гостиной этой страны, вау — наша сторона победит».

Победа йиппи была не чем иным, как «тотальной революцией» — или чем-то в этом роде. Что они на самом деле подразумевали под «революцией ради всего святого» или как такое могло произойти, никогда не было очень ясно, но это вряд ли имело значение. Они были уверены, что настал их звездный час. «Мы хотим мира, и мы хотим этого сейчас!» — пел Джим Моррисон из the Doors (которые взяли свое название от книги Хаксли «Двери восприятия») в песне, которая стала гимном молодых бунтарей, отвергавших любые идеи умеренных или преднамеренных перемен. У тех, кто сочетал юношеский гнев с безудержными экспериментами, было мало терпения к политике в долгосрочной перспективе. События развивались так быстро и настолько превзошли ожидания, что единственным достойным поступком было доводить каждую идею до предела, потакать любым проявлениям излишества. Несомненно, вся эта энергия привела бы к чему-то удивительному, чему-то хаотичному, к кризису настолько масштабному, что он сместил бы седовласых мастеров войны и поставил правительство на колени. Для поколения, «рожденного быть диким», все меньшее казалось трусливым уклонением от судьбы.

И не только йиппи тешили себя этой фантазией. Захваченные собственной надутой риторикой, почти все, кто был связан с Новыми левыми, начали терять представление о том, что было политически осуществимо. Радикалы беспечно говорили о революции, как будто она была не за горами, историческая неизбежность, столь же неизбежная, как завтрашний восход солнца. А почему бы и нет? Яркие изображения восстания были повсюду — в ежедневных газетах, в подпольной прессе, в теленовостях. В обществе, основательно бомбардируемом медийными образами, кто мог сказать, что было реальным? Обкуренные или нет, бунтари бэби-бума были запутаны в сети отраженных событий, в зеркальном зале; они имели отношение к искаженной картине реальности, которая просачивалась сквозь треснувшее зеркало средств массовой информации. Сосредоточившись на резонансных инцидентах и уделив наибольшее внимание самым диким и агрессивным жестам, коммерческие СМИ усилили и подчеркнули социальный хаос. Добавьте к этому замешательству внезапный взрыв кислотной сцены после «Лета любви», и вы начинаете понимать галлюцинаторную природу этого периода.

Революционный пыл конца 1960-х годов усилился из-за широкого использования ЛСД и других галлюциногенов. Эти наркотики, как правило, стирали грань между воображаемым и реальным, так что повседневная жизнь часто употребляющих их людей была наполнена преувеличением мифического сна. Многие политические активисты, регулярно получавшие кайф, вели себя так, как будто жили в разгар революционной ситуации.

«Эффект ЛСД был действительно сильным», — признал Джон Синклер, бывший глава партии «Белая пантера» в Анн-Арборе, штат Мичиган. «Кислота разнесла в пух и прах все чувство меры, все ощущение кадра. Я имею в виду, что она просто стерла кадр с картины… Это дало вам ощущение бесконечных возможностей. Ты мог бы сделать что угодно, если бы просто сделал это — тотально! Ты мог бы подняться прямо в небо». Теперь Синклер считает такое отношение безрассудным. «Все твои важные решения принимались под воздействием ЛСД. И хотя это может быть захватывающий способ действовать, это не самый разумный способ. Думать, что ваше личное сознание может преодолеть исторические силы, — ошибка».

Синклер впервые обратился к психоделикам в начале 1960-х, после прочтения Гинзберга и The beatles Известный среди своих сверстников как поэт и поклонник джаза, он присоединился к Detroit Artists Workshop и начал чаще общаться со своей творческой группой. После беспорядков в Детройте в 1967 году Синклер начал изучать литературу о движении «Черная сила». «Ничего правее Малкольма Икса просто не происходило», — утверждал он. В то время вокруг плавало много кислоты. «В моем случае это была идеалистическая поэзия в сочетании с черными боевиками и возбужденными черными джазовыми исполнителями, — вспоминал Синклер, — и все это сошлось в моей маленькой душе, 500 микрофонов в неделю, и БАХ! После одного особенно ошеломляющего опыта с ЛСД я дошел до того, что почувствовал, что писать, стихи и все такое — это круто, но было действительно важно разработать какой-то инструментарий, чтобы сделать это актуальным в более широком масштабе».

Синклер считает, что ЛСД способствовал переходу от скрытного, кабалистического менталитета The beatles к коллективной ориентации 1960-х годов. «Когда битники начали употреблять кислоту, это вывело нас из подвала, темного места, преступного мира, окраин общества… Внезапно мы наполнились мессианским чувством любви, братства…. ЛСД подарил нам идею, что все может быть по-другому. Это было невероятно вдохновляю-ще. Мы думали, что это изменит все. Мы собирались захватить мир. Таково было общее убеждение. Это был ЛСД…. Кислота усиливала все, доводя все до все большего и большего безумия».

Оглядываясь назад, Синклер задается вопросом, не стояло ли за повальным увлечением кислотой ЦРУ. «Это у них было», — говорит он. Но мысль о том, что ЛСД мог быть частью правительственного заговора, была дальше всего от сознания Синклера, когда он переехал в Энн-Арбор с группой радикалов в начале 1968 года и сформировал партию «Белая пантера». Одной из их главных целей было распространение революционного послания в средних школах по всему Среднему Западу с помощью политически преданной рок-н-ролльной группы МС5, которой руководил Синклер. «Школа — отстой», — провозгласил манифест «Белой пантеры». «Культура белых хонки, которую нам преподнесли на пластиковом блюдечке, для нас бессмысленна! Мы этого не хотим! Трахни Бога в задницу. Трахай свою женщину, пока она не перестанет стоять на ногах. Трахай всех, до кого сможешь дотянуться. Наша программа рок-н-ролла, наркотиков и траха на улицах — это программа полной свободы для всех. И мы полны решимости осуществлять нашу программу Мы дышим революцией. Мы — полные маньяки во вселенной, находящиеся под воздействием ЛСД».

Когда Синклер услышал о плане Йиппи в отношении Чикаго, он подумал, что это фантастика. «Я никогда не мог понять, что было важнее культурной деятельности, того, что люди делали каждый день, чтобы отразить то, как они думали и чувствовали по отношению к вещам», — сказал он. «Для меня это было действительно политическим». Какое-то время «Белые пантеры» даже подумывали о том, чтобы стать мичиганским отделением Международной молодежной партии. В конце концов, они были естественными союзниками; как и Йиппи, Синклер высоко ценил революционный потенциал наркотиков и наркотический потенциал революции. Фестиваль жизни был особенно привлекателен для White Panthers, которым понравилась идея объединения рок-музыки с политикой. Для МС5 это была также возможность выступить перед национальной аудиторией. Таким образом, исходя из политических соображений и продвижения, «Пантеры» от всего сердца поддержали фестиваль Йиппи.

До съезда Демократической партии оставалось всего несколько недель, и «Йиппи» продолжали подкалывать мэра Дейли, насколько это было возможно. Они распространили список требований, включающий легализацию марихуаны и ЛСД, отмену денежного обращения, разоружение чикагской полиции и — не следует упускать из виду — заявление в пользу всеобщего совокупления: «Мы считаем, что люди должны трахаться постоянно, в любое время, с кем пожелают». Когда Йиппи хитро дали понять, что намереваются подсыпать ЛСД в водопровод (сценарий, разработанный ЦРУ пятнадцатью годами ранее), Дейли приказал выставить круглосуточную охрану у местных водоемов. Хоффман и Рубин парировали, пригрозив прислать девушек-йиппи, переодетых шлюхами, «но молодых, знаете ли, и милых», которые подбирали делегатов съезда и подливали кислоту в их напитки (еще один сценарий, напоминающий эскапады ЦРУ во время холодной войны). Более того, тысячи протестующих бегали голышом по улицам, в то время как «Йиппи-шпильки» соблазняли жен и дочерей делегатов.

Очевидно, эти вымышленные угрозы задели где-то за живое, и люди Дейли отнеслись к ним вполне серьезно. Йиппи унижали старых чудаков, напоминая им об их угасающей сексуальности, а также осыпая презрением их патриотические идеалы. Рубин снова: «Мы были грязными, вонючими, чумазыми, вонючими, шумными, помешанными на наркотиках, одержимыми дьяволом и одетыми в кожаные куртки… Мы были публичной демонстрацией грязи и убожества, живущими во плоти, отвергающими стандарты среднего класса. Мы писали, срали и трахались на публике… Мы постоянно были под кайфом или накачаны всеми известными человеку наркотиками… Прикинь! Будущее человечества было в наших руках!»

Не было никакого «траханья на улицах», как обещали Йиппи. Но даже мысли о такой эротической дерзости было достаточно, чтобы взбесить разъяренные отряды спецназа и головорезов секретной службы, собравшихся в Чикаго. Мэр Дейли подготовился к встрече с кислотными головорезами и сквернословящими диверсантами, превратив город в вооруженный лагерь. Он приказал двенадцати тысячам полицейских работать сверхурочно, а сотни агентов под прикрытием были направлены для выполнения «особых заданий». Было также шесть тысяч готовых к бою национальных гвардейцев и такое же количество военнослужащих регулярной армии, вооруженных базуками, джипами с колючей проволокой и танками. Затем он сделал сдержанное предупреждение: приезжайте в Чикаго на свой страх и риск.

Тактика запугивания Дейли увенчалась успехом. В итоге на митинг пришло всего около десяти тысяч протестующих, гораздо меньше, чем ожидали Йиппи. Широко разрекламированный Фестиваль жизни начался в воскресенье, 25 августа, задень до съезда. Протестующие встретились в Линкольн-парке, где кислота распространялась в виде меда с добавлением специй. Было объявлено о бесплатном рок-концерте, но все музыканты, за исключением Фила Окса и МС5, не пришли. Затем вмешалась полиция и начала арестовывать людей. Страсти накалились с обеих сторон, и Праздник Жизни вскоре превратился в Праздник Крови.

Уличные бои продолжались в течение следующих пяти дней, пока демократы совещались в конференц-зале. Противостояние достигло драматического пика в середине недели. Тысячи демонстрантов собрались на Мичиган-авеню перед отелем Conrad Hilton, где вице-президент Хьюберт Хамфри, кандидат от Демократической партии, остановился вместе со многими делегатами съезда. Была поздняя ночь, но эта часть улицы была освещена ради телевидения. Толпа подхватила воодушевляющее скандирование: «Весь мир смотрит! Весь мир наблюдает за нами».

Национальная гвардия в полной боевой форме выдвинулась на позиции с винтовками М-I, противогазами и пулеметами, установленными на военных машинах. Был применен слезоточивый газ, и завязалась ужасная рукопашная схватка. Полиция атаковала с неизбирательной яростью, избивая дубинками и булавами молодых и старых, мужчин и женщин, протестующих и невинных прохожих. Репортеры и фотографы были избиты вместе с остальными, в то время как мощный фонарь армейского вертолета светил вниз сквозь вздымающиеся клубы оранжевого дыма. Десятки патрульных машин мигали синими огнями сирен, а силуэты искалеченных тел были едва различимы в стробоскопическом тумане.

«Для меня та неделя в Чикаго была намного хуже, чем худший кислотный трип, о котором я когда-либо слышал», — сказал Хантер Томпсон. «Это навсегда изменило химию моего мозга, и моей первой новой идеей — когда я, наконец, успокоился — была абсолютная убежденность в невозможности какого-либо личного перемирия… в стране, которая могла вылупиться и гордиться таким злобным монстром, как Чикаго. Внезапно показалось необходимым взять в руки тех, кто каким-то образом проскользнул к власти и стал причиной того, что это произошло».

Молодые люди по всей стране разделяли чувство неотложности действий Томпсона, наблюдая по телевизору за ничем не сдерживаемой жестокостью полиции. (Позже Комиссия Уокера списала этот погром на «полицейский бунт».) Более тысячи демонстрантов были ранены, и один молодой человек погиб в течение той бурной недели. Но даже более значительным, чем количество жертв, было глубокое влияние, которое эти события оказали на Новых левых в целом. Битва за Чикаго провела черту на политическом ландшафте, ознаменовав символическое окончание периода сопротивления и поворот к революции. Это раз и навсегда доказало, что пагубную систему невозможно реформировать; она должна быть полностью демонтирована. После событий в Чикаго многие активисты пришли к выводу, что мирных средств протеста, какими бы благородными или хорошо выполненными они ни были, недостаточно для искоренения зла в Америке; социальные институты, основанные на насилии, прибегнут к насилию, если будет брошен какой-либо серьезный вызов существующему положению вещей.

«Йиппи» уехали из Чикаго окрепшими в своей решимости бороться с истеблишментом любыми необходимыми средствами. Они чувствовали, что одержали великую победу, и в чем-то были правы. Безжалостность тех, кто стоит у власти, была выставлена на всеобщее обозрение в том, что стало, пожалуй, самым запоминающимся медийным событием протестной культуры шестидесятых. Но Йиппи упустили из виду очень простой факт: получение телевизионных репортажей не обязательно означало донесение их послания до всех. Хотя уличная драка, возможно, шокировала некоторых зрителей и вызвала симпатию к демонстрантам, все опросы показали, что подавляющее большинство публики аплодировало жестокости чикагской полиции.

Для обычного гражданина Йиппи олицетворяли катастрофический всплеск своенравной молодежи, ставшей антиамериканской и необузданной. Их отвратительное поведение оскорбило миллионы людей, которые больше не смотрели на студенческие протесты с безразличием, а тем более с благосклонностью. Но не только Йиппи выводили людей из себя. Со времен Гражданской войны жизнь в Америке не была такой дезориентирующей и сбивающей с толку, такой ужасно жестокой, как в конце 1960-х годов. Казалось, все выходит из-под контроля. Убийства Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, беспорядки в гетто, забастовки в кампусах, стремительный рост преступности, распространение наркотиков, движение «Черная сила» — все эти факторы вызвали неподдельные опасения по поводу того, что американское общество разваливается. А потом появился Ричард Никсон, кандидат от «закона и порядка», который пообещал поставить коммунистов-хиппи-фриков на место. Никсон победил на выборах 68-го года на улицах Чикаго, когда безумие целого десятилетия выплеснулось в жилые комнаты нации сбитых с толку зрителей.

«Чикаго, я думаю, был местом радикализации всей Америки», — писал Том Уикер из New York Times. «Чудо телевидения сделало это видимым для всех — пронзило, наконец, изоляцию одной Америки от другой, открыло каждой из сил, с которыми она столкнулась. Все, что произошло после Чикаго, приобрело новую интенсивность — поляризацию, конфронтацию, антагонизм и страх».

Это была типичная сцена шестидесятых: группа неряшливых длинноволосых студентов стояла в кругу, передавая друг другу косяки и трубки для гашиша. Местом действия мог быть Беркли, Энн-Арбор или любой другой модный кампус. Но эти студенты на самом деле были агентами ФБР, а школа, в которой они учились, была известна как «Университет Гувера». Расположенная на базе морской пехоты Куантико в Вирджинии, эта элитная академия специализировалась на подготовке джи-менов для проникновения в организации левого толка. Чтобы создать надлежащий имидж контркультуры, им было сказано не мыться в течение нескольких дней, прежде чем внедриться в группу радикалов. Были также проведены курсы повышения квалификации для агентов ФБР, которые успешно погрузились в наркокультуру в своих соответствующих регионах. Месяцами они курили травку и обливались кислотой с ничего не подозревающими радикалами, и теперь у возбужденных шпионов появился шанс обменяться историями со своими товарищами под прикрытием. Бывший агент ФБР Крил Пейн сравнил ежегодный семинар с встречей выпускников. В перерывах между лекциями о новых левых, злоупотреблении наркотиками и процедурах ФБР Джи-мэны тайком убегали в лес, чтобы накуриться, пока американские налогоплательщики оплачивали счета.

В конце 1960-х годов в семью Йиппи внедрился агент ФБР по имени Джордж Деммерле. Известный в радикальных кругах Нью-Йорка как «Сумасшедший принц», Деммерле носил странные костюмы, курил много марихуаны и устраивал одни из самых возмутительных уличных театральных акций. Он также был членом руководящего комитета YIP и служил телохранителем Эбби Хоффман во время Чикагского съезда. В какой-то момент Деммерле попытался заинтересовать йиппи планом взорвать Бруклинский мост, но, к счастью, возобладали более мудрые головы. Они никогда не подозревали, что он был шпионом; в конце концов, марихуана была «революционным» наркотиком, и ни одна свинья не смогла бы сохранить свое прикрытие, находясь под честным воздействием травы (сценарий «наркотик старой правды»). Йиппи верили в это до тех пор, пока не узнали о степени проникновения правительства в ряды Новых левых.

Согласно документам армейской разведки, позже полученным CBS news, почти каждый шестой демонстрант на Чикагском съезде был агентом под прикрытием. В свиту шпионов входил Боб Пирсон, чикагский полицейский, переодетый байкером, который прицепился к Джерри Рубину во время съезда и стал его телохранителем. Очарованные романтической идеей союза между членами мотоциклетных банд и радикалами среднего класса, Йиппи легко поддались жесткой риторике Пирсона. Он всегда был в гуще уличных событий, бросал камни в полицию, срывал американские флаги, руководил толпой, скандируя воинственные лозунги, и призывал протестующих разжигать файеры и перекрывать движение. Показания Пирсона на процессе «Чикагской семерки» сыграли важную роль в том, что Рубин оказался за решеткой на шестьдесят шесть дней, прежде чем его приговор и приговоры другим подсудимым были отменены апелляционным судом.

Использование информаторов и провокаторов было частью масштабной кампании sub rosa по подавлению сил инакомыслия в конце 1960-х — начале 1970-х годов. К ФБР в этих усилиях присоединилось множество федеральных агентств: Налоговая служба (1RS), Бюро по борьбе с наркотиками (BNDD), Агентство национальной безопасности (АНБ), Федеральная комиссия по связи (FCC), Управление содействия правоохранительным органам (LEAA), Министерство здравоохранения, образования и социального обеспечения (HEW), разведывательные подразделения всех военных служб и многочисленные местные полицейские силы. Более четверти миллиона американцев находились под «активным наблюдением» в течение этого периода, и велись досье на законную политическую деятельность и личную жизнь еще миллионов. Те, кто связан с чернокожими боевиками, антивоенными и Новыми левыми были главными объектами грязных трюков и другой коварной тактики, направленной на разжигание фракционности и «нейтрализацию» политических активистов.

Во время президентства Никсона ЦРУ активизировало свои внутренние операции, хотя такая деятельность была запрещена уставом Агентства. В 1969 году ЦРУ подготовило доклад под названием «Беспокойная молодежь», в котором делался вывод, что новые левые и черные националистические движения были, по сути, доморощенными явлениями и что иностранные связи с американскими диссидентами были несущественными. Это было не то, что хотел услышать президент Никсон. «Коммунистический заговор» стал навязчивой идеей в Белом доме, и Никсон надавил на директора ЦРУ Ричарда Хелмса, чтобы тот расширил параметры операции «ХАОС» (соответствующая аббревиатура) и других внутренних расследований. В дополнение к наблюдению за широким крутом либеральных и левых организаций, ЦРУ предоставляло обучение, техническую помощь, экзотическое оборудование и разведывательные данные местным полицейским управлениям. Агентство также использовало тактику преследования, такую как разбрызгивание «зудящего порошка» (изобретенного сотрудниками Технической службы, подразделения, которое наблюдало за экспериментами с ЛСД в 1950-х годах) в общественных туалетах возле собраний левых, что сводило людей с ума примерно на три дня после того, как они садились за стол.

Тем временем ФБР усилило свою тайную войну против всех форм политического и культурного инакомыслия в Америке. Наступление на свободу выражения мнений включало систематические попытки нанести ущерб подпольной прессе, которую глава ФБР Дж. Эдгар Гувер счел отвратительной из-за ее «порочного характера и моральной распущенности». Была также проведена согласованная кампания по проведению политических арестов путем предъявления радикалам обвинений в хранении небольшого количества марихуаны. «Поскольку употребление марихуаны и других наркотиков широко распространено среди членов «Новых левых», вы должны быть готовы к возможности их ареста по обвинению в торговле наркотиками», — заявил Гувер в сверхсекретной докладной записке ФБР. «Любая информация, касающаяся того факта, что отдельные лица употребляют марихуану или участвуют в наркоторговле, должна быть немедленно предоставлена местным властям, и их следует поощрять к принятию мер».

Никсон сделал проблему злоупотребления наркотиками краеугольным камнем своей кампании за закон и порядок во время выборов 1968 года, и когда он вступил в должность, он протолкнул серию законов о запрете стука, позволяющих полиции врываться в дома подозреваемых в употреблении наркотиков без предупреждения и вооруженной до зубов в поисках крошечной таблетки ЛСД или трубки с травкой. В то время как запрет на стук и другие драконовские юридические уловки якобы были разработаны для борьбы со злоупотреблением контролируемыми веществами, цели анти наркотической кампании часто были вовлечены в радикальную политику. Примеров множество: в 1969 году Джон Синклер, лидер партии «Белая пантера» в Мичигане, был приговорен к девяти с половиной годам тюремного заключения за передачу двух косяков марихуаны сотруднику под прикрытием; Ли Отис Джонсон, чернокожий боевик и антивоенный организатор Южного университета Техаса, получил тридцатилетний тюремный срок за то, что поделился косяком с наркоторговцем; Марк Радд, боевик SDS, сыгравший видную роль в восстании в Колумбийском университете, был уличен в употреблении наркотиков информатором; а полиция Буффало, штат Нью-Йорк, подбросила наркотики в книжном магазине в Нью-Йорке, руководит Мартином Состре, чернокожим анархистом, отсидевшим шесть лет в тюрьме, прежде чем Amnesty International успешно вступилась за него.

Законы о наркотиках также использовались для преследования Тимоти Лири и других лидеров контркультуры. Пример такого рода домогательств был выявлен в федеральном суде, когда Джек Мартин, музыкант, которого поймали на употреблении наркотиков, показал, что его попросили стать информатором и помочь Федеральному бюро по наркотикам обвинить Аллена Гинзберга в употреблении марихуаны. ФБР и ЦРУ следили за деятельностью Гинзберга в конце 1960-х - начале 1970-х годов, в то время как наркоконтроль вел досье, включавшее фотографию известного поэта «в неприличной позе». Фотография была помещена в специальное хранилище в штаб-квартире BNDD и помечена как «возможное использование в будущем».

Ряд известных рок-музыкантов также стали объектами слежки со стороны ФБР. Люди Гувера следили за Джоном Ленноном после того, как он и Йоко Оно были вовлечены в радикальную политику в США (песня Леннона «Дайте миру шанс» стала гимном антивоенного движения). Кроме того, ФБР следило за Джими Хендриксом, Дженис Джоплин, Джимом Моррисоном, the Fugs и другими рок-звездами, многие из которых были привлечены к уголовной ответственности по обвинению в торговле наркотиками. Преследование рок-музыкантов было частью крестового похода против зарождающейся контркультуры и альтернативного образа жизни, связанного с радикальной политикой в конце 1960-х годов. Некоторые рок-группы занимали явно политические позиции, и их музыка широко транслировалась в эфире, несмотря на нерешительные попытки государственной цензуры. В результате большое количество молодых людей подверглось воздействию риторики радикальной политики. Хотя рок-музыка, безусловно, не политизировала всю свою аудиторию, она усилила повсеместный антиавторитаризм и стала дерзким саундтреком к надеждам и гневу молодого поколения. Энергичные рок-песни были громкими призывами к восстанию: «Street Fighting Man» the Rolling Stones, «Born to Be Wild» Steppenwolf, «the Doors», «Breaking on through to the other side», «We are all outlaws» Jefferson Airplane.»Bce эти и многие другие предметы популярной культуры процветали в апокалиптических, поляризованных политических настроениях и воспроизводили их», — отметил бывший президент SDS Тодд Гитлин. «В ансамбле они сформировали символическую среду, которая способствовала революционизму вне контекста, раздуванию риторики и воинственности непропорционально возможному».

После Чикагской конвенции все большее число радикалов начали говорить о необходимости насилия, чтобы увеличить внутриполитические издержки войны во Вьетнаме. Разоблачения Май Лай, клетки с тиграми, напалм, вызывающие рак дефолианты, ковровые бомбардировки, противопехотное оружие замедленного действия, изображения ежедневной резни по телевидению — все это и многое другое потрясли чувства как молодых, так и старых, пока некоторым не стало трудно увидеть что-либо добродетельное в слове «Америка» (или «АмериК-ККа»), как его стали называть боевики левого толка. Имперский центр должен был быть побежден любой ценой ради тех, кто умирал в Юго-Восточной Азии.

Поскольку каждый законный жест несогласия встречал отпор очередной чередой зверств США, антивоенные активисты были вынуждены пересмотреть свою тактику. Ошеломляющий ужас Вьетнама заставил любой политический выбор казаться срочным и простым. Радикалы находились под огромным давлением, требуя перевести свой жаргон в действие, продемонстрировать свою революционную приверженность, доведя воинственность до крайности. Хотя в то время они этого не осознавали, ультрамилитанты играли прямо на руку администрации Никсона, которая воспользовалась случаями насилия со стороны протестующих, чтобы оправдать введение репрессивных мер против антивоенного движения в целом. В этот период «Новые левые» стали открытой территорией для агентов под прикрытием, которые распространяли революционную риторику, чтобы подстрекать других к насилию. Но не только тайные манипуляции были виноваты в том, что произошло в конце 1960-х годов. Успех провокаторов зависел от атмосферы терпимости к их диким предложениям и выходкам.

Некоторые радикальные группировки не нуждались ни в каких провокациях. Коллектив «Прижмись к стене, ублюдок» дебютировал в антисоциальной среде во время забастовки мусорщиков в Нью-Йорке в начале 1968 года, когда они подожгли кучи мусора и бросали кирпичи и бутылки в пожарных, которые пришли тушить пламя. Созданная как отделение SDS в Нижнем Ист-Сайде, эта банда фанатиков, питающихся кислотой, поддержала студенческую забастовку в Колумбийском университете, заняв здание и выведя из строя систему электроснабжения школы. Однако после окончания забастовки они отругали своих товарищей-коммунаров за то, что они не разобрались с полицией. Ублюдки продолжили терроризировать другие радикальные организации, сея хаос на собраниях и митингах протеста. В какой-то момент они сорвали конференцию ученых-социалистов и осудили участников как «тупоголовых левых, цитирующих кабинетные книги… которые являются ВД революции».

В погоне за «тотальной революцией» ублюдки разделились на небольшие группы единомышленников и внедрили в SDS «тактику движения» или «разгром». Идея состояла в том, чтобы накачаться наркотиками и безудержно носиться по улицам, разбивая витрины магазинов, опрокидывая мусорные баки и разбивая ветровые стекла в импровизированном танце войны. Это была чистая бравада, удар ради удара, но в этом было что-то почти мистическое. Политическая эффективность разгрома была менее важна, чем то, что он ощущался, чувство психического освобождения, экзистенциальный кайф, который исходил от того, что «делал это на дороге». Они просто хотели дать волю чувствам и сделать все, что в их силах, чтобы хоть немного навредить угнетателю.

Ублюдки видели свою роль в качестве «постоянного стимулирующего агента, побуждающего к действию, но не претендующего на лидерство». В плакате, распространенном в Нижнем Ист-Сайде, они осуждали Тимоти Лири и его аполитичных последователей за «ограничение революции» своими легковесными метафизическими теориями и липкой религиозной риторикой. Незадолго до того, как они разошлись в 1969 году, Motherfuckers выпустили манифест под названием «Сознание, вооруженное кислотой», в котором в грандиозных выражениях говорилось о том, чтобы взять в руки оружие и исправить космический дисбаланс: «Мы — уроды неизвестного пространства / времени…. Мы — око Революции…. Только когда мы одновременно увидим наши волшебные лекарства как экстатическое революционное орудие и почувствуем наши тела как клеточный макрокосм и галактический микрокосм, наша спиральная / жизненная энергия уничтожит все мертвое, проносясь над планетой… Взорванные умы кричащих-поющих-украшенных бисером-камнями-вооруженных-пернатых Людей Будущего — это всего лишь искры революционного взрыва и эволюционного планетарного возрождения. Неоновые Нирваны, наконец, перегружают свои цепи… пока мы танцуем змеями в нашем мире, преследуемые дымовой завесой из марихуаны».

От этих Ублюдков можно было бы отмахнуться как от сумасшедшей маргиналии, если бы они не предвосхитили военизированное увлечение, охватившее Новых левых на исходе десятилетия. Классическая фотография того периода появилась на первой странице Berkeley Tribe, ответвления Berkeley Barb; на ней была изображена модная пара, искренне позирующая перед лесистой коммуной, длинноволосый мужчина с винтовкой в руке и его женщина в бабушкином платье, держащая на спине ребенка. Таково было настроение конца 1960-х годов. Множество самозваных преступников и причудливо выглядящих людей изучали карате и учились обращаться с дробовиками. Бывшие пацифисты теперь говорили о кровопролитии как о неизбежном зле в политической борьбе. Подпольная пресса публиковала инструкции по изготовлению бомб, а тактика юмора Йиппи и партизанский театр были вытеснены настоящими партизанскими атаками. Кулинарная книга анархистов включала рецепт приготовления коктейлей Молотова, а также ЛСД. «Сознание, вооруженное кислотой» — это далеко от силы цветов, но именно к этому пришло Движение со времен Лета любви.

Сдерживать насилие больше было невозможно. По всей стране боевики взрывали линии электропередач, сжигали штаб-квартиры РОТ, громили офисы призывных комиссий и перестреливались с полицией. В целом, весной 1969 года крупные демонстрации прошли почти в трехстах колледжах и университетах, в которых участвовала треть студентов страны. Возникло множество радикальных групп: «Молодые лорды» (пуэрториканская организация), «Коричневые береты» (чика-нос), движение сопротивления GI, Фронт освобождения геев, Движение американских индейцев, Лига революционных чернокожих рабочих автомобильных заводов Детройта. Старшеклассницы становились все более воинственными, а борцы за освобождение женщин нападали на журнал Playboy, Уолл-стрит, конкурс Мисс Америка и другие бастионы сексизма. Могли ли все эти группы сотрудничать по-товарищески — это совершенно другой вопрос, но общая сумма их усилий произвела оглушительную какофонию, которая звучала почти как революция.

По иронии судьбы, как раз в то время, когда «Новые левые» переживали беспрецедентную волну поддержки, их ведущая организация SDS, насчитывавшая почти сто тысяч членов и миллион сторонников, была раздираема внутренними противоречиями. Собрания отделений по всей стране переросли в идеологические склоки, поскольку Прогрессивная лейбористская партия (ЛП), дисциплинированные Старые левые кадры, предприняла силовую игру и попыталась захватить SDS. Люди из ЛП были культурными консерваторами; они коротко стриглись, одевались прямо, высказывали марксистские догмы и отвергали образ жизни как второстепенную заботу, отвлекающую внимание от истинной борьбы рабочего класса. Неоднократно ЛП критиковала завсегдатаев SDS за «эскапизм» и «объективную контрреволюционность», когда они выступали за включение. (Немало членов СДС согласились бы с Артуром Клепсом, когда он сказал: «Марксизм — это опиум для неокрепших классов».) PL также критиковала пропагандистскую тактику, такую как партизанский театр и рок-группы на митингах, как «ползучий карнавализм», и они даже утверждали, что Тимоти Лири был агентом ЦРУ, который облил Движение кислотой в рамках империалистического заговора.

Проблема наркотиков была не единственной причиной разногласий в SDS. Экшн фрики насмехались над «слабаками», которые делали упор на повседневную организацию на низовом уровне; элементы хиппи были злы на закоренелых боевиков; а женщины начали массово покидать организацию, критикуя Новых левых за их укоренившийся мужской шовинизм. На протяжении всего этого вездесущие ФБР и ЦРУ при каждом удобном случае разжигали очаги внутренних разногласий. Документ ЦРУ от апреля 1969 года предсказывал фатальный разрыв, который произошел два месяца спустя: «Премия SDS продолжает оставаться честной игрой для захвата власти любой организованной коммунистической группой на американской арене, обладающей для этого властью, престижем и хитростью… Можно предсказать, что такие усилия будут продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь не добьется успеха. Тогда SDS расколется, и можно ожидать, что их влияние на американский кампус уменьшится».

Похоронный звон прозвучал на национальной конференции SDS в Чикаго в июне 1969 года, когда фракция ультрас выдвинула документ с изложением позиции под названием «Вам не нужен метеоролог, чтобы знать, в какую сторону дует ветер». Название взято из строчки из «Subterranean Homesick Blues» Боба Дилана, песни, полной домотканых советов недовольной молодежи, с обычным для Дилана подтекстом антиавторитаризма и бунтарства, которая понравилась многим членам SDS. «Уэзермены», как сразу же стали называть эту группу, объявили о своем намерении сформировать кадры городских партизан и продолжать революцию, время от времени прибегая к насилию. Затем они массово вышли, заявив, что они «исключили» ЛП из SDS. Когда пыль улеглась, появились две группы, яростно заявлявшие о том, что они «настоящие» SDS, ни одна из которых не вызвала особого энтузиазма у студентов. Как и предсказывало ЦРУ, раскол ознаменовал конец SDS как эффективной организации, и вскоре последовал крах «Новых левых» в целом.

Решение The Weathermen уйти в подполье было сформулировано в период, когда многие из их ключевых лидеров, включая главного пресс-секретаря Бернардин Дом, подсели на ЛСД. Дорн, чья пылкая индивидуальность и приятная внешность вызывали удивление у ее товарищей мужского пола, продемонстрировала свою солидарность с молодежной культурой, когда весной 1967 года организовала выступление за Чикаго. Ее энтузиазм по поводу кислоты разделял Джефф Джонс, бывший Ублюдок, который присоединился к команде Weather, когда SDS потерпела крах.

Некоторые метеорологические руководители поначалу неохотно экспериментировали с психоделическими препаратами. Марк Радд, который был председателем фракции Действия в отделении SDS Колумбийского университета, отклонил многочисленные предложения присоединиться к the Crazies (боевому ответвлению Yippies) на том основании, что это помешало бы его политике. Сумасшедшие упрекали Радда и его соратников в том, что они стеснены в средствах и невежественны в молодежной культуре, но толпу Радда было не переубедить. В конце концов, Сумасшедшие взяли дело в свои руки и подлили кислоту в вино на вечеринке, посвященной погоде, ничего не сказав хозяевам. Вскоре заведение взорвалось безумием песен и танцев; впоследствии местное руководство согласилось с тем, что ЛСД по своей сути революционен, и они приказали каждому метеорологу в Нью-Йорке принять наркотик и «испытать себя».

Тем временем «Белые пантеры» натравливали будущих новобранцев Weather в Анн-Арборе, штат Мичиган. Билли Айерс был заметной фигурой в банде Джесси Джеймса, версии фракции Действия в Энн-Арборе, до присоединения к Weathermen, и у него тоже были сомнения по поводу ЛСД, пока Кен Келли, Белая пантера, который редактировал подпольную газету под названием Ann Arbor Argus, не возбудил его. «Я помню, когда это обрушилось на «Уэзермен», — сказал Келли. — Тогда они только появились».

Хотя «Уэзермены» — крайний случай, степень, до которой кислота усилила их воинственные наклонности, подчеркивает важную истину об этом наркотике: ЛСД не делает людей более или менее политизированными; скорее, он усиливает и преувеличивает то, что уже есть в их головах. Большинство Weatherpeople (в начале их было триста полноправных членов) происходили из семей среднего класса, и их встреча с ЛСД вызвала сильное чувство вины по поводу «привилегий белой кожи». Они считали, что вся белая молодежь, включая их самих, виновна в преступлениях против народов Третьего мира. Эта вина, согласно логике Уэзера, могла быть искуплена только жертвенной кровью: белая кровь должна пролиться, чтобы доказать чернокожим, вьетнамцам и другим жертвам американского империализма, что белые революционеры серьезны. Соответственно, «Люди погоды» организовались в сеть тайных ячеек, в каждой из которых было по десять-двенадцать членов, и приготовились к вооруженным нападениям на государство.

«У нас есть одна задача, — заявил Билли Айерс, — и она заключается в том, чтобы превратить самих себя в инструменты революции». С этой целью погодные коллективы приступили к строгому процессу внутреннего очищения. Они стремились преодолеть свою буржуазную культурную обусловленность, живя в грязных местах. Иногда они обходились без еды, чтобы сэкономить деньги на более важные предметы, такие как оружие. Они отвергли романтическую любовь как пристрастие к капитализму и отказались от моногамных сексуальных отношений в пользу оргий и свободной смены партнеров. («Люди, которые трахаются вместе, сражаются вместе» — таков был постоянный лозунг.) Их дни были заполнены тренировками с оружием и каратэ; по ночам они проводили бесконечные сеансы критики и самокритики, часто с помощью ЛСД, в попытке изгнать дьявола из своей естественной пассивности и приблизить себя к той апокалиптической грани, где политическое насилие пересекается с личностной трансформацией, а привилегированная молодежь становится уличными бойцами. Количество кислоты, которое человек мог принять во время этих сеансов, не выходя из себя, было показателем личной выносливости. (Несмотря на все разговоры о свойствах ЛСД, растворяющих эго, мужское эго процветало среди Уэзерменов.)

Совместное употребление ЛСД также служило элементарной проверкой безопасности. Напоминая об использовании ЦРУ ЛСД в качестве наркотика правды, the Weatherpeople попытались отсеять подозреваемых информаторов, подвергнув их групповому кислотному тесту. Однажды метеорологическая организация в Цинциннати подумала, что опознала агента-провокатора, когда Ларри Гратуол, бывший «Зеленый берет», воевавший во Вьетнаме, заявил во время кислотного трипа: «Вы правы, я свинья». Обдумав его признание, сотрудники службы погоды пришли к выводу, что он просто выражал свою вину за то, что служил в армии, и его приняли в их ряды. Их особенно привлекли военные навыки Гратвола. Он поставлял оружие и наркотики и учил их делать бомбы. Несколько месяцев спустя Гратвол раскрыл ФБР двух нью-йоркских метеорологов.

Когда группа людей часто путешествует вместе, им легко увлечься взаимоукрепляющим мировоззрением и упустить из виду, до какой степени они отклонились от центра, отдалившись от повседневных представлений большинства людей. Это было особенно верно в отношении людей Погоды, которые вели очень изолированное существование. Коллектив был всем их миром. Все их часы бодрствования были направлены на совершение революции. Они были полностью поглощены этим — меньше ели, меньше спали, заряжались энергией до тех пор, пока не перестали обращать внимания на внешний мир. Они обычно пели песню на мотив битловской «Yellow Submarine»: «Мы все живем в машине погоды, в машине погоды…» Так оно и было; они были похожи на машину, неотъемлемую единицу, состоящую из взаимозаменяемых частей. «Мы увлеклись», — призналась бывшая метеорологиня. «Мы были в затруднительном положении друг с другом… Мы все время думали о том, чтобы взять в руки оружие. Мы действительно думали, что произойдет революция».

Фантазии метеорологов о грядущей революции подпитывались герметичностью их собственного опыта и беспокойной атмосферой конца 1960-х годов. В тот период события развивались так быстро, люди переживали так много перемен, антивоенное движение набрало такой невероятный импульс, но вряд ли кто-то останавливался, чтобы осознать происходящее. По мере ускорения темпа истории было легко потерять чувство равновесия. Убежденные активисты чувствовали себя так, словно за несколько месяцев прожили несколько жизней, что неизбежно привело к повсеместному истощению. «Внутри движения, — вспоминал Тодд Гитлин, — возникало ощущение, что тебя швыряет во временной туннель, что ты мчишься от события к событию, не имея времени учиться на собственном опыте».

Это головокружительное ощущение стремительно несущегося времени было усилено употреблением психоделических препаратов. ЛСД-трип заключает в себе огромное количество опыта за относительно короткий период; озарения, на приобретение которых обычно могли бы уйти годы, могут вспыхнуть ошеломляющим шквалом во время восьмичасового кислотного кайфа. «Это было похоже на дешевую форму психиатрии», — заявил Кен Келли. «Неделя стала десятилетием с точки зрения вашего сознания… Это повлияло на каждый отдельный аспект вашей жизни… Это было похоже на то, как если бы Иисус Христос пришел во время Второго пришествия и сказал: «Следуйте за мной». Вот на что был похож ЛСД. Никто не мог в это поверить. Все, что ты знал, это то, что ты узнаешь больше о том, что происходит в космической схеме вещей, если примешь ЛСД».

Как катализатор психических и социальных процессов, ЛСД усиливал хаотичную культурную среду, которая в конце 1960-х была полностью насыщена раздутыми образами средств массовой информации. Обе эти технологии восприятия — ЛСД и СМИ — объединились, чтобы ускорить временной поток и подпитывать принятие желаемого за действительное молодыми активистами, которые перескакивали от восстания к революции, не зная, во что они на самом деле ввязываются. Телевидение было особенно коварным, сводя историю к серии прерывистых стоп-кадров или, как выразился Гитлин, «последовательности слабо связанных восклицательных знаков» — Колумбия! Sorbonne! Чикаго! В это мифическое «время событий» каждая бурная конфронтация была пиковым моментом, подобным ЛСД-трипу, наполненному яркими переживаниями, которые не всегда легко усвоить или поместить в надлежащий контекст в краткосрочной перспективе. «Триппинг ратифицировал и собрал в один день опыт того, чем, по сути, стала жизнь», — объяснил ветеран SDS. «Примерно с 1968 года жизнь была очень неспокойной в худшем и лучшем смысле этого слова, и конфликт заключался в том, идешь ли ты с этим или избегаешь этого?»

Те, кто жил внутри высокоскоростной метеорологической машины, предпочли воспользоваться ею, чего бы это ни стоило. После нескольких месяцев интенсивной подготовки они окунулись в следующее мифическое противостояние — демонстрацию Дней ярости в Чикаго в октябре 1969 года. Это была вторая годовщина смерти Че Гевары, и The Weatherpeople были полны решимости «вернуть войну домой», сделав революционное насилие реальностью внутри Метрополии. Вооруженные трубками, дубинками, шестами, мотоциклетными шлемами, противогазами, защитными очками и бронежилетами, шестьсот закоренелых боевиков пришли в неистовство, доводя себя до исступления боевыми возгласами «Битва за Алжир». Они маршировали по улицам с флагами Вьетконга и крушили все, что попадалось на глаза. Сотни демонстрантов были избиты, дюжина расстреляна, а половина Метеорологической бригады была арестована в течение нескольких часов.

Для Метеорологов вспышка насилия в Чикаго была способом «повысить стоимость империализма». У них не хватало терпения к тем, кто все еще был зациклен на создании движения с широкой базой. «Организация — это просто еще один способ действовать медленно», — сказал Марк Радд. Он и его соратники хотели продолжить дело разрушения; все остальное отвергалось как либеральная дилетантская игра. Опьяненные конфронтацией и преувеличенным ощущением своей способности «творить историю», метеорологи верили, что смогут свергнуть американскую систему одной лишь силой воли. Их революция была кислотной мечтой, и курс, который они выбрали, скорее инстинктивно, чем рационально планируя, отправил их по односторонней дороге в политическое забвение.

«Возвращаем войну домой» — более глубокий резонанс девиза Weather вернулся, чтобы преследовать Новых левых. По мере того как миллионы американцев выходили на улицы в знак протеста против разгрома во Вьетнаме, Министерство обороны все глубже погружалось в проблему сдерживания домашнего насилия. Военные стратеги рекомендовали множество необычных видов оружия для подавления гражданских беспорядков, включая психохимический выводящий из строя агент BZ, который использовался на ограниченной основе в качестве средства борьбы с повстанцами во Вьетнаме.

В марте 1966 года французский журналист Пьер Даркур описал в L’Express акцию, известную как операция «Белое крыло», в ходе которой гранаты, содержащие BZ, были применены Первой аэромобильной кавалерией против вьетконговского батальона численностью в пятьсот человек; только сотне партизан, как говорили, удалось спастись. Согласно голландскому автору Уилу Верви, супергаллюциноген использовался по меньшей мере еще пять раз во Вьетнаме в период с 1968 по 1970 год. Однако, по всей вероятности, опыт Вьетнама показал, что препарат лишь незначительно эффективен в качестве средства борьбы с повстанцами, учитывая его склонность вызывать маниакальное поведение и трудности контроля количества BZ, поглощаемого в боевой ситуации. Как признал один высокопоставленный чиновник Министерства обороны, все выводящие из строя средства «имеют диапазон дозировок, соответствующий летальности. Они могут поражать людей». Несмотря на эти недостатки, армия запаслась не менее чем пятьюдесятью тоннами BZ, или достаточным количеством, чтобы превратить каждого в мире в совершенного буйнопомешанного.

Документы, подготовленные армейской «ограниченной военной лабораторией» на испытательном полигоне Абердин в Мэриленде, одном из трех крупных военных объектов, где хранится BZ, указывают на то, что правительство всерьез рассматривало возможность использования супергаллюциногена в качестве домашнего метода борьбы с беспорядками. Одна схема предусматривала использование крошечных моделей самолетов с дистанционным управлением, получивших название «механические пчелы». Пчелы, оснащенные шприцами для подкожных инъекций, будут нацелены на отдельных протестующих во время демонстрации, чтобы лишить их чувств. Другой план предусматривал распыление газа BZ, чтобы вывести из строя неуправляемую толпу. В служебной записке ЦРУ от 4 сентября 1970 года была подтверждена важность оружия типа BZ: «Тенденции в современных полицейских действиях и ведении войны указывают на желание обратимо вывести из строя и деморализовать противника, а не убивать его…. С появлением сильнодействующих натуральных продуктов, психотропных и обездвиживающих препаратов начинается новая эра в правоохранительной деятельности…»

В то время как американские солдаты вели психохимическую войну с использованием газа BZ, чтобы усмирить вьеткон-говцев, другие солдаты разбрасывали кислоту и теряли сознание на поле боя — ироничное развитие событий в свете того факта, что несколькими годами ранее армия тестировала ЛСД на американских военнослужащих, чтобы выяснить, не повлияет ли препарат на их способность проводить военные маневры. Теперь солдаты принимали ЛСД добровольно, чтобы вывести себя из строя. «Я был под кайфом каждый день своей жизни во Вьетнаме», — признался ветеран употребления ЛСД, — «под кайфом до тыквенного горлышка. Это был единственный способ справиться со всем этим ужасом и безумием, и это то, что все делали. Каждый был чем-то обкурен».

Подлинная субкультура наркоманов процветала среди американских военнослужащих во Вьетнаме. Солдаты часто носили бусы и символы мира на своей униформе и играли под ту же рок-музыку, которая была популярна в Штатах. Такие слова, как «бомба» и «нокаут», были придуманы солдатами для описания опыта употребления наркотиков и вскоре были приняты руководителями на родине. Вьетнамский рефрижератор был особенно мощным, и его широкое использование как в казармах, так и в полевых условиях стало объединяющим фактором среди солдат-диссидентов. Курение травки было настолько распространено (80 % американских военнослужащих накурились), что военное начальство даже не пыталось бороться с этим. Кроме того, имелось в наличии много героина, и солдаты часто курили или делали инъекции (15 % тех, кто участвовал в боевых действиях во Вьетнаме, вернулись домой героиновыми наркоманами). Но ничто не сравнится с тем, чтобы впервые получить кайф от ЛСД в боевой обстановке. «Апокалипсис сегодня — вот как это было на самом деле», — сказал бывший сотрудник сверхсекретного Агентства армейской безопасности. «Через некоторое время Вьетнам превратился в кислотное путешествие. Вьетнам был психоделическим, даже когда ты не спятил».

Один вид кислоты был особенно популярен среди американских сухопутных войск во Вьетнаме. Он назывался «оранжевое солнце», и большая его часть была ввезена контрабандой из южной Калифорнии в конце 1960-х-начале 1970-х годов. Вдали от рисовых полей Юго-Восточной Азии группа, известная как Братство Вечной Любви, вела своего рода священную войну в своих неустанных усилиях переключить мир на ЛСД. Во времена своего расцвета Братство управляло крупнейшей в мире сетью по производству нелегального ЛСД. По иронии судьбы их базой операций был округ Ориндж, родина Ричарда Никсона, Диснейленд и Общество Джона Берча.

Сага о Братстве вечной любви — причудливая смесь евангельских дилеров-хиппи с мечтательными глазами, алхимиков-мистиков и быстро зарабатывающих банкиров. Федеральные следователи описали их как «мафию хиппи», насчитывающую примерно семьсот пятьдесят человек, которая якобы собрала 200 000 000 долларов. Но тайная сеть контрабандистов Братства жила по кодексу, отличному от того, который ассоциируется с организованной преступностью. Они были полны идеализма, стремились изменить мир путем распространения большого количества психоделиков. По крайней мере, так было вначале…

Все началось в далеком 1966 году, когда банда мотоциклистов из Анахайма, Калифорния, возглавляемая коренастым, энергичным мужчиной, известным как фермер Джон Григгс, под дулом пистолета задержала голливудского продюсера и отняла у него заначку с Sandoz ЛСД. Неделю спустя байкеры сбросили кислоту на холм с видом на Палм-Спрингс в национальном парке Джошуа Три. Должно быть, они увидели Горящий куст, потому что побросали ружья и в полночь носились по пустыне, крича: «Вот оно!» На следующее утро Григгс и компания с ревом помчались обратно в Анахайм, полные решимости начать новую жизнь. Они еженедельно экспериментировали с психоделиками и увлекались мистицизмом. Григгс был проповедником, движущей силой группы. Летом 1966 года он отправился в Миллбрук, чтобы встретиться с Лири, который был совершенно очарован бывшим хулиганом. «Несмотря на необразованность, он был впечатляющим человеком», — сказал Лири о Григгсе. «У него была такая харизма… этот блеск в глазах».

Григгс обратился к Лири за советом, почитая пожилого человека как гуру. В то время Верховный жрец ЛСД призывал всех основать свою собственную церковь. Григгсу это показалось отличной идеей. Братство вечной любви, состоящее примерно из тридцати первоначальных членов, было официально учреждено как организация, не облагаемая налогами, в октябре 1966 года, через десять дней после того, как ЛСД был запрещен в штате Калифорния. В учредительном документе была объявлена цель группы: «принести миру большее осознание Бога через учения Иисуса Христа, Будды, Рамакришны, Бабаджи, Пара-махансы Йогананды, Махатмы Ганди и всех истинных пророков и апостолов Бога, а также распространять любовь и мудрость этих великих учителей среди всех людей… Мы верим, что эта церковь является земным инструментом Божьей воли. Мы верим в священное право каждого человека общаться с Богом в духе и истине, как это открывается ему эмпирически».

Братья поселились в Лагуна-Бич, небольшом морском курорте в тридцати милях к югу от Лос-Анджелеса. Это было чистое зрелище, электрическое пляжное сообщество, расположенное на фоне полукруга холмов из песчаника, возвышающихся на тысячу двести футов над Тихим океаном. Величественный пейзаж привлекал художников, а солнце и волны — серферов. Джон Григгс поставлял много ЛСД для растущего Фриктауна, где хиппи танцевали босиком по пляжам и горам, бормоча: «Спасибо тебе, Боже». В этой изысканной обстановке Братья использовали кислоту в качестве общего таинства, надеясь в конечном итоге получить юридическое разрешение на расширение своего сознания с помощью химических веществ во многом таким же образом, как индейцы Церкви коренных американцев использовали пейотль. Чтобы поддержать свою духовную привычку, они открыли в Лагуна-Бич магазин под названием Mystic Arts World, в котором продавались здоровая пища, книги, принадлежности для курения и другие атрибуты психоделической контркультуры. Головной магазин стал местом встреч хиппи и фриков всех убеждений, и вскоре все больше людей захотели присоединиться к зарождающейся церкви.

Хотя Мистические искусства приносили стабильный доход, этого было недостаточно для реализации амбициозных планов Братства. Им нужно было больше денег, чтобы купить землю для своего растущего членства, поэтому они начали торговать наркотиками — поначалу в основном марихуаной, которую они тайком переправляли через границу партиями по сто фунтов после того, как подкупили сотрудников полиции в Мексике. В течение следующих нескольких лет Братство вечной любви превратилось в изощренную сеть контрабанды и распространения, раскинувшуюся по всему миру. Огромное количество гашиша было ввезено из Афганистана братьями, снабженными фальшивыми удостоверениями личности и коротко остриженными париками. Они ускользали от властей, пересекая океаны и континенты зигзагами на транспорте, оборудованном полыми отсеками, заполненными контрабандой, — выгружаясь в одном порту, иногда преодолевая небольшое расстояние по суше, затем перегружаясь в следующем порту и заменяя транспортное средство еще одной фальшивой регистрацией. Они также продавали ЛСД, полученный от помощников Оусли в Хейт-Эшбери.

Торговля была уже в самом разгаре, когда Тимоти Лири решил пустить корни и отправиться на Западное побережье, в Мекку хиппи. К весне 1967 года сцена в Миллбруке пришла в упадок. Три конкурирующие религиозные секты (Лига духовных открытий, неоамериканская церковь Boohoo и индуистски ориентированный ашрам) обосновались в коммуне приверженцев ЛСД, и все это место находилось под круглосуточным наблюдением полиции. Калифорния манила к себе, и Билли Хичкок, покровитель Миллбрука, решил переехать в район залива. Он выдал Лири прощальный чек на 14 000 долларов и отправил его восвояси, предварительно выселив всех остальных из поместья.

Лири и его новая жена, молодая бывшая модель по имени Розмари, получили постоянное приглашение от Джона Григгса посетить Лагуна-Бич. Братство встретило его как личного пророка, посланного небом, и он исполнил свою роль, проповедуя группе о любви, мире и просветлении. Лири наслаждался всеобщим восхищением, а также приятной атмосферой города. Они с Розмари сняли дом недалеко от океана и проводили большую часть времени, потягивая кислоту, нежась в прибое и болтая с хиппи на пляже. Лири очень хорошо осознавал свою роль старшего государственного деятеля растущей городской колонии. Он старался оставаться со всеми в хороших отношениях и никогда не упускал случая сверкнуть своей фирменной улыбкой, когда видел полицейского.

Но был один человек, которого Лири не смог расположить к себе. Нил Перселл, начинающий полицейский, приехал в Лагуна-Бич осенью 1968 года. Приземистый, смуглый мужчина с тонкими, как карандаш, усиками, Перселл питал глубокую неприязнь к длинноволосым купальщицам нагишом и молодым женщинам без лифчиков. Он считал марихуану и ЛСД неотъемлемой частью разврата поколений, разрушающего моральные устои страны, и его раздражало видеть, как Лири свободно разгуливает по городу, распространяя свое зловещее кредо, в то время как Америка катится ко дну.

Ранее Перселлу поручали заманивать гомосексуалистов в ловушку на близлежащем пляже, но у него были на уме дела поважнее, когда он патрулировал тихий жилой район Лагуны. Он был полон решимости закрутить гайки с Тимоти Лири. Вскоре после Рождества 1968 года Перселл заметил универсал, перегородивший узкую дорогу. Позже он утверждал, что не понял, что это машина Лири, пока не подошел и не увидел, как Тим опустил окно, выпустив густое облако дыма от марихуаны. Розмари сидела рядом со своим мужем на переднем сиденье, в то время как сын Лири, Джек, резвился на заднем, корча рожи полицейскому. Перселл обыскал машину и достал двух побитых непогодой тараканов и несколько скудных хлопьев марихуаны. «Большое дело», — сказал Лири, когда его заклятый враг представил доказательства.

Лири был обвинен в хранении марихуаны и освобожден под залог. Это был его второй арест за наркотики; в 1965 году ему уже грозил тридцатилетний срок за мошенничество в Ларедо, штат Техас. Несмотря на свой шаткий юридический статус, Лири объявил о своем намерении баллотироваться на пост губернатора Калифорнии в 1969 году против Рональда Рейгана. Верховный жрец внезапно стал политиком! В середине своей оптимистичной кампании ему позвонили Джон Леннон и Йоко Оно, которые в то время проводили свои «Ночлеги во имя мира» в роскошных отелях по всему миру. Они хотели, чтобы Лири помог им записать антивоенную песню «Дай миру шанс». Лири присоединился к ним у постели больного в Монреале, пока фотографы включали вспышки фотоаппаратов для международной прессы. Леннон спросил Лири, что он может сделать, чтобы помочь его предвыборным усилиям, и кандидат предложил Леннону написать песню. Битлз начали импровизировать вокруг предвыборного слогана Лири «Come together, присоединяйся к вечеринке», и вскоре песня «Соте Together» (с альбома Abbey Road) звучала на калифорнийских радиостанциях.

Вся дурная слава, окружавшая передвижения и заявления Лири, была чем-то вроде смешанного благословения для Братства. Они были рады оплатить расходы на проживание кислотного гуру и финансировать его частые поездки в Беркли, где он снял еще один дом, но Лири привлекал много внимания — а это было именно то, в чем не нуждалась тайная организация по контрабанде наркотиков. Григгс и несколько его соратников решили основать вторую операционную базу на уединенном ранчо недалеко от Идилвайлда, Калифорния. Они купили участок площадью в триста акров у засушливого подножия гор Санта-Ана, чтобы обеспечить безопасное убежище для своей нелегальной деятельности. Братство занимало ветхий фермерский дом, окруженный кольцом из семи вигвамов, и выращивало свои собственные овощи, которые прилежно готовили их жены и подруги. Деревянная сторожевая вышка, замаскированная эвкалиптами, позволяла дилерам замечать любых нежелательных злоумышленников, приближающихся по извилистой грунтовой дороге к их убежищу. Они все время были под кайфом, выкуривая до тридцати косяков в день на человека и глотая кислоту всякий раз, когда им хотелось.

Настройка была идеальной, и все прошло гладко. Братство даже начало продавать новый продукт — гашишное масло, клейкую смолу, в тридцать раз более мощную, чем кирпичи, которые они импортировали из Афганистана по тысяче килограммов в месяц. Братья зарабатывали много денег, но это было не единственной их мотивацией. Они верили, что выполняют особую миссию. «Это были ребята из Dead End, которые приняли кислоту и влюбились в красоту», — заявил Майкл Холлингсхед, посетивший коммуну Brotherhood в Идилвайлде. «Они были полностью преданы делу. У них была потрясающая решимость. Все они были очень жесткими; как только они начинали перевозить наркотики, они становились маниакальными… они делали это без остановки».

В безупречной в остальном операции была только одна загвоздка: им не хватало достаточного количества ЛСД для оптовой продажи. С тех пор как Оусли арестовали в конце 1967 года, было трудно найти постоянные поставки высококачественной уличной кислоты. Король кислотного андеграунда был пойман с поличным федеральными агентами на его фабрике табулирования в Оринде, Калифорния, с большим запасом ЛСД и STP, которые принесли бы 10 000 000 долларов чистой прибыли на черном рынке. В итоге он был приговорен к трем годам тюремного заключения и оштрафован на 3000 долларов за уклонение от уплаты налогов.

Пока Оусли добивался своего в суде, его бывший помощник Тим Скалли поклялся продолжить химический крестовый поход. Воодушевленный потенциалом расширения сознания, Скалли верил, что ЛСД — это решение проблемы бесчеловечности человека по отношению к человеку и всех других проблем, вызванных близорукостью. Его целью было произвести как можно больше кислоты до неизбежного судебного преследования. Но Оусли держал его на мели в финансовом отношении, а Скалли не хватало необходимых ресурсов для создания подпольной лаборатории. Поиски денежной поддержки привели его к Билли Хичкоку, который в то время жил в Саусалито, живописном туристическом городке к северу от Сан-Франциско.

Хичкок и Скалли впервые познакомились, когда молодой химик проходил через психоделический зверинец в Миллбруке весной 1967 года. Они сразу поладили, и Хичкок был доволен, когда Скалли снова навестил его в Саусалито несколько месяцев спустя. Они договорились о деловом партнерстве. Хичкок одалживал ему деньги на припасы и оборудование, а Скалли синтезировал ЛСД и другие психоделики. Сначала Скалли предложил, чтобы они раздавали кислоту бесплатно, но его финансовый наставник и слышать об этом не хотел. Люди не оценят того, за что им не придется платить, утверждал Хичкок, и, в конце концов, он был боссом.

Хичкок также финансировал другого химика по имени Ник Сэнд, который начал свою нелегальную карьеру с изготовления ДМТ, суперпсиходелика короткого действия, в своей ванне в Бруклине. Сэнд ознакомился с трудами Гурджиева (русского мистика, который был шпионом царя), а позже оказался в Миллбруке, где служил алхимиком в неоамериканской церкви Boohoo Артура Клепса. Когда сцена в Миллбруке развалилась, Сэнд последовал за Хичкоком в район залива и начал создавать STP в подпольной лаборатории в Сан-Франциско. Он предпочел бы производить кислоту, но ему, как и Скалли, было трудно найти тартрат эрготамина (который они называли «ЕТ»), один из ключевых ингредиентов ЛСД-25. Хичкок увидел способ преодолеть узкое место. Он связался с европейским источником, имеющим законный доступ, и Сэнд и Скалли сорвались с места. Спрос на уличную кислоту резко возрос со времен «Лета любви», и эти молодые люди намеревались заполнить пустоту, образовавшуюся после внезапной кончины Оусли.

Сэнд и Скалли встретились в доме Хичкока в Саусалито и договорились работать вместе по наущению хозяина. По общему признанию, они были странной парой — Скалли, блестящая, чувствительная душа с мессианскими видениями, и Сэнд, упрямая уличная хулиганка, жаждущая экономической выгоды, которая поддерживала контакты со всевозможными маргиналами, включая Ангелов Ада. Скалли не хотел иметь ничего общего с байкерами, которые распространяли STP в обмен на Песок, и между двумя химиками быстро возник раскол.

Скалли уже изготовил значительную порцию ЛСД, когда полиция обнаружила его подпольную лабораторию по производству наркотиков в Денвере в июне 1968 года. Они изъяли и пометили все его оборудование, которое было возвращено молодому химику после того, как его адвокаты сняли его с крючка. Вскоре после ареста в Денвере делегация Братьев во главе с Джоном Григгсом впервые вступила в контакт с Сэн-дом и Скалли. Шоу, предложенное Лири, проходило на вилле Хичкока в Саусалито в присутствии всегда услужливого мистера Билли. Братья искали хорошую компанию, и они не могли и мечтать о более подходящем напитке. Несколько недель спустя Сэнд отправился на юг, в Идилвайлд, чтобы завершить аранжировку.

Поскольку Братство было готово выступить в роли их дистрибьюторского подразделения, Сэнд и Скалли приступили к полноценному производству. Хичкок купил кое-какую недвижимость в Виндзоре, маленьком городке в шестидесяти милях к северу от Сан-Франциско. Он помог Скалли добраться до помещения, перетащив большие металлические бочки и деревянные ящики, полные стеклянных мензурок, горелок Бунзена, колб, резиновых трубок, хроматографических колонок, вакуумных испарителей и связок полудрагоценных соединений — всего оборудования, необходимого для сложной лаборатории по производству лекарств. В январе 1969 года Сэнд и Скалли приступили к работе, получая каждый скромный годовой гонорар в размере 12 000 долларов от Хичкока. Скалли был абсолютно педантичен, ведя ежечасный учет каждый раз, когда он готовил новую порцию кислоты, чтобы не было никаких шансов на ошибку. Говорили, что его ЛСД чище, чем Sandoz. Сэнд, с другой стороны, любил позволять себе вольности. Он добавлял в свой продукт щепотку того или иного (обычно метедрина) и иногда впадал в запои, работая тридцать дней подряд без особого сна или отдыха. Во время этих марафонских сеансов Сэнд неизбежно обдолбался по самые жабры от вдыхания пылинок ЛСД и впитывания их сквозь пальцы.

К тому времени, когда Виндзорская лаборатория закрылась в июне 1969 года, Сэнд и Скалли записали не менее десяти миллионов просмотров ставшего вскоре знаменитым orange sunshine. Химики защищали себя, держа препарат подальше от улиц, пока не ликвидировали всю лабораторию. Они также экспериментировали с новыми формулами, состряпав целый пакетик психоделиков, некоторые из которых едва известны научному сообществу, не говоря уже о чиновниках от наркотиков. Одновременно Хичкок нанял престижную нью-йоркскую юридическую фирму «Рабинович, Буден и Стандард» для исследования правового статуса малоизвестных галлюциногенных препаратов.

На рок-концерте в Анахайме, родном городе Братьев, внезапно пошел дождь из оранжевых таблеток. Мужчина в черных кожаных брюках и футболке с надписью «Orange Sunshine Express» разбрасывал в воздухе ЛСД, его длинные волосы развевались за спиной. Сеятель психоделиков был членом Братства, и он раздавал до ста тысяч доз за один день. Лири, тем временем, начал выступать в качестве неофициального публициста нового продукта. Во время своих частых публичных лекций он подчеркивал, что orange sunshine стоит выше всех других брендов. Он даже написал статью для East Village Other, «Сделка по-настоящему — дилер в роли Робин Гуда», в которой воспел Братство. Первосвященник предположил, что в качестве морального упражнения всем употребляющим психоделики следует заняться небольшой торговлей, «чтобы отдать дань уважения этой самой почетной профессии, братствам или группам людей».

Действительно, если дилер хотел произвести впечатление на своих клиентов, он часто читал рэп о Братстве, но это не всегда было Братство Вечной Любви. Названий было много: Братство Света, или Белый свет, или что-то еще. В какой-то момент почти каждый хиппи в Лагуна-Бич утверждал, что он Брат, и кто мог с этим поспорить? Было почти невозможно отделить правду об этой неуловимой организации от романтических приукрашиваний обкуренных наркоманов. Крошечные оранжевые таблетки быстро приобрели почти мифический статус. «Должно быть, космические влияния связаны с солнечным светом», — изливался любитель кислоты. «У этого ЛСД фантастическая карма. Если вы занимаетесь торговлей и не злоупотребляете этим — пытаясь получить заоблачную прибыль, — вы понимаете, что в ваших руках много власти и огромная ответственность за множество голов. Вы понимаете, что вы не просто продаете наркотики, но продаете людям большую и важную часть их существования».

Магия подействовала. В конце 1960-х - начале 1970-х годов orange sunshine появился во всех пятидесяти штатах и многочисленных зарубежных странах, включая такие отдаленные аванпосты, как пляж Гоа в Индии, горы Непала, Индонезии, Австралии, Японии, Южного Вьетнама, Коста-Рики, Израиля и древнюю мусульманскую святыню Мекку. Солнечный свет был поистине кислотным для Global Village, и его всемирная популярность усилила растущую загадочность the Brotherhood, которые уже были частью андеграундной мифологии Калифорнии. Если вы курили травку или употребляли кислоту в конце 1960-х или начале 1970-х, вы, вероятно, слышали легендарные истории об этой скрытной группе наркоманов, которые были преданы делу обеспечения доступности primo stash по разумным ценам. «Они были очень хорошими дилерами в духовном путешествии», — сказала женщина, жившая в коммуне Братства в Идилвайлде. «У них была отличная репутация, потому что у них была лучшая дурь».

Но образ Братства как праведных дилеров не соответствовал более изнеженной стороне толпы любителей быстрых денег, которая вращалась вокруг Билли Хичкока, папика контркультуры ЛСД. Хичкок, якобы работавший брокером в небольшой инвестиционной фирме под названием «Делафилд и Делафилд», управлял своими делами по телефону из Саусалито. Его специальностью было создание налоговых убежищ для различных деловых партнеров, и он точно знал, что делать с доходами от миссионерской работы Братства. Грязные деньги будут отмываться через багамские теневые фонды точно так же, как профессиональные преступники прятали свои доходы.

Хичкок работал банкиром в «Братстве вечной любви», хотя позже настаивал, что был не более чем финансовым консультантом. По правде говоря, ему было что рассказать о том, как делались дела. По словам Скалли, он участвовал в многочисленных совещаниях по планированию в своем доме в Саусалито. (Иногда после этих встреч они все накуривались и играли в «Монополию»; мистер Билли всегда выигрывал.) Но Хичкок никогда не ожидал, что заработает большие деньги на ЛСД. Он занимался этим больше ради приключений. Он наслаждался своим статусом закулисного посредника, который сводил людей вместе и устанавливал связи. Больше всего ему нравилось веселиться, и он хотел видеть, как больше людей подсаживаются на кислоту.

Весной 1968 года Хичкок и специалист по кислотам Ник Сэнд отправились на Багамы, где остановились в просторном особняке Сэма Клэппа, председателя местной фидуциарной трастовой компании. Клэпп был приятелем Хичкока по колледжу, и они много лет вели совместный бизнес. Они договорились Сэнд открыть счет на вымышленное имя в банке Клэппа. Хичкок и Сэнд также изучали возможность создания морской лаборатории по производству ЛСД в одном из уединенных заливов Багамы, что заставило некоторых задуматься, не был ли мистер Билли «в поездке доктора Но».

Герметичные банковские положения Fiduciary также понравились таким людям, как Берни Корнфельд и Сеймур («Глава»). Лазаре, директора базирующейся в Швейцарии компании Investors Overseas Services (IOS), отмывающей быстрые деньги для организованной преступности, коррумпированных диктаторов Третьего мира, богатых экспатриантов и мошенников-фрилансеров. Корнфельд и Лазар оба были ветеранами приверженности ЛСД. Как и всем остальным, этим экспертам по арбитражу-хиппи нужен был брокер, и они нашли мальчишеского наследника Mellon неотразимым. Хичкок в полной мере воспользовался своими неограниченными привилегиями по займам в Fiduciary. По настоянию Клэппа он вложил более 5 000 000 долларов в незарегистрированные «буквенные акции» (те, которые не торгуются публично, но, как правило, демонстрируют значительную прибыль на бумаге), связанные с компанией Mary Carter Paint Company, позже известной как Resorts International. Это была самая крупная сумма денег, собранная Resorts, организацией, подозреваемой в связях с организованной преступностью. Resorts International приступила к строительству казино на эксклюзивном участке багамской недвижимости под названием Paradise Island. На торжественное открытие игорного спа-центра с теннисными кортами, бассейнами, пляжами для альбиносов и чистыми голубыми водами Карибского моря был приглашен звездный состав. Был канун Нового 1968 года, и почетным гостем на этом торжественном мероприятии был не кто иной, как Ричард Никсон, который собирался подать успешную заявку на пост главы Белого дома. Джеймс Кросби, президент Resorts International, пожертвовал 100 000 долларов на предвыборную кампанию Никсона. Кросби и Бебе Ребозо, лучшие подруги Никсона, смешались со стайкой кинозвезд, джет-сеттеров, гангстеров и приверженцев республиканской партии. Билли Хичкок тоже был там, бездельничая среди тяжеловесов с выпивкой в руке.

В дополнение к своим отношениям с Resorts International, Хичкок имел частный счет в Castle Bank and Trust, хранилище смешных денег на Багамах, которое обслуживало мафиози, артистов эстрады, наркоторговцев и толстосумов от республиканской партии — ту же толпу, которая пьянствовала всякий раз, когда Resorts устраивали вечеринки на Paradise Isle. Некий Ричард М. Никсон был в числе трехсот видных американцев, которые использовали Касл для внесения своих наличных. Среди клиентов банка были актер Тони Кертис, рок-группа Creedence Clearwater Revival, издатель Playboy Хью Хефнер, Penthouse Боба Гуччоне, дочь Чан Кайши и ее муж, а также эксцентричный миллиардер Говард Хьюз.

Кастл Бэнк не был обычным финансовым учреждением. Первоначально созданная ЦРУ как канал финансирования широкого спектра тайных операций в Карибском бассейне, эта изощренная «отмывка денег» была частью обширной всемирной финансовой сети, управляемой американской разведкой. В частности, Агентство использовало Castle Bank для содействия скрытому переводу огромных сумм для финансирования подрывной деятельности, военизированных операций, случайных государственных переворотов, взяточничества и платежей иностранным информаторам. Касл сыграл ключевую роль в финансировании тайной войны ЦРУ против Кубы — кампании, которая опиралась на «патриотические» услуги мафиозных группировок, собранных по приказу Агентства для убийства Фиделя Кастро. Синдикат, стремившийся вернуться к тем временам, когда Гавана была карибским борделем, должен был свести счеты с кубинским президентом. Они также многое выиграли от уютных отношений с ЦРУ, чья тайная финансовая сеть обеспечивала идеальный щит для преступной деятельности. По сути, Кастл Банк был разведывательным прикрытием для мафии.

Билли Хичкок был не единственной фигурой в клане Меллонов, которая общалась плечом к плечу со шпионским сообществом. Несколько Меллонов служили в OSS, в частности Дэвид Брюс, начальник отделения OSS в Лондоне (чей тесть, Эндрю Меллон, был министром финансов во время Великой депрессии). После войны некоторые влиятельные члены семьи Меллон поддерживали тесные связи с ЦРУ. Фонды семьи Меллон неоднократно использовались в качестве каналов для передачи средств Агентства. Кроме того, Ричард Хелмс был частым гостем на выходные у патриархов Меллона в Питтсбурге во время своего пребывания на посту директора ЦРУ (1966–1973).

Но Билли Хичкок явно был белой вороной в прославленном стаде Меллонов, и его влиятельные семейные связи не проявили особого сочувствия, когда удача начала ему изменять. Первые признаки неприятностей появились, когда американские власти начали проявлять нездоровый интерес к финансовым делам Сэма Клэппа, управляющего Фидуциарным фондом, штаб-квартира которого находилась не где-нибудь, а на Джейл-стрит. Именно этого Клэпп и опасался — что окажется в тюрьме, если не ликвидирует свой банк. Хичкок, которого вызвали для дачи показаний перед Комиссией по ценным бумагам и биржам относительно фидуциарного траста, быстро перевел свои активы, в том числе доходы от продажи наркотиков the Brotherhood, на серию новых счетов (без названий, только номера) в Швейцарии. В общей сложности 67 000 000 долларов незаконно прошли через банк «Паравачини» в Берне.

Затем что-то пошло не так. Чарльз Рамси, бэгмен Хичкока, столкнулся с таможней, когда вернулся в США летом 1969 года со 100 000 долларами наличными. Рамси поперхнулся и показал пальцем на своего босса, рассказав, что деньги поступали с различных счетов Паравачини в Швейцарии. Таможенники предупредили 1RS, у которого уже было толстое досье на Билли Хичкока. Фредди Паравачини, владелец банка, представил письмо, в котором говорилось, что деньги были взяты взаймы, но доверие к нему федеральных агентов вызывало подозрения.

Он и Хичкок заработали миллионы на мошеннических манипуляциях с акциями. Афера раскрылась позже в том же году, когда они сделали ставку на некоторые рискованные акции. Оба мужчины приняли ванну, и Паравачини в конце концов был вынужден продать свой банк. Большая часть добычи с ЛСД была растрачена в процессе — к большому огорчению Ника Сэнда и Братьев. Значительная часть денег Оусли, которыми управлял Хичкок, также была потеряна из-за махинаций на фондовом рынке.

Личная жизнь Хичкока складывалась ничуть не лучше. Его жена Аврора устала от ЛСД и других махинаций. Она подала на развод в 1969 году, заявив под присягой, что ее муж скрывал прибыль от незаконных сделок с наркотиками в швейцарском банке. Хичкок, вняв совету своих юристов и бухгалтеров, достал чековую книжку и перевел более 500 000 долларов в 1RS на неуплату налогов и возможные штрафы, но было слишком поздно начинать полномасштабное расследование. Поскольку федералы дышали ему в затылок, мистер Билли решил, что пришло время завязать с кислотным бизнесом. Он вернулся в теперь уже спокойное поместье Миллбрук, чтобы подготовиться к затяжному судебному разбирательству с правительством.

В то же время в коммуне Братства в Идилвайлде также возникли проблемы. В июле 1969 года Шарлин Алмейда, подруга-подросток дочери Лири, утонула в пруду на ранчо. Вскрытие выявило следы ЛСД в ее крови, что спровоцировало рейд шерифа округа Риверсайд. Лири был обвинен в содействии совершению правонарушений несовершеннолетним, а пятеро братьев были отправлены в тюрьму по обвинению в употреблении марихуаны. Но самая большая неудача произошла в начале августа, когда фермер Джон Григгс принял передозировку. Григгс отказался от медицинской помощи, когда умирал в вигваме в Идилвайлде. «Это только между мной и Богом», — тихо пробормотал он перед уходом.

После смерти Григгса в иерархии Братства произошла перетряска. К власти пришли представители другой породы, и их подход к ведению дел был более конкурентным и беспощадным, чем раньше. Роберт («Толстый Бобби») Андрист стал главным в торговле гашишем. Его партнерами по торговле ЛСД были Майкл Бойд Рэндалл и Ник Сэнд, которые контролировали сеть, включавшую более тридцати региональных дистрибьюторов. Они выгрузили Orange sunshine партиями по восемьдесят-двести пятьдесят тысяч штук, и запасы быстро сокращались. Сэнд хотел начать еще один производственный цикл, но его остановила нехватка сырья. Источник Хичкока в Европе иссяк, оставив Братьев в беде.

Именно в этот момент на сцене появилась таинственная фигура по имени Рональд Хэдли Старк. Впервые о Старке услышали, когда один из его эмиссаров приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с Хичкоком. Человек утверждал, что представляет крупную французскую компанию по производству ЛСД. Он пытался реализовать свой продукт по тайным каналам. Хичкок, который в то время пытался дистанцироваться от торговли наркотиками, направил своего посетителя на ранчо Братства. Несколько недель спустя Старк и его ассистент отправились в Идилвайлд.

Поначалу братья колебались, но после небольшой словесной перепалки Старк доказал свою искренность, показав им килограмм чистого ЛСД. Это было, мягко говоря, довольно впечатляющее удостоверение. Никто из Братьев никогда раньше не видел столько кислоты в одном месте. Старк сообщил им, что он открыл новый быстрый процесс получения высококачественного ЛСД. Он изложил свой план, направленный против всего мира — не только Запада, но и Советского Союза и коммунистических стран. У Старка были деловые контакты с японской мафией, и они могли переправлять наркотики контрабандой на материковую часть Китая. Он также знал высокопоставленного тибетца, близкого к Далай-ламе. Почему бы не предложить ему достаточно ЛСД, чтобы дозировать все китайские войска, оккупирующие Тибет? ЦРУ в то время готовило тибетских изгнанников к партизанским действиям на их бывшей родине, и галлюциноген мог пригодиться. Братья раскусили его репутацию. «Мы определенно были очень легковерны, поверив тому, что он нам рассказал», — сказала Скалли.

Талант рассказчика Старка был усилен ненасытным аппетитом к интригам и обману. Он был искусен называть имена, даты и места, которые менялись в зависимости от ситуации. В разное время он выдавал себя за врача, повара-гурмана, профессионального химика, коллекционера произведений искусства. Каждая история, которую он рассказывал, немного отличалась, и никто не знал наверняка, кем он был на самом деле. Его чистый капитал в 1967 году составлял ничтожные 3000 долларов, но год спустя он был миллионером. Старк заявлял о своем родстве с Уитни, одним из богатейших кланов Америки, и приписывал свое внезапное богатство ловкому управлению семейным трастовым фондом.

Старк содержал дорогую квартиру в Гринвич-Виллидж и любил ужинать в лучших ресторанах в безукоризненных костюмах-тройках. И все же всякий раз, посещая ранчо Братства, он надевал вонючую джеллабу или мятую рубашку с засаленным галстуком. Ростом пять футов восемь дюймов, с выпуклой талией, высоким лбом и густыми задумчивыми усами, он легко мог сойти за шалопая, но его пестрая внешность противоречила безжалостному и хитроумному интеллекту. Хотя Старку было всего чуть за тридцать, он свободно говорил на десяти языках, включая французский, немецкий, итальянский, арабский и китайский. Короче говоря, он был гениальным мошенником, который мог обвести вокруг пальца практически любого.

Старк представил себя Братьям как главного мастера, человека, который мог сделать все, что угодно. Он производил впечатление человека, который действительно разбирался в мире международных финансов, утверждая, что заседал в многочисленных советах директоров многочисленных корпораций — как законных, так и незаконных, — которые он контролировал единолично. Он пообещал использовать свои связи, чтобы помочь братьям. Старк предупредил их, что покупать недвижимость открыто, как это делали они, было слишком рискованно, но его юристы могли исправить ситуацию, скрыв право собственности в лабиринте подставных компаний. Вскоре он взял на себя роль банкира и распорядителя грязных денег Братьев Хичкок.

Но Старк был вовлечен гораздо больше, чем Хичкок, контролируя производство ЛСД в дополнение к финансам. Как высокопреосвященный грив психоделического движения, он имел многое в свою пользу, главным образом надежный источник сырья из Чехословакии и отличную производственную базу в Париже, на которой уже производились большие количества ЛСД в кристаллической форме. Кислота была окрашена в оранжевый цвет, чтобы продолжить наследие sunshine, и братья сделали на ней надпись и распространили ее.

Тем временем грозный Старк метался туда-сюда, занимаясь различными деловыми аферами по меньшей мере в дюжине стран. Подобно хамелеону, он быстро перешел от подпольных фабрик по производству наркотиков и коммун хиппи к шикарным отелям и частным клубам для богатых и знаменитых.

Он маневрировал на четырех континентах, оставляя за собой след двусмысленностей на каждом шагу. Мастер намеков и дезинформации, он предпочитал держать крут своих контактов в неведении о деятельности друг друга. Часто он скрывал тот факт, что он американец. Его европейские партнеры не были посвящены в его дела в Африке, а те, кто был в Азии, мало что знали о его работе в Штатах. Братья, например, понятия не имели, что он руководил отдельной кокаиновой сетью в районе залива.

Старк разделил различные сферы своей жизни, управляя всем на основе принципа «нужно знать». Его способ действия мало чем отличался от действий оперативника разведки. Он часто утверждал, что точно знает, как обстоят дела в шпионском сообществе. Он сказал, что знал множество шпионов, а некоторым своим друзьям даже хвастался тем, что работал на ЦРУ. Он объяснил, что именно наводка Агентства побудила его закрыть свое французское представительство в 1971 году. Несколько месяцев спустя он открыл еще один современный производственный центр в Брюсселе, который в течение двух лет маскировался под уважаемую фирму, занимающуюся биомедицинскими исследованиями. В течение этого периода Старк регулярно общался с официальными лицами американского посольства в Лондоне. Он даже заручился их помощью при создании своей бельгийской нарколаборатории. К тому времени, когда все закончилось, Старк изготовил двадцать килограммов ЛСД — достаточно для пятидесяти миллионов доз! Это было, безусловно, самое большое количество кислоты, когда-либо выделявшееся из одного подземного источника, и большая ее часть была продана в Соединенных Штатах.

У некоторых Братьев начали возникать сомнения по поводу того, как действовал Старк. Скалли, например, решил уйти из кислотного бизнеса вскоре после того, как Старк появился на экране летом 1969 года. В этом новичке было что-то настораживающее. Его вкрадчивые манеры казались совершенно непохожими на традиции психоделического движения, и Скалли не доверял ему. Человек с бисексуальными наклонностями, Старк использовал наркотики и секс, чтобы манипулировать людьми. Время от времени он заигрывал с кем-нибудь из Братьев. Это беспокоило Скалли не так сильно, как общее ощущение, что Старк был неприятным персонажем. Его интуиция оказалась верной, поскольку почти все деньги и собственность Старка оказались записаны на его имя после того, как федералы разгромили сеть Brotherhood в начале 1970-х годов.

«Должно быть, он считал нас настоящими слабаками», — сказал Скалли, который во многом объяснял свою собственную наивность увлечением ЛСД. «Мы с друзьями думали, что прием кислоты обязательно сделает людей очень мягкими, очень честными, очень открытыми и гораздо больше заботящимися друг о друге и планете», — объяснил он. «Но, на самом деле, это была всего лишь проекция нашей собственной поездки. Это не имело ничего общего с реальностью, и мы могли игнорировать то, что происходило на самом деле, в течение ряда лет… У многих людей были разные причины для того, что они делали, и все они были родом из совершенно разных мест. Из-за ощущения, которое возникает, когда ты обкурен кислотой, — что ты един с другими, — ты думаешь, что люди, с которыми ты рядом, понимают тебя и соглашаются с тобой, даже если это может быть совсем не так. Я уверен, что это ввело в заблуждение многих людей».

Оглядываясь назад, Скалли понял, что мифология любви и мира, связанная с ЛСД, делала эту сцену особенно привлекательной для жуликов и аферистов, которые утверждали, что у них были возвышенные мотивы. Это отчасти объясняет, как такой совершенно незнакомый человек, как Старк, смог с такой легкостью проникнуть в ядро Братства и занять командное положение в организации. Его судьбоносное появление на ранчо Идилвайлд совпало с неприятными переменами, начавшимися летом 1969 года, когда умер Григгс и Хичкок ушел из группы. По иронии судьбы, все пошло наперекосяк как раз тогда, когда поколение ЛСД праздновали свой величайший общественный триумф в дождливые выходные на севере штата Нью-Йорк.

Это было потрясающее зрелище: широкое, пологое пастбище, вымощенное людьми, бесчисленные тела, прижатые друг к другу в водовороте ослепительных красок. Около полумиллиона человек пришли на ферму Макса Ясгура в августе 1969 года, чтобы посетить вудстокскую ярмарку музыки и искусств. Трехдневная «Аквариумная выставка» была самой грандиозной из всех, и многие кислотные тяжеловесы вышли из кожи вон, чтобы присоединиться к празднованию. Полный автобус Веселых Проказников, дико разодетых в костюмы Day-Glo и с американскими флагами, проделал весь путь из Спрингфилда, штат Орегон, где Кизи отбывал трехлетний испытательный срок за хранение марихуаны на ферме своего брата. Йиппи тоже были там, вместе с толпой Психов, Ублюдков, Белых Пантер и Метеорологов, которые пришли политизировать обкуренные массы. Активисты установили киоски и печатный станок в избранном месте, известном как «Город движения», расположенном рядом с психоделическим лесом, где хэдшопы и дилеры рекламировали свои товары: «Кислота, спид, грибы, мясо…» Как только они прибыли, ублюдки нанесли удар по модному капитализму, снеся часть проволочного забора, окружавшего естественный амфитеатр, и Вудсток по умолчанию стал бесплатным фестивалем.

Но потеря денег на данный момент не была главной заботой промоутеров, поскольку у них была огромная проблема. На второй день еда была на исходе, колодцы не откачивались, а грузовики не могли подъехать, чтобы обслужить переполненные переносные туалеты. После первого ливня поле превратилось в сочащуюся грязью воронку с обвалившимися палатками, бутылками, консервными банками и мусором в изобилии, источающими ужасное зловоние. Медикаменты доставлялись армейскими вертолетами, вызывая в воображении образы осажденной дельты Вьетнама, а в прессе появилось очень правдоподобное сообщение о том, что вся территория фестиваля вот-вот будет объявлена зоной бедствия.

Но катастрофы не произошло — ни беспорядков, ни насилия, несмотря на ужасные условия. То, что поддерживало мир, не было большим секретом. Почти все были чем-то увлечены, и невооруженные полицейские, одетые в ярко-красные футболки с надписями «love «и «peace» поперек груди, мудро придерживались политики невмешательства и позволяли наркоманам делать свое дело. Оранжевого солнечного света было в избытке, и комочки гашиша казались манной небесной. Среди толпы также распространялось немного плохо изготовленного ЛСД, и импровизированный госпиталь, укомплектованный Свинофермой, коммуной, расположенной в Нью-Мексико, был забит сотнями обезумевших трипперов. Однако по большей части лекарства оказывали успокаивающее действие, и на протяжении всего уик-энда царил дух доброй воли. Вудсток «был не столько фестивалем, сколько религиозным собранием», — писала Майра Фридман в своей биографии Дженис Джоплин. «Его церемонии были утверждением образа жизни, а образ жизни включал в себя празднование мистической связи между наркотиками и роком… То, что управляло реальной политикой рок-мира: ты хорош настолько, насколько много косяков ты выкурил, благословен настолько, насколько ты под кайфом. Это было так, как если бы Вудсток был окончательным признанием допинга, не как случайного эйфоризатора, а как некой необходимой добродетели».

Если рок-дурь стала новой американской религией, то музыканты были сродни пророкам. Тридцать один из лучших музыкальных коллективов, включая несколько «кислотных» групп Сан-Франциско, выступили в те выходные. Но настоящими звездами Вудстока были те, кто сидел в грязи и слушал собравшихся талантов. Никогда еще сборище хиппи не было таким успешным, таким впечатляющим по любым стандартам. Казалось, это было неопровержимым доказательством морального превосходства нового порядка. Сама сила культурного настроения была ошеломляющей. «Один, два, много Вудсто-ков», — ликовал Rolling Stone в статье, в которой рассказывалось о планах повторить триумф. Однако не каждый сегмент молодежной культуры был в восторге от того, что произошло на ферме Ясгура. «К черту капитализм хиппи», — заявили The Weather Underground. «События, подобные вудстокской панике по поводу мягкости… указывают на то, что до тех пор, пока воинственность не представляет угрозы, ожидается одобрение свиней и правящего класса». The Yippies согласились со своими собратьями по погоде. «Революция — это больше, чем копать камень или включаться», — сказала Эбби Хоффман. «Революция — это объединение усилий в борьбе за перемены. Речь идет о разрушении системы, основанной на боссах и конкуренции, и построении системы, основанной на людях и сотрудничестве».

Хоффман был под кайфом от кислоты, когда выбежал на сцену в Вудстоке, чтобы произнести свой политический рэп о бедственном положении Джона Синклера, Pig Nation и всей этой швали. Как только он начал говорить, микрофон отключился, и Питер Таунсенд, лидер the Who, ударил Хоффмана по голове своей электрогитарой. Вот и весь великий альянс культурных и политических бунтарей, который йиппи пытались создать под своим знаменем. Эти две фракции снова разошлись во мнениях, отражая старый раскол внутри молодежного движения, который стало невозможно примирить по мере того, как десятилетие подходило к концу.

Некогда плодотворный диалог между хедж-культурой и активистской политикой выродился в язвительное словоблудие. Янн Беннер, издатель Rolling Stone, единственного национального журнала, вышедшего из субкультуры Хейт-Эшбери, назвала «Новых левых» «совершенно разочаровывающим и бессмысленным проявлением университетской политики во взрослом мире». Веннер верил, что рок-н-ролл сам по себе приведет к наступлению нового тысячелетия. Но мистическое возвеличивание рока как «магии, которая может освободить вас» скрывало тот факт, что для большинства людей это была просто еще одна форма развлечения. В то время как Вудсток демонстрировал огромный размер рок-аудитории, он также символизировал быстрый рост музыкальной индустрии, которая к 1969 году превратилась в предприятие с оборотом в миллиард долларов. Рок-н-ролл стал жертвой собственного успеха, и новая музыка, несмотря на ее частый антиавторитарный подтекст, была легко воспринята корпоративным истеблишментом. В какой-то момент Columbia Records фактически провела рекламную кампанию, основанную на прибыльном слогане «Этот человек не сможет испортить нашу музыку».

Экономические факторы имели мало общего с первоначальным импульсом кислотного рока — жизненно важной, бурлящей вспышкой, которая разнесла в пух и прах устоявшиеся правила мира звукозаписывающих компаний. Причудливые, извилистые ритмы ранних психоделических групп были слишком длинными и бесформенными для трансляции на AM radio, поэтому этот тип музыки был мало известен по всей стране. Только после того, как крупнейшие звукозаписывающие компании обрушились на the Haight и использовали свое огромное финансовое влияние для подписания контрактов, записи и продвижения самых успешных исполнителей эйсид-рока, звучание Сан-Франциско было сведено к формуле. Оглушительная громкость и световые шоу стали стандартными на концертах. «Это как телевидение, громкое, большое телевидение», — сказал Джерри Гарсия из Grateful Dead о кислотном роке после того, как он стал официальным. «Это была чувствительная поездка, и она была потеряна… [Она] уже много лет не поражала воображение по-новому».

Способность воспринимать критику — одна из главных характеристик американского капитализма и один из ключей к его устойчивой гегемонии. Хотя они начинаются с символического вызова существующему положению вещей, бунтарские стили неизменно заканчиваются созданием новых условностей и новых возможностей для индустрии. Даже длинные волосы — выдающийся символ бунта 1960-х (по крайней мере, для мужчин) — оказались коммерческой удачей для парикмахеров: 20 долларов за стрижку, и каждый мог выглядеть как его любимая рок-звезда! К концу десятилетия у контркультуры были миллионы видимых приверженцев. Рок-н-ролл, наркотики и модная одежда были включены в социальный мейнстрим, как яйца в тесто.

Йиппи и их союзники по молодежному движению пытались противостоять этой тенденции, продвигая миф о единой контркультуре. «Мы — народ… целая нация», — сказал Джон Синклер. У этого уникального психогеографического образования были свои средства массовой информации, своя музыка и танцы, свои молодежные гетто и коммуны; более того, его граждане были вовлечены в борьбу за национальное освобождение против «фашистских свиней» Метрополии. Эбби Хоффман назвал подающую надежды молодежную колонию «Нацией Вудстока», а в своей одноименной книге раскритиковал фильм «Вудсток» за то, что он превозносит модный капитализм, избегая политики. Он и его соратники чувствовали, что хиппи давно пора отрастить шипы и защищать себя и свой образ жизни, который подвергался все возрастающим нападкам. Поговаривали даже о создании Вудстокской народной партии, которая стала бы воинствующим авангардом фронта освобождения психоделиков.

Такое представление было еще одним примером мании величия молодого поколения, которое беспечно «ошибочно принимало свой демографический рост за реальную политическую власть», как выразился Стэнли Ароновиц. («Мы повсюду» — так называлась вторая книга Джерри Рубина, которую он посвятил погоде в Андеграунде.) В своем обдолбанном высокомерии Йиппи, «Белые пантеры» и Weatherpeople неправильно истолковали глубину культурной революции и ее влияние на политическую ситуацию в Америке. Их иллюзии о всемогуществе Движения частично проистекали из их опыта употребления психоделических препаратов. Они верили, что ЛСД содержит внутреннее революционное послание; однако такое представление, по сути, было усиленным отражением их собственных политических наклонностей. («Вудсток был политическим, потому что все спотыкались», — сказал Карл Крейзи, член руководящего комитета YIP.) Как и многие другие, возбужденные активисты поддались вечному «искушению ЛСД» и предположили, что у всех остальных будут подобные озарения, пока они будут под кайфом от кислоты. «У меня не было ощущения, насколько я уникален», — позже вспоминал Джон Синклер. «Я так много проецировал в течение стольких лет, что это ослепило меня от видения этого… ЛСД сделал это, вы понимаете, что я имею в виду — «Все едины, и да-да-да»… Я просто подумал, что именно так я попал туда, где я был, и я решил, что все были в одном и том же месте… Я был так глубоко погружен в это, что не видел, что происходит».

Когда Синклер впервые включился в начале 1960-х, среди пионеров хип-хопа преобладало мнение, что для инициации следует использовать кислоту, как это подразумевал Хаксли, когда говорил об открытии дверей восприятия и расширении области сознания. Конечно, получать кайф могло быть очень весело, но это редко сводилось просто к кайфу, чистому развлечению; эпоха требовала большего. «Наркотики во многом способствовали помещению людей в исторический контекст — в радикальную позицию», — написал Джордж Кавалетто для Службы новостей освобождения. «Употребление наркотиков было первым революционным шагом, который сделали многие люди».

Однако к концу 1960-х годов так много людей накуривались, что отождествление употребления наркотиков с более острыми формами культурных и политических отклонений значительно ослабло. Вместо того чтобы быть оружием в войне поколений, марихуана и ЛСД часто служили реквизитом для удовольствия, атрибутикой хорошей жизни, которая включала водяные кровати, колоды магнитофонов, зажимы golden roach и множество предметов для досуга. Старшеклассники каждые выходные глотали таблетки кислоты, как будто это были леденцы. И большая часть ЛСД была похожа на конфеты — полна добавок и примесей. Физическое загрязнение уличной кислотой символизировало то, что происходило во всей культуре. «Таблетка больше не была таинством, — сказал Майкл Россман, — а коммерческим знаком, лишенным своей основной оболочки любви, ритуала и поддержки сообщества ищущих».

Многие люди, впервые попробовавшие ЛСД в этот период, потворствовали своему стремлению к измененным состояниям сбитым с толку, несфокусированным и саморазрушительным образом. Именно так было, когда орда молодых людей собралась на Алтамонт Спидвей в Ливерморе, Калифорния, в декабре 1969 года на бесплатный рок-концерт с участием The Rolling Stones. Вместе с толпой пришли дилеры, продававшие все виды наркотиков, включая большое количество ЛСД. Мик Джаггер пролетел над обкуренной толпой на вертолете вместе с самим Первосвященником Тимоти Лири, который в то время ожидал суда за незаконный оборот марихуаны в Лагуна-Бич в прошлом году. Даже несмотря на то, что длинная рука закона готовила ему мертвую хватку, Лири по-прежнему сиял этой гигантской улыбкой-маяком, куда бы он ни пошел. Его экспансивное поведение никак не выдавало человека, обреченного на тюрьму, когда они с Джаггером приземлились в Алтамонте. Они вышли вместе, Лири ухмылялся и размахивал знаком мира.

Обеспечение безопасности фестиваля было поручено «Ангелам ада», которые были заняты тем, что поглощали свою порцию пива и горстями ели кислоту. Возле сцены вспыхнули драки, в то время как Ангелы противостояли толпе численностью от четверти до полумиллиона человек. Что еще хуже, среди зрителей циркулировало немного зараженного ЛСД, но сцена была настолько жестокой, что люди сходили с ума, независимо оттого, какой тип кислоты они принимали. Парамедики и врачи из бесплатных клиник Хейт-Эшбери и Беркли вылечили столько несчастных, что у них через полчаса закончился торазин. Тысячи других получили порезы на ногах, переломы костей, раны на голове и кое-что похуже, когда Ангелы пришли в неистовство.

В этот водоворот окунулись The Rolling Stones. Лири сидел сбоку от сцены, размышляя над огромным морем плохих трипперов, когда они начинали свой сет. Насилие достигло своего неизбежного апогея, когда Stones исполнили «Sympathy for the Devil», свою песню о том, что каждый человек причастен к жизненному злу, грешник и святой — две стороны одной медали. Восемнадцатилетняя чернокожая по имени Мередит Хантер была зарезана и затоптана до смерти бандой Ангелов Ада. Она была одной из четырех человек, погибших в Алтамонте. Но Джаггер не мог видеть ничего, кроме кружащихся форм и теней, а Камни продолжали играть, временами с удивительной красотой и настойчивостью, даже когда перед ними разгорались бои.

По мере того как десятилетие подходило к концу, дела шли все хуже и хуже. На неделе фиаско в Алтамонте Чарльз Мэнсон и его последователи-«хиппи» были арестованы и обвинены в убийстве Шэрон Тейт и четырех ее друзей. Гламурная молодая киноактриса, жена режиссера Романа Полански, была на восьмом месяце беременности своим первенцем. В июле 1969 года ей нанесли сорок девять ударов мясницким ножом, а стены ее особняка в Бел-Эйр, Калифорния, были измазаны лозунгами, написанными кровью жертв. Сенсационные истории о черной магии, гипнозе и запугивании с помощью заклинаний были разыграны в национальных средствах массовой информации, которые сосредоточились на деле Мэнсона так, как будто вся молодежная культура находилась под судом.

Газеты много писали о том, что Мэнсон когда-то был знакомой фигурой в Хейт-Эшбери и что он и его семья употребляли кислоту и болтали о революции. Адвокаты защиты пытались обвинить в убийствах пагубное воздействие галлюциногенных препаратов — аргумент, который имел примерно столько же оснований, сколько и представление о том, что ЛСД был ответственен за создание приятной атмосферы в Вудстоке. Если убийства Тейт что-то и показали, так это то, что кислота не имеет скрытого морального направления. Дело Мэнсона было ярким опровержением мифа шестидесятых о том, что любой, кто примет ЛСД, автоматически станет святым, или благоговейным, или политически сознательным, или кем угодно еще, только не обкуренным.

Канонизация Мэнсона определенными сегментами контркультуры была показателем того, насколько отчаявшимися и ожесточенными стали люди в последние дни 1960-х годов. Джерри Рубин признался, что влюбился в «лицо херувима и сверкающие глаза» Мэнсона, когда обвиняемый в убийстве появился на телевидении. Tuesday's Child, подпольная газета Лос-Анджелеса, назвала его Человеком года и поместила его фотографию со словом «хиппи» в качестве подписи. The Weathermen пошли еще дальше, превознося Мэнсона как героического, накачанного кислотой уличного бойца, который прикончил нескольких «богатых свиней». «Врубись!» — воскликнул Бернардин Дом. «Сначала они убили этих свиней, потом поужинали с ними в одной комнате, а потом даже воткнули вилку в желудок жертвы! Дикий!» Метеорологи провозгласили 1970 год «Годом вилки» в честь Мэнсона.

Замечания Дорн, о которых она позже пожалела, были сделаны на конференции помешанных на наркотиках Варгазмов, иначе известной как Национальный военный совет. Состоявшаяся во Флинте, штат Мичиган, во время рождественских каникул 1969 года, эта встреча была последним публичным выступлением the Weathermen перед тем, как исчезнуть из поля зрения, прощанием с разбитыми остатками SDS и старого движения и последним призывом к товарищам присоединиться к их подпольному крестовому походу. Было достигнуто общее согласие в том, что вооруженная борьба необходима для разгрома «империалистического ублюдка», и большая часть обсуждения была сосредоточена на возможных террористических акциях. Кто-то предложил атаковать базу Стратегического авиационного командования за пределами Дейтона, штат Огайо, чтобы обезвредить водородную бомбу. «Пора спускаться», — объявило Бюро погоды. «Любое действие, которое портит войну свиней и помогает людям победить, — это хорошее действие».

В конце четырехдневной конференции the Weatherpeople облили себя кислотой и танцевали всю ночь напролет, пока Слай Стоун снова и снова пел «Спасибо, что позволили мне быть самим собой» под фонограф. Терпсихорическое безумие наполнило комнату, когда все разразились индийскими боевыми кличами и воодушевленными песнопениями: «Сила женщин!» «Сила борьбы!» «Сила Красной Армии!» «Сирхан Сир-хан Пауэр!» «Чарли Мэнсон Пауэр!» Некоторые были одеты в одежду хиппи, с повязками на головах, бусами и накидками, в то время как другие надели кожаные куртки и цепи для кульминации оргазма. «Это было похоже на коллективный ритуал полового созревания», — вспоминал один участник. До самого рассвета был бурный смех и бурный секс, а затем все разошлись. Вскоре примерно сотня сотрудников службы погоды жила подпольно с общепризнанной целью развязать войну против государства.

Тимоти Лири был полон уверенности, когда входил в зал суда округа Ориндж в феврале 1970 года. Он предсказал, что с него снимут все обвинения, связанные с его задержанием с наркотиками в Лагуна-Бич прошлой зимой. Судебный процесс длился десять дней. В то утро, когда дело было передано присяжным, заголовки газет в округе Ориндж гласили: «ПОМЕШАННЫЕ НА НАРКОТИКАХ ХИППИ УБИВАЮТ МАТЬ И ДЕТЕЙ». Армейский медик по фамилии Макдональд сообщил, что банда длинноволосых ворвалась в его дом и убила его семью, оставив на стене слова «Кислота — это круто, убивайте свиней», нацарапанные кровью. Несколько лет спустя сам Макдональд был признан виновным в этом преступлении. Однако поначалу это выглядело как повторение дела Мэнсона, и ЛСД снова получил широкую негативную огласку.

Это было плохим предзнаменованием для Тимоти Лири. Присяжные вынесли обвинительный вердикт, и судья Байрон К. Макмиллан немедленно отправил его в тюрьму без права обжалования. Лири провел пять недель в одиночной камере в ожидании приговора. Тем временем окружной суд США в Хьюстоне приговорил его к десяти годам заключения за взрыв в Ларедо в 1965 году. А затем судья Макмиллан, назвав Лири «помехой обществу», добавил еще десять к федеральному наказанию, что означало, что Лири в возрасте сорока девяти лет грозило фактически пожизненное заключение.

Друзья Лири были возмущены. Они обвинили не только наркотики, но и роль Лири как разоблачителя молодежного движения, которая навлекла на себя гнев двух мстительных судей. В духе активизма того времени в нескольких кампусах возникли комитеты правовой защиты. Обкуренные хиппи качали головами, сочувствуя бедственному положению Лири, в то время как политики Движения осуждали еще один пример нападения истеблишмента на ценности молодого поколения. Но ЛСД-доктор не собирался раскачивать лодку. Он не давал пресс-конференций и воздерживался от публичных заявлений, которые каким-либо образом могли быть истолкованы как подстрекательские. В какой-то момент Лири попросили пройти широко используемый тюремный личностный тест, который он помог разработать много лет назад, когда работал психологом-исследователем в Фонде Кайзера в Окленде. Его ответы были специально рассчитаны на то, чтобы он казался нормальным, послушным и податливым.

Через несколько месяцев Лири перевели в тюрьму строгого режима в Сан-Луис-Обиспо. Он проводил время за писательством, йогой, тренировками во дворе и вообще не высовывался, пока его адвокаты готовились обжаловать его дело в Верховном суде. Однажды Лири попытался предотвратить ссору между охранником и заключенным; за это он был отчитан в своей камере боевиком SDS, который утверждал, что конфронтация между «народом» и «свиньями» неизбежна и что, останавливая их, Лири только оттягивает революцию. Верховный Жрец (который оставался под кайфом благодаря тайнику с ЛСД, контрабандой доставленному в тюрьму) утверждал, что революция в сознании уже произошла. Он был обеспокоен тем, что кислотные головы теперь «используют тактику насилия, удаленную на световые годы от ускоряющихся и быстро развивающихся реалий нашего пространства и времени».

Но кислотным боевикам предстояло пройти долгий путь, прежде чем они стали реальной угрозой правящему классу. Это стало очевидным, когда взрыв динамита разрушил особняк в Гринвич-Виллидж в марте 1970 года, убив трех метеорологов, которые неправильно подсоединили провод при изготовлении противопехотной бомбы. Это было зловещее открытие для группы споткнувшихся городских партизан. Вскоре после этого Weather Underground инициировала волну впечатляющих взрывов в штаб-квартирах корпораций, правительственных зданиях и военных объектах. Они всегда выбирали символические цели, которые привлекали бы много внимания, и почти каждый инцидент сопровождался предварительным предупреждением и объяснением, чтобы свести к минимуму человеческие жертвы и повысить осведомленность общественности. Эти нападения задали тон аналогичным действиям небольших банд квази-Метеорологов, действующих в разных частях страны — «Новогодней банды», «Племени гордого орла», «Племени Четверти луны», «Заговора вооруженной любви». После серии взрывов на Западном побережье секретное партизанское подразделение опубликовало коммюнике, в котором говорилось: «Когда зверь падает, возникает новая культура жизни: наши семьи и сады, наша музыка, кислота и травка, их Bank of America сгорает дотла».

Подкомитет Сената по расследованиям сообщил о 4330 взрывах в США с января 1969 по апрель 1970 года — в среднем более девяти в день. Этим атакам удалось разозлить и поставить в неловкое положение американское правительство, но насилие в конечном счете не было выигрышной стратегией. Подобные инциденты бросали тень на имидж антивоенного движения и отталкивали многих основных американцев, которые в противном случае могли бы поддержать радикальную оппозицию. Это было именно то, чего хотел Белый дом Никсона; отсюда широкое использование провокаторов, которые поставляли оружие и наркотики революционным кликам в попытке дискредитировать Новых левых в целом.

Вторжение в Камбоджу весной 1970 года и последующее убийство четырех студентов Национальной гвардией в штате Кент вызвало очередную волну демонстраций по всей территории США. Более пятисот колледжей отменили занятия, а некоторые закрылись до конца семестра, в то время как четыре миллиона человек выплеснули свой гнев и разочарование на улицы. Но массовый шум быстро утих, поскольку не было организации, которая координировала бы и поддерживала протесты. SDS распалась, и ничто не пришло ей на смену. Большинство активистов оказались подвешенными в головокружительном политическом пространстве: между догматическими безумцами-марксистами и воинствующими кислотными безумцами «левее» некуда было повернуться.

Снова и снова молодые радикалы рисковали своими телами, но война продолжалась. Несмотря на все их усилия, казалось, что они ни к чему не пришли. (Никто не знал, что президент Никсон тайно держал американские В-52 в полной ядерной готовности летом 1969 года, но решил не сбрасывать большой бомбардировщик на Ханой из-за того, что Киссинджер назвал «ударом молота антивоенного давления»). После многих лет неистовой борьбы ветераны Движения были измотаны и деморализованы. «Где-то в кошмаре неудач и отчаяния, охватившем Америку в конце 1960-х, — вспоминает Хантер Томпсон, — акцент на преодолении системы путем вызова ей, борьбы с ней уступил место своего рода тупой уверенности в том, что в долгосрочной перспективе имеет больше смысла бежать или просто прятаться, чем сражаться с ублюдками на чем-либо, хотя бы отдаленно напоминающем их собственные условиям.

В своей задумчивой лебединой песне «Эй, Джуд» The Beatles предложили музыкальное средство для поколения выгоревших шестидесятников: «Возьмите грустную песню и сделайте ее лучше». Распад the Beatles в культурном плане символизировал то, что штат Кент символизировал в политическом — конец эпохи. То, что последовало за этим, по словам рок-критика Альберта Голдмана, было «новой депрессией». Вместо бунтарской лирики были задумчивые мелодии для тех, кому нужен был мост над неспокойными водами. Несколько рок-фестивалей летом 1970 года были направлены на то, чтобы возродить атмосферу Вудстока, но они были не более чем поводом для бесцельного хождения по кругу и случайного насилия, когда большинство людей включались просто для того, чтобы отключиться.

Смена ориентации отразилась на новом жаргоне наркоманов: «напиваться» (термин, используемый GI во Вьетнаме для обозначения смерти) стало доминирующей идиомой для химических экспериментов. Тысяча девятьсот семидесятый год превратился в «год наркомана из среднего класса», когда в молодежных культурных анклавах впервые появилось большое количество героина. Лидеры движения тщательно проводили различие между «смертельными наркотиками» (шмяк, снотворные, спид, алкоголь) и «наркотиками для людей» (марихуана, ЛСД), но число жертв случайной передозировки продолжало расти. Рок-звезды падали, как костяшки домино: Хендрикс, Джоплин, Моррисон…. Некоторые подозревали, что героиновое бедствие было частью правительственного заговора по умиротворению масс молодежи. Предположительно, заговор был приведен в действие осенью 1969 года, когда Никсон инициировал операцию «Перехват» по прекращению поставок марихуаны из Мексики. В результате возник временный дефицит травы, а затем начался приток героина — окончательного фармакологического решения. Последующие разоблачения, однако, превзошли любую теорию заговора: ЦРУ было в сговоре с организованной преступностью; сотрудники агентства, базирующиеся в Юго-Восточной Азии, были вовлечены в торговлю героином; в течение восьми лет наркотик контрабандой перевозился в возвращаемых трупах американских военнослужащих, погибших во Вьетнаме; а коррумпированная полиция продавала мусор в Нью-Йорке, Детройте и других крупных городских гетто.

Когда социальная структура начинает разрушаться, как это было в конце 1960-х, разрушается и структура психики. Людям нужно было снова наладить свою жизнь и обрести здравомыслие после потрясений тех лет. Для некоторых это означало отъезд в деревню, чтобы жить в коммуне или на ферме, где они могли совершить революцию чисто личных ожиданий. Другие находили утешение в Причудах Иисуса или в любом количестве восточных свами, которые обещали блаженную панацею от последствий отравления кислотой при восстановлении.

Из всех мечтателей Нью-Эйдж ни один не произвел такого фурора, как Ричард Альперт, чья духовная Одиссея началась в Гарварде, когда он встретил Тимоти Лири и попробовал волшебный гриб. Два профессора задались целью популяризировать достоинства психоделических препаратов, надеясь изменить сознание Америки. Но Альперту никогда не было достаточно играть вторую скрипку после Лири. В конце концов, их пути разошлись — Лири попал в тюрьму, а Альперт отправился в Индию на религиозные поиски. Серия космических связей привела его в Гималаи, где он нашел гуру с нужными знаниями. Почему Альперт был так уверен? Он дал старику несколько тысяч микстур ЛСД, и это почти не обеспокоило его, что могло означать только одно: он был под кайфом все время, пока Альперт менял свое имя на Баба Рам Дасс и возвращался домой, чтобы распространять информацию.

Рам Дасс написал автобиографический трактат «Будь здесь и сейчас», в котором описал свое обращение к медитации. (На самом деле это было лишь частичное обращение; он все еще время от времени принимал ЛСД, когда жаждал встряски расширенного сознания.) Книга стала культовым бестселлером, заслужив бурные похвалы Джерри Рубина и других знатоков контркультуры. Рам Дасс никогда не собирался строить церковь или новую религию; его метафизические блуждания были эклектичными, и суть его послания, казалось, сводилась к «Работай над собой». Ничего нового, конечно, но успокаивающее для аудитории уставших радикалов, которым требовалась первая духовная помощь после многих лет неблагодарной борьбы на политическом фронте.

Рам Дасс много говорил об изменении реальности частного сознания, но ему нечего было сказать об изменении социальной реальности. «Лучше быть хорошим, чем творить добро», — напыщенно изрек он. «Доверяй своему интуитивному сердцу-разуму и увидишь, куда ветер занесет тебя». Это был отличный совет — при условии, что ты готов поверить, что кто-то или что-то ищет пресловутый Свет в конце туннеля. Очевидно, это было то, что многие люди хотели услышать; Рам Дасс стал популярным лектором в качестве нового Верховного жреца. Часто он начинал со скромного комментария: «Возможно, вы помните меня как мистера ЛСД-младшего». Долгие годы он жил в тени Лири, но теперь у Рам Дасса появился шанс заняться своими делами, пока мистер ЛСД-старший томился в тюрьме.

Он не проявил особой симпатии к своему бывшему партнеру по триппингу. «Если он там, то там и должен быть», — заявил Рам Дасс. «Тим в тюрьме, потому что такова его карма. Доверяй своей карме и повинуйся ей, расти вместе с ней».

Такая просвещенная софистика не понравилась Лири. Он провел семь долгих месяцев за решеткой, и было мало шансов на досрочное освобождение. Карма это или нет, но он хотел выйти. Если законные методы не срабатывали, тогда он выбирал немедленное решение: побег. Совместно с женой Лири, Розмари, был разработан сложный план передачи сообщений между руководителями. Она связалась с радикально настроенным адвокатом, который организовал машину для побега, чтобы забрать Лири на шоссе рядом с тюрьмой. Члены Братства выделили 25 000 долларов на финансирование операции, и была нанята группа подготовленных профессионалов, которые вывезли его из страны.

12 сентября 1970 года Лири проскользнул через тюремный двор, когда большинство заключенных ужинали. Чтобы перелезть через стену, ему пришлось незамеченным взобраться на дерево. Это было относительно легко. Он снял кроссовки и прошелся босиком по крыше, его силуэт выделялся на фоне затянутого тучами неба. С другой стороны крыши тянулась тонкая стальная проволока — его путь к свободе. Он быстро надел пару гандбольных перчаток и ухватился за трос, дрыгая ногами, как обезьяна. Он видел огни машины на шоссе, пока подтягивался, перебирая руками, подпрыгивая и выворачиваясь с каждым рывком, пока не почувствовал изнеможение. Тело Лири болело и покрылось потом, пока он ненадежно болтался на середине провода, неуверенный, хватит ли у него сил продолжать. Остановившись, чтобы перевести дух, он собрал все свои внутренние резервы до последней унции и добрался до столба по другую сторону забора. Лири соскользнул по занозистому дереву, выбрался на дорогу и с тревогой стал ждать в заранее назначенном месте.

Через несколько минут пикап засигналил и остановился. Женщина назвала пароль: «Нино». Лири ответил «Келли» и запрыгнул в машину вне себя от радости оказаться в компании двух молодых незнакомцев, которые приехали его спасать. Когда машина умчалась, они вручили Лири документы, удостоверяющие личность «мистера Уильяма Макнеллиса». Беглец от кислоты переоделся в другую одежду. Его старое снаряжение было выброшено на заправке, чтобы ввести полицию в заблуждение, пока он менял машину и ехал на север, в Сан-Франциско. Только тогда Лири узнал, что его спасли члены Weather Underground.

Лири отвезли на конспиративную квартиру в районе залива, где он встретился с Бернардин Дорн, Джеффом Джонсом и другими лидерами Weather. В коммюнике, разосланном по газетам по всей стране, Weather Underground приписала себе побег из тюрьмы. Это был грандиозный пропагандистский ход для кислотников. Они описали Лири как политического заключенного, который был «схвачен за работу, которую он проделал, помогая всем нам приступить к задаче создания новой культуры на бесплодной пустоши, которая была навязана нам демократами, республиканцами, капиталистами и подонками». ЛСД и марихуана, утверждали сотрудники The Weather, помогут сделать мир лучше в будущем, но в настоящее время «мы находимся в состоянии войны… мы знаем, что мир возможен только при уничтожении американского империализма. Мы вне закона. Мы свободны».

Лири был благодарен Синоптикам и наслаждался их компанией. Они вместе накурились и спланировали свой следующий шаг. Лири нужна была эффективная маскировка. Он побрил макушку, отрастил усы и покрасил волосы. Но за время, проведенное с Weatherpeople, изменилось не только его внешность. Теперь Лири считал себя психоделическим революционером. Он выразил свою новую политическую перспективу в манифесте под названием «Стреляй, чтобы жить». Отрекаясь от своего прежнего пацифизма, он призывал к саботажу и другим актам сопротивления. «Застрелить робота-полицейского-геноцидиста в защиту жизни — священный акт», — провозгласил Лири. «Третья мировая война сейчас ведется коротко стриженными роботами, чья преднамеренная цель — разрушить сложную сеть свободной дикой жизни путем установления механического порядка… Взорвите механический разум Святой кислотой… дозируйте их… дозируйте их». Он призвал всех «оставаться под кайфом и вести войну за независимость». В постскриптуме он предупредил: «Я вооружен и должен считаться опасным для любого, кто угрожает моей жизни и свободе».

Многие друзья были шокированы и встревожены тем поворотом, который принял ум Лири. Кен Кизи, который в то время жил на ферме в Орегоне, выразил свою озабоченность в письме Лири. Это была красноречивая мольба, написанная в Йом Ки-пур, День Искупления, после того, как Кизи сбросил немного оранжевого солнечного света.

Дорогой Добрый доктор Тимоти!

Поздравляю! Единственными положительными воспоминаниями, которые у меня остались из всего моего юридического опыта, было бегство. Удачный побег почти компенсирует этот гребаный провал.

Но выслушай меня, пожалуйста, спокойно. Выслушай меня так, как выслушал бы любого преступника и беглеца, а главное, друга. Со спокойствием старожила и терпением, потому что я должен сказать это осторожно и с уважением к вашим ушам, а не к средствам массовой информации…. Я быстро продвигался в средствах массовой информации, поклявшись в этот последний день летнего солнцестояния пытаться в течение шести месяцев не обращать внимания и не кормить зверя, который, я убежден, питается кровью и муками конфронтации, которые сам зверь поощряет. Таким образом, все журналы, газеты, телевидение или радио в последние несколько месяцев отсутствовали освежающим образом. Множество фермерских хозяйств и сообществ, пытающихся услышать землю и людей без того, чтобы послание просочилось через dollar на Мэдисон-авеню. Правдивые новости все равно проникают.

— Ты слышал? Лири вылетел из курятника!

— Далеко, мать твою!

Слухи были безудержными и радостными. «Я надеюсь, что он отправит свою задницу в Индию или еще куда-нибудь. Старина Лири заслуживает хорошей порции «Р» и «Р», потому что, черт возьми, чувак, сколько времени это было? Уже десять-двенадцать лет, и я все время здесь, принимаю всех желающих и никогда не хнычу, и ты можешь сказать, чувак, работаешь там, где это важно, внутри и снаружи, все время…»

Потом появилось это письмо.

«Вы читали письмо Лири в Свободной прессе? Говорить, что стрелять в копов — святое, и что он вооружен и опасен? Это не похоже на то, что он бы сказал. Звучит так, будто кто-то из этих боевиков пытается ограбить кучу людей…»

Я прочитал письмо. На середине я был уверен, что это говоришь ты. И это огорчило меня, потому что я понял, что ты все-таки не сбежал.

Поймите меня правильно, доктор; я ни в коем случае не хочу охлаждать ваш пыл. Мы все знаем, что поставлено на карту. Если материальный вирус, десятилетиями проникавший в дух страны, не будет каким-то образом заклеймен и обуздан, если наши вожделения к «Я/Это» не перерастут и наше изнасилование земли и друг друга не прекратится, короче говоря, если мы не станем мягкими и просвещенными людьми, которыми, как мы все знаем, мы способны стать, мы наверняка потеряем не только нашу жизнь и землю, но, подобно Исаву, наше право первородства. И, что хуже всего, права наших детей, принадлежащие им по рождению.

В этой битве, Тимоти, нам нужен каждый разум и каждая душа, но, о мой доктор, нам не нужен еще один псих с ружьем. Я знаю, что заставляет тебя чувствовать тюрьма, но не позволяй им забивать тебе голову своими ковбоями и индейцами. Если им удастся вызвать в тебе достаточно глубокую ярость, они сделают из тебя союзника. В любом случае, гнев — это в основном медийное варево, состряпанное из разочарований и жалости к себе на дымном огне праведности с целью создания чернил для заголовков. Что нам нужно, доктор, так это вдохновение, просветление, созидание, а не новые заголовки. Опусти пистолет, убери этот понятный гнев из своего ирландского сердца и молись о видении, в котором заключается наша единственная истинная надежда. Если речь по-прежнему пойдет об оружии, то да пребудет с вами Бог в вашей части сражения, но если речь не пойдет об оружии, тогда я умоляю вас опубликовать повторное рассмотрение. Я не хочу ругать кого-то настолько старшего по званию во многих отношениях; я просто не хочу потерять тебя. Что я действительно имею в виду, так это оставаться хладнокровным, живым, под кайфом и вне клеток.

И помните, что кто-то, кажется, какой-то гарвардский святой человек, много лет назад говорил нам: «Революция закончилась, и мы победили». Бедная страна все еще может не выжить, и даже если она выживет и снова встанет на ноги, впереди еще годы работы, страданий и искупления, прежде чем мы сможем ожидать, что она снова будет ходить прямо и здоровой, но Правда уже занесена в протоколы: революция закончилась, и мы победили.

Со всем моим уважением и молитвами,

Кен Кизи

Лири был не в том положении, чтобы прислушиваться к словам Кизи. Он был в движении, Метеорологи перевозили его из одного подземного объекта в другой, готовясь покинуть страну по поддельному паспорту. Его дерзкий план состоял в том, чтобы пройти прямо через Таможню, переодевшись в безвкусного вида бизнесмена средних лет. Лири впервые проверил свою маскировку, отправившись в кино в сопровождении нескольких Метеорологов. Они отправились на Вудсток, фильм, который Лири хотел посмотреть, пока томился в тюрьме. Никто не узнал ЛСД-доктора в очках в роговой оправе и с блестящей лысиной на макушке.

Несколько дней спустя новый Лири прошел через металлоискатель и сел на рейс авиакомпании TWA в Париж. Розмари присоединилась к нему на том же самолете; у нее тоже была маскировка и фальшивые документы. Сначала они думали уединиться в Европе, но это была неподходящая жизнь для такой многолетней звезды СМИ, как Лири. Метеорологи предложили ему быстро съездить в Алжир, где Элдридж Кливер и «Черные пантеры» создали правительство в изгнании. Возможно, Кливер мог бы помочь ему получить политическое убежище в Алжире. Это был романтический сценарий, который заинтриговал Лири — новое общество американских изгнанников в стране Третьего мира, работающее над объединением революции.

Тим и Розмари прибыли в Алжир с большими ожиданиями. «Пантеры — надежда мира», — написал он Аллену Гинзбергу. «Как прекрасно, что нас здесь приняли и защитили молодые чернокожие. Алжир прекрасен. Великое политическое сатори! Здесь работает социализм… Элдридж — гениальный гений. Блестяще! Тоже завелись!» «Пантеры» тоже были полны энтузиазма. На пресс-конференции «солидарности» они объявили, что «доктор Лири является частью нашего движения, ранее он был активен среди сыновей и дочерей этих империалистических бандитских свиней».

Союз между Кливером и Лири стал горячей новостью, и Алжир внезапно заполонили средства массовой информации. Но широко разрекламированная встреча умов быстро переросла в битву эго. Лири не нравились жесткие меры безопасности Кливера. Все посетители были обысканы — даже друзья Лири — и наркотики были запрещены в штаб-квартире Panther, за исключением редких случаев, когда Кливер говорил, что под кайфом можно находиться. В своих беседах с Кливером Лири подчеркивал, что «вы должны освободиться внутренне, прежде чем пытаться освободиться поведенчески». «Пантеры», однако, были невосприимчивы к «духовной» политике Лири. Они также не были в восторге от его идеи пригласить участников сопротивления призыву в армию, антивоенных активистов, хиппи, рок-звезд, метеорологов и другие диссидентские группы транслировать программу «Радио Свободная Америка» по всей Европе. Кливер не собирался предоставлять форум для множества голосов левых. Он быстро заклеймил почти всех остальных «ревизионистами», осыпая насмешками Стокли Кармайкла, Мартина Лютера Кинга, Джеймса Болдуина, Лероя Джонса и белых радикалов, таких как Эбби Хоффман и Джерри Рубин. Вскоре должен был произойти раскол с лидером «Пантер» Хьюи Ньютоном, частично спровоцированный уловками ФБР.

ФБР также было ответственно за нагнетание напряженности между Лири и его хозяевами. Оперативник под прикрытием, проникший в нью-йоркское отделение партии «Черная пантера», отправил Кливеру письмо ядовитой ручкой, призывая его наказать Лири за его бесцеремонное, индивидуалистическое поведение. Тим и Розмари были арестованы под дулом пистолета в штаб-квартире Panther, в то время как чернокожие агенты ЦРУ, проникшие в окружение Кливера, следили за ситуацией. В документе ЦРУ, датированном 12 февраля 1971 года, сообщалось, что «деятельность «Пантер» недавно приняла несколько интересных оборотов. Элдридж Кливер и его алжирский контингент, по-видимому, разочаровались в выходках Тима Лири… Решив назвать свои действия заключением под стражу, Кливер и компания по собственному усмотрению поместили Тима и Розмари под домашний арест, скорее всего, из-за продолжающегося употребления Лири галлюциногенных препаратов».

Лири контрабандой ввез в Алжир двадцать тысяч порций ЛСД и планировал натравить их на всю Африку. Этот план не произвел впечатления на Кливера, который был сыт по горло обдолбанными гасконадами Лири. «Что-то не так с мозгами Лири», — заявил вождь «Пантер» в коммюнике для Underground press. «Мы хотим, чтобы люди собрались с мыслями, протрезвели и приступили к серьезному делу уничтожения Вавилонской империи». По мнению Кливера, психоделическая контркультура отныне будет считаться квазиполитической, если не прямо-таки опасной. Когда он говорил о ЛСД, он вызывал призрак наркотического тоталитаризма. «Всем тем из вас, кто обращается к доктору Лири за вдохновением и руководством, — заключил Кливер, — мы хотим сказать вам, что ваш бог мертв, потому что его разум был взорван кислотой».

Лири, со своей стороны, чувствовал, что столкнулся с новым видом шовинизма — революционным шовинизмом — и хотел уйти. Но не так быстро. Он мог уйти — за определенную цену. И снова Братство Вечной любви пришло на помощь, выделив 25 000 долларов, чтобы облегчить освобождение Лири. Пытаясь выбраться из Алжира в начале 1971 года, Тим и Розмари осознавали всю серьезность своего затруднительного положения. У них не было законных проездных документов, а дополнительного аванса за книгу Лири о его побеге из тюрьмы («Дневники одержимого надеждой») получено не было. Тот, кто мог помочь им в этот момент, мгновенно становился их союзником. Британка, работавшая стрингером в Newsweek, познакомила Лири с хорошо образованным алжирским бюрократом по имени Али, который не скрывал своей связи с ЦРУ. Али пообещал оформить им выездные визы. Розмари подумала, могут ли они доверять такому человеку. «Он из либерального ЦРУ, — заверил ее Тим, — и это лучшая мафия, с которой вы можете иметь дело в двадцатом веке».

Беглая пара бежала в Швейцарию, надеясь получить политическое убежище. Лири провел первые шесть недель в тюрьме, пока швейцарские власти рассматривали его дело. Жизнь за решеткой была относительно приятной благодаря таинственному благотворителю по имени Мишель-Гюстав Ошар, который снабжал Лири прекрасным вином и разнообразными деликатесами во время его заключения. Описанный Лири как высокий седовласый торговец оружием, Хаучард имел достаточно влиятельные связи в швейцарском совете, чтобы добиться освобождения Лири из тюрьмы. У него также были средства, чтобы финансировать Лири в том высоком стиле, к которому он привык. Лири прозвал его «Голдфингер» и принял приглашение остановиться в Лозанне в его роскошном пентхаусе с изысканным видом на озеро. Взамен Тим просто должен был передать Хаучарду половину денег от своей готовящейся книги.

Находясь в Швейцарии, Лири угощали изысканными обедами, ужинами в дорогих ресторанах и вечеринками по выходным с богатыми иностранцами. Старые друзья, такие как Билли Хичкок, заглядывали в гости. Лири также связался с доктором Альбертом Хофманном, химиком из Sandoza, который открыл ЛСД почти тридцатью годами ранее. Впервые они встретились в кафе в Лозанне. Хофманн рассказал Лири о своей неформальной «школе мудрости», основанной на психоделических сеансах с ведущими европейскими интеллектуалами, включая Эрнста Юнгера, немецкого романиста и мистика. Лири спросил Хофманна об опасностях ЛСД, и пожилой ученый настаивал, что нет никаких доказательств повреждения мозга, вызванного препаратом. Он утверждал, что единственные опасности были психологическими, и их можно было избежать при благоприятных условиях. В конечном итоге доктор Хофманн подтвердил важность ЛСД как «вспомогательного средства для медитации, направленного на мистический опыт более глубокой, всеобъемлющей реальности».

Юридический статус Лири оставался неоднозначным во время его восемнадцатимесячного пребывания в Швейцарии. У него не было действительного паспорта, но у него были деньги, что равносильно паспорту для человека, находящегося в бегах. Когда «Бантам Букс» получила свой аванс в размере 250 000 долларов (половина из которых досталась Хаучарду), Лири купил шикарный желтый «Порше» и ультрасовременную стереосистему. Он путешествовал из одного швейцарского кантона в другой, и каждый позволял ему оставаться здесь ровно столько, сколько требовалось. Его неуверенный в себе и смертельно запутанный образ жизни действовал Розмари на нервы. В течение семи лет они были вместе в трудные времена и в слишком частом цикле арестов, судебных процессов, обвинительных приговоров, тюрьмы, побегов и бегств. Пока Тим выздоравливал в больнице после небольшой операции, у Розмари завязался роман со старым другом. Лири был под кайфом, когда узнал, что произошло, и сказал своей жене собирать вещи и уезжать. Это был окончательный разрыв; он почти никогда больше не упоминал ее имени.

С уходом Розмари Лири больше не был привязан к какой-либо личной стабильности. Он парил в своей собственной версии фильма Феллини, сопровождаемый наполовину отчаявшимся цирком замотанных, перегоревших наркоманов, самозваных революционеров, информаторов, журналистов и любителей трахаться со звездами. Помимо таинственного Хаучарда, различные контрабандисты и торговцы властью предлагали ему сделки, которые только еще больше запутывали вопрос о том, кем на самом деле были его друзья. Устав от жизни в постоянном движении, возможно, немного заскучав в возрасте 50 лет, Лири был готов к смене обстановки. Скоро в его жизни появится женщина, которая могла бы сойти со страницы романа Томаса Пинчона.

Непонятно, почему Джоанна Харкорт-Смит так стремилась выследить Лири. Родившаяся в Санкт-Морице, она была молодой искушенной в путешествиях по миру авантюристкой, которая дважды была замужем, прежде чем встретила Лири. Ее отец был британским аристократом, а отчим — одним из богатейших людей Европы; она также приходилась племянницей Саймону Харкорт-Смиту, лондонскому издателю.

Осенью 1972 года Джоанна познакомилась с Мишелем Ошаром за выпивкой в Нью-Йорке. Хаучард, ее бывший любовник, хвастался, что он «владелец» Тимоти Лири, открыто размахивая чеком из его книжного аванса. Джоанна села на ближайший самолет до Женевы и договорилась встретиться с Лири в ближайшем кафе. Тима сразу привлекли ее остроумие и сексуальная улыбка. Когда они возвращались к жилищу Лири, Джоанна полезла в карман, достала две порции кислоты, проглотила одну и сказала о другой: «Тот, кто это съест, последует за мной». Лири проглотил психоделик, ускорив сеанс любовных ласк на всю ночь, разговаривая по-французски. На следующее утро Тим сказал своим соседям по дому, что нашел свою идеальную любовь.

Джоанна заполнила пустоту в жизни Лири, образовавшуюся из-за хаотичных событий и неопределенности двух лет бегства. Они с Тимом стали почти единым целым. Они вместе спотыкались, долго купались в большой ванне, живя только настоящим. Но проблемы со швейцарскими властями все еще были. Лири трижды отказывали в предоставлении убежища, и он устал отстаивать свое дело от одного кантона к другому. Ошар сказал ему, что оставаться в Швейцарии надолго будет небезопасно.

По настоянию Джоанны они решили отправиться на его желтом «Порше» в «медовый месяц», хотя официально женаты не были. В Австрии к ним присоединился Деннис Мартино, с которым Лири познакомился несколькими годами ранее в Лагуна-Бич благодаря Братству вечной любви. (Брат-близнец Мартино, Дэвид, был женат на дочери Лири Сьюзен.) Мартино участвовал в многочисленных операциях Братства по контрабанде наркотиков, пока его не арестовали за продажу марихуаны. Отсидев шесть месяцев в тюрьме, он пропустил испытательный срок и сбежал в Европу.

К этому времени федеральная оперативная группа, состоящая из тринадцати агентств, включая ФБР, ЦРУ, BNDD, 1RS, Таможню и Государственный департамент, готовилась к масштабному подавлению «Братства». Операция «БЕЛ», как называлась операция «Жало братства», одержала свою первую крупную победу в августе 1972 года, когда агенты по борьбе с наркотиками арестовали сорок человек в трех разных штатах. Предрассветные рейды были заказаны на основании двадцати девяти секретных обвинительных заключений, вынесенных большим жюри округа Ориндж. Они стали кульминацией годичного расследования, в результате которого было изъято полтора миллиона таблеток ЛСД, две с половиной тонны гашиша, тридцать галлонов гашишного масла и 20 000 долларов наличными. Сесил Хикс, окружной прокурор округа Ориндж, назвал Лири «Крестным отцом» крупнейшей в мире сети контрабанды наркотиков и поклялся добиваться его экстрадиции из Швейцарии. «Лири ответственен за уничтожение большего количества жизней, чем любой другой человек», — заявил Хикс.

Обдумывая свой следующий шаг в Европе, Лири почувствовал жар от операции «БЕЛ». Дальнейшие осложнения возникли, когда Джоанна ослабла и пожелтела от гепатита. Она отказалась от госпитализации, сказав Лири, что, если они не продолжат путешествовать, американские агенты догонят их. У странствующих беглецов не хватало наличных, но Джоанна предложила им отправиться на восток, возможно, на Цейлон, где они могли бы встретиться с кем-нибудь из ее друзей и зафрахтовать яхту. Предполагалась идиллическая жизнь в Южных морях. Но сначала, по настоянию Джоанны, они остановятся в Афганистане, стране, у которой не было договора об экстрадиции с США. Мартино связался там с несколькими контрабандистами гашиша, и Джоанна сказала, что знает принца королевской крови. Конечно, он поможет им добраться до Цейлона.

Решение вылететь в Афганистан оказалось роковой ошибкой. Кабул, столица страны, был наводнен американской полицией по борьбе с наркотиками, которая расследовала деятельность группы контрабандистов гашиша, связанной с Братством вечной любви. Все трое были взяты под стражу, в то время как Терренс Берк, бывший агент ЦРУ, назначенный BNDD для работы над делом о заговоре «Братства», убедил афганские власти депортировать Лири.

В качестве необычного проявления щедрости официальные лица США разрешили Джоанне сопровождать Лири на рейсе в Лос-Анджелес, стоимость билета первого класса в одну сторону для налогоплательщиков составила 1086 долларов. Зачем это было сделано, ни Госдепартамент, ни BNDD не пожелали сказать. Возможно, это была награда Джоанны за то, что она заманила Лири в ловушку. Хотя они были знакомы всего месяц, именно Джоанна убедила Лири покинуть Швейцарию и отправиться в головокружительное турне, которое закончилось фиаско в Кабуле. Тим никогда не подозревал, что у нее могло быть что-то иное, кроме самых чистых мотивов искать его. За несколько часов до того, как они приземлились в Штатах, он достал ручку и бумагу и нацарапал записку, которая послужит знакомством Джоанны с радикальными кругами Америки: «Настоящим я с любовью передаю право говорить от моего имени Джоанне Харкорт-Смит, которая является моей любовью, моим голосом, моей мудростью, моими словами, моим выходом в мир».

17 января 1973 года, через четыре дня после того, как его схватили в Афганистане, Тимоти Лири вышел из самолета в Лос-Анджелесе и увидел пятьдесят полицейских в касках и с автоматами, выстроившихся вдоль дорожки к автобусу Volkswagen, который должен был его увезти. Когда агент BNDD Берк официально поместил его под арест, Лири в ответ сверкнул своей фирменной улыбкой от уха до уха перед съемочной группой. Но это было не более чем маской, потому что на самом деле Верховный Жрец был в довольно затруднительном положении. В дополнение к обвинительному заключению большого жюри, в котором утверждалось о его причастности к Братству вечной любви, теперь ему предстояло ответить за свой побег из тюрьмы. Лири был не в том положении, чтобы насмехаться над этими обвинениями. Установив залог в размере 5 000 000 долларов (самый высокий показатель за всю историю для американского гражданина), Министерство юстиции с нетерпением ожидало суда по делу о побеге Лири как средства добраться до одной из своих главных целей: «Уэзерменов», члены которых возглавляли десятку самых разыскиваемых лиц ФБР.

Процесс по делу о побеге начался в марте 1973 года. Присяжным потребовалось менее двух часов, чтобы вынести обвинительный вердикт, и Лири был приговорен к пяти годам в дополнение к двадцати, которые он отбывал на момент побега. На этот раз Фолсому предстояли тяжелые времена. Неустрашимая Джоанна предсказала, что Лири выйдет из тюрьмы через несколько недель. «Мы просто оставим наши тела…. Мы верим в чудеса», — сказала она репортеру. «Тимоти Лири — свободный человек… Он сильнее, чем когда-либо. Он счастлив».

Джоанна сняла квартиру на Телеграф-Хилл в Сан-Франциско и приступила к организации Комитета защиты Лири. Благотворительные мероприятия по сбору средств проводились в районе залива и Лос-Анджелесе, но она растратила все деньги на кокаин, украшения от Cartier и междугородние звонки своей матери в Испанию. Сумасбродные выходки Джоанны и разгульный образ жизни оттолкнули многих друзей Лири. Когда Аллен Гинзберг в сопровождении Джоанны и Лоуренса Ферлингетти навестил Тиму в Фолсоме, он предупредил, что она может быть своего рода «двойным агентом». Джоанна посмотрела на Тима и отмахнулась. «О, ты знаешь, он просто ненавидит женщин», — сказала она, очевидно, имея в виду гомосексуальность Гинзберга. Лири спросил Гинзберга, не возьмет ли он на себя руководство комитетом обороны, но Гинзберг был не в состоянии взять на себя такую тяжелую ответственность. Лири раздраженно всплеснул руками, как бы говоря: «Даже если она агент, она — все, что у меня есть».

В ноябре 1973 года Лири перевели из Фолсома в тюрьму Вакавилл, ранее являвшуюся местом проведения обширной программы ЦРУ по тестированию на наркотики. Находясь в Вакавилле, он узнал, что Деннис Мартино работал правительственным информатором и что у него с Джоанной были отношения. Мартино заключил сделку с BNDD после того, как они были арестованы в Кабуле. Как тайный нарколог, он сыграл важную роль в организации арестов по меньшей мере двух десятков человек, некоторые из которых были его старыми соратниками по временам, когда он торговал наркотиками в Братстве. Его добросовестная служба принесла ему несколько призовых очков, но контролеры Мартино отказывались снимать его с крючка, пока он не убедил Лири сотрудничать с федералами.

Для Лири подтверждение того, что самые близкие ему люди работали с его похитителями, должно было стать ужасным ударом. Джоанна в частном порядке утверждала, что на самом деле она двойной или тройной агент. По словам Мартино, она регулярно встречала маршалов США у дверей своей квартиры на Телеграф-Хилл в обнаженном виде, надеясь застать их в компрометирующих ситуациях; Мартино прятался в соседней комнате и записывал на пленку разговоры. Позже Джоанна рассказала Гинзбергу, что следила за федералами, чтобы шантажировать их, угрожая обнародовать различные «сделки», которые они предлагали для освобождения Тима.

Лири, тем временем, начал увядать под систематическим давлением, оказываемым его самыми близкими знакомыми. Мало-помалу Джоанна и Мартино приблизили его к прорыву, которого желали его тюремщики. Поворотный момент наступил в апреле 1974 года. Лири дал понять, что готов говорить. ФБР официально закрепило за ним оперативный псевдоним «Чарли Траш».

Лири защищал свое решение сотрудничать с федералами, ссылаясь на зрелище Уотергейта. Он сравнил свою собственную ситуацию с ситуацией президента Никсона, которому вскоре грозил импичмент за воспрепятствование правосудию и поведение, неподобающее главе государства.

— Ты должен сказать правду, — сказал Лири.

— Я не могу осуждать Ричарда Никсона за то, что он закрыл рот, потому что я закрываю свой рот. Меня не выпустят условно-досрочно, пока я не реабилитируюсь. Я не выйду за спину адвокатов. У меня была возможность проанализировать, как психолог, падение Никсона. У меня была возможность увидеть, что я заперт из-за того, как я играл в секреты. Я знаю, что некоторые люди могут пострадать. Но если я смогу рассказать свою историю и вытащить все это наружу, кармически, я думаю, что я свободен внутри. И если я свободен внугри, это отразится вовне…. Когда я смотрю на Сократа, я вижу, что все, чего они от него хотели, — это просто извиниться. Ему не нужно было пить цикуту. Может быть, если бы предложение было ядом, я бы приняла это, я не знаю. Но это тюрьма. Я крыса в лабиринте, смотрящая на дверь, ищущая другую дверь, а ее нет. Нравится тебе это или нет, но когда ты находишься в тюремной системе, ты выходишь оттуда через систему, если только ты не сбежишь, а это не сработало.

Лири подвергся допросу со стороны ФБР и Управления по борьбе с наркотиками (DEA), но большая часть предоставленной им информации уже была общеизвестна среди экспертов правоохранительных органов. Но у федералов было другое применение Лири. Им нужна была его помощь в организации ареста Джорджа Чулы, адвоката, который ранее защищал и Лири, и Братство вечной любви. Лири рассказал большому жюри, что Чула дала ему небольшой кусочек гашиша, когда они встретились в здании суда округа Ориндж в прошлом году. Джоанна также дала компрометирующие показания, описав встречу с Чулой, в ходе которой он якобы предложил ей марихуану и кокаин. Когда Джоанну спросили, почему она дает показания, она сказала большому жюри, что, по ее мнению, 99 % наркокультуры «представляют собой нечестных, лживых людей, [которые не знали], откуда они берутся и куда направляются». Впоследствии Чула был признан виновным в незначительном нарушении правил употребления марихуаны и отсидел сорок пять дней в тюрьме.

«Лири будет петь», — гласил заголовок в Chicago Tribune. Вскоре поползли слухи о массовом цирке с участием большого жюри, в котором Лири облапошил многих своих бывших коллег. В конце концов, одна из главных причин, по которой власти пошли на такие неприятности, чтобы заставить Лири сообщить, заключалась в том, чтобы все узнали об этом, чтобы посеять страх и недоверие среди политических и культурных активистов. Кроме того, это было бы способом разрушить их ценности — Верховный Жрец оказался бы таким же борцом за свою шкуру, как и все остальные. Средства массовой информации всегда цеплялись за Лири как за единственную фигуру, олицетворявшую психоделическое движение, и, выставляя его финком, вся субкультура была косвенно дискредитирована.

Хотя он настаивал на своей невиновности на «кармическом» уровне, те, кто чувствовал угрозу от его действий, придерживались другой точки зрения. «Я перевариваю новости о герре докторе Лири, свинье», — написал Эбби Хоффман, который ушел в подполье после того, как был арестован за хранение кокаина (что, по его словам, было подставой полиции). «Для меня очевидно, что он наговорил гестапо на свою гребаную сумасшедшую башку… Боже, Лири отвратителен. Это не просто вопрос того, чтобы быть стукачом, это вопрос того, чтобы стучать на людей, которые помогли тебе… Проклятия застревают у меня на устах…. Тимоти Лири — имя похуже, чем Бенедикт Арнольд».

18 сентября 1974 года в отеле Saint Francis в Сан-Франциско была созвана уникальная пресс-конференция, вызванная не только беспокойством, но и желанием узнать факты. Его спонсировала группа, называющая себя People Investigating Leary’s Lies, или PILL. Группа героев контркультуры, организованная и модерируемая журналистом Кеном Келли, обратилась к аудитории из почти двухсот человек. Джерри Рубин заговорил первым, излагая факты так, как они были ему известны. Хронология была расплывчатой, и уверенности было немного. Рубину стало интересно, что же на самом деле произошло с Лири. Промывали ли ему мозги в Вакавилле — тюрьме с репутацией жестокого обращения с заключенными по изменению поведения? Выжил ли только фантом Лири? Или его финкинг продемонстрировал, что он никогда по-настоящему серьезно не относился к своей политике? «Возможно, он испугался — испытал надлом эго, — предположил Рам Дасс, — или он, возможно, потерял контроль под давлением тюрьмы и у него развилось прямое параноидальное состояние, когда цель оправдывает средства».

Когда настала очередь говорить Аллену Гинзбергу, он начал с повторения ОМ в течение нескольких минут. Он написал кое-что для конференции под названием «Ом А Хум: 44 временных вопроса о докторе Лири». Эти вопросы, варьирующиеся от остроумных до параноидальных, выявили все противоречия, которые информация Лири представляла для Новых левых. Открытая тирада Гинзберга разошлась во все стороны, и в этом была ее цель — не защищать информатора, а проиллюстрировать, что конфликты левых и правых 1960-х годов больше не были черно-белыми, если они когда-либо были, и что пробелы в недавней истории Лири делают необходимым не просто разоблачать его.

«Должны ли мы перестать доверять нашим друзьям, как в гостиничном номере в Москве?» — спросил Гинзберг.

Является ли он заключенным российского образца, которого приводят на пресс-конференции в зал суда, моргающим при дневном свете после многих лет заключения в тюрьмах и месяцев отсутствия связи с внешним миром в одиночных камерах, когда не с кем поговорить, кроме контролирующих мысли полицейских следователей?… Похож ли он на Заббатхи Цви, Лжемессию, принятого миллионами евреев столетия назад, который покинул Европу ради Святой Земли, по пути был схвачен турками, которым сказали, что ему отрубят голову, если он не примет ислам, и таким образом принял Аллаха? Разве его последователи не разделились на секты, некоторые из которых утверждали, что это было мудрое решение?

Преувеличивает ли Лири и лжет, чтобы выстроить такие запутанные дела и заговоры, что власти проиграют все судебные процессы, свидетелем которых он станет, и его отпустят в неразберихе?… Пытается ли он очистить кармическую доску, создавая хипповский Уотергейт?… Джоанна Харкорт-Смит, его единственный контакт-представитель, секс-шпионка, агент-провокатор, двойной агент, истеричка ЦРУ, ревнивая тигрица или что?… Будут ли граждане арестованы, им предъявят обвинения, отправят в тюрьму за свободу Лири?… Разве старый клич «Освободите Тима Лири!» не актуален сейчас, как никогда?

Была открыта банка с червями. Среди радикалов свирепствовала паранойя, которые опасались, что Лири может говорить о любом количестве людей, с которыми он контактировал на протяжении многих лет. Некоторые обвиняли Лири в том, что он перебежчик, другие направляли свой гнев на правительство и систему уголовного правосудия. Дискуссия становилась все более ожесточенной по мере того, как день подходил к концу. На всеобщее обозрение были выставлены признаки распада — страх, отступления, растерянность, негодование, враждебность. «1960-е окончательно умерли», — сказал Кен Келли после закрытия конференции. «Это были всего лишь похороны».

Пока Лири сидел в тюрьме, его бывший покровитель Билли Хичкок запутался в юридической неразберихе, которую сам же и заварил. Правительству потребовалось почти четыре года, чтобы собрать достаточно доказательств, чтобы предъявить обвинение молодому наследнику Mellon в уклонении от уплаты подоходного налога. Ему также были предъявлены обвинения в злоупотреблениях на фондовом рынке. Длительный тюремный срок казался почти неизбежным, если только он не заключит сделку с властями. Он позвонил Тиму Скалли, который несколько лет назад ушел из кислотного бизнеса, и объяснил ситуацию. Был бы Скалли также готов пойти на сделку и, возможно, спасти свою шкуру? Конечно, нег. Хичкок был предоставлен сам себе. В марте 1973 года он сдался в офисе федерального прокурора в Нью-Йорке и предложил поговорить о Братстве Вечной любви в обмен на снисхождение.

В следующем месяце Хичкок был в Сан-Франциско, давая показания перед большим жюри по делу о ЛСД-заговоре Братства. Он рассказал все, что знал, назвав всех ключевых фигур, с которыми был связан в торговле наркотиками на протяжении многих лет. Он также назвал швейцарские и багамские банки, которые использовались для отмывания доходов от продажи наркотиков. Этой информации было как раз достаточно, чтобы присяжные предъявили обвинение Скалли и его бывшему партнеру Нику Сэнду, которые были задержаны ранее в том же году в подпольной нарколаборатории в Сент-Луисе. В ближайшие месяцы оба предстанут перед судом за производство и распространение ЛСД.

Пока обвинение готовило дело против Сэнд и Скалли, представители DEA предстали перед Судебным подкомитетом Сената и обрисовали масштабы заговора «Братства». «Во многих отношениях, — сказал директор DEA Джон Бартельс, — эволюция деятельности членов» Братства вечной любви «по незаконному обороту наркотиков является трагической иллюстрацией цинизма, в который впала молодежная наркореволюция середины 1960-х».

На пике своего развития, по данным DEA, в организации насчитывалось около трех тысяч членов, и она действовала «практически неприкосновенно» до 1971 года, когда федеральные власти и власти штата начали свое расследование. С тех пор, как сообщили сенаторам, расследование «Братства» привело к аресту более ста человек, включая Тимоти Лири, которого неточно назвали основателем группы. Были конфискованы четыре фабрики по производству ЛСД, а также три тысячи пятьсот граммов кислоты в порошкообразной форме (что эквивалентно четырнадцати миллионам доз), пресс для изготовления таблеток, шесть заводов по производству гашишного масла, 546 акров собственности в Южной Калифорнии и значительное количество марихуаны, кокаина, пейота и амфетамина. Кроме того, 1 800 000 долларов наличными были либо изъяты, либо находились в иностранных банках. В заключение представители DEA выступили с предложением увеличить бюджет, и Конгресс послушно согласился.

Дело против Братства кислотников-химиков дошло до суда в Сан-Франциско в ноябре 1973 года и длилось тридцать девять дней. Судебный процесс натравил Билли Хичкока на его бывших коллег, Сэнда и Скалли, которые обвинялись в том, что были крупнейшими поставщиками ЛСД в США в конце 1960-х годов. Поскольку Хичкоку уже был предоставлен иммунитет, стратегия защиты заключалась в том, чтобы возложить всю вину на него, изображая его как «мистера Бита», который единолично руководил всей операцией с кислотой. Хичкок, со своей стороны, попытался пройти тонкую грань, предоставив ровно столько информации, чтобы удовлетворить обвинение, но недостаточно для вынесения обвинительного приговора подсудимым. (Он даже выделил деньги на оплату юридических услуг Скалли.) Шумиха, вызванная судебным процессом, выкристаллизовалась в сенсационную статью Мэри Джо Уорт «Спекулянты кислотой», опубликованную «Виллидж Вуд». В статье Лири изображался торговцем с Мэдисон-авеню, который прикрывался деньгами Хичкока. Все психоделическое движение, по словам Уорта, было не более чем аферой, совершенной жадной до прибыли кликой.

Но это было не то впечатление, которое Сэнд и Скалли произвели на слушателей. Оба они производили впечатление удивительно идеалистичных парней, которые ввязались в торговлю наркотиками из альтруистических побуждений. Когда Сэнд был арестован, полиция обнаружила бумаги, содержащие формулы более ста психоделических соединений, неизвестных широкой публике. Он и Скалли утверждали, что произведенный ими наркотик был не ЛСД-25, а родственным соединением, известным как ALD-52, которое не было незаконным просто потому, что полицейские никогда о нем не слышали. Изобретательность, однако, не была убедительной защитой, и ей не удалось повлиять на присяжных.

Хичкок не был особенно убедительным свидетелем на процессе в Сан-Франциско. Он признал, что его собственное употребление наркотиков было обширным, и перечислил все вещества, с которыми он экспериментировал на протяжении многих лет, включая ЛСД и героин. Мистер Билли уже признал себя виновным в уклонении от уплаты подоходного налога и нарушении правил SEC, но он еще не был приговорен по этим обвинениям. Защита утверждала, что Хичкоку было обещано снисхождение в других его делах, если он солгал в этом. Хотя он признал, что четыре раза лжесвидетельствовал в ходе расследований Налоговой службы и SEC, а также перед федеральным большим жюри присяжных, его показания были признаны достаточно надежными, чтобы отправить обоих подсудимых за решетку. Скалли получил двадцать лет, Сэнд — пятнадцать, а Хичкок получил пятилетний условный срок, штраф в размере 20 000 долларов и церемониальный шлепок по запястью.

Сэнд отказался от залога и исчез во время рассмотрения апелляции, оставив Скалли на произвол судьбы. Адвокаты Скалли настаивали на неправильном судебном разбирательстве, но проиграли. Находясь в федеральной тюрьме на острове Макнил, штат Вашингтон, он стал образцовым заключенным, разработав компьютерную систему для персонала и оборудование биологической обратной связи, чтобы помогать наркоманам и инвалидам. Это помогло ему добиться досрочного освобождения в 1979 году. Незадолго до своего освобождения из тюрьмы Скалли был назван Молодой Торговой палатой Вашингтона Человеком года за свои научные инновации.

Как оказалось, Скалли отбыл более длительный тюремный срок, чем любой другой человек, связанный с Братством Вечной любви. По меньшей мере двадцать членов Братства выбрали путь бегства, пока против них рассматривались обвинения в торговле наркотиками. Одним из исчезнувших был Рональд Старк, таинственный предприниматель, взявший на себя ведущую роль в незаконной торговле кислотой. В ноябре 1972 года группа агентов 1RS и BNDD посетила его нарколабораторию в Брюсселе, но Старка нигде не было. Позже ему было предъявлено обвинение — но так и не было привлечено к ответственности — как соучастнику дела Сэнд-Скалли.

Тот факт, что Старк разыскивался в США за наркопреступность, вряд ли помешал его международным эскападам. В 1970-е годы он проводил большую часть своего времени в Италии, развлекаясь с сицилийскими мафиози, сотрудниками секретной службы и политическими экстремистами крайне левого и крайне правого толка. Выходки Старка завели его далеко. Время от времени он ездил в регион Баальбек в Ливане, где вел переговоры с мусульманской сектой шиитов о поставках гашиша. Старк утверждал, что был деловым представителем имама Муссы Садра, могущественного шиитского военачальника, который контролировал обширные плантации гашиша и частную армию численностью в 6000 человек. Утверждалось, что на территории, находящейся под его властью, находятся тренировочные лагеря, используемые Организацией освобождения Палестины и другими террористическими группами.

Вернувшись в Италию, Старк снял небольшую квартиру во Флоренции. Но останавливался там редко, предпочитая шикарные отели Рима, Милана, Болоньи и других городов. Днем он вел себя как безупречный и успешный бизнесмен. Вечером он надевал выцветшие синие джинсы и рабочую рубашку и общался со студентами-радикалами и другими экстремистами. Вращаться в левых кругах не было чем-то новым для Рональда Старка. У него был талант появляться там, где назревали проблемы. Американский эмигрант столкнулся с ним на улицах Парижа во время пика восстания в Сорбонне в 1968 году. В Лондоне он часто посещал клубы и бары, которые были притонами диссидентствующих элементов, и впервые появился в Милане «жаркой осенью» 1969 года, когда массовые студенческие демонстрации и забастовки рабочих почти парализовали Италию. Более того, Старк был близок с лидерами Братства, которые пожертвовали деньги Weather Underground на побег Тимоти Лири из тюрьмы.

В какую бы игру ни играл Старк, она приняла крутой оборот в феврале 1975 года, когда итальянская полиция получила анонимный телефонный звонок о мужчине, продающем наркотики в отеле в Болонье. Несколько дней спустя в Гранд-отеле Baglioni они арестовали подозреваемого в хранении 4600 килограммов марихуаны, морфина и кокаина. У подозреваемого был британский паспорт на имя мистера Терренса В. Эбботта. Итальянские следователи вскоре обнаружили, что «мистер Эбботт» на самом деле был Рональдом Старком. Среди его вещей был ключ от банковской ячейки в Риме, в которой хранились документы по изготовлению ЛСД и синтетической версии кокаина. Там также был флакон с жидкостью, которую ученые не смогли точно идентифицировать (они предположили, что это что-то вроде ЛСД). Среди других предметов, изъятых полицией, были письма от некоего Чарльза К. Адамса, написанные на канцелярских принадлежностях с фирменным бланком американского посольства в Лондоне. Сообщения от Адамса, сотрудника дипломатической службы, начинались с конфиденциального «Дорогой Рон» и были адресованы в лабораторию Старка по производству наркотиков в Брюсселе, которая подверглась налету осенью 1972 года группы американских агентов.

Если контакты Старка с персоналом американского посольства было трудно понять, то его связь с некоторыми из самых известных террористов Италии была не менее любопытной. Весной 1976 года, находясь в тюрьме Дон Боско в Пизе, Старк подружился с Ренато Курчио, высокопоставленным лидером «Красных бригад», которые преследовали Италию с начала 1970-х годов. Курчио и его радикальные соратники, очевидно, понятия не имели, что Старк американец, когда посвятили его в свои тайны. Как только ему удалось проникнуть в подпольную террористическую сеть, Старк попросил тюремных чиновников организовать встречу с главным прокурором Пизы. Он сказал, что Курчио рассказал ему о заговоре с целью убийства судьи Франческо Коко из Генуи, который должен был председательствовать на процессе над пятьюдесятью членами «Красных бригад». Ходили также разговоры о похищении видного итальянского политика, который жил в Риме. В июне 1976 года судья Коко был убит, как и предсказывал Старк. (Альдо Моро, пятикратный премьер-министр Италии, возможно, был другой жертвой. Имя Старка позже всплывет в связи с похищением и казнью Моро.)

Переведенный в тюрьму в Болонье, Старк продолжал расширять свои контакты с террористами. В течение этого периода к нему постоянно приходили посетители из британского и американского консульств. (Любопытно, что правительство США никогда не настаивало на его экстрадиции, хотя он разыскивался по обвинению в торговле наркотиками, связанному с Братством вечной любви.) Старк также регулярно общался с представителями ливийского дипломатического корпуса и провел серию встреч с сотрудниками итальянской секретной службы. Документы показывают, что он находился в прямом контакте с генералом Вито Микели, который получил 800 000 долларов от ЦРУ в начале 1970-х годов, занимая пост начальника итальянской военной разведки. Позже Микели был замешан в серии попыток неофашистского государственного переворота в Италии.

Конечно, это было настоящее жонглирование, и судья в Болонье в конце концов приговорил Старка к четырнадцати годам тюремного заключения и штрафу в размере 60 000 долларов за незаконный оборот наркотиков. На апелляционном процессе Старк снова сменил личность, на этот раз представившись «Хоури Али», радикальной палестинкой. Свободно владея арабским языком, он изложил подробности своей автобиографии, объяснив, что был членом международной террористической организации со штаб-квартирой в Ливане под названием «Группа 14». Апелляция Старка провалилась, и его отправили обратно в тюрьму. Но итальянская полиция вновь проявила интерес к его делу после того, как они схватили Энрике Пагеру, еще одного лидера террористов, который знал Старка. Во время ареста Пагера держал в руках нарисованную от руки карту лагеря ООП в Ливане. По признанию Пагеры, карта была получена от Старка, который также предоставил рекомендательное письмо в зашифрованном виде. Цель, по словам Пагеры, состояла в том, чтобы установить связь с террористической организацией, которая планировала атаковать посольства.

В июне 1978 года Грациано Гори, магистрату Болоньи, было поручено расследовать и прояснить связи Старка с США, арабами, итальянскими террористами и другие загадки. Несколько недель спустя Гори погиб в автомобильной катастрофе. Впоследствии итальянское правительство обвинило Старка в «вооруженном бандитизме» за его роль в пособничестве террористической деятельности. Но он так и не предстал перед судом по этим обвинениям. Верный себе, Старк исчез из поля зрения вскоре после того, как был освобожден из тюрьмы в апреле 1979 года по приказу судьи Джорджио Флоридиа в Болонье. Решение судьи было экстраординарным: он освободил Старка из-за «впечатляющей серии скрупулезно перечисленных доказательств» того, что Старк на самом деле был агентом ЦРУ. «Многие обстоятельства свидетельствуют о том, что с 1960 года Старк принадлежал американским секретным службам», — заявила Флоридия.

Факты о Рональде Старке вызывают больше вопросов, чем дают ответов. Был ли он оперативником ЦРУ в те дни, когда занимался торговлей наркотиками? Или шпионская связь была просто работой блестящего мошенника, который разыграл оба конца в свою пользу? Итальянская парламентская комиссия недавно опубликовала обширный доклад о внутреннем терроризме, который включал раздел под названием «Дело Рональда Старка». Комиссия утверждала, что Старк был авантюристом, которого использовало ЦРУ. Но трудно найти доказательства того, когда именно начались его шпионские подвиги. Если Старк был связан с ЦРУ с 1960 года, как предположила судья Флоридия, то вся операция «Братства» с ее разветвленными контрабандными и финансовыми сетями должна быть истолкована по-новому. «Возможно, он был нанят американским разведывательным агентством, которое хотело видеть на улицах больше психоделических препаратов», — признала Скалли. «С другой стороны, он мог обмануть ЦРУ точно так же, как обманул всех остальных».

Размышляя о шестидесятых, удивительное количество ветеранов контркультуры поддержали идею о том, что ЦРУ массово распространяло уличную кислоту, чтобы подорвать политический потенциал молодежного бунта. «ЛСД делает людей менее компетентными», — утверждает Уильям Берроуз. «Вы можете видеть их мотивацию заводить людей. Очень часто нет необходимости в чем-то большем, чем просто небольшой толчок. Сделайте это доступным, и средства массовой информации подхватят это, и вот оно. Им не придется сильно высовываться».

Берроуз был одним из первых, кто заподозрил, что увлечение кислотой 1960-х могло быть сфабрикованным явлением — этого мнения придерживался Джон Синклер, бывший лидер «Белой пантеры», который когда-то воспевал ЛСД как революционный наркотик. «Для меня это имеет смысл», — заявил Синклер. «В то время мы думали, что в результате нашей деятельности, вдохновленной ЛСД, произойдут великие вещи. И, конечно, этого не произошло… Они были там, наверху, и передвигали это дерьмо повсюду. Внизу, на улице, никто не знал, что происходит».

Даже Кен Кизи, который все еще рассматривает ЛСД в положительном свете, не стал бы отвергать возможность того, что ЦРУ могло вмешаться в торговлю наркотиками. «Могло быть», — признал Кизи. — «Но, с другой стороны, они давали нам сливки, и как только вы их увидели, вы понимаете, насколько они хороши. И как только ты поймешь, насколько это хорошо, ты поймешь, что они никогда не смогут отнять это у тебя. Они никогда не смогут отнять эту силу».

Почти за десять лет до того, как Кизи познакомился с психоделиками в рамках финансируемого правительством исследования наркотиков в Пало-Альто, ЦРУ предприняло серьезные усилия по превращению ЛСД в эффективное оружие контроля сознания. Программы ЦРУ по модификации поведения были ориентированы как на местное, так и на иностранное население; целями были отдельные лица и большие группы людей. Но каким образом ЛСД может быть использован для манипулирования человеком, не говоря уже о субкультуре или общественном движении? ЛСД — это не вещество, вызывающее привыкание, как героин, которое трансформирует целые сообщества и превращает городские трущобы в места человеческого рабства. В то время как опиаты вызывают предсказуемую реакцию, как фармакологическую, так и социальную, это не обязательно относится к психоделикам. Таким образом, эффективность кислоты как инструмента социального контроля является довольно шатким предположением.

ЦРУ пришло к пониманию этой фундаментальной истины об ЛСД только после многих лет интенсивных экспериментов. Сначала исследователи ЦРУ рассматривали ЛСД как вещество, вызывающее специфическую реакцию (тревогу), но последующие исследования показали, что «установка» были важными факторами, определяющими ее действие. Это открытие сделало наркотик менее надежным в качестве оружия маскировки, и ЦРУ использовало ЛСД в реальных операциях — в качестве вспомогательного средства при допросах и дискредитирующего агента — лишь на ограниченной основе во время холодной войны. К середине 1960-х Агентство практически прекратило свои внутренние кислотные испытания в пользу более мощных химических веществ, таких как BZ и родственные производные, которые, как было показано, более эффективны в качестве выводящих из строя средств. Но это не означало, что ЦРУ полностью утратило интерес к ЛСД. Вместо этого акцент сместился на более широкие вопросы, связанные с социальным и политическим воздействием препарата. Ряд аналитических центров, связанных с ЦРУ, начали изучать взаимосвязь между массовой психоделической сценой и Новыми левыми.

Точное расследование показало бы, что значительное количество уличной кислоты впервые появилось вокруг университетских городков и богемных анклавов в 1965 году. Это был исключительно творческий период, отмеченный новой напористостью молодых людей. ЛСД усилил дух бунтарства и помог катализировать ожидания многих относительно значительно расширенных перспектив. Социальная среда, в которой употреблялись наркотики, способствовала формированию преступного сознания, которое было неотъемлемо от развития всей молодежной культуры, в то время как употребление наркотиков способствовало распространению недовольства, имевшего значительные политические последствия. Само выражение молодежного бунта было под влиянием химических веществ, изменяющих сознание, и усилено ими. ЛСД и марихуана сформировали арматуру многогранного восстания, щупальца которого достигли высот растворяющего эго бреда, восстания, в такой же степени связанного с сексуальным и духовным, как и с чем-либо традиционно политическим. Это был момент великого предвкушения, и те, кто маршировал в этом великом дионисийском рэп-танце, были уверены, что если они поставят ногу на историю, то история, несомненно, сдвинется с места.

Но к концу десятилетия настроения резко изменились, и политическая удача Новых левых быстро пошла на спад. Для этого было много причин, не последняя из которых заключалась в тайном вмешательстве ЦРУ, ФБР и других шпионских агентств. Междоусобные конфликты, разорвавшие Движение на части, были частично спровоцированы подрывной деятельностью правительства. Но такое вмешательство было бы гораздо менее эффективным, если бы не врожденная уязвимость Новых левых, которые подчеркивали как индивидуальную, так и социальную трансформацию, как если бы они были двумя сторонами целостного культурного перехода, обрядом перехода между смертью и трудным рождением. «Мы все вместе оказались в любопытном месте», — вспоминает Майкл Россман.

По мере того как политика становилась культурной, мы поняли, что в нее были вовлечены более глубокие силы, чем те, которые до сих пор назывались или на которые намеренно обращали внимание. Мы плыли по течению в вопросах и потенциалах: организационный распад Движения как политического органа был внешней эмблемой концептуальной непоследовательности, неспособности синтезировать адекватную систему понимания (и программу) для воплощения всего, что, как мы пришли к пониманию, было необходимо для трансформации, к которой мы стремились.

Вскрытие участников молодежного движения показало бы, что смерть наступила в результате множества заболеваний, некоторые из которых были причинены самим себе, другие — извне. Был парамилитарный вирус, который пришел как чума после Чикаго, вирус, переданный провокаторами и другими правительственными фанатиками, которых приветствовали собственные подстрекатели Движения. Последовали жестокие репрессии против всех форм инакомыслия, в то время как бытовое насилие транслировалось в телевизионных новостях как ежевечерний контрапункт ужасающим событиям во Вьетнаме.

Именно война, больше, чем что-либо другое, довела активистов до грани отчаяния. Если бы не война, легионы антиавторитар-ной молодежи никогда бы не вынесли тоталитарного стиля догматических безумцев и воинствующих безумцев, которые объединились, чтобы взорвать все это дело.

«То, что ниспровергло десятилетие шестидесятых, — согласно Мюррею Букчину, — было именно проникновением традиционных радикальных мифов, политических стилей, чувства срочности и, прежде всего, повышенным метаболизмом, настолько разрушительным по своим последствиям, что ослабило сами корни» движения«, хотя и способствовало росту его рейтинга». В этом отношении широкое использование ЛСД внесло значительный вклад в упадок Новых левых, поскольку оно усилило метаболизм политического тела и ускорило все происходящие изменения — положительные и отрицательные, во всех их противоречиях. В своем раскрученном состоянии Новым левым удалось свергнуть одного президента и помешать другому нанести ядерный удар по Северному Вьетнаму Конечно, это были грандиозные достижения, но Движение сгорело само по себе в процессе. Оно так и не смогло совладать со своей собственной интенсивностью; оно также не смогло сбиться с курса и удержаться на разумном политическом пути.

В пьянящие моменты конца 1960-х годов многие радикалы чувствовали, что находятся на пороге катастрофического переворота, неминуемого разрыва, тотальной революции. В мире их грез апокалипсис никогда не был за горами. Мания величия, которую они испытывали, усиливалась психоделическими препаратами до такой степени, что некоторые чувствовали себя наделенными магической силой. Они хотели изменить мир немедленно — или, по крайней мере, так быстро, как ЛСД может изменить сознание человека. Вырывая импульс к революционизму из контекста, acid ускорила процесс, в результате которого Движение расклеилось. Этот процесс затронул даже активистов, которые никогда не употребляли ЛСД.

Употребление ЛСД среди молодежи в США достигло пика в конце 1960-х, вскоре после того, как ЦРУ инициировало серию тайных операций, направленных на подрыв, дискредитацию и нейтрализацию Новых левых. Было ли это просто историческим совпадением, или Агентство действительно предприняло шаги для содействия незаконной торговле кислотой? Неудивительно, что представители ЦРУ сразу отвергают такое предположение. «Мы не преследуем американских граждан», — заявил бывший директор ЦРУ Ричард Хелмс Американскому обществу редакторов газет в 1971 году. «Нация должна в какой-то степени принять на веру, что мы, возглавляющие ЦРУ, — благородные люди, преданные служению нации».

Заверения Хелмса вряд ли утешительны в свете его собственной роли главного зачинщика операции «МК-Ультра», в ходе которой ничего не подозревающих американцев использовали в качестве подопытных кроликов для тестирования ЛСД и других веществ, изменяющих сознание. Во время пребывания Хелмса на посту директора ЦРУ Агентство провело масштабную незаконную внутреннюю кампанию против антивоенного движения и других диссидентских элементов в США. Новые левые были в руинах, когда Хелмс ушел из Агентства в 1973 году. Большинство официальных документов, относящихся к проектам ЦРУ по борьбе с наркотиками и контролю над сознанием, были в срочном порядке уничтожены по приказу Хелмса незадолго до его ухода. Файлы были уничтожены, по словам доктора Сиднея Готлиба, начальника технической службы ЦРУ, из-за «растущей проблемы с бумагой». В процессе были утеряны многочисленные документы, касающиеся оперативного применения галлюциногенных препаратов, включая все существующие копии секретного руководства ЦРУ под названием «ЛСД: некоторые непсиходелические последствия».

Что Хелмс пытался скрыть? Массовое уничтожение этих меморандумов наводит на мысль, что, возможно, в программе ЦРУ по производству ЛСД было нечто большее, чем откровения, которые стали известны во время постуотергейтской уборки в середине 1970-х годов. Конечно, крайне маловероятно, что ЦРУ когда-либо составило бы документ с «неопровержимым доказательством», описывающий детали заговора с целью сбросить миллионы единиц кислоты на черный рынок. Также маловероятно, что Агентство предвидело каталитическое воздействие ЛСД и его разрушительное воздействие на молодежное движение. ЦРУ не является всеведущей, монолитной организацией, и нет веских доказательств того, что оно организовало великий ЛСД-заговор. (Как и в большинстве теорий заговора, такой сценарий значительно переоценивает изощренность предполагаемого преступника.) Во всяком случае, кажется, что такое сложное и многогранное социальное явление, как психоделическая субкультура, находилось вне контроля какого-либо отдельного человека или организации.

Но есть еще загадочная сага о Рональде Старке, которая требует какого-то объяснения. Как отличить международного мошенника, пользующегося доверием, от шпиона под глубоким прикрытием, когда обе профессии основаны на притворстве и обмане? Старк был человеком, который процветал в тайном мире преисподней, где «факты стираются артефактами», как писал Норман Мейлер о метафизике шпионажа, и «каждая истина обязана жить в своем отрицании». Он появился на психоделической сцене подобно метеору и произвел больше кислоты, чем любой другой подземный источник с 1969 по 1972 год.

Продолжая свои подвиги в качестве химика по производству ЛСД, он регулярно общался с персоналом американского посольства и неоднократно намекал на связи с разведывательным сообществом. В какой-то момент он рассказал коллеге, что закрыл свою лабораторию по производству ЛСД во Франции по наводке ЦРУ. Он также посещал радикальные окраины Парижа, Лондона и Милана в период расцвета молодежного восстания.

Что все это значит? Был ли Старк наемным провокатором или фанатичным партизаном, способным совместить бомбы и ЛСД? Когда ЦРУ узнало о его роли наркоторговца и допускалась ли его деятельность из-за того, что он передавал Агентству информацию о контркультуре и радикальных левых? Хотя крайне маловероятно, что ЦРУ было бы вовлечено в торговлю уличной кислотой в рамках политики, совсем не обязательно, что прекращение потока ЛСД на черном рынке также было особым приоритетом. Возможно, лучшим объяснением является то, что некоторые чиновники ЦРУ были готовы потворствовать подвигам Старка в торговле наркотиками до тех пор, пока он выполнял функции информатора.

Имя Старка вновь всплыло в 1982 году, когда он был арестован в Голландии по обвинению в незаконном обороте гашиша, кокаина и героина. В следующем году он был без помпы депортирован в Соединенные Штаты, где все еще находился в розыске по обвинению в торговле наркотиками, связанному с делом о заговоре «Братства вечной любви». Все дело было улажено настолько скрытно, что пресса так и не узнала о его возвращении. Старк провел несколько месяцев в тюрьме Сан-Франциско, пока министерство юстиции США не сняло обвинения, заявив, что прошло слишком много лет для судебного преследования по этому делу. В декабре 1984 года он умер от сердечного приступа, оставив других размышлять о его неоднозначном наследии.

Прежде всего, Рональд Старк остается необычайной международной загадкой. «Гений, но измученная душа» — так охарактеризовал его итальянский судья. Даже если он никогда не был ничем иным, как блестящим частным оператором, его замечательная карьера иллюстрирует запутанную сеть шпионажа, преступности и экстремистской политики, которая является неотъемлемой частью тайной истории ЛСД — истории столь же дикой и запутанной, как и сам наркотик. Действительно, как писал Хантер Томпсон, «историю трудно понять из-за всей этой наемной ерунды, но даже не будучи уверенным в «истории», кажется вполне разумным думать, что время от времени энергия целого поколения достигает апогея в длинной прекрасной вспышке по причинам, которые никто по-настоящему не понимает в то время — и которые никогда не объясняют, оглядываясь назад, что на самом деле произошло».