До виллы они добрались через двадцать минут, но выяснить тайну не удалось. Эдуар сообщил, что Жанна отправилась в Грас с Джоном Маршаллом.

— Зайди туда, — сказала ему Жанна, показав на часовню, — и изучи трех Рубенсов. Ты просто обязан это увидеть. А я куплю розовую воду и встречу тебя здесь.

«Здесь» оказалось кофейней со столиками, расставленными по всей площади.

Джон Маршалл отправился делать, как ему повелели, Жанна купила розовую воду (которую спокойно могла бы купить в Антибе внизу), и ожидая его возвращения уже десять минут сидела в кафе, разложив покупки перед собой на столике.

«Прелестный образец ХХ века», — написал о ней прошлой зимой в Париже один журналист, и с этим трудно было поспорить. Посетители кафе завороженно глядели, как Жанна задрала подол платья, плеснула розовой водой на нижнюю юбку, достала зеркальце и безнадежно посмотрелась в него (все было тщетно). А затем, откинувшись на спинку стула, подозвала официанта и заказала вермут. Какой-то американец сказал жене: «Если бы ее можно было экспортировать, Франция решила бы свои проблемы», а жена ответила: «И сколько же она платит за свой гардероб?»

Жанна посмотрела через площадь и на мгновение нахмурилась. Правильно ли она себя вела? Вся цель экспедиции, как они задумали с кузеном Эдуаром, сводилась к тому, чтобы показать Джону Маршаллу, что вне морской стихии она рассудительна, обаятельна, не слишком умна, простодушна, открыта, чуть легкомысленна — словом, обыкновенная, честная девушка. Чтобы, когда придет час, внушать безграничное доверие. Ей подумалось, что так она выходит какой-то скучноватой. Если так, в том целиком вина Доссены. Она не могла избавиться от этой мысли. Джон Маршалл был всем, чего ей требовалось: галантный, обаятельный, может быть, даже слишком внимательный.

Дедушка бы не одобрил. «Если задумываешь операцию, — говаривал он, — все ее части должны быть идеальны». Особенно если речь идет о его «Венере». Дедушкиной «Венере». Его вечном раздражителе. Той операции, которая должна была стать его шедевром. Суждено ли теперь ей стать шедевром Жанны? Если великая традиция дома Бонне продолжится, то лишь ее усилиями. Ее отец и тетя не рискнут заниматься такой опасной вещью, как «Венера».

Жанна пригубила вермут и снова посмотрела через площадь. Джона Маршалла все не было. «Как долго можно пыриться всего на трех Рубенсов?» — подумала она.

Она никогда не забудет дедушкиного гнева на римских дилеров, торговавших работами Доссены. «Из-за жалких десяти тысяч лир, — бушевал он, — они упустили состояние. Десять тысяч лир — и ничего бы не случилось. Если бы я узнал вовремя…» Но он не узнал, и скандал грянул, облетев весь мир за неделю.

«Он был сущим ребенком, — говаривал дедушка, — таким наивным. Великий человек, великий скульптор».

Когда шум утих, критики с этим мнением согласились. Доссена был «великим скульптором эпохи Возрождения», «великим скульптором Греции» — в этом не было сомнений. Его единственный недостаток заключался в том, что он работал в двадцатые годы двадцатого века. И тайком.

Доссена был фальсификатором, а не поддельщиком, он не нажил на своих работах миллионов. Он копировал не линии древних авторов, а их душу. «Если не скандал, — считал дедушка, — не догадался бы никто».

Вероятно, до конца никто и не догадался до сих пор. Доссена за десять лет изваял так много, что, по правде, любая одна скульптура без несомненной родословной, проданная в то время, может оказаться его творением. Бесчисленные коллекционеры и музеи в Европе и Америке платили миллионы долларов за его работы. Одна статуэтка могла принести тысяч сто пятьдесят.

И все же денег у него не водилось. Возможно, он знал, как на нем наживаются, но не жаловался.

По крайней мере, пока не умерла его жена. Хоронить было не на что. Он пошел к своим торговцам и попросил помочь. Они отказали. Тогда Альчео Доссена вспылил в единственный раз за всю свою тихую, странную жизнь. Он подал в суд на дилеров и назвал их имена. Игра была окончена.

Некоторое время он был знаменит, а затем стал курьезом. Когда он умер, его забыли.

«Но не я, — думала Жанна, — не я».

— Ты прекрасно пахнешь, — вдруг сказал Джон Маршалл с соседнего стула.

Жанна очнулась и медленно повернула к нему голову. — Так и было задумано, — сказала она.

Джон Маршалл заказал вермут, и они стали болтать, глядя на прохожих.

В этот день все казалось не таким, как прежде. Жанна мгновенно вошла в роль «внучки своего деда». Она осыпала его обаянием словно дротиками — без промаха, без пощады. «Каждая часть операции должна быть безупречной».

Джон Маршалл таял. Будто эта городская площадь — нет, вся Франция — стала уютной гостиной Жанны, а он ее единственным гостем. Он чувствовал себя желанным, восхищенным, разнежившимся; впервые с тех пор, как он покинул друзей в Сицилии, он не чувствовал себя чужаком, беседующим с чужаками.

«Нельзя, чтобы этот Грасс превратил меня в камень», — пришло ему в голову. Затем он очнулся. И подумал: разве это возможно — встретить девушку, которая так хороша собой и при этом знает, что такое «Утрехтская Псалтырь», барочный фасад или художник Брак? Это был разговор с богиней о его призвании. Он расцветал.

Как он писал позже отцу: «Могу только сказать, что по дороге домой мы остановились и бродили по плантации розовых кустов размером в десять акров. И, глядя эту девушку среди цветов, я подумал „вот оно! Решайся“. Но, как известно, поле роз полно терний, к тому же нас мог увидеть любой прохожий, и момент был упущен. Жанна, конечно, девушка из хорошей семьи, но я все время говорю себе, что такими же были Мелизанда, Элоиза, Франческа и Изольда. Вот Тристан мыслил верно, он не медлил. И на той скале в Корнуолле их тоже мог увидеть любой прохожий, да и там было до крайности неудобно. Оправдаться могу лишь тем, что рядом с замком Тинтагелем шоссе не было и свидетелей было значительно меньше, чем на главной дороге из Грасса в Канны. Ну, это все мечты…»

Оба сочли день удачным

Вечер же, по крайней мере для Жанны, удачным не стал.

— Ну, объяснись, дорогая, — сказал отец.

Они были в мастерской, потайной комнате, куда можно было войти только через скрытую панель в гардеробной Шарля Бонне, — комнате, всегда служившей для семейных советов. Там было чисто и опрятно: большие удобные верстаки, комфортные кресла, хорошее освещение. А теперь на полу у стены стоял ящик, в котором лежала «Венера».

Собрались все: Шарль Бонне, его сестра, Эдуар, Жанна и повар Луи Добрей. Луи был давним и важным членом семьи; много лет он состоял другом и сотрапезником дедушки Бонне. Луи был рисовальщик, верней был им когда-то: теперь он редко рисовал. Рисовал он в стиле Родена. В Америке 1920-х годов на рисунки Родена был большой спрос, все жаждали их иметь. А ведь число рисунков, которые Роден создал, было ограничено, количество же рисунков, которые мог сделать Луи — напротив.

Несколько лет они с дедушкой Бонне наслаждались этим успехом, но потом спрос упал — все вдруг захотели Утрилло, а как Луи ни старался, он не мог написать удовлетворительного Утрилло. Поэтому Луи обратился к своему второму призванию — кулинарии. Так он стал частью семьи Бонне, последней и почитаемой связью с прошлым, вторым дедушкой, с которым советовались обо всем. Он был жилист, носил жидкие усики, и всегда был одет в бледно-серый костюм, зимой и летом.

— Да, — сказал Луи, — мы ждем с замиранием сердца.

Жанна нахмурилась:

— Столько нужно объяснить. Ведь никто здесь, кроме Эдуара, ничего не смыслит в море?

— Как ты можешь так говорить? — возразила графиня. — Я превосходный моряк. Я хожу на лодках с пяти лет.

— Нет, нет, — сказала Жанна. — О подводном мире. О том, что на дне.

— Смиренно каемся, — сказал Шарль Бонне, — хотя, возможно, мне не стоило бы говорить за Луи…

Луи пожал плечами:

— Я не обращаю на воду внимания. Вообще о ней не задумываюсь, хотя морские пейзажи делать никогда не любил.

— А как же мой милый маленький Буден? — сказала графиня. — Ведь это морской пейзаж.

— Не отвлекайтесь, — сказала Жанна. — Морское дно на самом деле музей. Вероятно там сохранилось больше произведений искусства, чем на суше.

Шарль Бонне откинулся на спинку стула.

— Корабли тонут в Средиземном море уже две с половиной тысячи лет, — сказала Жанна. — В античные времена, а они-то нам и нужны, корабли были небольшими. Маяков не было, если не считать костров на вершинах, которые гасли во время дождей. Моряки старались не терять берег из виду, а ночью приставали к земле. Поэтому, когда один из таких кораблей натыкался на скалу или тонул во время внезапного шторма, это случалось близко к берегу. Следовательно, они здесь, — она указала рукой, — рядом. Их грузы покоятся в песке.

Эдуар добавил:

— Прямо у Канн капитан Кусто нашел судно с грузом винных амфорам…

— Кто нашел?

— Кусто. Великий человек. Он изобрел акваланг. Кусто поднял сотню амфор, большинство из них — в полной сохранности, с целыми пробками и даже с восковыми печатями греческих виноторговцев.

— Вино еще было внутри? — поинтересовался Луи.

— Разумеется. Они были запечатаны.

Графиня сказала:

— Я полагаю, года на них не значилось? Это так важно. Даже превосходная винодельня может дать скверный продукт в плохой год.

— Капитан Кусто также нашел целый храм, — сказала Жанна. — Колонны, пьедесталы, капители, прочие детали.

— Прямо на дне моря? — сказал Шарль Бонне.

— И в безупречном состоянии, — сказала Жанна. — Я видела фотографию одной из капителей. Она так же прекрасна, как и в день своего создания.

— Но что она делала на корабле?

— Ее везли из Афин. Это был сборный храм. В Афинах их делали на заказ.

— Сборные храмы? — сказал Луи. — Неужели так бывало?

— Да, что такого? — сказала Жанна.

— Я нахожу это в высшей степени разумным, — сказала графиня. — Агент, вероятно, ходил с каталогом, и покупатели ему говорили: «Мне нужен храм Зевса — одна штука. Или Посейдона, Юноны, Гермеса, короче, любой сгодится». И пока вам делали детали, местный строитель вам готовил фундамент и подводил канализацию.

— Именно, — сказала Жанна. — Хотя, думаю, канализации там не было.

— А как же без нее? — удивилась графиня. — В церквях же она есть? Я признаю, что найти ее иногда трудновато…

Шарль Бонне наклонился вперед:

— Жанна, — сказал он, — ты предлагаешь закопать «Венеру» Доссены на дне моря, а затем вновь ее найти.

Жанна кивнула:

— В сущности да, — сказала она, встала и оперлась на верстак. — Смотрите. «Венера» в нынешнем виде ничего не стоит. Как находка I века до нашей эры она может принести пятьдесят или шестьдесят миллионов франков.

— Может быть, больше, — сказал Шарль Бонне.

— Но нам нужно придумать, как ввести ее в арт-оборот. Нельзя просто пожать плечами и заявить покупателю, что набрел на нее в темной лавчонке в марсельском или неаполитанском закоулке. Покупатели теперь поумнели.

— Да-да, все нынче эксперты.

— Так что море кажется идеальным вариантом. Десятки статуй были подняты из моря. Почему бы не найти и «Венеру Ивресскую»?

— Ты не думаешь, — сказал Шарль Бонне, — что покупателю покажется странным, что дочь арт-дилера взяла, нырнула, и сразу нашла сокровище?

Жанна посмотрела на Эдуара и улыбнулась:

— Вот тут и появляется Джон Маршалл.

Шарль Бонне нахмурился:

— Я боялся этого.

— Но, чтобы отвести подозрения, он подходит лучше всех, — сказала Жанна, — . Представьте. Пригласим рыбака или любого другого ныряльщика, чтобы сделать историю более убедительной, — тот, во-первых, наверняка потребует половину прибыли. Но что важнее, мы все равно окажемся на виду. Но с Джоном Маршаллом такого не случится. Если мы скажем ему, что что-то нашли, покажем место, то, когда он поможет нам поднять «Венеру», то будет считать, что она наша. Он джентльмен. Но все внимание прессы сосредоточится на нем. Он эксперт. Мы можем остаться в тени.

— А, — сказал Луи.

— А что до Джона Маршалла, — перебил Шарль Бонне. — Он такой наивный, этот эксперт? Он не начнет подозревать?

— Думаю, нет, — сказал Эдуар. — Мы подготовили его.

— Как?

— Он уже нашел фрагмент греческой вазы неподалеку от того места, где мы найдем «Венеру».

— Настоящий?

— Вполне. Помните, в прошлом году я нырял в Санари и привез оттуда десяток черепков?

— Да.

— Я закопал один из них. Потом, когда мы ныряли, я подвел его к этому месту. Он его и поднял.

— Джон был в восторге, — сказала Жанна. — Это был лучший черепок Эдуара.

— Он станет искать дальше. Он будет ждать новых находок. Амфоры обычно означают кораблекрушение. Он это знает.

Графиня покачала головой:

— Слишком сложно, слишком сложно. Я не доверяю хитроумным схемам.

— Матушка, — сказал Эдуар, — нет ничего проще. Мы достаем статую из моря. Мы ее продаем.

— Что-то пойдет не так, — сказала графиня.

— Боюсь, я с вами согласен, — сказал Шарль Бонне и поднялся. — Слишком много рисков. Если что-то пойдет не так, бах! — и мы влипли. Нет. Меня нужно убедить.

Он направился к двери гардероба и просочился среди своих костюмов. Графиня последовала за ним. Оставшиеся трое Эдуар, Жанна и Луи сидели в тишине.

Эдуар выругался сквозь зубы.

— Не падай духом, — сказал Луи. — Твоему деду эта комедия пришлась бы по вкусу.

— Слабое утешение, — сказала Жанна и подошла к ящику, где лежала «Венера». Она откинула прикрывавшую ее льняную ткань и уставилась на прекрасную фигурку. — Прелестная вещица, — произнесла она.

Венера лежала без рук, без ног, без головы — и была прекрасна. Ее мрамор излучал нечто вневременное. Отстраненное и необъяснимое. Прелестная вещица.

— Я помню, как впервые увидел ее, — сказал Луи. — Я был с твоим дедушкой в Риме.

— Вы тогда встретили Доссену? — спросил Эдуар.

— Нет. Доссену не видел никто. Она была у дилера. Там твой дедушка купил ее. Вернее, обменял.

— Обменял? — сказала Жанна. — А что он отдал взамен?

— Папку с рисунками, — промолвил Луи. — Папку с рисунками.

Жанна широко раскрыла глаза, и на губах ее заиграла улыбка:

— Скажите на милость, — сказала она, — не роденовские ли это были рисунки?

— По правде говоря, — ответил Луи, — думаю, что да.

Шарль Бонне тогда ошибся — роскошь, которой он почти никогда себе не дозволял. Имея против себя Жанну, Эдуара, к которым потом прибавился и Луи, и лишь при слабой поддержке сестры, он в конце концов сдался.

Но медлил.

До того привык он к тихой, незыблемой, благонадежной атмосфере свой парижской галереи, к банковским хранилищам (где покоится столько произведений искусства) — с их заботливой атмосферой благоразумной респектабельности, — что его пугало это случайное, грубо-физическое, зависящее столь от многих случайностей обращение с произведением искусства. Таким путем идти было неправильно; и ничего он не мог с собою поделать.

Так что он медлил.

Луи говорил:

— Он в летах, бедный Шарль. За плечами у него большой опыт, который он принимает за мудрость. Но он дозреет.

— А пока мы ждем? — спросила Жанна.

— Будь спокойна. Не упускай из виду цель.

— Джона Маршалла?

— Его.

Жанна пожала плечами. Не было нужды напоминать ей о Джоне Маршалле. Она каждый день проводила с ним долгие часы.

Отсрочка, и впрямь, оказалась для Джона Маршалла счастливой возможностью. Лазурный Берег за столетие создал целый конвейер удовольствий. Жанне нужно было лишь вывести американца за порог, и карусель завертелась сама собой. Пляжи, казино, рестораны, яхты, Капелла Матисса, Музей Пикассо, обеды в Сен-Тропе и ужины в «Эден Рок», и так далее, и всякое такое. Все, что вашей душе угодно, и сколько угодно услужливых людей, готовых в этом подсобить.

Однажды ночью за столами в Монте-Карло они выиграли сто тысяч франков. В другой день они пили чай на Кап-Ферра в гостях у старца, который как никто другой умел подмечать бремя страстей человеческих. Довелось им также отобедать с Марком Шагалом в тени дерев. И чуть ли ни каждый день, а то и каждый, они окунались в подводный мир Кап-д'Ивресс. Джон Маршалл отыскал еще два осколка греческих амфор, но ни один из них не мог сравниться с первым, хотя оба они были достаточно хороши.

Иногда Джон даже работал. Как-то в дождливую пятницу в своем кабинете в Херендине он показал Жанне снимки и чертежи города в Сицилии, который копал весной. Воссозданная им агора изобиловала мельчайшими подробностями.

— Должно быть, это был прекрасный город, — сказал он.

Жанна внимательно вгляделась в чертеж, затем повернулась и с недоумением посмотрела на него:

— Ты ведь страстно увлечен своей работой? — сказала она.

Джон Маршалл улыбнулся:

— Я никогда не задумывался об этом.

— Ты живешь, — произнесла она с едва заметной насмешкой в голосе, — прямо по Мэтью Арнольду, «лучшим, что было продумано и изречено».

— Ну, в рабочие часы, пожалуй так. Но после всего того арманьяка, что я выпил прошлым вечером, «лучшее, что было подумано и изречено» кажется несколько туманным.

Жанна откинулась на спинку стула:

— Ты меня не проведешь, — сказала она. — У тебя раздражающе ясная голова. Всегда. Думаю, это американская черта.

— Дай-то Бог, — сказал Джон Маршалл, — чтобы так оно и было.

Той ночью перед ужином Жанна сидела на кухне и жаловалась Луи:

— Я начинаю тревожиться, — сказала она. — Это ожидание выматывает. Может быть, Джон Маршалл слишком умен. Может быть, Доссена никуда не годится.

— Не смей так говорить, — сказал Луи. — Доссена был гением.

— Я сомневаюсь.

— Был-был. Он обманул всех. Один музей в Бостоне, это в Америке, не поверил ему, даже когда он признался. Это правда. Так что будь терпелива.

— Я не могу.

— Ты должна. Скоро начнем.

— Но когда?

— Скоро. Я договорился с Шарлем. Скоро.

Действительно, скоро все завертелось.

Вот письмо, которое Джон Маршалл отправил отцу:

«Да, признаться, мне следовало был написать раньше, но когда все это приключилось, поднялась такая суета, что мне вовсе некогда было усесться за пишущую машинку. Спасибо за вырезки и за фото. Если бы я знал, что мой снимок появится в „Нью-Йорк Таймс“, я бы надел другие плавки. Чуть более официальные.

Итак, позвольте мне изложить все по порядку. В тот знаменательный вторник сидел я, тщетно силясь сосредоточиться на работе, в своем кабинете (среди меблировки, некогда принадлежавшей Великому Конде), как в комнату вдруг стремительно вошла Жанна. Это было необычно, прежде она никогда не прерывала мои труды. Лицо ее выражало такое смятение, будто она сама боялась того, что пришла сообщить. Когда я наконец уразумел смысл ее вести, то меня самого охватило глубокое изумление.

В то утро они с Эдуаром ныряли, стараясь наловить омаров к обеду. Она плавала на дне, у подножия подводной скалы: увидела омара, спустила курок гарпуна, промахнулась. Стрела, которой надлежало уйти в песок, вместо этого ударилась обо что-то твердое; повинуясь безотчетному порыву — как рассказывала Жанна позже, — она провела ладонью по дну, желая нащупать препятствие.

Пальцы ее наткнулись на что-то твердое, Жанна принялась разгребать песок, пока ее взору не открылось то, о чем вам уже известно. Подав знак Эдуару, она вместе с ним расчистила достаточно, чтобы осознать: на дне моря покоится нечто пленительное. Понимая, что вдвоем им не справиться — ведь мраморная изваяние весит много, — они поспешили призвать меня на помощь.

Говорил ли я вам когда-нибудь, что в водной толще солнечный свет пронизывает лишь первые пятнадцать футов, а глубже все погружается в зыбкую синеву? Помню мой первый взгляд на „Венеру“: наполовину высвобожденная из песка, она казалась изваянной из бледно-голубого мрамора. И я почти мгновенно атрибутировал, что именно оказалось перед нами.

Газетные репортажи на сей раз на редкость точны — да и как иначе, ведь они составлялись с моих слов. Мы соорудили подобие носилок из плотной парусины, и силой собственных рук и при помощи канатов извлекли „Венеру“ на поверхность. Однако для нашей лодки она оказалась слишком тяжела; поэтому мы с Жанной, держась за края парусинового ложа, плыли следом, пока Эдуар налегал на весла, направляя лодку к пляжу виллы Бонне. Затем, уже из последних сил, мы втроем смогли выволочь ее на прибрежную травку. Эдуар пустил в ход садовый шланг, Жанна вооружилась метелкой, и спустя полчаса богиня предстала пред нами очищенной от вековых наслоений.

Не знаю, в силах ли вы вообразить, как восхитительно она выглядела, омытая морем, влажно поблескивавшая на сочной зелени травы… Мы так привыкли созерцать древние изваяния превращенными в казенные экспонаты, снабженными мертвыми ярлыками, под безжизненным электрическим светом музеев, что явление этой „Венеры“ в лучах полуденного солнца показалось нам ошеломительным откровением.

Я уже упоминал, что мгновенно узнал ее. Это не составило труда, ибо я уже видел ее — или почти видел — прежде. У нее есть сестры. Существовала греческая „Афродита“ III века до нашей эры, столь восхищавшая римлян, что в I веке они усердно копировали ее. Оригинал канул в небытие, но копии с него уцелели. Один — во Флоренции, знаменитая „Венера Медичи“. Другой хранится в Метрополитен-музее. На одно безумное мгновение там, в синем полумраке морского дня, мне почудилось, будто я узрел сам первообраз, но нет: перед нами явилась третья сестра — несходная с прочими, впрочем, как и те не вполне схожи между собой. Это была истинная римлянка, слишком земная и плотская для рассудочного греческого идеала: хотя римские ваятели послушно восхищались возвышенной гармонией греческих эфебов, их резцы, едва касаясь мрамора, все-таки подчинялись естественным потребностям — женщина их эпохи оставалась прежде всего женщиной из плоти и крови. Истерзанная волнами, несовершенная — такова была „Венера Ивресская“.

Последовавшие затем две недели были упоительны. Вскоре сделалось ясно, что, оставь мы богиню в саду, вилла Бонне будет осаждена толпами любопытных, и потому мы перевезли ее в Херендин. Я спешно освободил зал, где мы водрузили ее на постамент, обтянутый алым бархатом, обратив лицом к окнам, навстречу морю.

Это было похоже на первый выход знатной девицы в свет. „Друзья семьи“ стекались отовсюду — из Рима, Берлина, Мюнхена, Парижа, Лордона — пожелтевшие, словно восковые хранители музеев, ученые, владельцы галерей, утонченные ценители искусств — все те старые друзья, которые знали ее родню на протяжении последних двух с половиной тысячелетий. Мы угощали их шампанским и баловали ласковой погодой, и они осыпали нас своими благословениями.

Были и предложения. Денежные. Весьма заманчивые. Но по моей просьбе Шарль Бонне наотрез отклонил их. Она была найдена здесь. Здесь же она и должна остаться. Нью-Йоркский фонд Херендина располагает средствами столь избыточными, что едва ли находит им применение, и я убедил его попечителей выступить с предложением — настолько щедрым, что превзойти его, я уверен, никто не дерзнет. Так что „Венера“ останется за нами.

Есть только одно странное обстоятельство. Жанна упорно противится этой сделке, по причинам, для меня совершенно непостижимым. Но ее голос не играет решающей роли. Бонне — почтенное и насквозь французское семейство. В Америке, думаю, если бы девушка нашла бриллиант весом в сто карат, он — даже будь ее родичи ювелирами — остался бы в ее безраздельном владении. Здесь — нет. „Венера“ принадлежит „Галерее Бонне“, долей в которой владеет и Жанна; всем причастным подобный порядок вещей кажется единственно естественным и разумным.

А теперь я поведаю вам нечто такое, о чем умалчивают газеты. Я просил руки Жанны Бонне. Я помышлял об этом долгие недели, но боялся. Жизнь, которую она здесь ведет, со всем этим средиземноморским блеском, кажется такой далекой от всего, что я мог бы ей предложить (участь супруги директора провинциального американского музея в отдаленном будущем), что я не дерзал открыть ей свою душу. Но, видит Бог, в прошлое воскресенье меня переполняло такое чистое ликование, а день выдался столь безмятежным, а она выглядела так просто, так по-домашнему, что я решился.

Хотел бы я рассказать вам больше. Когда она поняла мои намерения, она отпрянула, точно от удара. Вся она как-то жалко сжалась. Я был совершенно обескуражен. Она отступила и вперила в меня округлившиеся от испуга глаза, словно… право, не знаю, что ей померещилось. Затем она круто повернулась и бросилась прочь.

Я не видел ее наедине с тех пор. Ее вечно сопровождает то Эдуар, то мсье Шарль, то графиня, то даже повар Луи. Но я сделался теперь своим человеком в доме. Они принимают меня за своим столом, неизменно предупредительны и ласковы — с тех пор, как появилась „Венера“. Но как мне быть?

Кажется, мне просто необходимо услышать мудрое напутствие моего доброго, седовласого отца…»

Однажды утром Эдуар и его дядя сидели в мастерской, по разные стороны верстака, с миской клубники между ними. Шарль Бонне просматривал несколько рисунков, предположительно Гойи, присланных ему из Испании; но не они его по-настоящему занимали.

— Умоляю тебя, не говори матушке, — вполголоса произнес Шарль Бонне.

— Не скажу, — коротко отозвался Эдуар.

— Если она поймет, что Жанна влюбилась в этого Джона, она… ты понимаешь…

Эдуар кивнул.

Шарль Бонне взял клубнику, обвалял ее в сахарной пудре, и, нахмурившись, уточнил:

— Никаких сомнений?

Эдуар вздохнул:

— Ты и сам видишь, как она себя ведет.

— Да.

— Вчера она призналась мне. Она не могла сдержаться, она просто в отчаянии.

Шарль Бонне горестно покачал головой:

— Моя бедная девочка, — сказал он, — бедная моя дочурка. Вот почему она так противится продаже «Венеру» музею Херендин. Она откормила тельца на заклание, а теперь влюбилась в него. Если бы я знал, как утешить ее.

— Разумеется, тебе не стоит и пытаться, — сказал Эдуар.

— Знаю, знаю. До чего же все это скверно.

— Это единственный риск, который мы не умели предусмотреть, — сказал Эдуар.

Шарль Бонне кивнул:

— Если бы я только мог хоть как-то облегчить ее участь. Если бы мне удалось продать «Венеру» за пределы Франции… Но это неосуществимо, теперь она — национальное достояние. Попытайся я вывезти ее за рубеж, власти тут же наложат запрет.

Эдуар спросил:

— Неужели ни одно из предложений нашей родины не заслуживает внимания?

Шарль Бонне уныло пожал плечами:

— Кое-что предлагали. Обращались из музеев. Но ни у кого из них нет и доли того капитала, каким ворочает Херендин. Да будь даже их предложения такими же по сумме, министерство все равно принудило бы меня предпочесть доллары. Вожделенные доллары Херендина! Нет, это дело давно перестало быть нашим маленьким семейным делом. Сущий капкан, сущий капкан!

— Куда ни ступи — всюду шах и мат.

Шарль Бонне потянулся за следующей ягодой:

— И, разумеется, главное наше препятствие — сам Джон Маршалл. Он землю носом будет рыть, лишь бы завладеть «Венерой». О, бедная моя Жанна… За что ей это наказание? А ведь все было задумано так тонко, так блестяще!

— Если бы только… — вздохнул Эдуар.

— Да, если бы только… — Шарль Бонне снова взял рисунки и принялся пристально их рассматривать. — Впрочем, остается еще одна надежда. — Какая?

— Сама Жанна.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В то, что Жанна найдет выход сама. У этой девочки незаурядный ум. И ведь это прежде всего ее забота.

— Врагу не пожелаю таких забот.

— Если выход существует, она его отыщет. А пока я велю перенести «Венеру» сюда, для пущей сохранности. Суета вокруг нее почти улеглась. Что до всего прочего…

— О чем ты?

— Об отсрочке. Нам нужно выиграть время, как можно больше времени, чтобы дать ей передышку.

Эдуар указал зажатой в пальцах ягодой на рисунки.

— Ну а как тебе эти листы? — спросил он.

— Недурно, — вздохнул Шарль Бонне. — Даже весьма недурно. Но бумага, взгляни… она изготовлена никак не ранее 1910 года. Так что грош им цена. Мусор. Сегодня утром все идет наперекосяк.

Неделю спустя за обедом графиня произнесла:

— Жанна, ты, кажется, наконец-то обрела прежний вид. Интересно, не перенесла ли ты на ногах простуду? В последнее время ты определенно была сама не своя.

— Я чувствую себя прекрасно, — сказала Жанна.

— Твой отец и Эдуар, разумеется, ничего не приметили, но от моего глаза ничто не укроется. Быть может, виной всему твои частые погружения? Неужели глубина способна так угнетающе действовать на душу?

Эдуар сказал:

— Я бы не удивился.

— Прекратите, — сказала Жанна.

— Ты проявила такую рассудительность, — продолжала графиня, — и добилась такого успеха, что это должно бы тебя только радовать.

— Я и радуюсь, — сказала Жанна.

— Тогда отведай этого малагского винограда, — сказала графиня. — Ведь он и впрямь доставлен из Малаги. Но отчего все за столом так притихли?

— Мы внемлем, — сказал Шарль Бонне.

После обеда Эдуар и Жанна спустились к морю и стояли на берегу, глядя на набегавшие волны.

— Матушка была права, ты впрямь повеселела, — сказал Эдуар.

Жанна улыбнулась. Лицо ее дышало таким безмятежным покоем, точно во всем мире не существовало для нее ни единой заботы.

— Отчего же мне не радоваться? — тихо отозвалась она.

— И в тебе столько безмятежности.

— Я совершенно спокойна. Наш план безупречен, а развязка уже близка.

Эдуар подобрал плоскую гальку и лениво швырнул ее в набегавшую волну:

— Твой отец всегда верил в твои силы, — сказал он. — А вот во мне, признаться, такой веры не было.

— Но теперь-то ты веришь? Согласен, что все рассчитано безупречно?

Эдуар кивнул:

— Да, замысел изящный. Но я все же немного опасаюсь своей роли.

— Не стоит тревожиться. — Она мягко взяла Эдуара за запястье и взглянула на его часы.

— Пора начинать.

Эдуар глубоко вздохнул:

— Что ж, в добрый час, — сказал он.

— Спасибо, — сказала Жанна. — Я ведь уже трижды все отрепетировала.

Они обошли виллу. Во дворе стояли две машины: старый универсал «Симка» и маленький белый «Ситроен» Эдуара.

— Ты все помнишь? Ничего не забыл? — спросила Жанна.

— Я выучил все наизусть.

— Дай мне пятнадцать минут. Затем беги к Джону. Смотри, явись запыхавшимся. Каждая деталь должна быть безукоризненной.

— Да знаю, — ответил Эдуар.

Жанна открыла дверцу «Симки» и села. Эдуар подошел и заглянул внутрь. Между сиденьями лежал деревянный ящик с «Венерой», аккуратно накрытый белым полотнищем.

— Не забудь. На 18-м километре. И, Эдуар, — она протянула руку и взяла его за руку, — спасибо тебе за все.

— Ты ж моя сестра, — сказал Эдуар.

Она завела машину, и через мгновение скрылась из вида.

Через пятнадцать минут, минута в минуту, запыхавшийся Эдуар ворвался к Джону Маршаллу.

— Джон, — выдавил он, задыхаясь. — Идем со мной… быстро… Жанна увезла «Венеру», и я боюсь… — он осекся, переводя дух. — Я боюсь, она собирается наделать глупостей. Мы должны догнать ее…

Свернув с прибрежного шоссе и поехав по дороге, ведущей в горы, Жанна взглянула на часы на приборной панели. Прошло 20 минут с момента отъезда. Они уже должны были пуститься вдогонку. Она ехала быстро. Теперь оставалось лишь обгонять тяжелые грузовики и автобусы на узкой извилистой дороге.

Дорога через Валь-д'Ор, возможно, была не самым логичным путем на Париж, но именно ее они с Эдуаром всегда выбирали, и этого довода должно было хватить для Джона Маршалла. В любом случае он вряд ли стал бы спорить с Эдуаром.

Какое-то время дорога петляла между высокими, кое-где обветшавшими заборами, густо обвитыми лианами с желтыми цветами, как вдруг эти давно знакомые ограды показались ей чужими. Ей почудилось, что она никогда не видала их раньше. Жанна прижала руку ко лбу. «Я не должна поддаваться, — подумала она, — не сейчас. Я должна быть сильной, даже если приходится цепляться за соломинку. Нужно помнить, что порой именно соломинка и спасала людей…»

Наваждение отступило, только ладони остались мокрыми. Но это мгновение изменило все; Жанна теперь глядела иными глазами на знакомые до мелочей места. Только руки сохраняли спокойствие автомобилиста: машинально и плавно она вписывалась в повороты.

Через полчаса она достигла местечка Бур-д'Ор, где начинался крутой подъем. Она пронеслась по его пыльной улочке, лишь помахав женщине, у которой обычно покупала бензин. Вскоре она очутилась среди гор, с их иной природой: другими травами, приглушенными красками, омытым прохладой воздухом. Сделав три глубоких вдоха, она почувствовала облегчение.

«Я перехожу грань между мирами, — подумала она. — Любовь — это чужбина, там царят иные нравы. Неудивительно, что я так растеряна».

В разреженном воздухе на душе у нее стало легко. Она посмотрела в зеркальце заднего вида: дорога была пуста, как и следовало ожидать.

«Кажется, все идет хорошо, — подумала она. — Еще пятнадцать минут, и все решится. Нынче мой год. Все шло хорошо. Я смогу войти в новый мир честной и невинной, я стану той, кем притворяюсь — и я оставлю милый старый, такой безопасный, и здравомыслящий… Я покину с чистой совестью, без обиды».

Она рассмеялась. «Все истины окажутся правдивыми. И их хватит на всех…»

Наконец она выехала на широкую дугу шоссе в Валь-д'Ор. Отвесный обрыв с правой стороны уходил вниз, в тысячефутовую бездну. Столб 18-го километра промелькнул, и она кивнула ему, точно старому знакомому. Жанна посмотрела через долину, на полмили вперед, где высоко на склоне вновь вилась дорога; эта тропа ползла по самому краю кручи, пока напротив 18-го километра резко не сворачивала влево, исчезая за каменным выступом.

Ей оставалось проехать еще две мили до конца долины, затем одолеть затяжной поворот, и две мили обратно, все вверх и вверх. Она прибавила газу.

Старый универсал отозвался нехотя, но этого хватило, потому что Жанна была всего в ста ярдах от вершины, когда приметила далеко внизу маленький белый «Ситроен», вкатывающийся в долину.

Теперь «Ситроене» царило молчание, но прежде случился важный разговор. Джон Маршалл застыл за рулем, почти завороженно глядя на убегающую ленту шоссе, вспоминая, что сказал ему Эдуар. Вернее, одну-единственную, неотвязную фразу. Эдуар обронил тогда: «Раз уж она влюблена в вас…» Остальное разом потеряло значени.

— Об этом нелегко говорить, тут требуется деликатность, — сказал Эдуар. — Дело сугубо семейное, но извольте видеть… мой дядя вознамерился преподнести «Венеру» Херендину в дар…

— Но, — перебил Джон Маршалл.

— Выслушайте до конца, — сказал Эдуар. — Вы знаете, Жанна — преданная дочь. Никогда раньше она не смела сомневаться в решениях отца, но в этот раз… Ах, Жанна рассудком понимает всю справедливость его воли, но оттого лишь, что она влюблена в вас, — (о, эти слова, снова и снова!) — ей непременно хотелось войти в ваш дом с приданым. Каждой французской девушке присуща эта бережная гордость. Понимаете? Вам ясна моя мысль? Ведь, строго говоря, «Венера» принадлежит ей — она сама ее разыскала. По закону она — ее полная собственность.

— Конечно. Но Жанне приданое не нужно.

— Я твердил ей это, пытался вразумить. Но упрямица и слушать не желает. Впрочем, я отчасти понимаю ее порыв. Она уже условилась с одним парижским антикваром о продаже «Венеры». Дядя будет в ярости, но когда все свершится и Жанна получит деньги, ему останется лишь смириться с неизбежным… И все же вы должны знать.

Джон Маршалл спросил:

— Так вы считаете, Эдуар, это правда? — он боялся произнести эти слова, — Правда, что Жанна любит меня?

— Правда? — сказал Эдуар. — Неужели вы сами не замечали? Она ведь сама не своя.

Когда впереди показался дорожный столб 18-го километра, Эдуар незаметно сбавил ход. Он косо взглянул на Джона Маршалла, а затем перевел взор через долину, туда, где вилась дорога. Универсал виднелся наверху, медленно огибая скалистый выступ перед самым поворотом.

— Смотрите, — сказал Эдуар, — вот она. — И сбавил еще больше.

— Глядите, — сказал Эдуар, притормаживая еще сильнее, — вон она.

Джон Маршалл посмотрел вверх. Универсал замер. Теперь из-за уступа виднелась лишь его пыльный бампер.

— Я знаю, в чем дело, — обронил Эдуар, — мотор закипел. Старая колымага вечно капризничает.

Но прямо у них на глазах универсал вдруг стал медленно пятиться, мелкими, пугающими рывками сползая к самому краю обрыва.

— У нее что, отказали тормоза? — быстро спросил Джон Маршалл.

— С тормозами все нормально, — сказал Эдуар. — Не тревожьтесь, Жанна отличный водитель.

Он совсем сбросил газ, и «Ситроен» остановился в десяти футах от километрового столба.

Они ждали. Универсал тоже застыл, но слишком близко, непостижимо и опасно близко к самому обрыву над долиной.

— Неужели она… — начал Джон Маршалл.

— Не тревожьтесь, — повторил Эдуар.

И в этот миг все и произошло.

Универсал судорожно, всем телом рванулся вперед. Но этим дело не кончилось.

От толчка дверца распахнулась, и тяжелый деревянный ящик с «Венерой», выскользнув наружу с пугающе легкой стремительностью, вылетел в пустоту над ущельем и устремился вниз.

— Нет, — чуть слышно выдохнул Джон Маршалл, — нет…

Ящик пролетел, вероятно, футов семьдесят пять, прежде чем ударился о выступ скалы. А затем произошло неожиданное.

«Венера» выскочила из ящика, и, будто подброшенная вверх, взмыла в лазурь небес. Белая ткань полотнища, отставая, вилась за ней белоснежным шлейфом. На один бесконечный миг ослепив наблюдателей, беломраморная богиня застыла в воздухе — застыла, торжествующе и ослепляюще сияя на солнце.

Многие стали свидетелем этого чуда. Это видели датские туристы, прильнувшие к стеклам спускавшегося в долину автобуса. Видел крестьянин, замерший на возу с сеном. Видели юноша и девушка, катившие велосипеды в гору. Видел одинокий англичанин за рулем наемного автомобиля…

Миг миновал, и «Венера» стала падать. Быстрее и быстрее, вниз, вниз… Когда она наконец ударилась о скалу почти у самого дна ущелья, сила удара была так велика, что статуя разбилась на тысячу кусков. Все, что осталось — пыль.

Когда они отыскали Жанну наверху, они увидели, что девушка стоит на коленях у края, уставившись в ущелье. Ее ладони были прижаты к вискам, она дрожала. Джон Маршалл выпрыгнул из машины и бросился к ней.

Какова бы ни была правда этого мгновения — а ее было много, «хватило на всех», — все это были лишь грани одной истины. К счастью.

Джон Маршалл помог Жанне подняться и неловко обнял ее за плечи. Эдуар наблюдал за ними с интересом.

Прошло не меньше получаса, прежде чем они развернули машины и начали спуск по долине к Кап-д'Ивресс, домой.

Гораздо позже, ах, почти год спустя, Эдуар накануне своего отлета в Америку обедает с семьей в последний раз — за столом в саду, под ажурной тенью дерева. Жанна и Джон Маршаллы пригласили его провести у них лето.

— Брать ли мне свитер? — спрашивает Эдуар.

— О, дорогой мой, ни в коем случае, — говорит графиня. — Нью-Йорк лежит на одной широте с Мадридом. Я специально отыскала его на карте. В Мадриде летом стоит невыносимый зной.

— В чужих краях ни в чем нельзя быть уверенным, — говорит Шарль Бонне. — Я бы все же захватил свитер.

— Пожалуй, — соглашается Эдуар. — Он почти ничего не весит.

— Вот, — говорит Шарль Бонне, извлекая из бумажника и протягивая Эдуару плотный конверт. — Здесь доллары, которые я для тебя раздобыл. Удалось обменять по весьма выгодному курсу.

— Спасибо, — благорит Эдуар.

— И не забудь вот это, — говорит Луи, подвигая через стол фотографию к Эдуару. — Жанна должна непременно ее увидеть.

Эдуар берет снимок. На обороте размашисто выведено по-испански: «Венера Ивресская шлет привет из своего нового пристанища в Южной Америке». На лицевой стороне фото и впрямь запечатлена их «Венера». Она высится на постаменте перед огромным окном в обрамлении мраморных колонн, а у ног ее теснятся цветы и папоротники.

Эдуар мягко улыбается:

— О, милая Жанна, — тихо произносит он.

Шарль Бонне согласно кивает:

— Ее венец. Ее шедевр.

Но Луи недовольно морщится:

— Ты всегда говоришь так, будто моей заслуги тут вовсе нет. Вечно это ваше: «шедевр Жанны».

— Луи, — примирительно отзывается Шарль Бонне, — мы ведь…

— Если бы не мой гипсовый слепок, — горячится Луи, — она бы…

— Если бы не твоя копия, — подхватывает Шарль Бонне, — вся эта изящная эскапада в долине попросту не состоялась бы. И мы все охотно это признаем.

— Мне всегда будет жаль, что вас там не было, — говорит Эдуар. — Ваша «Венера» была пленительна. Немудрено, что Джон безоглядно поверил собственным глазам.

— Я, как-никак, учился у Родена, — с достоинством роняет Луи.

— Под шедевром, — говорит Шарль Бонне, — мы подразумеваем самый замысел Жанны. Сотворение видимости, ее мгновенное рассеяние — и торжество уцелевшей реальности.

— И ее умение подчинять себе обстоятельства, — подтверждает Эдуар. — Взять хотя бы выбранный ею день. Синоптики сулили ненастье — и в ту ночь действительно хлынул ливень. Когда поисковый отряд спустился в долину, их взору предстала лишь пустота. Гипс размыло без следа. Каждая мелочь была рассчитана безупречно.

— Полно вам вспоминать об этом, — отмахивается графиня. — Вся эта история стоила слишком многих нервов. Зарыть сокровище на морском дне, сбросить его с кручи, тайком переправить в Южную Америку… Помилуйте! Я храню верность старой доброй классике: отыскать наивного богача и сбыть ему вещь с рук.

— Стало быть, будешь там осматривать достопримечательности? — интересуется Луи.

— Отчасти. Мы подумываем съездить на Запад.

— На их Запад? — недоумевает Луи. — Разве это благоразумно?

Эдуар поднимается из-за стола. Час отъезда близок.

— О, дорогой мой, — вздыхает графиня. — Терпеть не могу эти минуты прощания. Я без конца твержу себе, что теперь, благодаря самолетам, Нью-Йорк превратился всего лишь в пригород Канн, и все же, все же…

— Мужайтесь, матушка, — говорит Эдуар.

Шарль Бонне тоже встает, дружески берет Эдуара под руку, и они вместе неспешно направляются по дорожке к дому.

— Передавай наш сердечный поклон Джону Маршаллу, — говорит Шарль Бонне, — а пуще всего — Жанне. Скажи ей, как нам ее недостает, и непременно добавь: если она вдруг решит вернуться…

— Обязательно передам.

— И еще… ты мог бы ненароком обмолвиться при ней о том натюрморте Ренуара с цветами. Пожалуй, это лучшая вещь из всех, что за последнее время приходили мне в руки. Быть может, у нее найдется на примете покупатель, чтобы пристроить его повыгодней.

Эдуар серьезно кивает:

— Я шепну ей словечко, — обещает он. — Ренуар нынче в Америке в большой моде. О семейных делах я не забываю.