Двенадцатый день кругосветного путешествия. Старый раздолбанный автобус везет мое бренное помятое тело в село Ибрагимово, Гафурийский район, Республика Башкортостан. Там я решил провести несколько недель на пасеке, примерив на себя профессию пчеловода. Городская черта закончилась, и мы мчались среди сельских пейзажей. Бескрайние цветущие поля и такой знакомый лес. Редкие покосившиеся домики вдоль дороги походили на старичков, которые приветствовали проезжающих, слегка согнувшись в поклоне. Колеса автобуса зашуршали по асфальтированному покрытию. Мы ехали по мосту, а под ним извивалась спокойная, темно-синяя речка, берега которой заросли высокой густой травой. Июль был в самом разгаре. Я приоткрыл окно и вдохнул запах башкирского лета. Лето всегда хочется вдыхать глубже, чтобы запомнить подольше.

Дверь захлопнулась, я поставил рюкзак на землю и замер в ожидании, пока рассеется пыль после автобуса. Полуразрушенная остановка, несколько кирпичных домов, продуктовый магазин и здание школы, смахивающее на психбольницу из голливудских фильмов, – моя Россия. Я закинул рюкзак за плечи, проложил маршрут на карте и потопал пешком в сторону пасеки. Я прошел метров сто, привыкая к местным пейзажам и вспоминая тезис, что молодежь уезжает из периферии. Похоже, на это есть объективные причины. Вдруг передо мной резко затормозил автомобиль. Я попытался обойти его сбоку, но из окна выглянул сухопарый башкир и блеснул золотыми зубами.

– Эй, куда идешь с таким чемоданом? – сказал он, намекая на рюкзак за спиной.

– На пасеку к Зиннуру, – стараясь выговорить правильно имя, ответил я.

– Ай, опять Зиннур к себе иностранцев приглашает.

– Я русский, – сказал я удивленно. На русском же говорю.

– Садись, довезу, а то пешком минимум час идти.

Я запрыгнул в темно-зеленые «Жигули», захлопнул с третьего раза дверь, в которой торчала отвертка, и мы понеслись по настоящей России. Без дорог, без инфраструктуры, без правил дорожного движения и без каких-либо других правил. Мне кажется, как и 100 лет назад, чем ближе к столицам, тем больше люди боятся правосудия и наказания, а чем дальше, тем чувствуют себя свободнее и наглее. Кто здесь увидит и услышит?

Башкир с золотыми зубами высадил меня в каком-то поле. Среди зеленой, заросшей травой и цветами поляны возвышался одноэтажный деревянный домик, огороженный кривым редким забором. Я осторожно открыл калитку и выкрикнул несколько раз имя хозяина пасеки. Никто не отозвался, и я вошел в дом.

Тут мне открылась поистине удивительная картина. Передо мной в костюме пасечника сидел китаец и, напевая песню из фильма «Титаник», крутил плоскогубцами железную проволоку. Я закрыл глаза на несколько секунд и открыл снова. Китаец сидел на месте и пел Селин Дион. Увлеченный занятием, он явно не заметил, как я вошел в дом. Я боялся спугнуть его перформанс и прикрыл рот ладонью, потому что дико хотел засмеяться.

– Привет, а где босс? – сквозь смех прокряхтел я, прервав выступление китайца.

– Ааа, привет! Ты Кырррылъ? – ответил он с ужасно смешным акцентом.

Тут я не выдержал и засмеялся. Китаец тоже начал смеяться. Таким смехом обычно смеются в компании, когда кто-то начал хихикать, а остальные уже не могут остановиться. Я не знаю, сколько бы продолжался этот безудержный хохот, но в двери показался хозяин пасеки Зиннур.

– Ага, вот и все в сборе, – улыбнулся он и крепко пожал мне руку. – Чай будешь? Сейчас чаю попьем и за дело. Кстати, первое правило – всегда одевай костюм пчеловода. Скоро поймешь почему. Можешь выбрать себе любой. – Он указал на одежду, сохнущую у окна на гвоздях. – Второе правило – чай всему голова. А третье – от тебя несет духами за километр. На пасеке нельзя пользоваться всякой химией. Пчелы чувствуют запах и будут злиться.

Я машинально обнюхал себя. Как это я сохранил запах туалетной воды, если с самого начала путешествия я ей не пользовался.

– Да ты не удивляйся, – добавил Зиннур, увидев смятение в моих глазах. – Я сразу городских чувствую, а пчелы тем более. Вы годами на себя всякую дрянь выливаете, и она быстро не выветривается. Ладно, знай, что нельзя у нас тут пшикаться. Мужик должен пахнуть мужиком и природой.

Я слушал Зиннура, оглядываясь по сторонам и осматривая дом, в котором мне предстоит жить с китайцем по имени Оскар. Так он представился. Дом состоял всего из двух комнат. Первая выполняла функцию кухни и рабочего пространства, а вторая была комнатой отдыха. Эта деревянная лачуга была слеплена небрежно и грубовато, но был в ней какой-то шарм.

Я облачился в наряд пасечника. Я выбрал максимально большие штаны, но даже их длины не хватило, чтобы полностью закрыть ноги. На одном колене красовалась дыра, но самым веселым был головной убор. Мне кажется, что со стороны я был похож на пчеловода, которого потрепал техасский ураган. Я хотел взглянуть на себя в зеркало, но его в доме не оказалось. «Ну и хорошо», – подумал я, выходя из дома, по ходу движения влепившись головой в дверной косяк.

Оскар остался в доме и мастерил рамки для ульев. Как оказалось, он выполнял именно это задание, когда я вошел в дом. Мы с боссом Зиннуром отправились осматривать владения. Кстати, боссом я стал называть Зиннура с первого дня, и в этом рассказе ничего не изменится. Мы бродили среди ульев, коих было более трехсот на пасеке, и босс рассказывал мне о специфике работы пчеловода. Первое, что заинтересовало меня, – насколько часто пчелы кусают пасечников.

– Пчелы кусают меня каждый день по десятку раз, – ответил Зиннур. – Мне уже не больно, и я перестал замечать укусы. Кстати, после укуса пчелы у человека улучшается иммунитет, поэтому пчелиный яд часто используют в фармацевтике для изготовления лекарств и мазей.

Я ничего подобного не слышал, а проверять на себе не очень хотелось. Однако я понимал, что без укусов не обойдется. Это пасека, черт возьми. Тут пчел больше, чем где-либо в другом месте. Я на их территории. С этими мыслями я направлялся в уборную, где, сделав необходимые дела и совершенно замечтавшись, я вышел на пасеку без головного убора.

Знаешь, что происходит, прежде чем тебя укусит пчела? На миллисекунду ты слышишь что-то похожее на звук из гонки «Формулы-1», когда суперкар пролетает мимо, оставляя после себя лишь тонкий ультразвук. Вжиииииууууу. Именно с таким звуком пчела атакует тебя на бешеной скорости. Ты слышишь этот звук и знаешь, что через мгновение будет очень больно, но сделать ничего не можешь. Это фатальный звук.

– Ааааааааа! – заорал я на всю пасеку. Пчела влепила жало мне под глаз. Босс, увидев происходящее, лишь усмехнулся и бросил издалека:

– Поздравляю с первым укусом! Я же говорил, чтобы не забывал про головной убор. Эх, городской.

Я не знаю, с чем сравнить боль от укуса. Если только человека ткнуть раскаленной иголкой под кожу, то будет похожий эффект. Промывая глаз, я проклинал себя, что приперся на пасеку. Ощущений новых захотелось. «Ну и как ощущения, – спрашивал я себя, нащупывая шишку под глазом, нравится?» Ничего не ответив, я водрузил головной убор пасечника на голову и, бурча проклятья под нос, продолжил работу. Так прошел мой первый день в должности пчеловода. Со счетом 1:0 в пользу пчел.

Ночь опустилась на пасеку. Оскар давно отрубился, а я не мог заснуть и глядел через мелкое окошко в пустоту поля. Живут здесь люди и работают, как 100 лет назад. Трудятся в полях, спят в деревянных домах, чай пьют с медом. А мы в городах и не помним, каково это. У нас мед на полке магазина появляется сам собой. А как и откуда, никому не интересно.

Я достал телефон и включил фонарик. Я сделал это в первый и последний раз. Такого изобилия ползающих и летающих насекомых я не видел даже в деревне у бабушки. Пчелы, мухи, жуки, пауки, комары, шершни, сороконожки, щипалки. Дом был деревянным, со множеством щелей, и местная фауна с радостью заглядывала к нам в гости. Я выключил свет, закрыл глаза и старался не думать о живности вокруг меня. Хоть мы и часть природы, но лучше не знать, что ночью заползло тебе в нос и выползло из уха.

Трудились мы каждый день, и поверьте, на пасеке всегда есть чем заняться. Мы вставали в 7 утра, умывались, завтракали, а в 8:30 начиналась работа. Каждый день мы удивлялись, что появляются все новые и новые задачи. Были и регулярные работы, такие как: сбор роев с пчелами, заселение пчел в ульи, строительство рамок. Чаще всего пчелы собирались на деревьях и кустах. Рой надо было собрать в роевню (переносной улей), где пчелы находились до самого вечера. Вечером из роевни мы переселяли пчел в улей, создавая тем самым новую семью, которая в будущем будет приносить мед. И так изо дня в день. Надо отметить, что босс Зиннур не внедрял инновации со времен… Босс Зиннур никогда не внедрял инновации. Он работал по старым, но проверенным методикам пчеловодства, благодаря которым мы с Оскаром прочувствовали все прелести жизни олдскульного пчеловода.

Поначалу я опасался больших роев и приближался к ним с осторожностью. Рой – это огромная движущаяся и гудящая масса пчел. Черная субстанция из насекомых, которая живет своей жизнью. Страшно представить, что будет, если опустить руку в эту массу. Скорее всего, на месте руки останется обрубок. Конечно, так никто не делает, но моя больная фантазия рисовала разные варианты.

Самое тяжелое время на пасеке с 12 до 15 часов. Летом в Башкирии очень жарко, к тому же нам приходилось надевать костюм-скафандр, защищающий от укусов пчел. Однажды, в один из таких жарких дней, босс попросил выкосить траву около ульев. Задача звучала безобидно, пока мы не приступили к работе. Представьте, что вы сидите дома и смотрите спокойно телевизор, и тут вдруг к вам врывается великан и переворачивает диван, раскидывает вещи и громко шумит. Мне кажется, что именно так чувствовали себя пчелы в тот день. Они очень разозлились. Целыми семьями они кружили у моего лица. Каждую секунду я ощущал дискомфорт. От пчел меня отделяла тонкая сетка на лице, о которую они отчаянно бились, стараясь меня достать. Часто пчелиное жало доставало до кожи через защитную одежду. Адская жара провоцировала снять хоть на секунду головной убор. Иногда пчелы заползали в дырку на штанине, которую я забывал зашить, и это придавало особых ощущений.

Это был непростой день. Я старался привыкнуть к психологической пчелиной атаке и сравнивал насекомых с японскими камикадзе, которые тоже погибали после атаки. Я пытался сделать их условия жизни лучше, а они этого совсем не понимали. Оскар тоже нервничал, но виду не подавал. Он оказался стойким и физически сильным малым. В головном уборе пасечника он не сильно отличался от рабочего на китайских рисовых плантациях. Я глядел на эту картину посреди башкирского края, и это поднимало мне настроение в сложные минуты.

Как же Оскар оказался в Башкирии? Его мечта – побывать в Лондоне. Долгое время он работал в Малайзии поваром, но рутина пожирала его день за днем и однажды он собрал рюкзак и отправился через громадный континент к заветной мечте. Что-то мне это напоминает. Наши желания были и правда похожи. Странные, ветреные, авантюрные. Я смотрел на невысокого худенького китайца с черными волосами и маленькими карими глазами, но с волевым характером и огромным желанием дотянуться до мечты. Путь Оскара лежал через Юго-Восточную Азию, Монголию, Россию, Европу, а мой в точности наоборот, и мы встретились где-то посередине. Наверное, дорога послала мне Оскара для понимания, что я далеко не один такой отчаянный дуралей в этой Вселенной.

Жаркие дни на пасеке сменяли друг друга. Я не заметил, как пролетела неделя или больше. Дышалось легко и бодро. Со временем я привык к укусам пчел и тяжелой работе и даже к тому, что постоянно бился лбом о дверной косяк. Я видел плоды своего труда, работая на свежем воздухе, как работали наши предки, которые были ближе к природе. Забытые чувства цифрового века. Сегодня люди бегут от природы в города, но кто знает, может быть, скоро все изменится.

Чтобы найти интернет в глухой башкирской деревне, нужно потратить месяцы, а может быть, и годы. Изучив местность вдоль и поперек, мы с Оскаром нашли связь на одной из цветочных полян. Поляну мы окрестили волшебной. Оттуда мы с Оскаром связывались с внешним миром. Однажды на одном из магических сеансов я получил сообщение от журналистки из башкирской газеты. Она предложила сделать репортаж про пасеку. Потолковав с боссом и получив разрешение, мы, попивая чай и черпая мед из ведра, сидели и ждали прибытия прессы.

Путешествие – это эмпирический путь разрушения шаблонов. И мой стереотип в отношении провинциальной журналистики был разрушен в пух и прах. Дарья Петрова оказалась большим профессионалом. Она задавала интересные вопросы и делала фотокарточки, а мы с Оскаром рассказывали о буднях на пасеке. Оскар иногда отвечал по-русски фразами, которым я успел его научить. Матерные словечки он придержал.

Среди многочисленных вопросов, адресованных боссу Зиннуру, в мою память врезался один. Даша спросила Зиннура про отдых. А именно, давно ли он куда-нибудь ездил?

– Да куда я ездил? Никуда я не ездил. Всю жизнь тут. Летом пасека. Зимой скотина. Я даже болеть не имею права. Хозяйство, знаете ли, – улыбнулся босс.

Я размышлял над его словами. В них была какая-то несправедливость мира, а с другой стороны, он счастлив на своей пасеке с родными башкирскими пчелами. Босс принимает работников из разных стран. Общается с ними и слушает истории со всего мира, путешествуя таким образом с гостями. А здесь его дом, его земля.

Мы проводили Дарью, пожелав ей доброго пути. Я залез на забор и наблюдал, как у реки резвятся мускулистые, переливающиеся на солнце лошади. Очень захотелось искупаться, но нельзя. Уже третий день в нашем районе ищут утопленника. В Башкирии большая проблема с молодежью. Босс рассказывал много подобных историй. Молодые люди, не уехавшие в большие города, пьют, употребляют наркотики и заканчивают жизнь самоубийством. То повесится кто-нибудь, то застрелится, то в реке утопится. Босс говорил, что такие случаи в башкирских деревнях стали обыденностью. Хотя что я знаю об этой стране? Разве такое только в Башкирии? И разве нормально называть это обыденным? Больше вопросов, чем ответов. Хотя только так, задавая вопросы, можно приблизиться к тому, что принято называть истиной.

Солнце садилось. Мы стояли втроем с Оскаром и Зиннуром, молча глядя на багровый закат. Так красиво и тихо. Словно вся Россия замерла, наблюдая, как очередной день уходит в небытие. Я слегка повернул голову к Зиннуру и, не отрывая глаз от заката, спросил:

– Босс, а может быть, что молодежь вернется в деревни и займется сельским хозяйством?

– Не знаю, – задумчиво ответил Зиннур. – Могу сказать одно: пчеловод – это призвание. Если бы появился какой-нибудь хороший парень с большим желанием, то я бы ему обязательно помог. А так, эээ. Одни пьяницы.

Мы опять замолчали. Оскар не знал русского языка, но мне показалось, что он понимал суть разговора. Последние лучи блеснули на небосводе. Я буду скучать по этому месту. По запаху земли и цветов. По песням Оскара. По тому, как мы ели мед из ведра и пили воду из миски, из которой пил бродячий кот. Как дождь заливал нашу деревянную лачугу, а мы заклеивали щели пластиковыми пакетами. И, конечно, по сказочным багровым закатам. Даже по дверному косяку буду скучать, который принял на себя 15 ударов моего лба.

Солнце окончательно пропало где-то за темным лесом, но не навсегда. Через семь часов оно разбудит нас теплыми утренними лучами, и начнется новый день сельской жизни. На пасеке я провел три недели. И одним ясным утром босс Зиннур, похлопав меня по плечу, вручил трехлитровую банку меда и мы попрощались. Я вышел на дорогу, чтобы продолжить кругосветное путешествие. Может быть, когда-нибудь и я заведу пасеку или клочок земли, где буду выращивать домашние помидоры и виноград и поставлять их на стареньком грузовике в рестораны города. Может быть.

Дальнобойщики, дорожная пыль, тяжелый рюкзак, голод и жажда, холод и жара – вечные спутники бродяги-автостопщика. Если кто-то питает иллюзии, что путешествие – это чистая романтика, то он ошибается. Однако все невзгоды и дискомфорт перекрывают сильнейшие эмоции и необъяснимые изменения, происходящие внутри.

Поколесив по жаркому Казахстану и проехав его с запада на восток, я вернулся на территорию Российской Федерации, а затем решил направиться в Горный Алтай. На тот момент я ничего не знал об этом регионе. Из словосочетания «Горный Алтай» напрашивался единственный логичный вывод, что там есть горы. Как и во многие места во время путешествия, я ехал интуитивно, ничего заранее не планируя.

Я держал путь в село Чемал, в легендарный «Дом для всех». Место встречи путешественников со всего мира. В доме можно было жить бесплатно, если ты адекватный, доброжелательный и неприхотливый человек. Хотя и это не обязательно. Пристанище бродяг в Чемале представляло собой девять соток земли и деревянный одноэтажный дом. В доме была кухня и комната для сна, в которой люди спали на полу, как шпроты в банке, плотно прижавшись друг к другу. В доме пахло старым деревом, горными травами и крепким табаком, а на стенах висели географические карты Алтая и записки от путешественников. По периметру дома, на каждом свободном клочке земли были расставлены палатки. В них жили ребята, которым не хватило места в доме, или попросту любители свежего воздуха. Атмосфера в «Доме для всех» чем-то напоминала советское кино. Повсюду бродили бородатые мужики в свитерах, вкусно дымившие папиросами, а девушки прихлебывали чай из алюминиевых кружек, задумчиво глядя на вершины гор.

За ужином, когда тени от громадных гор ложились на село, а языки костра прыгали по темному алтайскому небу, жители дома собирались за столом и травили байки. У всех ребят была какая-нибудь своя увлекательная история, и вскоре такая история появилась и у меня.

Это был мой первый день в «Доме для всех». Я добрался автостопом до Чемала с водителем, похожим на Вадима Галыгина, правда, шутил он не так хорошо, зато угощал семечками и квасом. Захлопнув дверь грузовика, я на несколько минут присел у дороги на трухлявое дерево, чтобы сделать запись в блокноте.

«Добрался до села Чемал в Республике Горный Алтай на 50-й день путешествия».

В селе меня встретила Ольга Крехова, девушка, поддерживающая порядок в «Доме для всех», среди самых беспорядочных людей в мире. Мы шли вглубь деревни, обсуждая Севастополь и Крым. Оля бывала в тех краях и вообще была тертым калачом и навернула автостопом не одну сотню километров по России. В процессе разговора я оглядывался по сторонам, поражаясь удивительным видам. В Чемале настоящий Горный Алтай только начинался, но даже там я уже мог насладиться величественными темно-зелеными хребтами гор, нависшими над крохотным селом.

Пройдя через двор, пестревший цветными туристическими палатками и сохнущим на веревках бельем, я направился к входу, но не успел открыть дверь, как она резко распахнулась и на пороге возник худощавый парень с живыми бегающими глазами.

– Здорово! – Он протянул мне жилистую, сильную руку. – Меня Вова зовут, а это моя жена Маша, и мы идем в Ороктойские пещеры, с нами хочешь? – выпалил он на одном дыхании.

Я, признаться, был очень уставшим после нескольких дней автостопа, и расстеленные коврики для сна, которые я заприметил в комнате, манили мое тело. На долю секунды я замешкался с ответом, но вспомнил, что в путешествии я нахожусь в режиме «всегда говори да» и открыт всему новому.

– Да, хочу, – ответил я. – Надо брать спальник или палатку?

– Нееее, – протянул Вова, – сегодня точно вернемся! Воды захвати!

Сегодня точно вернемся… В тот день я не подозревал, что скоро эта фраза станет легендарной. К нашей команде присоединился Дима, бородатый и веселый парняга из Ярославля, который бросил работу на заводе и уехал покорять Алтай. Димон – русский человек, который любил душевные разговоры, горы и водку. И надо сказать, что последнее никак его не портило. Голубоглазый, коротко стриженный, крепкий, он носил синюю шапку «петушок» и не имел табу для разговоров. Вова и Маша оказались семейной парой из Беларуси, которые, так же как и я, отправились в кругосветное путешествие. Вова – рыжеватый, подтянутый и невероятно живой молодой человек, а Маша – красотка-блондинка с голубыми глазами и внешностью, задуманной для глянцевых журналов, а не походов по алтайским горам.

Изначально, покинув «Дом для всех» почти в час дня, мы понимали, что это довольно поздно, но это нас не остановило. Я бросил рюкзак и теплые вещи, захватил бутылку воды и бодреньким шагом направился вместе с ребятами к дороге.

На Алтае, и в частности на Чемальском тракте, движение очень неактивное. Автомобили появлялись нечасто, и желающих подвезти четырех бродяг оказалось немного. Мы уже подумывали разделиться, чтобы увеличить шансы, но вдруг возле нас остановился старенький джип. Без лишних слов водитель сделал жест головой, подсказывающий, что надо загружаться в автомобиль. Мы переглянулись, уселись в машину и, поблагодарив в один голос водителя, тронулись по тракту. Водителем оказался бывший чемпион СССР по вольной борьбе. Он ехал на спортивную базу, где тренировал молодое поколение. Угрюмый мужик был неразговорчив и явно не одобрял нашу затею передвигаться автостопом по Горному Алтаю. Высаживая нас у поворота на базу, он предупредил о медведях и недружелюбных алтайцах. И, усмехнувшись, добавил, что пьяные алтайцы даже поопаснее медведей будут.

Мы не проехали и половины пути, а часы показывали три часа дня. Выйдя вновь на дорогу и подняв большой палец вверх, я стоял в ожидании транспорта и нового незнакомца за рулем. Ты никогда не знаешь, кто будет этот человек, с какой судьбой, переживаниями, характером. Еще одна машина пронеслась мимо, я вздохнул и невольно оглянулся. Позади меня раскинулись алтайские пейзажи, будто сошедшие с картин русских живописцев. Я представить не мог, что живу в стране с такими красками. Тысячелетние горы, покрытые соснами, кустарниками и мхом, возвышались над изумрудной рекой Катунь, которая с шумом неслась под нами, огибая камни и скалистые повороты. На ярко-голубом небе без единого облака кружили птицы, было так тихо вокруг, и мне казалось, что я слышу их редкие взмахи крыльев. И среди этой дикой красоты пролегала дорога, на которой стояли четыре путника с поднятыми вверх пальцами.

Стрелки на часах незаметно подобрались к пяти часам вечера. Сначала «уазик» с грустными монголами, потом местный рыбак, который тоже сокрушался нашим нищебродством, но мы все-таки добрались до развилки на село Ороктой. Оттуда мы уже пошли пешком в сторону пещер, зависнув ненадолго на железном мосту через широкую и бурную Катунь. Уже в тот момент, глядя с моста на могучие горные хребты, начали появляться мысли, что нам придется ночевать не под крышей «Дома для всех».

Мы шли по пыльной проселочной дороге, глядя по сторонам в поисках заброшенных домов, но делали это скорее в шутку, надеясь, что договоримся переночевать в селе. За новыми и новыми изгибами дороги раскидывались невероятной величины поляны, на которых изредка, но можно было увидеть диких мускулистых лошадей, неторопливо пощипывающих траву. За очередным поворотом показалось село Ороктой, которое оказалось практически безлюдным, и даже единственный продуктовый магазин был закрыт. На улице потихоньку темнело, и с гор повеяло тревожной прохладой.

– Володя, – негромко обратился я. – Полагаю, что нам придется заночевать где-то.

– Да, что-нибудь придумаем, – откликнулся Вова.

Мы добрались к пещере в семь часов вечера, преодолев пешком 12 километров, 3 из которых в гору с сильным уклоном. На высоте 1500 метров над уровнем моря мы обнаружили небольшой вход, заросший кустами и травой. Отдышавшись, мы осмотрели вход в пещеру, из которого повеяло диким холодом. Солнечные лучи пробивались сквозь деревья, но мы понимали, что из пещеры выйдем уже в сумерках. Неподалеку валялась зимняя одежда, оставленная добрыми людьми для новых посетителей. Мы облачились в грязную и не очень приятно пахнущую одежду, став еще больше похожими на бомжей, и нырнули в недра пещеры.

Внутри по ощущениям было градусов 5–6. Стены покрыты льдом, изо рта валил пар, а с потолка грозно свисали прозрачные сталактиты. Кроссовки скользили по обледеневшим камням, а мозг противился спуску в тесные каменные коридоры. Я прикасался рукой к холодным стенам, и на них отражалась моя тень. Проходы были очень узкие, и порой нам приходилось ползти на животе, как настоящим спелеологам. В некоторых местах, пролезая под огромными вековыми глыбами, я замирал на несколько секунд, представляя, как многотонная скала с легкостью может придавить меня и оставить здесь навсегда.

Изрядно замерзнув и окончательно извалявшись в грязи, мы, чумазые и довольные, выползли на поверхность. Я был счастлив, потому что замкнутые пространства всегда вызывали у меня двойственные чувства. Я не ощущал фобии, но мне приятнее и спокойнее, когда я вижу небо над головой. После пещеры погода показалась комфортной, и мы оставили теплые вещи там же, где взяли. Это оказалось большой ошибкой. Закурив папиросы и бурно обсуждая подземные загадки матушки-природы, мы поспешили в село в надежде отыскать ночлег. Часы показывали 20.00, солнце перестало греть и через несколько минут вовсе потухло, а по коже пробежала первая зябкая дрожь. Я накинул кофту и натянул на голову красную шапку, связанную мамой: единственные теплые вещи, которые у меня были с собой в ту ночь. Мы дошли до села, и только кое-где в окнах горел тусклый свет, а остальные дома были погружены в кромешную темноту. У закрытого магазина мы встретили двух изрядно подпитых алтайцев, которые устремили на нас окосевшие взгляды. Один из них, высокого роста с небритым угловатым лицом, агрессивным тоном прохрипел:

– Че вы здесь делаете?

– Ищем где переночевать, – спокойно ответил Вова, пока мы с Димоном оценивали потенциальную опасность этой парочки. У одного на поясе висел нож в ножнах, и этот факт крайне настораживал.

– Деньги есть? – поддакнул второй персонаж, который был поменьше ростом, но бегающие глазки и хитрый прищур выдавали его криминальное прошлое.

– Нету, мы автостопом по Алтаю передвигаемся, – вмешался я в разговор, мысленно благодаря бога, что мы трезвые и нас трое.

– Дебилы конченые! Сколько вас тут шляется, и все без денег, но пиздеть мне не надо. Вижу, что деньги у вас есть. Сколько за ночевку готовы заплатить? – Мелкий алтаец с ножом на поясе сделал неуверенный шаг в нашу сторону.

Мы разом отпрянули назад и переглянулись. В этом взгляде со скоростью света пронеслось незамедлительное решение.

– Бежим!

Сверкнули наклейки на Машкиных кроссовках, а Димон зачем-то резко свистнул, и мы как по команде дали деру.

– Суки, стоять! – донеслось нам в спину.

Я всегда быстро бегал и даже выступал за школу и университет, но думаю, что в том забеге я побил все школьные рекорды. Мне казалось, что я летел как лань, и Димон, пыхтевший мне в ухо, видимо, был того же мнения о себе. Сзади слышался какой-то шум, но повернуться назад было страшно, хотя я был полностью уверен, что пьяные мужики не могли долго продержаться. Не знаю, сколько мы бежали, может километр, а может, и больше, пока кто-то не остановился. Мы обернулись, увидев, что преследователей позади нет и мы совершенно одни в кромешной темноте.

Сильно похолодало, и я взглянул на часы, которые показывали половину одиннадцатого вечера. Никаких других вариантов, кроме того, чтобы идти вперед, не было, и мы шли, пытаясь друг друга развеселить, перебирая варианты, чего бояться больше: холода, медведей или пьяных алтайцев. Мы ужасно жалели, что не взяли теплые вещи из пещеры, но они были оставлены для новых посетителей и забирать их было бы неправильно. Ноги заплетались от усталости. Вдруг мы услышали звук автомобиля и увидели свет фар. Первая мысль, которая пронеслась в голове: алтайцы догоняют на машине. По встревоженным глазам Вовы я понял, что такая мысль посетила не только меня. Убегать в лес и потеряться в его дремучей темноте было еще страшнее, и, не проронив ни слова, мы остались стоять на обочине. Возле нас с резким торможением остановилась старенькая «Нива».

– Че вы тут делаете?

Этот вопрос я уже слышал второй раз за вечер, но в этот раз его задавал седой морщинистый дед.

– Автостопом добираемся в Чемал, там у нас лагерь, – промямлили мы в голос.

– Сегодня точно не доедете. Машин тут и днем-то нет, а ночью и подавно, а до главной дороги будете всю ночь топать, если не замерзнете, – оглядывая нашу легкую одежду, подметил дед.

Поразмыслив и окинув нас взглядом, подсчитывая количество человек, алтаец сказал:

– Можете переночевать у меня. Тут не очень далеко, и я как раз туда еду. Всего 500 рублей с человека.

В этот момент его слова меня разозлили. Почему в сложный для людей момент он пытается заработать? Просто будь ты человеком и сделай доброе дело. И пока вопросы один за одним возникали в моей голове, дед, заметив наше смятение, разрешил обстановку сам.

– Ну и ладно, дело ваше, счастливо! – бросил он и нажал на педаль.

Нам оставалось только провожать огоньки фар, глотая пыль сельской дороги. Каждый из нас в тот момент думал, что надо было соглашаться на его предложение, но принципиальность и тот путь, который мы проделали, давали стимул и смелость для продолжения пути. Думает ли сейчас этот мужик про нас? Или он со спокойной совестью едет домой в теплую постель? Люди разные.

Все замерзли, но продолжали двигаться вперед, прижимаясь друг к другу. До базы в Чемале оставалось примерно 50 километров, и, возможно, нам придется идти всю ночь, чтобы не замерзнуть. Ноги волочились сами по себе, как будто без моих усилий. Глаза адаптировались к темноте, и можно было рассмотреть деревья, камни, изгибы реки, но приближающийся силуэт я никак не мог распознать, и только подобравшись ближе, мы поняли, что перед нами тот самый железный мост через реку. Рядом с мостом мы заприметили заброшенное летнее кафе. Кто построил его в этой глуши? Бог его знает. Дверь была закрыта на замок, но вход на веранду был открыт. Мы присели на лавочку.

– Дальше пойдем? – спросил я.

– Придется ночевать здесь, – ответил Вова. – До базы пешком не дойти, да и силы закончились. Он взглянул на часы. Полночь.

Разместиться рядом с горной рекой было не самой лучшей идеей, но других вариантов не было. Ночью от Катуни исходил ледяной поток ветра, пронизывающий насквозь ветхие, сколоченные наспех стены кафе. Раньше я только слышал рассказы, что ночью в горах холодно, но сейчас ощущал это на своей шкуре. Володя принес откуда-то несколько картонных коробок и, распотрошив их, постелил часть на деревянный пол, а остатки мы решили использоваться как одеяло.

Мы лежали, прижавшись друг к другу, где-то на полу заброшенного кафе в горах Алтая. Четыре почти незнакомых друг другу человека под одним картонным одеялом. Пожелав спокойной ночи и договорившись обязательно проснуться утром, мы затихли. Мне никогда не было так холодно. Мои внутренние органы как будто стали работать медленнее, и я перестал их слышать. А слышал ли я их до этого? Холодный ветер завывал за деревянной стеной, как волк, идущий по следу. Я ненадолго засыпал, просыпаясь для того, чтобы пошевелить пальцами ног, которые переставал чувствовать. Время тянулось невероятно медленно, и я никогда не ждал восхода, как в ту ночь. Я мечтал и грезил о солнце. Чтобы оно согрело все вокруг. Эти высоченные темные горы, ледяную реку, веранду, нас. Димон зашевелился, подышал, пытаясь согреть ладони, и спросил меня:

– Как дела?

– Да нормально, поскорее бы рассвет, – простучал зубами я.

– Хочешь ботинки дам погреться? – сказал Димон, видимо, вспомнив, что на мне легкие кроссовки.

– Не, спасибо, пару часиков до рассвета осталось. Протяну.

Мы зарылись с головой в картонное одеяло, как хомяки в газету, и я задремал с какой-то странной, но приятной улыбкой на лице. Надо же, Димон хотел дать мне погреться свои ботинки. Ну, дает пацан.

Сквозь дремоту я услышал какой-то шум и открыл глаза. Я живой, это хорошо. На улице светало, и я мог усмотреть очертания гор. Продрогший Володя, сидя на корточках, мастерил костер из веток и мусора, и я, шмыгая носом, присоединился к поиску дров. Чиркнув несколько раз спичкой, он разжег костер, который через несколько минут заполыхал манящим пламенем. Остальные ребята проснулись и поспешили греться. Все скинули обувь и, разложив задубевшие ноги на камнях у костра, ждали, когда в них появится хоть какая-то жизнь. Уже были видны очертания долины, по которой неторопливо стелился густой утренний туман, и сквозь него, местами, можно было увидеть, как первые лучи солнца падали на горы и от этого они становились чуть добрее. Река из черного бушующего ночного месива с каждой минутой меняла цвет, окрашиваясь в бирюзовое чудо. Начинался новый день.

Мы вернулись в «Дом для всех» ближе к полудню. Взволнованные ребята встретили нас объятиями и сладким чаем. Мы сидели на кухне, и Володя рассказывал о великой значимости картона в нашей жизни. Мы болтали о всяких глупостях, веселились, а главное, были здоровы и, судя по всему, счастливы. Вот они, пацаны и девчонки, и я смотрю на их улыбающиеся румяные лица. Знаю их всего один день, а кажется, что всю жизнь. Самые настоящие товарищи: Володя и Маша из Минска, Дима Носов из Ярославля, Кирилл Смородин из Севастополя. Ценность жизни в ту ночь выросла для меня в неизвестное количество раз, а словосочетания «картонное одеяло» и «сегодня точно вернемся» долгое время вызывали улыбку. Возможно, вы и сейчас услышите эту байку в стенах чемальского дома, а лучше создайте и проживите свою историю. Ведь у всех путешественников, приезжающих на Алтай, должна быть какая-нибудь своя увлекательная история.

После горно-алтайских историй, воодушевленный и вдохновленный, я продолжил путь по России. Барнаул – Новосибирск – Кемерово – Красноярск – Иркутск, я летел сквозь города к Байкалу, перестав подсчитывать количество остановленных автомобилей, но один водитель запомнился мне надолго. Это был узбек, имя которого уже не вспомнить. Около 1800 километров я проехал с ним и грузом овощей из Кемерово в Иркутск, слушая одну и ту же музыкальную кассету. Я не имею ничего против узбекской музыки и 80-х, но мы слушали десять песен по кругу в течение двух суток. С одной стороны, повезло, что меня подобрал водитель, который ехал на столь дальнее расстояние, а с другой – после поездки в моей голове еще неделю крутились среднеазиатские хиты.

Я сижу в теплой иркутской квартире, пишу заметки и смотрю в окно. Шестьдесят седьмой день путешествия, и я в Сибири. Так далеко Кирилл Смородин еще не забирался, и это далеко не конец России. У нас самая большая страна в мире. На дворе XXI век, и мы разговариваем с родителями по скайпу, летаем чартерами в Таиланд, но так и не смогли освоить огромные территории Сибири и Дальнего Востока. Как живут здесь люди в маленьких деревнях на отшибе Российской империи? В сибирских местах, куда ссылали каторжников и неугодных, где отбывали срок декабристы, где жизнь идет своим ходом, удаленным от столицы на 6 тысяч километров бесконечных полей, лесов, тайги и бездорожья. В мои мысли ворвался звонкий голос Маши Коркиной, милой девушки, у которой я остановился в Иркутске по каучсерфингу.

– Кир, а ты на КБЖД поедешь?

– Куда?

– Кругобайкальская железная дорога, слыхал?

– Нет, дай-ка погуглю!

В Иркутске я решил сделать китайскую визу, поэтому почти две недели прожил в этом городе. Я гонял на Байкал, гулял по архитектурному центру Иркутска, лазил по старинным вокзалам, где во времена Гражданской войны ожидал своей участи поезд с золотым запасом империи, зависал на мосту, с которого, говорят, видно место расстрела Александра Колчака. Этот город дышал историей.

Как сообщил всемогущий интернет: Кругобайкальская железная дорога (КБЖД) – до 1949 года часть Транссибирской магистрали. Этот участок, построенный в начале XX века, являлся произведением инженерного и архитектурного искусства. Российская империя потратила колоссальные деньги на строительство дороги из-за рельефной сложности и необходимости постройки большого количества виадуков и тоннелей. Кругобайкальскую железную дорогу называли «золотой пряжкой стального пояса России». КБЖД функционировала до 1956 года, пока не была окончательно выведена из Транссиба из-за сложностей ремонта полотна, постоянных оползней, обвалов и затоплений. Однако участок длиной почти в 90 километров остался действующим и открыт для посещения. Изучив карту и закинув в рюкзак теплые вещи, чай в термосе и печеньки, я решил преодолеть пешком отрезок железной дороги от станции Старая Ангасолка до станции Слюдянка.

Двери электрички шумно отворились, и я спрыгнул на сибирскую землю. Невозможная тишина вокруг, темные, пахнущие мхом и сыростью стволы деревьев и желто-оранжевые листья, так мягко и аккуратно разместившиеся на их кронах, создавали сказочную атмосферу русской осени. Я уселся на лавочку и несколько минут наслаждался природой, привыкая к Сибири, и, мне кажется, она привыкала ко мне.

Я пробирался через хвойный перелесок к заброшенным железнодорожным путям, проклиная себя, что до сих пор не купил ботинки. Перепрыгивая ручей, я поскользнулся на одном из камней и с размаху разложился прямо на земле, глядя в бесконечное серо-голубое небо. Отряхиваясь и вытирая грязь с пятой точки, я раз и навсегда зарубил на носу, что обувь – важнейший атрибут в путешествии.

Лес понемногу редел и, в конце концов, вовсе расступился, предоставив возможность остаться один на один с Байкалом. Я медленным шагом направился к огромному виадуку с тремя арками, под которым шумели волны одного из самых больших озер на Земле. Вокруг ни души. Я закрыл глаза и представил, как по этому виадуку 100 лет назад мчался паровоз, а в нем сидели важные особы, покуривали папиросы с мундштука, попивали кофий, а кто-то и шампань. Мужчины с длинными пышными усами в элегантных костюмах и шляпах-котелках и женщины в закрытых черных платьях и аккуратных шляпках с вуалью. Думали они о чем-то своем, о жизни, успехах и неудачах, глядя на синие воды озера, и наслаждались поездкой, даже не подозревая, что спустя век железная дорога не будет функционировать, не будет империи, царя и монархии, а Байкал останется таким же синим и величественным. Так и мы сейчас не подозреваем, что будет через 100 лет. Совершенно не имеем понятия.

Я брел по рельсам, пиная камушки и фотографируя уходящую вдаль железную дорогу, которую с одной стороны обступили серые скалы и хвойный лес, а с другой – плотно прижали глубокие воды Байкала. До сих пор я не встретил ни одного человека, и эта прогулка казалась мне каким-то сюрреализмом. Я проходил сквозь темные тоннели, удивляясь инженерной мысли того времени и, по традиции, выкрикивая какие-то нелепые фразы и слушая, как они эхом отзываются в конце каменного коридора.

Несколько часов я как завороженный шел по шпалам, растворяясь в чарующей природе Байкала, пока не заприметил впереди разрушенное каменное строение и несколько деревянных покосившихся домов. Этим объектом оказался остановочный пункт под незатейливым названием «154-й километр Кругобайкальской железной дороги». Я обошел заброшенное каменное здание и, обнаружив лавочку с прекрасным видом на озеро, уселся поудобнее, достав из рюкзака чай и печенье. И только я, прищурив глаза от наслаждения, собирался отхлебнуть сладкого, горячего черного чая с чабрецом, как из ниоткуда появился голос.

– Привет, а у тебя телефон есть? – Голос исходил от маленькой темноволосой девочки, смотревшей на меня большими карими глазами. Я оглянулся по сторонам в надежде увидеть кого-то, кто смог бы подтвердить факт ее реального существования, но вокруг был только Байкал, железная дорога и горы.

– Есть, а тебе зачем? – с недоверием произнес я, оценивая ее наряд. Дырявые спортивные штаны, вязаная растянутая кофта и белая футболка с выгоревшим рисунком, а в руках ведерко с картошкой.

– Просто посмотреть хочу, а то у меня никогда своего не было. – Она продолжала смотреть на меня и хлопать ресницами, а я смотрел на нее и недоумевал. Затем достал из кармана телефон и протянул ей. Девочка с неподдельным интересом рассматривала гаджет, но в руки не взяла.

– Красивый, – произнесла она и улыбнулась. Я еще раз оглянулся по сторонам в поисках чего-то, и, не найдя ответа на немой вопрос, решил узнать, что она тут делает.

Звали ее Люба, и ей было одиннадцать лет. Жили они с родителями на 154-м километре Кругобайкальской железной дороги в деревянных хлипких домиках. Родители держат скот, а точнее, одну корову и несколько кур. Батя подрабатывал на топливной заправке, а мама нигде не работала и занималась домашним хозяйством. В школу до ближайшего поселка Култук девочка Люба ходила по рельсам одна, а это около трех километров в одну сторону и столько же обратно. Это единственный путь до школы, так как с одной стороны расположился Байкал, а с другой – горы. Никакого общественного транспорта быть там, естественно, не может. Переехать в другое место семья не имеет возможности, потому что квартиры в поселке дорогие.

Я сидел и долго слушал совершенно незнакомого мне ребенка, даже до конца не понимая, зачем это делаю. Я и сам без гроша в кармане, бродяга, собравшийся объехать вокруг шарика. Чем я могу ей помочь? Я спросил, где ее родители, но она отвела глаза и сказала, что они отдыхают дома и лучше их не беспокоить. Мы еще немного поболтали, я взглянул издалека на их дом с маленькими окошками и заприметил одинокую тощую корову на лужайке. Я попрощался с девочкой и поплелся дальше по железной дороге. Не успел я обдумать произошедшую встречу, как через несколько минут услышал топот ног. Меня догоняла Люба.

– Я совсем забыла спеть тебе песню! Можно?

– Конечно, можно, – улыбнулся я, скинул рюкзак, и мы присели на траву рядом с железнодорожными путями. Несколько раз волнительно вздохнув, Люба затянула песню. Я открыл рот, и мои глаза расширились от удивления, потому что даже я, человек, не разбирающийся в музыке, понял, что у нее удивительный голос, который нуждается в огранке. Я сидел замерев, словно боялся спугнуть ее, как боишься спугнуть птицу в лесу, которая заливается волшебной трелью.

Люба очень любит петь, но музыкальной школы в этой глуши не было. Я задавал вопросы маленькой девочке о сибирской жизни, а она отвечала честно и правдиво, как обычно это делают нехитрые, неизбалованные дети. Она рассказывала, хлопая ресницами, что в школе с ней не хотят дружить, потому что она плохо одевается и у нее нет дорогих игрушек и мобильного телефона. Подружек завести сложно, потому что живет она далеко от поселка и родители не отпускают детей к ней в гости.

Еще Люба поведала мне, что однажды ее побили одноклассницы, но она не понимала за что. Детскую озлобленность нельзя понять. Сила и уровень жестокости детей не поддаются объяснению. Люба спела еще несколько песен, я слушал внимательно и аплодировал после завершения каждой. Не потому что мне было ее жалко, а потому что мне правда понравилось. Она шла со мной по железнодорожным рельсам, такая маленькая, открытая, светлая девочка, каких уже не встретить в мегаполисах, а я думал о том, как родители могут отпустить ребенка неизвестно с кем и неизвестно куда. А у нее нет мобильного телефона, и она не сможет позвонить родителям в случае беды. Я старался отпустить грустные мысли.

Мы бегали наперегонки по железнодорожным путям, кидали камешки в Байкал, прыгали на одной ноге по шпалам, и было очевидно, что ей просто не хватает друзей и человеческого общения. Люба проводила меня до деревни Култук, взяв обещание, что мы будем друзьями, а потом, помахав рукой, побежала домой по рельсам, не подозревая, что бородатый дядька в красной шапке уже не вернется и путь его лежит далеко на восток. Глядя ей вслед, я с завистью вспоминал чувство детской легкости и беззаботности.

Я ехал в электричке обратно в Иркутск. Ночь вступала в права, опускаясь на Байкал. В электричке сидели молодые пацаны, хлеставшие пиво из двухлитровой пластиковой бутылки, и горланили «Короля и Шута». Какая-то растрепанная женщина в тулупе продавала кроссворды и другое барахло. Я купил шариковую ручку и сделал запись в блокноте:

Приехав домой и рассказав историю подруге Маше, я, заручившись ее поддержкой, принял решение сделать Любе подарок. Чтобы она знала, что мир не без добрых людей и волшебство может произойти с каждым человечком независимо от его возраста и финансового статуса. В тот вечер я написал пост, изложив ситуацию и приложив фотографии деревянного дома Любы и видео с ее песнями. Пост вызвал неожиданную реакцию и такую волну сопереживания, что за один день было собрано около 20 тысяч рублей. Я был удивлен, что люди такие отзывчивые и соболезнующие. Возможно, потому что многие из них знают, что жизнь в России непростая и частенько несправедливая. В тот вечер я получил много трогательных пожеланий, а на следующий день отправился в торговый центр и купил Любе мобильный телефон.

Ночью я почти не спал, подготавливая подарок, подписывая открытку и отвечая на многочисленные сообщения. Утром я собрал рюкзак, попрощался с Машкой и поехал на электричке в сторону Кругобайкальской железной дороги, волнуясь, словно школьник перед экзаменом. Я прокручивал в голове встречу и реакцию Любы, представляя ее родителей и что они могут подумать. Может, они обычные честные работяги, которым не повезло по жизни, а может быть, алкоголики и наркоманы, и плевать им на подарки и своего ребенка. Думал о том, не отберут ли телефон в школе и не станут ли издеваться еще больше.

Пробежали три часа в электричке от Иркутска до станции Земляничная. Двери захлопнулись, и я вновь стоял на земле, удивляясь сибирским железнодорожным станциям, которые натурально находились посреди леса. Байкал встретил меня замечательной ясной погодой. Деревья, трава и озеро были такими сочными, словно дети разрисовали их на уроке яркими акварелями.

Я шагал по шпалам, представляя, как из-за очередного поворота выбежит Люба. Далеко не все сообщения, которые приходили мне в эти дни, были позитивными. «Всем детям не поможешь», «Ты пиаришься на этом», «Надо было купить дешевый телефон», «У девочки все отберут». Эти фразы хищными голосами отзывались в моей голове. Вдалеке я увидел тот самый деревянный дом. Из него вышел человек и направился в мою сторону. Это был невысокого роста мужчина, черноволосый, небритый, с мутными глазами и без нескольких зубов. Я почему-то сразу понял, что это Любин отец. Я протянул руку, представился и начал оживленно рассказывать историю нашей встречи и о том, что совершенно незнакомые люди собрали деньги Любе на телефон. Я рассказывал очень эмоционально, ожидая какой-то реакции, а он слушал меня с абсолютным безразличием, желая, чтобы я побыстрее заткнулся.

– И вот, я вернулся сегодня сюда и привез Любе телефон! – закончил я монолог и уставился в его стеклянные глаза.

– Ясно, – ответил с полнейшим равнодушием мужик. – Слушай, а 65 рублей есть на чекушку? Я ничего не соображаю. Мы вчера с женой перебрали, и нужно похмелиться.

– Нету, – отрезал я. – А где Люба?

– В школе. Скоро вернется. Посмотри по карманам, может, найдешь 65 рублей. Сигареты есть у тебя?

– Нету меня сигарет и 65 рублей. Я подожду Любу здесь.

Мы смотрели друг на друга, как человек на инопланетянина. За весь разговор в его стеклянных глазах так и не появилась жизнь. Он развернулся и побрел в деревню, а я остался сидеть на той лавочке, где встретил недавно девочку Любу.

Вот дурак. Верил в волшебство. Мои фантазии разрушились о суровый российский быт, но назад дороги нет. Я спустился к Байкалу и уселся в пустую лодку, пришвартованную на песчаном берегу. В этот момент мне захотелось провалиться под землю, убежать, уплыть. Я представлял, как гребу на лодке подальше от берега, чтобы не видеть, не знать, не чувствовать. Вскоре я услышал скрипящие звуки велосипеда и побежал к железной дороге. Это Люба во весь опор крутила педали и неслась к дому. Она спрыгнула с велика и бросилась обниматься.

– Я знала, что ты приедешь! – крикнула она, бросив велосипед прямо на железнодорожных путях.

– Откуда? – улыбнувшись, спросил я.

– Просто знала.

Мы уселись на лавочку, и я рассказал про подарок. Она засияла как звездочка, а потом покраснела и закрыла руками глаза, понурив голову.

– А их не смущает дарить такой девочке телефон? – спросила вдруг она, все еще закрывая руками глаза.

– Какой такой? – удивленно спросил я.

– Безобразной.

В этот момент из дома вальяжной походкой вышла женщина, и Люба, схватив меня за руку, побежала знакомить с мамой. Женщина с темными грязными волосами, одетая в засаленный халат, выпила воды из колонки, закурила сигарету и уставилась на нас. В этот момент у меня было ощущение, что она видит нас с Любой впервые. Нелепая пауза затянулась, и я обратился к ней с конкретным вопросом:

– Вы отпустите Любу купить кое-какие вещи?

– Ну, на выходных можно, – затянувшись дымом, ответила она, глядя сквозь меня.

– Я завтра уезжаю, – отрезал я с нарастающей неприязнью.

– Ладно, идите.

Вернулся с деревни заметно повеселевший отец и, тоже закурив сигаретку, стал помогать Любиной маме писать список того, что необходимо купить девочке. Кроссовки, зимняя обувь, колготки, рюкзак, письменные принадлежности и всякие мелочи. Я захватил список, взял Любу за руку и с неприкрытой радостью покинул дом. Любина мама крикнула нам вслед, чтобы я купил сигарет. Я ничего не ответил, сделав вид, что не услышал. Мы добежали до деревни, запрыгнули в маршрутку и с ветерком помчались на рынок. Мы покупали из списка вещи, которые ей нравятся, Люба находилась в легком шоке, постоянно переспрашивая, не дорого ли. Через какое-то время она успокоилась и повеселела. Завершив шопинг покупкой самых красивых летних туфелек, мы уселись в кафе и заказали трубочки со сгущенкой и чай. Мне казалось, что это был один из лучших дней в ее жизни. Вдруг ей позвонила мама, а Люба с озорной улыбкой отвечала ей по собственному телефону, перечисляя купленные вещи, а потом передала трубку мне.

– Как там у вас дела? – прохрипела ее мама загадочным голосом.

– Все отлично, купили вещи и сидим в кафе, – отчеканил я.

– Кирилл, слушай, эм, как бы объяснить, а можешь десять тысяч нам дать?

– Зачем? – с притворным удивлением произнес я, осознав все происходящее за секунду.

– Ну, нам для ребенка. Мы хотим дом купить, а нам не хватает как раз десять тысяч.

– Давайте я вернусь и обсудим, – сказал я, сокрушаясь тому, что меня хотят использовать. Использовать по максимуму, пока я нахожусь в поселке.

– И захвати пивка, – донеслось вдогонку. Я повесил трубку.

Мы возвращались домой в темноте, а Люба, подсвечивая фонариком то рельсы, то новые сапожки, рассказывала, что для нее вполне нормально ходить одной ночью по железной дороге. Люба открыла дверь дома, и я оказался внутри. Резкий запах перегара, сигарет и сырого мяса ударил мне в нос. На столе с тусклой, почерневшей скатертью стояли пустые бутылки из-под водки и сковорода с какой-то едой, а рядом пепельница, заваленная до краев окурками. На полу старый, потрепанный ковер с пятнами, в углу шипит телевизор, а пыльный подоконник заставлен кучей увядающих цветов. Сегодня мне придется ночевать здесь.

– Пива взял и сигарет? – спросила с порога мать Любы.

– Нет, не взял, – сказал я. – Все деньги потратили.

– Тьфу, бля, и что теперь делать будем. Хотели посидеть нормально, поговорить за жизнь, а ты подвел нас.

Родители Любы успели где-то опохмелиться и жаждали продолжения. Их глаза сверкали и бегали по сторонам в поисках выхода из ситуации. Только это интересовало их по-настоящему сильно, а совсем не новый телефон или туфельки их дочери. Я решил отвлечь внимание от алкоголя вопросом про десять тысяч рублей. Мать с отцом, перебивая друга друга, начали рассказывать историю, что для переезда в другой дом им не хватает всего десяти тысяч рублей, и тогда они могли бы улучшить условия жизни Любы. После нескольких предложений я практически перестал слушать их бред, потому что пьяный человек врет очень плохо, бессвязно и безнадежно. Их вранье было настолько непродуманным, наглым и отчаянным, что мне стало противно и тошно.

– Хватит, прекратите! У меня нет десяти тысяч. Телефон и вещи были куплены людьми, которые решили помочь девочке. Они рады, что смогли сделать добро для ребенка, понимаете?

– Да, понятно, так ты попроси у них еще, – ответила, усмехнувшись, мать. – Скажи, что нужно девочке. Где один раз, там и два.

– Нет, не получится, – не выдержал я. – Не буду я этого делать. Можете даже не просить. Эти подарки для Любы, а десять тысяч я не уверен, что вы потратите на нее. И людей обманывать не хочу. – Я говорил эти слова, а родители Любы смотрели на меня с неприязнью и даже с ненавистью. В их глазах читалось непонимание. Зачем я сопротивляюсь, если деньги не мои. Отец девочки гневно осматривал меня, поглядывая то на мой рюкзак, то на телефон, а я поглядывал на большой охотничий нож, который висел на стене. Неожиданно для самого себя я впился в отца взглядом и спросил:

– Пообещайте мне, что телефон и вещи останутся в целости и сохранности.

– Да не бойся ты, – процедил он сквозь зубы. – Что мы, у своего ребенка отнимать будем? Можешь не беспокоиться. А сапоги хорошие ей купили. Хорошие сапоги, – повторил он, рассматривая новую зимнюю обувь, глубоко затягиваясь дешевой сигаретой.

Мне выдали вонючее байковое покрывало и указали на диван в кухне, перед этим поведав историю, что именно на этом диване родилась Люба. Отвезти маму в больницу из этой глуши возможности не было. Под конец вечера Любин батя разоткровенничался, рассказав несколько историй. Самой яркой оказалась история его знакомого, который убил своего брата по пьянке, а тело закопал неподалеку в лесу. Сам же убийца остался жить в доме жертвы, потому что дом был большой и комфортный. На протяжении пяти лет он рассказывал в деревне, что брат уехал на заработки в Москву и не вернулся, но на очередном застолье проболтался. Через какое-то время его поймали, и он отсидел в тюрьме 10 лет. Недавно этот самый знакомый приезжал к Любе и всему семейству в гости и, кстати, ночевал на этом же диване.

Свет в доме потух, а я лежал на диване, укрывшись дырявым одеялом, и веки мои не моргали. Я продолжал смотреть на охотничий нож, висевший на стене, прокручивая события последних дней. Я встал попить воды и босой ногой наступил на что-то скользкое и теплое. Подсветив фонариком дощатый пол, я сморщился и понял, почему в доме пахнет сырым мясом. Это была мертвая мышь, которую поймал и убил кот, а хозяева не убрали дохлятину из дома. Я начал лазить по полу, освещая темные уголки комнаты, и нашел еще три мыши. Я забрался под одеяло и слушал, как громко тикают стрелки на старых настенных часах, прорывая свинцовую тишину. Я не знаю, сколько прошло времени, но усталость взяла свое. Нож на стене стал расплываться, а затем распался на части, как рисунки в калейдоскопе. Я уснул.

Утром я проснулся с первыми лучами солнца и вышел во двор глотнуть свежего воздуха. Иней тонким блестящим слоем покрыл траву и землю, а синяя неподвижная гладь озера простиралась на сотни километров. Вскоре проснулись родители и Люба. Отказавшись от чая и подозрительной еды из сковородки, я закинул рюкзак на плечи, холодно попрощался с родителями, еще раз напомнив им обещание, что все подарки останутся в целости и сохранности.

– Когда ты вернешься? – спросила Люба, глядя на меня большими карими глазами.

– Не знаю, но мы обязательно увидимся. – Я хотел сказать что-то умное или правильное, но не нашел слов. Просто обнял ее и попросил чтобы писала и звонила почаще.

– Хорошо, до встречи, Кирилл Смородин!

Я брел по рельсам Кругобайкальской железной дороги, а Байкал провожал меня мудрым взглядом. Я изредка оглядывался назад. Девочка с железной дороги махала мне рукой, и ее фигурка уменьшалась с каждым шагом, пока вовсе не пропала в утренней дымке. Я открыл блокнот, где недавно, сидя в электричке, сделал запись:

В тот момент я очень хотел написать ответ на этот вопрос, но так и не смог. На следующий день девочка Люба прислала мне первое селфи с берега Байкала.

Деньги, а именно одна тысяча долларов, с которыми я вышел из дома, закончились на четвертый месяц кругосветного путешествия, и я понимал, что скоро наступит время, когда нужда заставит работать. Я, конечно, размышлял над финансовым вопросом, но человек так устроен, что пока обстоятельства не заставят его действовать, то и шевелиться он не будет. Поэтому я отложил этот вопрос до момента, когда в кармане будет полнейшая пустота. Переночевав на Великой Китайской стене, а затем проехав вдоль восточного побережья через Циндао и Шанхай, побултыхав ногами в Желтом море, я направился в самое сердце страны – город Чэнду. У меня там жили друзья, которые играли и пели на улицах, зарабатывая тем самым деньги, а вечерами пили рисовое пиво, лазили по крышам небоскребов и кайфовали от жизни. Уверен, что и вы поехали бы к ним после такого анонса.

По Китаю я перемещался автостопом, и это, конечно, песня. Эдакая китайская народная песня длиною в жизнь. Китайский автостоп – это приключение, которому можно посвятить отдельную главу. Я говорил, что коммуникации с китайцами требуют терпения и позитивного настроя. Хотя в целом они душки. Подтверждением тому служит факт, что в Пекине глубокой ночью китайский полицейский вызвал мне такси и оплатил его, когда узнал, что у меня нет денег, а до моего дома идти пять километров. Ну не душка разве?

Китайский автостоп. Я говорю эти слова, мысленно аккомпанируя им на гитаре и ударяя по струнам безмятежности ожидания на трассе. Итак, ты – отвязный бродяга, который слегка помешался и решил автостопом поехать по Китаю. Эта инструкция для тебя.

1) Скоростные дороги (хайвеи) в Китае часто находятся на втором уровне высоко над головой и над обычными дорогами. Пробраться туда непросто, потому что дороги огорожены высоким забором и приходится перекидывать рюкзак через забор, перелазить забор, а потом карабкаться на второй уровень магистрали по бетонным опорам. Лучше заранее изучить на карте развязки магистралей, чтобы найти место, где хайвей проходит невысоко. Допустим, ты забрался на хайвей.

2) Пешеходу находиться на скоростной дороге запрещено, и об этом свидетельствуют многочисленные знаки. То есть водитель, глядя, как по дороге шагает человек, не имеет права останавливаться, но это не является проблемой для многих жителей Поднебесной, учитывая, что они обожают нарушать закон. Допустим, что машина остановилась.

3) Объяснить китайцу, почему ты, белый человек, стоишь на трассе с рюкзаком размером с холодильник и почему не поехал на поезде или автобусе, очень сложно. У китайцев еще живет мысль о белом человеке как представителе расы, превосходящей в индивидуальном развитии и качестве жизни, но ситуация в последние годы меняется из-за прогресса Китая по всем фронтам. Гугл-переводчик помогает, но далеко не всегда. Когда китайцы смотрят на иероглифы, которые выдает телефон, то лица их содрогаются в конвульсиях непонимания. Они искренне недоумевают, в чем причина того, что человек перемещается на попутках, когда поезда в Китае очень дешевые. Водители предлагают довезти тебя до вокзала, автобусной остановки, ближайшего города, полицейского участка, да куда угодно, но не в ту сторону, куда надо тебе. Допустим, ты договорился с водителем и сел в автомобиль.

4) Главная твоя задача, находясь в автомобиле, – не проморгать момент выхода. Китайцы с большой долей вероятности не захотят высаживать тебя на развязке дороги. Например, когда направился автостопом в город Чэнду, семейная пара отказалась высаживать меня на хайвее. Они закрыли двери, хотя я слезно просил, показывая им, что я не еду в их город, но они были непоколебимы и свернули со скоростной дороги. Через полчаса милая парочка высадила меня у железнодорожного вокзала. Они приятно улыбались, полагая, что очень меня выручили, вызволив из беды, а я смотрел на них без каких-либо эмоций. Их прошивка настолько отличается от нашей, что невозможно злиться или что-то объяснять, пытаясь сдвинуть парадигму. Они другие. В тот день я потратил еще два часа, выбираясь из города и перелезая новые заборы с целью опять попасть на хайвей. Допустим, ты вновь на дороге и большой палец гордо направлен в небо.

5) Ты идешь по хайвею и грызешь зеленое яблоко, которое вручила тебе китайская парочка, и настроение твое отличное. Буквально в одном метре от лица проносятся с немыслимой скоростью грузовики, над головой серое китайское небо. Жизнь прекрасна. И тут перед тобой останавливается машина. Машина с полицейскими. Они вываливаются из автомобиля, бегут тебе навстречу и машут руками, а ты, словно в замедленном кадре фильма, слегка улыбаешься, как сумасшедший, предвкушая диалог. После, казалось бы, бесперспективного разговора ты садишься в машину, и они везут тебя, но не в полицейский участок, а к тому же вокзалу, у которого три часа назад тебя высадила китайская семья. Хлопок ладонью по лбу. Инструкция закончилась.

Да, эта история произошла со мной в один и тот же день. Два полицейских довезли меня до вокзала, где недавно меня оставили другие китайские ребятки. Мы вышли из машины, и один из блюстителей вытащил телефон и попросил встать поближе к другому представителю власти. Он сделал несколько фотографий, поблагодарил меня веселыми непонятными жестами и попросил оставаться на месте, скрывшись в неизвестном направлении. Я начал переживать, когда один полисмен исчез, а второй разглядывал меня как музейный экспонат, показывая палец вверх, намекая, что все будет в порядке. Забавно, ведь именно этот жест я показывал на дороге, когда пытался поймать машину. Вернулся второй полицейский и протянул мне билет на поезд. Я смотрел на билет, на улыбающихся китайцев, на вокзал, похожий на огромный инопланетный корабль, и не верил своему счастью. Уже потом я узнал, что полицейские в Азии частенько помогают туристам, фиксируя факт помощи для того, чтобы потом разместить фотографии в газете с патриотическим заголовком. Да и важно ли, для чего они помогли мне? Хотя весело представлять, что где-то существует китайская газета, где я стою в обнимку с полицейским, спасшим меня от неминуемой гибели на скоростной дороге где-то между Шанхаем и Чэнду.

До Чэнду я доехал на поезде по билету без места. Это значит, что можно занять свободное либо ехать стоя. Я развалился в тамбуре рядом с китайцами, которые пили что-то наподобие водки, закусывали чем-то наподобие селедки и курили что-то наподобие «Беломорканала». Дверь из тамбура в вагон отсутствовала, и сигаретный дым распространялся по всему поезду, нивелируя разницу между курящими и некурящими. В Китае курят все. Спустя двадцать часов я вывалился из прокуренного сигаретами и пропитанного запахом дешевой лапши вагона в надежде вдохнуть свежего воздуха. Однако в Китае такой роскоши не найти. Чэнду – еще один безразмерный китайский мегаполис с серым небом и тяжелым воздухом.

Бедность. Она толкает людей на разные поступки. Кого-то она мотивирует сражаться, пробиваться, строить карьеру и вытаскивать себя за чуб из болота, как барон Мюнхгаузен. А кто-то скатывается в алкоголизм, наркоманию, преступность и попрошайничество. В Чэнду в моем кармане засияла та самая дыра бедности. Деньги закончились, и началась настоящая жизнь бродяги. Я сидел в хостеле с друзьями и считал количество дней, которые остались у меня в Китае по туристической визе. Оставалось две недели. Две недели, чтобы заработать денег и продолжить путешествие.

Я оглядел наш дешевенький, но уютный хостел. Несмотря на то что он находился в центре мегаполиса, во дворе был раскинут сад с беседками. Повсюду были развешаны красные фонари, бросавшие приятный мягкий свет на деревянные столы и шкафы со старыми книгами. Воздух был наполнен благовониями, которые без устали зажигали девушки-китаянки на ресепшене. В саду было невероятно тихо, но стоило выйти через арку в город, и тебя тут же накрывало шумом, голосами и суетой города. Мои друзья жили здесь уже полгода. Деньги они зарабатывали игрой на музыкальных инструментах, перемещаясь по городу как бродячие музыканты из мультфильма. И казалось, что такая жизнь их вполне устраивает. И полгода могут превратиться в год, два, три, которые они проведут здесь в миленьком саду с красными фонариками. А смог бы так жить я? Может быть, это и есть счастье? Жить просто, наслаждаться рисовым пивом за пару юаней, петь любимые песни на улицах, знакомиться с китаянками, наворачивать лапшу с овощами. Недурно ведь. Мысли расползались по комнате вместе с дымом от ароматических палочек, пока их не развеял голос моего друга Олега Лебедева.

– Кир, а ты петь умеешь?

– Слушай, если честно, то не особо, а что? – ответил медленно я, уставившись в потолок.

– Я играю, но петь стесняюсь, а китайцы очень позитивно реагируют на пение белого брата. Думаю, что денег будут кидать намного больше. Хочешь попробовать?

Мое положение не предполагало долгих раздумий, и я согласился. Олег был человеком творческим и проверенным. Мы были давно знакомы, и я приходил к нему на концерты, когда жил в Санкт-Петербурге. Потом его все задолбало, и он рванул в Китай на вольные хлеба. Олег был в душе настоящей рок-звездой, а в реальной жизни звездой не стал, отчего, мне кажется, не особо печалился. Коренастый, плечистый, с карими живыми глазами и черными длинными волосами, он всегда ходил в джинсах, рубашке навыпуск и черно-белых кедах. На руке у него была набита лиса, но он никогда не рассказывал почему и хранил эту тайну в секрете. Я смотрел на него и думал, что когда-то и Кит Ричардс из Rolling Stones был неизвестным молодым отвязным пареньком, который сидел на кухне, дымил сигаретой и рассуждал о жизни. И какие у них разные судьбы с Олегом Лебедевым. Каждый из них по-своему рок-звезда, но предал ли свою мечту Олег, заняв комфортную позицию, или он по-настоящему счастлив, играя для китайцев на улицах? Это известно лишь ему одному. Мы пожали руки и выпили рисового пива за новый творческий дуэт.

Утром, перехватив растворимого кофе и сладкого хлеба, который в Китае всегда был сладким, мы вышли на улицу. Оседлав бесплатно два желтых велосипеда, мы двинулись в центр города, чтобы устроить локальный концерт. В Китае велосипеды – национальный вид транспорта наряду с мопедами. Велосипед можно взять на каждом углу, открыв его с помощью приложения на телефоне, но многие китайцы забывают закрывать замок, и, погуляв 10–15 минут, ты 100 % найдешь открытый вариант. Мы рассекали улицы Китая, участвуя, казалось бы, в самом беспорядочном движении мира. Автомобили, повозки, мопеды, велосипеды, рикши передвигались с немыслимой скоростью, и нам приходилось ловить ритм, чтобы не остаться на обочине. Когда мы его поймали, то поняли, что движение словно управляется кем-то невидимым и оно не такое хаотичное. Как будто пузатый потомок Будды, завалившись на бок, вкушая фрукты и затягиваясь благовониями, спокойно регулировал одним пальцем все азиатское движение.

Мы тормознули ярко-желтых коней на площади с фонтаном, сквером и выходом из метро. Идеальное место для уличных музыкантов. Начался мандраж. Сейчас я сяду на пыльный бетон, поставлю рядом шапку для денег и начну петь. Для этого я учился в университете? Для этого читал книги, работал в офисе, строил карьеру? Для того чтобы в 29 лет сесть на землю и петь песни с протянутой рукой? Олег вытащил из рюкзака табличку, на которой по-китайски было накарябано:

Мы установил табличку и присели на пятую точку, опустившись еще ниже небоскребов, которые повисли над нами. Мимо мелькали сотни китайцев, спешивших по делам, дабы не нарушать ритм города. Сердце забилось сильнее. Я знал, что ничего страшного не произойдет. Тысячи людей занимаются этим ремеслом. Закрыть глаза и перейти грань. Никто не умрет. Мы выкурили одну сигарету на двоих, Олег настроил гитару, глянул на меня с легкой ироничной улыбкой и спросил:

– Готов?

– Готов.

Колючий ветер треплет за щеки. Солнце в зените и неустанно греет, бросая блики на боковые зеркала мотоцикла. Из-под колес слышен хруст камней и веток. Я плавно переключаю передачу и, набирая скорость, несусь сквозь ярко-зеленые джунгли на юг Вьетнама. Остановившись в маленькой деревеньке, я купил бананы у вьетнамца в бамбуковой шляпе и, облокотившись на мотоцикл, начал с аппетитом их поедать. Я взглянул на часы, которые четко показывали полдень, 23 ноября 2017 года, и означало это, что я уже 133 дня находился в путешествии вокруг света.

Из Ханоя мы с Лехой Караваевым домчали на мотоциклах и паромах до островов Кат Ба, которые славились тем, что один из них был населен дикими обезьянами. Решив сэкономить на лодке, мы арендовали каяк и поплыли на Monkey Island. За три часа неразборчивой гребли мы добрались до острова, который на первый взгляд ничем не отличался от сотен других островов, но спустя несколько минут мы поняли, что здесь надо держать ухо востро. Обезьяны появлялись из ниоткуда, словно невидимки, растворяясь в пространстве, а затем прыгали на нас как в фильмах ужасов. И это не такие обезьянки, с которыми можно сфотографироваться за 100 рублей где-нибудь в центре вашего города. Это наглые, агрессивные, беспринципные существа. Если на секунду потерять бдительность, то можно остаться без телефона, очков и фотоаппарата. Пока мы забирались на вершину острова с целью сделать эпичные фотокарточки, целая банда зубастых хищников перерыла наш каяк. Так как ценные вещи мы забрали с собой, то были украдены бутылка фанты и мои трусы.

Сидя на каяке и разглядывая сочные фотографии с острова, мы заприметили темные тучи на горизонте и поняли, что до наступления темноты осталось два часа, а плыть минимум три. Значит, пора выдвигаться. Сначала мы показывали академическую греблю в лучших оксфордских традициях, но потом резко усилился ветер и поднялись волны. Веселья поубавилось. В старый неповоротливый каяк постоянно заливалась вода, и нам совсем не хотелось барахтаться во вьетнамских морях. Очертания островов и горизонта пропадали в вечерней темноте. Два раза волны настолько сильно ударяли о борт, что мы чуть не перевернулись. Стараясь не думать о худшем, мы разговаривали на отвлеченные темы, в частности про жареную картошку с грибами и луком и про русских девушек. Это мотивировало нас грести быстрее. И через два с половиной часа, в кромешной темноте, мы причалили к берегу. Ни жареной картошки, ни русских девушек на берегу не оказалось. Только одинокий человек, стоящий на голове. Йог, наверное. В тот день мы преодолели около пятидесяти километров по воде, забрались на вершину острова обезьян и даже остались при кошельках и телефонах. Разве что я лишился трусов.

Я доедал бананы где-то в центре Вьетнама и вспоминал эти похождения. С Лехой Караваевым после острова обезьян мы распрощались. Я пожал огромную ладонь этого доброго, открытого парня с большими глазами, запрыгнул на мотоцикл и поехал на юг, а он остался в столице Вьетнама. У меня не было никаких планов. Я наслаждался свободой.

Я выбросил шкурки от бананов далеко за обочину, закурил сигарету и смотрел на пыльную дорогу, поросшую папоротником. Впереди виднелось рисовое поле, затопленное водой, по которому безустанно перемещались широкие шляпы вьетнамцев. Пора ехать. Я завел двигатель, поправил рюкзак и палатку, примотанные к багажнику, надел солнцезащитные очки и двинулся в путь. Я продвигался по Вьетнаму, наблюдая и впитывая жизнь. Мотоцикл дал желанную свободу. Я ни от кого не зависел, никого не ждал, сам выбирая, когда и куда поеду. Дорожная пыль и загар основательно покрыли лицо. Руки пропахли бензином и машинным маслом. Я ночевал в полях недалеко от дороги, кинематографично паркуя мотоцикл у палатки.

Однажды, в кромешной темноте ночи, я поставил палатку в поле недалеко от дороги, а утром в самое сонное время, часов в пять, около палатки раздался шум и кто-то начал стучать по тенту. Я был крайне раздосадован и открыл палатку, намереваясь схватить за шиворот любого, кто бы там ни был, потому что будить путешественника в такое время – это попросту незаконно. Я наткнулся на двух вьетнамцев. Они были ростом мне по плечо и держались друг за друга, чтобы не упасть. Пьяные в хлам, два персонажа размахивали руками и что-то выкрикивали, обнажая пустоты во рту, где по обыкновению находятся зубы. Оказалось, что я поставил палатку посреди поля с капустой. Я извинился и сделал вид, что складываю палатку, а один из них одернул меня, показывая на свой значок. Значок был красного цвета, напоминал коммунистические гравюры советского времени и говорил о том, что вьетнамец являлся председателем колхоза. Или что-то типа того.

Они уселись прямо на землю у палатки и вытащили бутылку с прозрачной жидкостью. Узнав, что я из России, мой статус в компании сразу вырос до одного уровня с председателем. Закусывая липким рисом, мы пили вьетнамскую водку посреди капустного поля, воспевая оды коммунизму и президенту России. Этот разговор носил очень поверхностный характер, потому что поговорить о более глубоких темах было невозможно из-за незнания языка. Приходилось пить и смеяться. Прикончив бутылку, мы отправились в деревню, где засели в местной забегаловке, изрядно всполошив округу. Заведение только открылось, и хозяйка настороженно взглянула на посетителей. Взрослые жители с опаской озирались, а местная детвора с любопытством заглядывала в кафе.

Вьетнамцы заказали еды и выпивки. Мы продолжали на пальцах обсуждать банальные темы политики, женщин и футбол. Один из вьетнамцев постоянно спрашивал про русских девушек. Хозяйка кафе, женщина лет сорока, продолжая поглядывать на нас подозрительно, принесла мясо, соусы и большие листья салата. Мои новые друзья показали мне, как они заворачивают куски мяса в листья и опускают в соусы, а потом в рот. Я проделал ту же операцию, закрутив с голодухи что-то наподобие огромной шаурмы. Откусывая и почти не пережевывая куски, которые падали на дно пустого желудка, я только к середине трапезы почувствовал, что мясо странного вкуса. Я рассматривал кусочки, принюхивался к ним, пытаясь понять, что это за мясо и, простите, кого мы вообще едим. Загрузив несколько фотографий, я направился к хозяйке и, тыча пальцем в телефон, спросил у нее, демонстрируя картинки.

– Pork?

– No.

– Cow?

– No.

– Chicken?

– No, no…

В моей голове пульсировала мысль, которую я отгонял все это время. Оставалось не так много вариантов, и, осознав окончательно, в какой стране я нахожусь, я показал фотографию собаки и спросил:

– Dog?

– Yes! Dog!

Она не договорила, а я уже ринулся в туалет. Мать вашу! Я вообще не собирался! Я и мясо почти не ем! На удивление, меня не стошнило и я просто стоял в туалете, прислонившись щекой к холодному кафелю. И все-таки как же противно! Выворачивает изнутри, а все равно не тошнит! Лучше бы стошнило и я смог бы выкинуть из себя этот кусок. Почему не возникает такого ощущения после курицы, свинины или говядины? Только потому, что у нас в стране так принято и мы с детства загружаем в себя этих представителей фауны? А у них принято так. Принято есть собак, и сто лет назад они их ели, и, может быть, двести лет назад. Чем собака отличается от коровы или курицы? Живое существо с глазами, сердцем, кровью, мозгом. Избитый вопрос, но наша прошивка продолжает его игнорировать, а организм продолжает потреблять привычное мясо. И дело не в вегетарианстве, а в том, что в разных странах в людях заложен культурный код. Мы прошиты с детства, и избавиться от кода крайне сложно. Избавиться на уровне рефлексов, поведенческих факторов, психосоматических реакций. Я не уверен, возможно ли это – избавиться от кода.

Вернувшись за стол, я отодвинул тарелку с тем, что называл едой, и хлопнул полный стакан водки, чем еще больше поднял боевой дух компании. Один из вьетнамцев предложил пойти к нему домой и продолжить пиршество. Я не увидел в этом предложении ничего странного, но увидел эмоции хозяйки кафе, которая резко изменилась в лице. Так вышло, что два вьетнамца сидели лицом ко мне и спиной к женщине за прилавком, которая показывала мне жесты, означающие, что идти к ним нельзя ни при каких обстоятельствах. Я не очень понимал, что она хочет, и потом увидел, что она начала набирать что-то на телефоне. Я встал из-за стола, направился к холодильнику с напитками и выбрав один, незаметно подошел к хозяйке, которая сунула мне телефон под нос. В переводчике я отчетливо увидел только одно слово – «гомосексуализм».

Я отпрянул от стойки, вернулся за стол и с усмешкой глянул на двух щуплых вьетнамцев, глаза которых уже окончательно окосели. Что за день такой?! Напоили меня, накормили собакой, а теперь какой у них план? Вот черти, подумал я, улыбаясь во весь рот, все равно бы не справились со мной. Озвучив двум новым друзьям, что я пойду соберу палатку и вернусь, я улизнул из кафе и быстрым, как мне тогда казалось, шагом направился к мотоциклу. На самом деле я шел моряцкой походкой, шатаясь из стороны в сторону и надеясь, что за мной не увяжется шаловливый председатель колхоза. Я собрал палатку и рюкзак и засунул в него одну капусту с поля. Завел мотоцикл, закурил наспех сигарету и рванул подальше от деревни. Вдалеке виднелись две фигурки вьетнамцев, стоявших около кафе, а я кричал им на прощание.

– Не возьмете, суки! Ахахахаха! – орал и смеялся я, как дикарь, пьяный и необузданный. Меня на части разрывали эмоции и спиртные напитки. Так начался мой очередной день во Вьетнаме. А капуста оказалась на редкость неплохая. В тот день я ей прекрасно отобедал.

Я мчал по Вьетнаму, а лучшими моими друзьями были ветер и мотоцикл. Мое единение с железной машиной произошло не сразу. Мы долго привыкали и притирались друг к другу. Я перестал считать, сколько раз ремонтировал мотоцикл: первой сломалась ручка тормоза, потом передняя вилка и цепь, а после и вовсе механики разбирали двигатель. Многие путешественники дают имена своим мотоциклам. Мне на ум приходило только одно имя – Адольф, потому что мотоцикл замучил меня и остальное человечество на моем пути. Я опубликовал пост с просьбой помочь подобрать имя железному сорванцу. Было много интересных предложений, но мне понравился вариант моей мамы. Она предложила назвать его Рокки, как боксера, который никогда не сдавался. У тебя тоже сейчас заиграла музыка из одноименного кинофильма? Если нет, то вот она: «Bill Conti – Gonna Fly Now».

Это звучит странно, но я понял, что не имеет никакого смысла злиться на себя или на мотоцикл из-за поломок, потому что в этих моментах и есть жизнь. В них путешествие, погружение вглубь себя. Зачем переживать из-за того, что рано или поздно разрешится? Это механическое чудовище нужно принять как какого-нибудь странного друга, который, несмотря на необычные поступки, все равно останется навсегда твоим корешем.

Я сидел во вьетнамской забегаловке, поедая рис с овощами вприкуску с красным перцем чили. Я перестал есть мясо после того, как случайно попробовал собаку, а острым перцем старался заглушить местную атмосферу заведений. Самые дешевые места во Вьетнаме, в которых мне доводилось трапезничать, представляли собой если не самый край антисанитарии, то близко к нему. Тарелки мылись в грязной воде, столы вытирались вонючими тряпками, от вида которых тошнило, повсюду бегали тараканы, крысы, летали мухи и другие насекомые, мне неизвестные. А что творилось на кухне – лучше не знать. Зато в этих местах было дешево, и это определяло мой выбор. Я запил скромный обед сладким местным Red Bull и, обновив сообщения в социальных сетях, увидел месседж от Володи, того самого, с которым покоряли Великую Китайскую стену:

После прочтения сообщения не оставалось никаких сомнений, что я еду в Лаос. Мечта построить плот жила во мне давно, и, встретив Вову с Машей, которые болели той же идеей, я понял – время настало. Я выскочил из кафе, построил маршрут на карте, завел с пол-оборота Рокки, и мы понеслись на запад. Впереди только дебри гористого Вьетнама, а за ними скрывалась граница со страной, о которой ничего не знал.

Природа меняла характер. Ветер становился прохладнее, а краски растений темнее. Тут и там стали вырастать небольшие горы, которые с каждым километром прибавляли в росте. Я проезжал редкие деревни, расстояния между которыми становились все больше и больше. Природа, мотоцикл и я остались наедине, позабыв про азиатскую суету и асфальтированные дороги. В те моменты произошло единение с железным монстром. Мы с Рокки стали единым целым, дополняя друг друга в непрерывном движении вперед. Я наслаждался одиночеством, звуком мотора, запахом бензина, переключением передач и круглой фарой, тускло светящей в ночи.

До границы с Лаосом оставалось каких-то пятьдесят километров. Вдруг мой дружище Рокки, сверкнув искрой, задымился и перестал переключать передачи, остановившись посреди горного серпантина. Я боялся именно этого – сломаться в безлюдной части Вьетнама. Мотор стих. Пространство окутала тишина, но я чувствовал, что в гуще джунглей идет насыщенная жизнь, и сейчас мне меньше всего хотелось с ней знакомиться. Тащить в гору тяжелый мотоцикл было не лучшей идеей. Ждать, пока кто-то приедет? Маловероятно, потому что автомобилей на дороге я давно не встречал, а мотоциклист вряд ли чем-то поможет. Буксировать в гору моего железного друга практически невозможно. Придется катиться с горы обратно до ближайшей деревни. Два долгих, изнурительных часа я ехал в обратную сторону, временами запрыгивая на мотоцикл, а временами толкая Рокки. Я ужасно устал, вспотел, хотелось поесть, помыться, поспать, но главное, хотелось ехать на мотоцикле, а не толкать его.

Впереди замаячили костры деревни. Меня облепили несколько грязных оборванных мальчишек и знаками показывали, куда толкать мотоцикл. Вместе с ними мы влетели в гараж к смуглому мужичку средних лет, который ошарашенными глазами взглянул на нас, а потом на мотоцикл, а потом снова на нас.

– Куда ты едешь? – спросил он меня на плохом английском.

– Я еду в Лаос, а потом в Таиланд, – ответил я, вытирая пот со лба.

Он в голос засмеялся и даже оперся рукой на стол, видимо, чтобы не упасть от смеха.

– Ты собираешься на этом мотоцикле доехать до Таиланда? – еще раз сквозь смех переспросил механик.

– Да! – ответил я уверенно.

Механик перевел наш разговор столпившимся местным жителям, и они засмеялись все вместе, как вьетнамский хор.

– Я сделаю все возможное, – бормотал он, разбирая трансмиссию, – но в Лаосе тебя ждут горные серпантины и там мотоцикл останется навсегда.

Около часа я бродил по глухой деревне, пока механик пыхтел над Рокки. За мной, как вереница птиц, выстроились малыши, с любопытством следившие за каждым шагом. Цивилизация проникала в эти места очень медленно, но проникала. Coca-Cola и Red Bull в магазинах, футболки с логотипами брендов, – все это можно было найти даже в самых захолустных деревнях, но какие возможности дает глобализация? Каков шанс вырваться из этого забытого богом места? Я достал телефон, сделал несколько снимков в обнимку с пацанами и увидел еще одно сообщение от Володи на экране.

К сообщению была прикреплена фотография перемотанного бинтами Володи, а в руках он держал штаны белорусской фабрики, которые превратились в решето. Посмеявшись над фоткой, я вернулся к механику, который вручил мне ключи и подлатанного Рокки.

– Держи, друг, и удачи тебе! Давай обменяемся контактами в Facebook. Напишешь, как твои дела в Таиланде. – Вьетнамец широко улыбался, абсолютно не веря в мою затею проехать 4 тысячи километров на раздолбанном мотоцикле.

Как же было приятно двигаться вперед. Никакие проблемы не казались важными. Я ехал, и это было самое главное. Я помахал рукой местным мальчишкам, которые некоторое время бежали за мной, а потом опять остался один на один с серпантинами, горами и джунглями.

Надвигались сумерки. Я давно не видел на своем пути людей. Карта выдавала информацию, что я нахожусь где-то рядом с границей с Лаосом. Очень похолодало, и старая фара еле-еле пробивала плотный густой туман, медленно опускавшийся на горы. Дорога виляла и уносила меня все выше и выше. Заложило уши, а глаза стали невозможно тяжелыми от напряжения. На одном из крутых поворотов я засмотрелся на карту, и в этот момент заднее колесо со скрипом повело на мокром асфальте, и я упал на дорогу, проскользив на боку несколько метров, а Рокки накрыл меня сверху. На мгновение я подумал, что нога превратилась в белорусский драник и стерлась до кости, но подняв мотоцикл, я понял, что плотные джинсы защитили тело и лишь немного пострадало колено. Из дыры в джинсах торчал алый кусок мяса.

Оказалось, что именно за этим поворотом была граница. Несколько темных зданий, еле видневшихся в тумане, парочка собак нервно рычали в будках. И ни единой души. Граница была закрыта, и ничего не оставалось, как расставить палатку и ждать утра, но хорошо было бы промыть рану, потому что высокая влажность и антисанитария могут сыграть злую шутку. Я начал снимать с мотоцикла рюкзак и палатку, как позади меня показалась тень, и я не на шутку испугался. Из тумана, как в фильмах про зомби, появилась фигура человека и медленно приближалась ко мне. Я сжал ключи в кулаке, понимая, что это довольно глупо. Темной фигурой оказался молодой парень, который безмолвно поманил меня рукой к одноэтажному зданию. Я припарковал Рокки, закинул рюкзак за спину и зашел в помещение.

Паренек указал мне рукой сначала на небольшой диван в углу, а потом на стол, где были разбросаны упаковки лапши, пакетики чая и термос с кипятком. Он кружил по комнате, повествуя с помощью знаков про обстановку дома. Сначала я подумал, что он, как и большинство вьетнамцев, не знает английского, но потом я отчетливо услышал гортанные звуки, похожие на мычание. Парень оказался немой. После короткой экскурсии по комнате он помахал мне рукой и удалился в другую комнату. Я промыл рану, закинул в пустой урчащий желудок наспех заваренную лапшу и завалился на диван, укрывшись спальником. И ничего на тот момент не могло быть прекраснее.

Ранним утром, уложив на дно желудка еще одну лапшу, оросив ее крепким сладким чаем, я собрал вещи и вышел на улицу. Было очень свежо и светло, и, как это часто бывает, окружающий мир не показался мне гнетущим и страшным, как ночью. В темноте воображение всегда дорисовывает ситуацию, усугубляя ее страшными воспоминаниями из фильмов и книг.

Я протянул вьетнамцу открытку с видами Байкала, на которой написал, что я ему очень благодарен. Он обрадовался, как ребенок, и сделал жест, чтобы я оставался на месте. Через несколько минут он выбежал из дома и протянул мне что-то маленькое и сверкающее. Это оказался брелок в виде маленького золотого Будды. Я пожал ему руку и повесил Будду на ключи от мотоцикла, чем несказанно обрадовал парня. На границе, как и ночью, никого не было, и, казалось, что можно спокойно пройти без всяких формальностей. Собаки спали в будках, а солнце поднималось над горным серпантином, давая сигнал всему живому, что наступило время просыпаться. Парень скрылся в дверях своего дома, и больше я его никогда не видел. Этот молодой парнишка, который живет на границе Вьетнама и Лаоса, не сказал мне ни единого слова, да и не мог этого сделать, но оставил в моем сердце мысль о том, что такое человек. Каким может быть человек. Каким должен быть человек.

Пересекая границу, я понимал, что абсолютно ничего не знаю про Лаос. Все мои представления ограничивались тем, что в этой стране должно быть тепло, ведь карта говорила, что это Юго-Восточная Азия. Я очень, очень сильно ошибался. Такого пронизывающего холода я нигде не ощущал. В Горном Лаосе очень высокая влажность, градусник показывал +15, но я ехал на мотоцикле и было такое ощущение, что меня окатили ведром холодной воды и выпустили голого в январе на набережную Невы. Я нацепил на себя все, что у меня было, и даже больше. Трусы, шорты, термобелье, джинсы, трое носков, между которыми я натянул полиэтиленовые пакеты из-под хлеба, майка, футболка, флисовая кофта, пуховик, дождевик, шапка, шлем, перчатки. И все равно было холодно.

Проезжая очередную деревню, я заприметил пацанов, гоняющих в футбол, и незамедлительно присоединился к ним, дабы согреться и наладить контакт с населением. Поначалу они стеснялись, но потом кураж взял свое, и начался настоящий матч. Я гонял мяч с босоногими мальчишками, и это было круче, чем любая достопримечательность и любой комфортный отель пять звезд. Потом мы сделали общую фотографию, где я как тренер футбольной команды стою посередине, а вокруг толпа лаосских пацанов.

Опять за спиной рюкзак и палатка, а впереди бесконечные серпантины, укрытые плотным одеялом темных, таинственных джунглей. Поворот за поворотом. Холодный ветер впивается в лицо, прогоняя крохотные слезинки из уголков глаз. На моем пути продолжают встречаться маленькие деревеньки с деревянными домами и соломенными крышами. Жители в растянутых футболках, усевшись на земле, греют руки у костра, провожая дребезжащий мотоцикл круглыми глазами. Туман, холод, извилистая дырявая дорога и регулярные молитвы, чтобы мотоцикл опять не крякнул где-нибудь в джунглях. Через три дня я добрался до города Луангпхабанга, и горячий душ показался мне самым прекрасным изобретением человечества.

Остров. Океан. Песок. Пляж. Комфорт. Нет ничего более притягательного для земного человека, чем состояние комфорта. За полтора года в пути я впервые ощутил комфорт в Таиланде на острове Панган. Остров с неповторимой энергетикой и атмосферой, но оказался я там далеко не сразу.

После сплава на самодельном плоту в Лаосе я, просрочив лаосскую визу на три дня, спешил к границе с Таиландом. Я заранее знал, что на мотоцикле с вьетнамскими номерами в Таиланд не пустят, но продавать его времени не было. Необходимо было любым способом пробраться в королевство. Я пересекал границу Лаоса с Таиландом в городе Вьентьяне. На лаосской стороне просроченную визу сразу заметили и отправили меня в кабинет миграционного контроля. Я начал плести историю про плот и задержку сплава по форс-мажорным обстоятельствам, но инспектор резко прервал меня.

– Мне это неинтересно. Вы должны заплатить 10 долларов за каждый просроченный день, – отчеканил он как робот.

– У меня денег нет, – парировал я не менее четко.

– Как же ты без денег собрался в Таиланд? – с ухмылкой спросил таможенник.

– А меня друзья у границы ждут, – парировал я.

Инспектор немного поразмышлял и отправился советоваться с начальником. Вернувшись через несколько минут, он развалился в своем кресле и вынес вердикт.

– Хорошо, с тебя десять долларов, и можешь катиться, – сказал инспектор, широко зевнув.

– У меня последние 10 долларов на бензин, – ответил я.

– Ну, у тебя же друзья на границе. Помогут, – отрезал таможенник, поставив в нашем диалоге жирную точку.

«Вот же хитрый лис», – подумал я и протянул ему десятку.

Я медленно катился прочь от лаосской границы, а впереди виднелся мост дружбы между Лаосом и Таиландом. Я действовал по инструкции одного контрабандиста из Ханоя, чье имя разглашать не имею права. Остановившись посередине моста, я припарковал байк на обочине, чтобы его не было видно ни с одной из пограничных сторон. Захватив рюкзак, я пешком потопал на границу. Около таможни я дождался автобуса с туристами и зашел с ними в здание. Я заполнил миграционную карточку, ответив таможеннику, что приехал на автобусе, а цель визита исключительно туристическая. Через несколько минут я получил заветный штамп. И тут началось самое интересное.

Я вышел из здания паспортного контроля, развернулся и пошел обратно в сторону лаосской границы. Я применил все свои навыки актерского мастерства, изображая, что потерял какую-то вещь на дороге, хотя за мной никто и не следил. Я неторопливо дошел до мотоцикла, нацепил шлем, надел солнцезащитные очки, закурил сигарету и полной грудью вдохнул момент.

– Чувствую себя как агент 007, черт возьми, – сказал я вслух, завел мотоцикл и поехал. Чем ближе я приближался к границе, тем медленнее становилась реальность, превращаясь в слоумо. Сигарета в углу рта, очки блестят на солнце, я улыбаюсь пограничникам, которые бросают на меня непринужденный взгляд и продолжают обыскивать чей-то автомобиль. Они и представить не могли, что мимо них проезжает вьетнамский мотоцикл с водителем, который настолько обнаглел, что без документов, разрешений и водительских прав едет через парадный вход. Шлагбаумы позади, а впереди горят огни города. Я все еще со своим двухколесным другом Рокки, и мы в стране левостороннего движения, русских туристов и ледибоев.

Я остановился в McDonald’s и от пуза объелся фастфудом, которого ни в Лаосе, ни во Вьетнаме не сыщешь. Надо было решать, куда ехать дальше. Я мог поехать куда угодно. Любое направление. Любой остров. Любой уголок этой страны. Это было невероятное одурманивающее чувство свободы. Я всегда хотел пожить на тропическом острове и стал изучать информацию. Остров Пхукет слишком туристический, Самуи слишком пафосный, а вот Панган, судя по всему, довольно аутентичный. И находится он в двух часах плавания от суши, а, значит, это самый настоящий остров. Решено. Панган. И название мне нравится. Оставалась лишь одна маленькая проблема. До города, из которого отходит паром к острову Панган, всего лишь 1500 километров через весь Таиланд.

День за днем я забирался южнее, глотая дорожную пыль и наслаждаясь теплыми лучами солнца. Я забыл, что такое хорошие, ровные дороги, и Таиланд напомнил мне, что они существуют. Другие мотоциклисты, обгоняя меня, всегда показывали палец вверх, поддерживая и выражая респект пацану на старом мотоцикле с рюкзаком и палаткой за плечами. Самое неприятное, что могло произойти, – это поломка Рокки, потому что починить вьетнамский мотоцикл в Таиланде очень сложно. Поэтому я частенько разговаривал с Рокки. Благодарил его за то, что он стойкий, выносливый и настоящий друг. Если бы кто-нибудь услышал мой монолог, то решил бы, что я окончательно слетел с катушек.

Надвигалась ночь. Одна из многочисленных темных ночей, которые регулярно накрывают в пути. Надо было искать место для ночевки. Я уже сбился со счета, какой раз я ночую на улице. Почему сегодня так темно? Ах, черт возьми, перегорела фара на мотоцикле. Я чертыхался, понимая, что теперь не смогу продолжить путь. Не успев как следует расстроиться, я открыл рот и уставился на пролегавшее слева от меня поле. На нем стоял самый настоящий пассажирский самолет.

Чувак, ты когда-нибудь ночевал на самолете? Именно такой вопрос пронесся в моей голове, когда я осматривал по кругу гигантский заброшенный Boing. Недолго думая, я оставил мотоцикл, захватил спальник и полез на самолет. Аккуратно шагая по крыше, я слегка побаивался, что она может оказаться старой и ненадежной, поэтому выбрал местечко над бизнес-классом, чтобы если провалиться, то на мягкие комфортные сиденья. Я развалился на самолете и наблюдал, как вдалеке светятся огни придорожных столбов, проносятся редкие автомобили, колышется потрепанный рекламный щит. Веки становились тяжелее. Я уснул.

Под утро я перебрался на крыло самолета, потому что выпала роса и стало очень скользко. Еще несколько часов я дремал, пока меня не разбудили теплые лучи рассвета. Мягкие, персиково-розовые потоки света проникали сквозь верхушки деревьев и отражались в каждой росинке, покрывшей железное туловище самолета. Внизу пара лошадей пощипывали траву, резко подергивая пышными черными хвостами, а я лежал на крыле, щурил глаза и наслаждался одним из самых волшебных рассветов в моей жизни. Так я еще никогда не встречал новый день. Спасибо, тайские авиалинии.

Около недели мне понадобилось, чтобы добраться до острова Панган, преодолев 1500 километров по качественным дорогам Таиланда. Несколько дней я провел в Бангкоке, который чуть не свел меня с ума постоянным шумом и сумасшедшими скоростями на дорогах. В Бангкоке ничего не знают о правилах дорожного движения, но в отличие от остальной Азии скорости здесь запредельные. Это был первый большой азиатский город, в котором я разочаровался. Возможно, это произошло из-за того, что ментально я уже находился на острове.

Я достиг острова Панган, переправившись на пароме вместе с байком из города Сурратхани. С этого момента началась моя островная жизнь. Два кайфовых месяца я провел на острове, который стал для меня настоящим домом. Здесь начинается дневник островитянина.

Я прочитал о випассане и решил: а почему нет? Для моего буйного ума это будет отличным испытанием. Тогда я еще мало понимал, что меня ждет в буддистском монастыре.

Я мчусь по знакомым улочкам острова на паромную переправу. Мимо мелькают ставшие родными места. Вот любимая пальмовая роща с высоченными деревьями, в тени которых я укрывался от посторонних глаз. Вот женщина, у которой я каждый день покупал рис и фрукты, улыбается и подмигивает мне. Вот рыбацкая деревушка со старым, покрытым мхом и ракушками пирсом, на котором я встречал малиновые закаты. Мне кажется, что на острове я стал добрее. Остров объединяет жителей, делает их ближе и честнее. С маленького острова сложно убежать или скрыться. Тебя знают все, и ты знаешь всех. Остров Панган стал для меня лучшей терапией. Я почувствовал себя дома, набрался сил и привел в порядок физическое состояние. А теперь я попробую привести в порядок ум. Получится ли…

Темноту ночи разбивает громкий звук колокола. Половина пятого утра. В монастыре подъем. Тело ломит от усталости, а мозг сопротивляется происходящему. Я поднимаюсь с деревянной кровати без матраса и подушки и плыву на медитацию. Огромная свеча бросает свет на силуэт Будды, а рядом умиротворенно восседают монахи.

По лбу скатываются капли пота, а ум рисует фантастические узоры. Я открываю глаза. Прошло всего лишь пять минут. В груди разгорается пожар нетерпения. Пламя все больше и больше. Полыхает все тело. Комар сел на руку и сейчас воткнет в меня свой наглый нос. Убивать или нет? Впереди еще семь дней. Надо держаться.

Молчание. Молчание день за днем. Звуки леса, животных, насекомых становятся ярче и ближе. Какое забавное тело у муравья, а он, наверное, и не догадывается. Удивительно, но мне неинтересно, что происходит в телефоне. Там вообще что-то было? Звучит гонг. Пора идти на йогу.

Какой вкусный банан, когда он всего один на ужин. Я могу наслаждаться им целую вечность. А этот парень напротив. Посмотрите, как он кайфует от кусочка хлеба с джемом. Это же истинное, чистейшее удовольствие в моменте. Простая трапеза каждый день как праздник. Кстати, какой сегодня день?

Все верно. Сегодня десятый день. Значит завтра можно будет говорить, но хочется ли? Я могу теперь долго молчать, и мне хорошо. Надо рассказать тебе сухими словами, что происходило в монастыре. Зачем? Никакие буквы, слова и предложения не смогут передать звуков и красок настоящей жизни. Лишь некоторым гениальным писателям это удалось, но это точно не я. Половина десятого вечера. Отбой в монастыре. Меня ждет деревянная кровать и окно в джунгли. А это всего лишь мысли. Мысли в потоке випассаны.

«Пусть все разумные существа постигнут Путь, ведущий к прекращению страданий». Пожалуй, в этой фразе заключена вся суть буддизма, и випассаны в частности. Сформулировать выводы после жизни в монастыре сложно, но я попробую. Главными правилами монастыря запрещено: разговаривать, пользоваться телефонами и гаджетами, читать книги, делать записи. Запрещено в принципе все, кроме медитаций, йоги, волонтерской работы и одиночества. Обязательным условием является одежда, прикрывающая колени и локти, а желательным – не смотреть людям в глаза. Я предполагал, что для меня сложным будет именно молчание, но это оказалось далеко не так.[5]

Медитации, медитации, медитации. В течение дня мы уделяли медитациям по 5–6 часов. Самыми изнурительными, достающими мое суетливое нутро, для меня оказались медитации сидя с закрытыми глазами. Монахи рассказывали, что медитация должна проходить в удовольствие и приносить легкую эйфорию, но меня разрывало от нетерпения и суеты. Я не мог просидеть спокойно и пяти минут. Концентрация и внимание ускользали от меня, а буйная фантазия рисовала свое кино. Основная цель медитации – научиться контролировать внимание и наблюдать за дыханием и ощущениями в теле. Научиться абстрагироваться от сознательного мысленного потока. Научиться отпускать мысли, которых в нашей голове бесконечное множество. Это оказалось очень сложно.

Медитация сидя, медитация при ходьбе, йога, прием пищи, гонг, отбой, подъем, медитация сидя. Реальность превратилась в бесконечную череду одиночества и погружения в глубину себя. На третий день, стоя на окраине монастыря, я подумал, что сейчас точно махну через забор, как псих из больницы. Но нет, я отвлекся на волшебное пение птицы, зависнув минут на двадцать, а после спокойно развернулся и побрел обратно. Принимать себя. Это делать так прекрасно, если вокруг поют птицы. Мне кажется, в тот момент я понял, почему монахи такие размеренные и спокойные. Они не просто умеют принимать и отпускать. Они умеют слышать и слушать природу.

Випассана – что же это такое? Страшное слово, напоминающее выдержки из религиозных журналов, которые раздают у метро. Медитация помогает успокоить ум, прислушаться к ощущениям в теле, обратить внимание на момент здесь и сейчас. Научиться осознавать свои действия. Для чего? Чтобы избавиться от лишнего, от шелухи и тысяч мыслей, которые мешают обрести внутреннюю гармонию.

После монастыря мои друзья спросили меня: «Есть ли жизнь после випассаны»? Конечно есть, но уже другая. Для каждого подобный опыт будет иметь свои трансформации, но бесследно не пройдет. Достиг ли я какого-то просветления? Не думаю. На это ушли бы годы. Изменился ли я? Скорее всего, но такие изменения сложно структурировать в слова. Я стал больше ценить моменты своей жизни. Любые. И стараюсь находить в них что-то прекрасное, зависнув на несколько минут, как в тот день, когда у буддистского монастыря заливалась трелью маленькая птичка.

Какой там сегодня день путешествия? Я же раньше их считал. Ну да. Сегодня 266-й день в пути. На острове Самуи я провел еще несколько дней в монастыре, слушая трели птиц и разговаривая с монахами, а потом с полнейшим спокойствием в сердце и неким пофигизмом вновь вышел на трассу. После двух дней волшебного азиатского автостопа я добрался до столицы Малайзии.

Город – интересная штука. Попасть в мегаполис после буддистского монастыря крайне волнительно. Здесь ходят люди в пиджаках. Здесь ездят машины и такси. Здесь никто не помнит, что были времена без пробок и метро. Город забирает спокойствие, но дает драйв и кофе из Starbucks. В городе просыпаешься и понимаешь, что не хочется сидеть на месте.

Вся жизнь в Куала-Лумпуре сосредоточена у башен-близнецов Петронас. Если ты не сделал фотокарточку на их фоне, то, считай, и в Малайзии не был. Я, например, сделал и тут же постарался исчезнуть из шумного центра. Чем дальше я удалялся от знаменитых башен, тем больше растворялся среди пустынных улиц и элитных зданий, подпирающих небосвод. На улице стояла такая жара, что я ощущал себя сырком «Дружба», забытым в кармане несколько лет назад. Я еле удержался, чтобы не попросить дорожного работника окатить меня из шланга водой, но не решился. Я все-таки в столице. Привет, Малайзия! Здравствуй, каменные джунгли Куала-Лумпур!

Я озирался по сторонам, разглядывая высоченные здания, и думал лишь об одном – пробраться на крышу небоскреба. Именно эту давнюю мечту я решил осуществить в Малайзии. Я, признаться, побаиваюсь высоты, но эта идея настолько прочно засела в моей голове и настолько интриговала, что я уже ничего не мог поделать. Три дня я бродил по центру города, пытаясь проникнуть на крыши. Жизнь превратилась в компьютерную игру, в которой необходимо было найти здание, проследить за охраной, разработать схему проникновения на крышу. Никаких других мыслей в голове не было. В центре города осуществить эту миссию оказалось крайне сложно. Большое количество секьюрити, камеры и вход по карточкам. Я пытался более десяти раз и никак не мог пробраться дальше парковки автомобилей или ресепшена. Этот уровень игры никак мне не поддавался.

Несколько дней назад я купил дешевый авиабилет в Индонезию. Часики тикали, и наступил день вылета, но мысль о покорении небоскреба не давала покоя. Я проснулся в пять утра с ясным пониманием, что не могу улететь и не осуществить задуманное. Я не могу. Я наспех оделся и вышел на улицу. Через полчаса блужданий по пустынному городу я, задрав голову, оценивал тридцатиэтажное здание компании AIA. Без долгих размышлений я зашел через главный вход. За секунду осмотрелся и проследовал по указателям WC. На расепшене я кивнул в сторону туалета и, не дожидаясь ответа от двух молодых китаянок, прошел в туалет. Из туалета я моментально вышел за китайцем в элегантном черном костюме и повернул к лифтам. Турникетов с карточками нет. Отлично, я в лифте.

На лифте можно проехать максимум на восьмой этаж. Я нажимаю цифру восемь и выхожу в помещение автомобильного паркинга. Что дальше? Ищу двери с красными указателями. Пожарная лестница. Мне нужна пожарная лестница. Нашел. Вот она. Дверь открылась. Я на лестнице. Дверь захлопнулась со странным щелчком. Обратно не открывается. Видимо, нужна карточка, чтобы выйти. Черт с ней, теперь только наверх.

Я пролетел двадцать два этажа пожарной лестницы, как Усейн Болт, и молился лишь об одном – только бы дверь на крышу оказалась открыта. Последний этаж. Как же колотится сердце. Дергаю за ручку двери, и она резко распахивается. Я в маленьком узком помещении без потолка. Вижу ярко-голубое безоблачное небо. Рядом железная стремянка. Я ползу по ней вверх, ощущая, что до цели несколько метров. Меня не остановить. Еще мгновение, и я ступаю на черную мягкую крышу небоскреба. Колени трясутся. Я делаю несколько шагов к краю и замираю. Ветер свистит в ушах. Я смотрю с высоты птичьего полета на необъятные каменные джунгли столицы Малайзии. И время остановилось. Уровень игры пройден.[6]

Пора спускаться. Я проверил двери на всех этажах, и они оказались закрыты. Я спустился до первого этажа и несколько раз громко постучал в надежде, что кто-нибудь откроет. Пока я фантазировал, как буду выживать в запертом помещении без интернета и воды, дверь открыли двое рабочих в касках и уставились на меня.

– I’m lost. Where is the exit? – уверенно заголосил я.

Рабочие указали на выход и проводили меня удивленными взглядами. Я поблагодарил Вселенную, что это были не охранники, и выбрался из здания. Солнце заливало улицу теплыми утренними лучами. Начинался новый день, и мне пора двигаться дальше. Впереди Индонезия.

Океан – это могучий старец. Он многое знает и многое повидал. С океаном не стоит спорить или рассказывать ему истории. Лучше наблюдать, как огромные волны вырастают из глубин, а после с грохотом разбиваются о скалистый берег. Снова и снова. Мне кажется, что я могу провести в его компании вечность.

На острове Бали я впервые увидел океан. Несмотря на любовь к стихии, первую неделю я провел в самом удаленном от океана районе. В Убуде. Убуд можно сравнить с древним, обветшалым храмом. Повсюду индуистские скульптуры, узоры на стенах и старинные двери, поросшие густыми растениями. В промежутках между домами раскинулись ярко-зеленые рисовые поля, и, если присмотреться, можно увидеть соломенные шляпы балийцев, которые то возникают, то исчезают на огромных плантациях. Местные жители создают особенную атмосферу на Бали. Одетые в традиционные наряды, они зажигают вечером благовония, а утром приносят дары богам в виде фруктов, цветов и самодельных украшений. В Убуде не стоит искать достопримечательности. Лучше блуждать по его ветхим улочкам и наслаждаться беспечностью происходящего.

Развалившись в гамаке, потягивая индонезийский табачок и легонько покачиваясь, я размышлял о других континентах. Ведь, чтобы совершить кругосветное путешествие, необходимо побывать на разных континентах, не так ли? «Так», – отвечал я сам себе, пуская колечки из дыма. На какой континент двигаться дальше? Северная Америка или Южная, Африка, Австралия? В США и Австралию нужна виза, а для Африки куча прививок. Остается Южная Америка. Отличный выбор.

Через неделю я перебрался поближе к океану, в серфинг-школу, с владельцем которой меня познакомил один мой ленинградский друг. Я жил в школе бесплатно, помогая снимать фото и видео и стараясь запечатлеть лучшие моменты опытных серферов. В тот момент в школе жила сборная России по серфингу, и мне удалось познакомиться и пообщаться со многими ребятами. Я всегда с удовольствием наблюдал за их сумасшедшим увлечением. Они вставали еще до рассвета, чтобы отправиться к океану и встретить первые волны. Они падали с огромной высоты в бурлящий океан, бились о рифы, получали суровые травмы, но это их не останавливало. Когда человек свободен в своей стихии, то все остальное не важно. Вообще не важно.

Очередное теплое утро на острове Бали. Я проснулся в пять утра, чтобы поехать поснимать ребят из сборной. В это раннее время находиться на берегу океана волшебно. Я ощущал, что рядом невероятная сила, но рассмотреть ее детально сквозь темноту не мог. Буквально через несколько минут первые солнечные лучи озарили песчаный берег, и я увидел океан. Никаких мыслей. Никаких звуков. Все-таки интересно просыпаться в пять утра. Иногда.

После того как ребята вышли из воды, я захватил доску и запрыгнул в океан. Это была далеко не первая попытка. Серфинг оказался самым сложным видом спорта из всех, которые я пробовал. В серфинге, несмотря на внешнюю простоту и легкость, очень много нюансов, и нужно провести много времени в воде, чтобы начать им наслаждаться. Однако чувство единения с океаном, волны, накрывающие с головой, и ощущение невероятной мощи стихии заставляют забыть обо всех трудностях. Именно это я чувствовал, разгребая руками волны и захлебываясь соленой водой. Настоящее волнующее чувство борьбы и свободы.

Остров Бали огромен и крайне разнообразен. Не зря он стал обителью многих русских ребят, которые не выбираются из Азии годами. Меня же больше всего интересовали водопады на севере острова. Их я видел только на видеороликах, где люди прыгали в воду с немыслимой высоты. Я решил, что наступило и мое время. В детстве мы кружились на каруселях с языком на плече, прыгали с пирсов в воду, бегали по заброшенным домам и ничего не боялись. С возрастом мы приобретаем неадекватный страх за свою жизнь.

Около трех часов мне понадобилось, чтобы добраться до водопадов Алинг-Алинг. Первый прыжок с пяти метров в холодную воду не заставил сильно волноваться, а вот забравшись на высоту десять метров, я уже был не столь решителен. Я поглядывал вниз на пузырящиеся потоки воды, потом на столпившихся людей, следивших за мной, а потом вспомнил, что нельзя долго думать, стоя на высоте. Я сделал несколько шагов назад, разбежался и оттолкнулся от камня. Через несколько секунд свободного падения я вошел в воду, а когда вынырнул, крикнул что-то героическое и невнятное, а толпа сверху отозвалась гулкими криками. Я вылез из воды и ради интереса решил забраться на высоту пятнадцать метров. Голова слегка закружилась. Поверхность воды была далеко, и мозг вместе с пальцами ног отчаянно цеплялся за твердую поверхность. Страшно. Сердце колотится. Я забрался сюда просто посмотреть, что там внизу. Опять не буду думать. Разбегусь и прыгну.

Восторженные возгласы толпы слились с шумом водопада. Перед глазами закружились камни, зеленые пятна джунглей, мои руки, ноги, вода, пузыри. Темная вода завертела сильнее, и перед глазами замелькали картинки: морские глубины, песчаный берег, солнце, детство, и вот я уже смотрю на себя меленького. Я задерживаю дыхание и ныряю в воду. Плыву, хватаясь руками за подводные камни и водоросли, а потом выныриваю, жадно глотая воздух ртом. На берегу появляется мама и зовет меня, показывая дольку арбуза. «Ладно, еще поныряем», – подумал я и поплыл на берег.

Я вынырнул из воды и взглянул куда-то высоко. Все было размыто, и я не мог сфокусироваться, словно только что проснулся. Через несколько минут я смотрел на место, откуда недавно прыгнул, и не мог поверить, что сделал это. В тот день, преодолев страх, я вернулся на несколько секунд к тому прекрасному детскому чувству отрешенности. Я проснулся.

«285 дней», – вывел я аккуратные цифры в записной книжке и захлопнул ее, ничего более не добавив. Почти триста дней я нахожусь в путешествии. И правда, пора перемещаться на другой континент, потому что за девять месяцев в Азии мой организм на 90 % состоял из риса, а на 10 % из лапши. Пока я размышлял над химическим составом моего тела, в серфинг-школу заехал новый ученик. Им оказался американец Стив Конан. Мы разговорились, и я рассказал ему о кругосветном путешествии, а он поведал о сноубординге в горах Колорадо.

– Чувак, ты что-нибудь знаешь про Route 66? – на беглом американском спросил Стив.

– Что это? – без особого интереса уточнил я.

– Это знаменитая историческая трасса в Америке. Первая дорога, соединившая Запад и Восток страны. Легендарное место, где зародился автостоп и по которой мчали на запад хиппи в 80-х.

– Ладно, почитаю, но я не собираюсь в США, – улыбнулся я.

– Да ты же в кругосветном путешествии! Ты просто обязан там побывать! – воскликнул Стив.

Стив заселился в школу, и после этого разговора я его не видел, так как он постоянно пропадал на тренировках. Я же зачитывался историями про Route 66, Калифорнию, Лас-Вегас, национальный парк Йосемити, Уилла Роджерса, криминальный Чикаго и город-апокалипсис Детройт. Еще раз проверив стоимость билетов до Южной Америки и осознав, что они нереально дорогие, я решил, что попробую получить визу в США. Оттуда будет проще добраться до Латинской Америки. Так мимолетный разговор с мимолетным американцем кардинально изменил мои планы.

В здании Консульства США в Индонезии скопилось порядка сорока человек. Прошло всего десять дней с того момента, как я решил подать документы на визу в США, и вот я уже стою на трясущихся ногах в помещении с американскими флагами. Потерять 160 долларов визового сбора для меня было бы крахом всего бюджета. Хоть я и продолжал зарабатывать на Бали видео– и фотосъемкой, но мои сбережения были очень хилыми. Каждый доллар был на счету, а сейчас я поставил на карту все. Очередь продвигалась быстро, а люди выходили с улыбкой на лице, и это, безусловно, радовало. Когда огласили мою фамилию, меня почему-то направили в отдельный кабинет, чего не делали ни с одним посетителем до меня. Настроение опустилось ниже консульского плинтуса. В небольшой комнате сидел человек без формы, напоминающий сотрудника ЦРУ из американских фильмов.

– Почему вы получаете визу в Индонезии, а не в России? – пристально разглядывая меня, строго спросил мужчина.

– Я путешествую и только недавно решил поехать в США, потому что один знакомый рассказал мне про Route 66 и я загорелся этой идеей, – уверенно ответил я.

Далее последовали очень разнообразные вопросы, начиная от службы в армии и заканчивая путешествием по Китаю. Около двадцати минут человек в выглаженной рубашке досконально расспрашивал о моей жизни. Я же не подавал виду, что нервничаю, хотя понимал, что если мне задают такое количество вопросов, то моя виза летит к черту. В конце разговора мужчина сделал короткую запись на листке, кивнул на дверь и сказал, чтобы я ожидал консула. «Все понятно, не дадут», – подумал я и поволочился из комнаты.

Через несколько минут меня вызвали к окошку, где меня ожидал консул в блестящей форме и такими же зубами. Он не был заинтересован во мне, как предыдущий сотрудник, и задавал дежурные вопросы. Я рассказывал всю правду. Про кругосветное путешествие и автостоп в России. Про ночь на Великой Китайской стене и самодельный плот в Лаосе. Про мотоцикл Рокки, водопады в Индонезии и, наконец, про книгу. Консул слушал меня, впившись глазами, а уголки его рта легонько улыбались. Мне терять было нечего. Я понимал, что сейчас мне откажут в визе, и почему бы не вывалить всю душу на консула. Немного ошарашить его было даже забавно. Консул взял мхатовскую паузу, пролистнув еще раз туда и обратно мой паспорт. Посмотрел на меня и, на этот раз расплывшись в широкой улыбке, коротко сказал:

– Ваша виза одобрена. Удачи с книгой.

Я вышел из здания и вдохнул полной грудью. Воздух был невероятно вкусным. Я не сдержался и крикнул: «Дааа, Америка, жди меня», и, разбежавшись, сделал колесо на траве у консульства. Сообразив, что вокруг могут быть камеры, я быстренько закинул рюкзак за спину и побежал, размахивая руками, по аллее в неизвестном направлении.

Прежде чем отправиться в Северную Америку, я решил сделать двухнедельную остановку в Гонконге с целью подзаработать продажей открыток. Старый проверенный метод азиатских бэкпекеров. Я купил билет до Гонконга, а далее собирался лететь до Западного побережья США. Напоследок я решил осуществить два давних желания. Первое из которых – посещение целителя Циркуса.

Целитель Циркус живет на Бали более 20 лет и принимает посетителей с разными болезнями и недугами. Я прочитал о нем большое количество историй и решил разведать, что на самом деле происходит в этом таинственном месте. Целитель принимает в первой половине дня. Я приехал заранее и разместился в красивом саду. Повсюду были разложены старые вещи, похожие на артефакты из компьютерных игр, в больших вазах лежали фрукты, а запах цветов из сада разливался по всей округе. Помощники целителя подготавливали место для приема. Они приносили воду в чашах, расставляли по углам и зажигали благовония, а вскоре, покуривая папироску с мундштуком, появился и сам Циркус. Им оказался невысокого роста, худощавый, позитивный старичок. Сложно было определить его возраст, но женщина, которая сидела рядом со мной, рассказала, что она была у целителя десять лет назад и он выглядел точно так же.

Наступила моя очередь. Я уселся напротив Циркуса. Старичок что-то пошутил про мою татуировку на ребрах и незаметно достал из-под юбки черную палочку, похожую на ту, которыми в Азии принимают пищу. Он начал поочередно сжимать ее между пальцев ног и рук. В каких-то местах ощущений почти не было, а в каких-то была такая адская боль, от которой я не мог усидеть на месте, пучил глаза и корчил гримасы. Как оказалось, таким необычным способом Циркус определяет проблемы в организме. Завершив пытку черной палочкой, он вынес вердикт, указывая на определенные части тела, что у меня проблемы со спиной, шеей и зажата левая рука. Далее Циркус уложил меня на спину и сделал массаж с маслами, нажимая на разные точки тела и сдабривая действо шуточками и смехом. Пятнадцать минут продлился сеанс, и Циркус отпустил меня домой, подмигивая и вкрадчиво улыбаясь. Так улыбаются, когда знают что-то такое, чего не знаешь ты. Процедура вызвала у меня двойственные впечатления. С одной стороны, я очень проникся атмосферой, запахами, людьми со всех уголков планеты и самим целителем. С другой стороны, такой быстрый подход к исцелению меня смутил.

Я вышел от Циркуса в приятном состоянии тела и духа, даже не подозревая, что меня ждет через сутки. Я запрыгнул на байк и поехал выполнять второе желание. В моей голове давно засела идея оставить на себе след, напоминающий об островной жизни. След в прямом смысле этого слова. Я ехал к своему другу татуировщику Жене, фамилия которого никому не известна и все называли его Женя Бам. До вылета в Гонконг оставалось четыре часа. Бам, как обычно, философствуя и размышляя об искусстве, океане и серфинге, набил мне на одной руке индонезийского кота, а на другой остров, череп и пальмы. Мы выпили по чашечке зеленого чая на балконе, любуясь замечательным видом на рисовые поля, и отправились в аэропорт. Мы с ветерком неслись на желтом спортивном мотоцикле по острову, впитывая свежесть балийского вечера. Женя Бам жил на Бали уже много лет, поэтому он умудрялся просачиваться через узкие места на маленьких улочках, вызывая тем самым у меня бурю радостных эмоций. Мы домчали до аэропорта, Бам похлопал меня по плечу, и наступило время прощаться с островом. Я не успел сильно растрогаться и насладиться прощанием, потому что заметил, что мои теплые ботинки, которые я привязал к рюкзаку, где-то по дороге потерялись. Лететь в Гонконг, а после в США мне придется в одних шлепанцах. «Ну, замечательно», – ухмыльнулся я и юркнул в здание аэропорта.

«Господи, почему так холодно в салоне?» – укутываясь в одеяло, подумал я. Меня знобит, и болит голова. Я хотел написать текст для блога и книги, но просто не смог сосредоточиться на буквах в экране телефона. Я весь дрожу, на лбу выступили капли пота, а во рту пересохло. С каждой минутой мое зрение ухудшалось. Я перестал четко видеть предметы, а на глаза опустилась мутная пелена. – Это что-то новенькое, такого со мной еще не было, – пробормотал я, вытирая рукавом пот со лба.

С полузакрытыми глазами я еле-еле переместился к стойке получения багажа, дождался рюкзак, вытянул его с ленты и попытался закинуть за спину, но не смог. У меня просто не хватило сил. Я дотащил рюкзак до автомата с шоколадками и газировкой и оставил его за ним, а сам побрел по указателям с красным крестом. Медсестра в отделении «Скорой помощи» спросила, есть ли у меня страховка, а после того как я отрицательно мотнул головой выдала мне прайс-лист. Не сильно важно какие были цены в этом прайс-листе, потому что денег у меня все равно не было. Я развернулся и собрался выходить из медицинского отделения, но медсестра окликнула меня, предложив померить хотя бы температуру, уверив, что это совершенно бесплатно.

– У вас 41. Вам надо срочно идти к врачу, – пролепетала медсестра через несколько минут, глядя на градусник.

– У меня нет денег, – сухо ответил я, и каждое слово давалось мне с невероятной сложностью.

Я покидал отделение «Скорой медицинской помощи» в аэропорту, а медсестра провожала меня тревожным взглядом. Я сел на землю, облокотившись на рюкзак, и смотрел на прозрачную крышу аэропорта. Самолеты проносились один за одним, и в каждом сотни людей, которые спешили по важным делам, а я никуда не спешил. Я лежал на полу аэропорта в самом дорогом городе Азии с температурой 41 без страховки и денег, без хостела и работы, без друзей и знакомых, а главное, без каких-либо сил сдвинуться с места. Впервые я был растерян. Мысли в кучу, голова раскалывалась, а тело дрожало. Я никогда не чувствовал себя так одиноко.

Прошло около часа. Я поймал Wi-Fi в аэропорту и построил маршрут до Лантау. Это небольшой остров в двадцати минутах езды от Гонконга, который славился тем, что там можно было бесплатно установить палатку. Я купил в аптеке жаропонижающие, закинул внутрь сразу несколько таблеток и поплелся на автобус. Зайдя в автобус и не найдя свободных мест, я уселся на пол посередине автобуса. Стоять я не мог. Кондуктор ко мне так и не решился подойти.

Я плохо помню остаток этого дня. Помню, что установил палатку на пляже Лантау и прямо в одежде завалился внутрь. Мое тело то горело пламенем, словно меня заживо бросили в костер, то дрожало от дикого холода, сковывающего руки и ноги. Я провалился в сон.

Я иду по темным узким улочкам, залитым светом красных фонарей. Гул толпы остается позади, и только музыка ветра поет у дверей домов. Пахнет жареным тофу и специями. Это Китай, точно Китай. Я поворачиваю за угол, и мимо проносится пацан на мотоцикле. Я бегу за ним в переулок. Куда он подевался? Ах, вот он, сидит у черной лужи масла и чинит старенький мотоцикл. Я бреду дальше по лабиринтам улиц и выбираюсь на площадь. Чуть светает, и люди бодрым шагом спешат на утреннюю зарядку. Пахнет свежей рыбой и мокрым асфальтом. Может быть, это Вьетнам? Дорога от площади ведет меня на окраины. Город закончился, и вокруг только темно-зеленые джунгли, горы и серпантин. Похолодало. Вдалеке детишки в оборванной одежде бегают около деревянных домов с соломенной крышей. Я знаю эти места и эту реку, а вот и наш бамбуковый плот. Это Лаос. Я ныряю в мутную воду с головой и закрываю глаза. Через секунду открываю, а вокруг прозрачная яркая бирюза. Под ногами горячий белый песок, а с берега доносится «Саватди Кааап». Пахнет табаком и свежим бельем. Это Таиланд. Я неторопливо иду по пляжу и вижу, как над деревьями вырастает огромный небоскреб. Его крыша окутана облаками, но я точно вижу силуэт, кто-то машет мне рукой. Это же я. Это было на крыше в Малайзии. Я растерянно оглянулся по сторонам. Почему тогда я вижу серферов на волнах, а на берегу балийцы разносят дары для богов. Может быть, это сон? Сон длиною в десять месяцев, в котором Китай, Вьетнам, Лаос, Таиланд, Индонезия, Малайзия, Гонконг вереницей людей, красок, запахов сплелись в одну неповторимую историю. Имя которой – волшебная Азия.[7]

Я резко проснулся. В горле пересохло, и я потянулся за бутылкой с водой. На улице светало и лучи утреннего солнца падали на гладь воды Южно-Китайского моря. Медленно проплывали облака, а вместе с ними и мои мысли. «Страшно умирать?» – задал я сам себе вопрос. Пожалуй, нет, не страшно. Грустно за родных, которые расстроятся. А еще обидно, что, проделав такой путь через девять стран, переночевав на Великой Китайской стене, построив плот из бамбука, проехав 5 тысяч километров на старом мотоцикле, взять и сдохнуть в палатке на пляже. Очень обидно. Нет сил как обидно. Впервые за триста дней путешествия я заплакал.

Следующие два дня я чувствовал себя очень плохо и не выходил из палатки. Я пил воду и надеялся, что болезнь отступит. На третий день мне полегчало и я выбрался из логова, добрел до ближайшего кафе, набрал воды и нарвал яблок в саду. Я написал друзьям, что со мной приключилась беда и я нахожусь в Гонконге.

Всего десять дней я безвылазно провел на пляже острова Лантау, питаясь фруктами с соседних огородов и тем, что мне перепадало от местных китайцев. С каждым днем ко мне медленно возвращались силы. До сих пор я не знаю, чем переболел. Я медитировал и уверял себя, что справлюсь с болезнью. Я не имею права вернуться домой, не завершив кругосветное путешествие. Такой я человек. Такой у меня дурацкий характер. Многие мои друзья говорят, что болезнь – это последствия визита целителя Циркуса и все, что со мной происходило – это выход застоявшейся энергии и блоков. Циркус меня разблокировал. Другие мои друзья говорят, что это была лихорадка Денге, от которой не существует лекарств и проходит она сама, медленно и мучительно. Я же ничего не говорю и стараюсь редко вспоминать о тех днях. Самых страшных днях в моем путешествии. Я благодарен тому, что выздоровел, и в июне 2018 года, спустя почти год с того момента, как я вышел из дома, огромная машина с железными крыльями унесла меня в шлепанцах и без копейки денег в город Сан-Франциско, Соединенные Штаты Америки.

Спасибо, Азия. Я обязательно вернусь. Когда-нибудь.

Развалившись под лестницей в аэропорту Сан-Франциско, я вспоминал фильм «Терминал» с Томом Хэнксом. Герою фильма пришлось жить в аэропорту, потому что во время полета в его стране началась революция. Отправить обратно его не могли, но и выпустить в США тоже не имели права. История вымышленная, однако для меня оказалась ненадолго реальной. С жильем в Сан-Франциско у меня не сложилось. Каучсерферы молчали, а палатку я подарил знакомым на Бали, как и большинство теплых вещей. На ногах у меня до сих пор были только шлепанцы. За сутки в аэропорту я изучил, где можно бесплатно попить, поесть печенек и даже принять душ. Я хотел было добрести до города, но высунул нос из аэропорта, и меня обдало таким ледяным ветром, что я моментально убрался обратно. Многие представляют, что Калифорния – это сплошные солнечные ванны, но эта история совсем не про Сан-Франциско. Холодный ветер с залива и расположение города, продуваемого всеми ветрами, заставляет людей надевать шапки летом. И как говорил Марк Твен: «Самая холодная зима в моей жизни – это лето в Сан-Франциско».

Если бы не мои друзья Сергей и Оля Луньковы, то, возможно, ты мог бы и сейчас увидеть меня в аэропорту Сан-Франциско в халате, шлепанцах и с бритвой в руках. Ребята на тот момент путешествовали по США, успели обзавестись машиной, в которой жили, ели и спали, и, узнав о моем бедственном состоянии, забрали меня из аэропорта. Я был счастлив простым вещам, что в машине тепло, а внутри меня плещется кофе и шоколадный кекс. Серега остановил машину на горке перед въездом в Сан-Франциско. Я вышел из автомобиля и сделал свою первую фотографию на новом континенте. Это была Америка.

Вместе с Серегой и Олей я остановился в Сан-Хосе, маленьком городе недалеко от Сан-Франциско. Нас приютила израильтянка американского происхождения с красивым именем Лиор. Я гулял по окрестностям с банальной мыслью в голове, которая настойчиво меня не покидала: тут как в кино. Маленькие уютные дома с американскими флагами, на идеальных дорогах припаркованы кабриолеты и пикапы, а на обочинах взгромоздились железные билборды с рекламой закусочных. Жизнь здесь соткана из другой материи.

Через несколько дней мы с ребятами поехали глазеть на жемчужину Северной Калифорнии. Уникальный город, который я не могу сравнить ни с каким другим. Он напоминает только лишь самого себя. Сан-Франциско – город, пронизанный ветрами, криками сумасшедших и запахом марихуаны. Город, в котором можно все. И даже больше. Город, в котором ты можешь быть кем угодно. И даже больше. Самые свободные мысли и поступки в обмен на наркотическую зависимость и бездомное наследие хиппи. Один из самых необычных и контрастных городов, в которых я побывал. Магазины с легальной марихуаной в даунтауне пестрили разнообразием вкусов и цветов. Бомжи с табличками «God bless you» выглядели намного лучше меня и радовались стилю жизни, который избрали. У американского туриста всегда найдется пятерка баксов, а скидки в Burger King никогда не заканчиваются. Быть бомжем в Сан-Франциско – это не рок судьбы. Это комфортно.

Мы гуляли по знаменитым горкам Сан-Франциско, фотографируя здания с замысловатой архитектурой, пожарные машины и уличные красные гидранты. Зайдя в одно известное заведение фастфуда, чтобы немного согреться, я поймал Wi-Fi и увидел, что недалеко состоится встреча каучсерферов. Такие встречи частенько организуются местными коммьюнити, чтобы общаться, обмениваться опытом и просто веселиться. Через час мы уже сидели в небольшом баре, рассказывая истории и попивая американское пивко. Я разговорился с одним из парней по имени Скотт Робинсон.

– Офигеть, чувак, вот это история, у тебя сумасшедшее кругосветное путешествие! Не каждый на такое бы решился. Это я тебе точно говорю, – громко воскликнул Скотт, выслушав мою историю. – Слушай, у меня есть идея, – продолжил он. – У меня есть небольшой личный самолет, на котором я частенько летаю по бизнесу в Лос-Анджелес и другие города Калифорнии. Это мое хобби и средство передвижения. Я тебя приглашаю как-нибудь полететь со мной. Хочу, чтобы ты увидел Сан-Франциско и Калифорнию с высоты птичьего полета. Что скажешь? – выпалил Скотт на одном дыхании и с довольным видом уставился на меня.

– Классно, я только за! – сразу согласился я, понимая, что это может и вовсе не произойти, но лучше от таких авантюр не отказываться. В этот вечер мы много болтали о путешествиях, культурах Америки и России, разрушая обоюдные стереотипы о наших странах и людях, а потом веселой гурьбой отправились провожать ярко-оранжевый закат на знаменитый пирс номер 39. Солнце было немыслимо большого размера, и оно медленно закатывалось за горизонт, как будто не собираясь сдавать позиции и желая вечно оставаться на небосводе. Оранжевые лучи рисовали на океане цветные линии, которые заканчивались у наших ног, свисавших с пирса. Прощай, еще один день в Америке. Вместе с Серегой и Олей я остался ночевать в машине и долго не мог уснуть. Эмоции, смена часовых поясов и черт знает что еще.

Проснувшись раньше всех, я отправился к мосту Золотые Ворота, чтобы полетать там на дроне. Я прекрасно знал, что это запрещено законом, но желание запечатлеть с воздуха знаменитый мост пересилило страх наказания. Я спрятался за камнями в самом далеком уголке пляжа и запустил дрон. Плохой свет, постоянные помехи, сильный ветер и волнение не давали мне сделать хорошие кадры. Несколько минут я полетал над мостом и вернулся обратно. Это был не мой день, и я, усевшись на камень, просто смотрел, как солнце пробивается через туман, освещая алые опоры моста.

Возвращаясь к машине ребят, я зашел в закусочную с целью поймать Wi-Fi и получил сообщение:

Я не предполагал, что Скотт напишет мне на следующий день, и незамедлительно ответил: «Я уже еду». Через час я стоял в небольшом аэропорту Беркли, слушая краткий инструктаж. Все происходило настолько быстро, что я не успел как надо испугаться. Скотт открыл дверцу маленького двухместного самолета, пригласил меня внутрь, резко закрыл дверь, и мое тело оказалось зажато узким металлическим фюзеляжем, а перед носом куча непонятных приборов. Раздался звук двигателя, и закрутился единственный винт. Скотт запросил разрешение на вылет у диспетчера. – Roger that, – подтвердил диспетчер голосом из голливудских фильмов.

Дребезжа и покачиваясь, самолет набирал скорость. В голове мелькала только одна мысль: «Как же хочется жить». Самолет дергался и подпрыгивал, и было такое ощущение, что он не ехал на колесах, а разбегался на собственных ногах. Я взглянул на Скотта и понял, что я же совсем не знаю его. Кто этот человек и что у него в голове? Сейчас мы окажемся в воздухе, и моя жизнь будет зависеть только от него. Через несколько секунд мы оторвались от земли и взмыли в калифорнийское небо. Под нами проплывали дома, городские парки и магистрали. Мы приближались к заливу, к тому самому месту, где сегодняшним утром на такой же высоте я летал на дроне. Идиот. Мы приближались к тюрьме Алькатрас, уместившейся на небольшом островке, а впереди сиял монументальный Голден Гейт Бридж. Скотт заметил, что я хочу сделать фотографию, и накренил самолет вправо. Щелчок затвора, я убрал камеру – и время замерло. В сердце покой, а на лице застыла улыбка. Я счастлив. Я могу летать. Летать.

Просыпаясь каждый день в машине, я спрашиваю себя: что я здесь делаю, черт возьми? Но стоит мне заварить черный чай, завести мотор старенького «Крайслера» и включить шипящее радио, я начинаю ощущать невероятную свободу. Я беру в руки карту штата Калифорния и говорю вслух: «А почему бы нам не поехать в национальный парк Йосемити?» А из радиоприемника звучит в ответ:

Этот текст я написал через несколько дней после приобретения за 1 тысячу долларов минивэна Chrysler Town and Country. После того как я увидел, что мои друзья Сергей и Оля живут в машине, рассекая по Калифорнии, я загорелся идеей приобрести автомобиль. Я решил проехать по двум знаменитым американским дорогам: Highway 1, протянувшейся вдоль побережья от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса, и, конечно, Route 66 – трассе, пролегающей через все Соединенные Штаты Америки от Лос-Анджелеса до Чикаго. Я занял у сестры чуть больше тысячи долларов и через несколько дней нашел старенький минивэн, который продал мне седовласый дедушка. Несмотря на возраст, он был почти в идеальном состоянии. Автомобиль, а не дедушка. Ни дождь, ни холод теперь мне не страшны. Теперь я вольный ветер. Теперь я свобода на колесах. Началось мое автопутешествие по Америке, которое четкого плана и конечной точки не имеет. Что дальше? Даже я, засыпая сейчас в машине на обочине дороги, не знаю этого. Знаю, что меня ждет USA road trip. Закрой глаза, заведи двигатель, сделай погромче The Doors и поехали.

Сегодня мой день рождения, 26 июня, и это значит, что я уже 348 дней нахожусь в путешествии вокруг света. Этот день я решил провести в горах. Я смахиваю рукавом пот со лба. Шаг за шагом. Все выше и выше. Под подошвой хрустят мелкие камни. Мирскую духоту сменяет тысячелетняя прохлада, и мысли уносятся далеко в прошлое. К тем людям, которые первыми поднимались в горы Йосемити. Первыми лицезрели с отвесных скал, как солнце закатывается за макушки елей. В этот момент они чувствовали жизнь. Настоящую, свежую, свободную. Чувство, которое в суете дней мы потеряли, но у нас всегда есть шанс обрести его вновь. Выбросить телефон, уйти в горы и дышать. Хотя бы немного. Хотя бы на день. Все-таки прекрасное это место. Йосемити. Я покидал территорию национального парка, глядя на легендарные горы, воспетые в песнях и запечатленные в фильмах о скалолазах. Я прощался с горами Йосемити и двигался в сторону Highway 1. Навстречу Тихому океану и Городу Ангелов.

Темно-зеленые хвойные леса сменили сухие секвойи, эвкалипты и кактусы. Справа развалился красавец Тихий океан, а извилистый серпантин уносил меня на юг. Шоссе номер один поражало размахом. Океан, дорога, песчаные пляжи, горы, небо – все было каким-то неохватным. Я остановился у пустынного пляжа, вытащил камеру и собирался насладиться одиночеством и брызгами океана, как рядом со мной с шумом припарковался старый ржавый «Форд» а из него вывалились трое парней с длинными волосами. Они были одеты как хиппи из 80-х, в джинсах клеш, кедах и очках с круглыми стеклами. Парни из прошлого начали вытаскивать из машины барабаны, гитары, акустические установки и колонки Marshall.

– Парни, вы что тут делаете? – спросил я, напоминая, что они тут не одни.

– Оу, здорово, чувак! Сегодня День независимости! Мы взяли ЛСД, марихуану, алкоголь и решили сделать концерт на пляже! – ответил один из них. – Давай с нами, если хочешь!

– Чуваки, но тут же никого нет! – заявил я, оглядываясь вокруг.

– Вот именно, бро! Мы делаем концерт для себя! Сегодня будем играть для себя и для океана!

Я потащил вместе с ними тяжеленную аппаратуру по узкой тропинке к океану, размышляя о словах этого парня. Какое максимальное ощущение любви и чудачества должно быть в сердце, чтобы три часа ехать от Сан-Франциско на ржавом «Форде» забитом аппаратурой, ради того, чтобы сыграть для океана. Несколько часов мы перетаскивали вещи и, в конце концов, разместились на безлюдном пляже. Парни закрутили самокрутки, разделись по пояс и решили немного разогреться перед концертом. Я не знаю, что они играли, но звучало это по-американски, а скорее по-калифорнийски. Картина была странной для меня и нормальной для них.

Через несколько часов, под звуки двух гитар и барабана, разносящихся по пустынному пляжу, я смотрел, как звезды перемещаются по круглому небосводу, собираясь по моей воле в немыслимые рисунки и знаки, а потом распадаясь на тысячи блестящих песчинок. Я танцевал на песке, как дикарь, и земля дрожала от стуков сердца. Я могу прыгнуть высоко и остаться невесомым. Плыть могу по океану столетиями. Сила во мне такая, что могу слабым быть и не волноваться. Что-то есть внутри меня. Внутри тебя. Внутри этих отвязных чудаков с длинными волосами и мультяшными татуировками.

Хипари спали долго. Утром я собрался, оставил для них записку и завел мотор. Вновь дорога серпантином извивается и убегает вдаль. Я давно с ней единое целое. Опускаю стекло, и холодная свежесть врывается через открытое окно автомобиля. Она наполняет грудь и уносит лишние мысли. Свежесть и пустота. В путешествии тысячи мыслей пробегают в голове, а здесь пустота. Несколько дней не работает интернет. Несколько дней я совершенно этим счастлив. Я останавливаюсь, выхожу из машины, и тихоокеанский ветер поглощает меня. Поток подхватывает и несет над волнами выше и выше. Мимо проплывают оранжевые горы, песчаные пляжи, а вдалеке белой точкой мреет маяк. Внизу редкие автомобили разрезают побережье по шоссе номер один. Долго я смогу летать? Какая разница, если такая свежесть? Свежесть и пустота. Я приближаюсь к региону Биг-Сур. Колеса мягко шуршат по мосту Биксби-Каньон. Ветер с океана проветрил черепную коробку, и там уже ничего не осталось.

– Ехать бы сейчас на кабриолете, – сказал я вслух, щурясь и наблюдая как солнце ласкает ярко-голубые прибрежные воды.

Я спал в машине на обочинах дороги, провожая закаты и вдыхая соленый ветер. Самая серьезная задача, когда живешь в машине, – найти душ. В очередной раз я решил остановиться и искупаться в океане. Я припарковал автомобиль у одинокого пляжа, окруженного высоченными песчаными сопками, захватил полотенце и пошел к воде, утопая в горячем песке. По дороге я забрался на песчаную гору. Широко и безлюдно. Моего зрения не хватало, чтобы увидеть хоть одного человечка. Увидеть, где заканчивается синяя махина, которую мы называем океаном, и где конец ярко-голубому небу.

– Эй, почему тут все такое огромное?! – крикнул я и побежал вниз с песчаного бархана, набирая скорость и сбрасывая одежду по ходу приближения к воде.

Я запрыгнул в холодную воду Тихого океана, который моментально отрезвил меня, пронзив миллионом ледяных иголок. Я хотел бы тонуть в нем вечно, но тогда бы я умер от холода.

Я вышел из воды голый и трезвый, упал на песок и заплакал. По лицу градом полились слезы. Я плакал от всего сразу. От отчаяния и счастья, от одиночества и любви, от непонимания и принятия. Это были слезы, но я не хотел променять их ни на что другое. Я плакал и радовался тому, что плачу.

Монтеррей, Санта-Круз, Санта-Барбара и другие маленькие городки на побережье остались позади. Милые, уютные, добрые, наполненные солнцем, туристами и ресторанами Bubba Gump. Будучи большим фанатом фильма «Форрест Гамп», я зашел в один из ресторанов, но быстро его покинул, увидев цены. В Санта-Крузе, гуляя по городу, я зашел в мотель, чтобы забавы ради узнать стоимость номера. Хозяйкой оказалась некая миссис Роуз, невысокого роста женщина с короткой стрижкой, кудрявыми волосами и строгими карими глазами. Она управляла мотелем уже 47 лет.

– Сынок, а ты из какой части России? – оценивая меня взглядом, спросила миссис Роуз.

– Северо-запад, город Санкт-Петербург. Бывали там? – с издевкой ответил я, намекая на то, что американцы побаиваются ездить в Россию.

– Нет, я никогда не была за пределами США, – спокойно парировала миссис Роуз.

– А почему? Вам не интересно? – продолжал я наступление.

– Знаешь, – на секунду она задумалась, рассматривая многочисленные фотокарточки на стенах, – я счастлива здесь. На своем месте в своем отеле. Это для меня самое важное. Я встречаю людей со всего света, слушаю их истории, готовлю им завтраки и глажу белье. Для меня нет ничего дороже их благодарности, – сказала она, разбив мою стратегию в пух и прах.

Я вышел из мотеля, размышляя над ее словами, и понял банальную истину. Счастье ближе, чем кажется. Порой не обязательно ехать на другой конец света, чтобы это понять. Миссис Роуз счастлива здесь, в Санта-Крузе, и точка. К слову, номер в мотеле стоил 51 доллар, и я направился на пирс, пиная жестяную банку. Надо же, как она светится в 70 лет, эта миссис Роуз.

Проезжая мимо знаменитого городка Малибу, я не удержался, и вбил в поисковике вопрос: «Где находятся дома знаменитостей в Малибу?» На одном из сайтов я прочитал, что дом Мэтью МакКонахи находится на Wildlife road. Нарезая круги по фешенебельной улице, я пытался угадать, в каком из шикарных особняков Мэттью попивает кофе по утрам. Хотя, может, он и не пьет кофе. Забавно, если бы он вышел на улицу за газетой, а потом окликнул меня: «Эй, бродяга, заходи на кофе, я расскажу тебе все киноляпы Интерстеллара». И все-таки, пьет он кофе или нет? Да какая разница. Все равно никто не выходит. Даже садовник МакКонахи решил в этот день не высовываться. Покружив еще полчаса по улице, я отправился на пляж Малибу залечивать раны, глазея на красные купальники. Глупо было ожидать иного, но все спасатели оказались мужиками. Никаких блондинок в купальниках, медленно бегущих по раскаленному песку. Я вздохнул, прилег на рюкзак и уставился в океан. Он стабильно прекрасен. Мысли окончательно запутались в красных купальниках, садовниках и неудачных ролях Мэттью МакКонахи. – Не пьет он кофе, сто процентов, – пробормотал я и уснул.

Я приближался к Лос-Анджелесу. В руке банка Coca-Cola, а рядом камера с раскаленной картой памяти. На ней гигабайты электронных данных с шоссе номер 1. Я пролетел дорогу от Сан-Франциско до Лос-Анджелеса за семь дней. Хиппи, Биг-Сур, Bubba Gump, серферы и слезы, миссис Роуз и Мэттью МакКонахи, все это осталось позади, на тихоокеанском побережье. Горы раздвинули плечи, и на горизонте в голубой дымке завертелось колесо обозрения на пирсе Санта-Моники. Город Ангелов. Вместе с колой закончился и бензин. В кармане весело звенели четыре доллара, а в записной книжке накарябан телефон «работа LA». Несколько долгих гудков, короткий разговор, и в одночасье я открыл новую главу путешествия. Я – калифорнийский грузчик.

В Лос-Анджелесе я проработал три недели с целью заработать на еду и бензин для рывка через страну по Route 66. Днем я работал, перетаскивая диваны, а вечером, уставший и немногословный, возвращался на парковку, которая была моим домом. Это было неподалеку от пляжа Венис. Венис-Бич – место, с которого начинается Америка. Или заканчивается. Каждый день после работы я брал апельсиновый сок, полотенце, включал альбом J.Cole и летел на скейте вдоль побережья. Я проезжал баскетбольные площадки, где седые дедушки в белых носках раздавали пасы на молодых чернокожих пацанов, забивающих сверху. Неподалеку уличные танцоры собрали толпу зевак. Колонки разрывал бит, а один из парней крутился на голове под звуки аплодисментов и звенящих монет. Я скользил дальше по раскаленному асфальту сквозь пальмы, под которыми расположились бездомные и новоиспеченные хиппи. Я сбросил скорость рядом с сумасшедшей женщиной, которая каждый день играла на фортепиано посреди пляжа. Я всегда останавливался ее послушать и думал, что ей это тоже было приятно. А вот и легендарный скейтбордический пул. Я долго любовался катанием пацанов и девчонок с американских улиц. Тихоокеанский ветер разносил запах марихуаны по пляжу. Отдаленный звук волн придавал плавности и безмятежности. Мне кажется, что и через пятьдесят лет на Венис-Бич ничего не изменится.

На закате я присел на углу Венис-Бульвар и Пасифик-авеню. Не было и дня, чтобы кто-то не курил рядом. Забавно, когда живешь в Калифорнии, то запах травы становится привычным. Ты им пропитан. Ты перестаешь воспринимать его как диковинку. Но я не местный, я не привык, значит, можно продолжать фантазировать. Еще несколько дней грузить диваны, и у меня будет сумма на бензин и еще останется, чтобы попытать счастье в казино Лас-Вегаса. Парень, что курил неподалеку, куда-то ушел. Жаль.

Хотел бы я написать в нескольких словах, что такое Калифорния, но ветер в очередной раз унес мои мысли. Она просто существует. Сама по себе. Просто вдохни ее. Просто двигайся.

За окном автомобиля плюс 40 по Цельсию. Сухой горячий ветер гуляет по пустыне Невада, норовя проникнуть в автомобиль. Как раньше люди ездили в этих местах без кондиционеров? Как они выживали в условиях, когда нечем дышать? Человечество было куда сильнее и выносливее нынешнего диджитал-поколения. Несколько часов назад я начал движение по Route 66 с целью доехать из Лос-Анджелеса до Чикаго, но не мог оставить в стороне Лас-Вегас и решил попытать удачу в городе грехов. Я ехал сквозь пустыню, и калифорнийские пейзажи давно сменились на голые выгоревшие камни и высушенные кактусы. И вдруг в плывущем от жары горизонте я увидел человека на обочине с поднятой рукой. Я остановился, чтобы убедиться, что он настоящий и я не сошел с ума. Я открыл окно, меня обдало раскаленным воздухом, и я прохрипел:

– Чувак, ты куда едешь?

– Я еду в Лас-Вегас! – бодро ответил кареглазый щуплый парень.

– Залезай, я тоже еду в Вегас, – сказал я, открывая ему дверь и помогая закинуть рюкзак. – Ты какого хрена делаешь посреди пустыни? – продолжил я разговор, набирая скорость.

– Я еду автостопом из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, и предыдущий водитель высадил меня на повороте у небольшого городка. Он приглашал меня в гости и предупреждал, что в пустыне будет очень жарко, но мне хочется в Вегас.

Парня звали Жюль. Француз. Он путешествовал по миру чуть больше года, сначала поработав в Китае, потом отправившись в Южную Америку, а затем и в Северную. Тело его было покрыто нелепыми татуировками, сделанными словно его друзьями на вечеринке, глаза горели, а душа была нараспашку. Я стал звать его Жюль Верн.

Термометр показывал 46 градусов. Сухой воздух невидимыми руками беспощадно душил за глотку. Хотелось дышать, но нечем. Почему никто не говорил, что в Лас-Вегасе летом такая жара? Размышляя над этим вопросом, мы с Жюлем добрели до главной улицы города Strip street. Через дорогу огромный светящийся клоун манил рукой, приглашая заглянуть в шатер. Нащупав в кармане помятые банкноты, заработанные в Лос-Анджелесе, я подумал, что будет грустно с ними расставаться. Через несколько секунд я открыл двери и зашел в казино под названием Circus. Запах сигарет, духов и дешевого алкоголя ударил в нос. Глаза пытались привыкнуть к постоянным мерцаниям, а уши к тысячам звуков. Официантки в засаленной униформе бегали по залу, снабжая посетителей коктейлями и искусственными улыбками. Седые бабушки неподвижно восседали на игровых автоматах, как птицы на проводах. И только звук звенящих монет при выигрыше мог слегка их разбудить. В баре толстый мужик в ковбойской шляпе с грустным лицом потягивал пиво. Время здесь не властно. Здесь есть только один закон. Закон азарта.

Я закинул в однорукого бандита свой первый доллар в девять часов вечера. Жюль поиграл около часа, заскучал и куда-то исчез, сообщив мне, что пойдет гулять. Я – упертый баран и так быстро сдаться не мог. Рулетка, блэк джек, крэпс, автоматы разных калибров и цветов. Я выигрывал по 100–200 долларов и спускал их обратно в бездну. Я до последнего верил, что моя удача где-то рядом. Жизнь превратилась в пульсирующий водоворот рисунков, кубиков, цифр и банкнот.

Пять часов утра. Рядом смятая пачка сигарет и пустой стакан, в котором недавно шипело виски с колой. Я поднялся из-за очередного автомата и уставился на ярко-синий Chevrolet Camaro, который крутился посреди зала. Это был один из джек-потов. Я не знаю, сколько времени я так простоял, пока в кармане не завибрировал телефон.

– Привет, как дела?

– Всю ночь играл. Тухло.

– А вот смотри, как поиграли мы!

Значок загрузки фотографии крутится в унисон с Chevrolet Camaro. Я открыл фото и увидел, что мои друзья Серега и Оля, которые были в Вегасе неделю назад, сорвали джек-пот 1500 долларов.

– Да, мы все-таки сделали этот город! – выкрикнул я. Я был в восторге. Я вышел из казино, сел на бордюр и понял, что Вегас дал мне намного больше, чем миллион долларов. Он научил меня искренне радоваться за других людей. В утреннем угаре я не успел обдумать хорошенько эту мысль, тем более что появившийся из ниоткуда пьяный вдрызг Жюль проорал мне на ухо какую-то невнятную фразу.

– Пойдем, я знаю, где можно пить и танцевать! И все это бесплатно! – крикнул он мне повторно в другое ухо. Поддерживая друга друга, мы дошли до бара, где я через десять минут одной рукой потягивал дешевый виски, а другой танцевал с толстой француженкой. Жюль пел Scorpions.

Следующий день мы откисали в бассейне высоченного отеля, где на входе у нас даже не спросили браслеты. А ближе к вечеру, поняли, что, если мы не хотим окончательно задохнуться в этом городе, нам надо выдвигаться.

– Куда рванем, Жюль? – залегая в бассейне, как бегемот, и периодически пуская пузыри, спросил я.

– Погнали в Гранд-Каньон! Тут ехать часа 3–4!

– Погнали!

Жюль высунул обе ноги в окно, покуривая папиросу, и горячий ветер трепал его черную шевелюру. Радио разрывалось американскими хитами, то появляясь, то пропадая в этой чертовой пустыне, а я крутил руль и попивал газировку. Мы мчали в Гранд-Каньон. Стало чуть прохладнее, и мы приближались к штату Аризона. Через три часа мы читали на вывеске слова: «Добро пожаловать в Национальный парк Гранд-Каньон».

Где-то рядом прогремел очередной раскат грома. Эхо от удара пронеслось по громадным трещинам каньона, заглядывая в каждый его уголок. Я поднял руки к небу, и первые капли дождя упали на мои ладони. Надвигалась гроза. Люди поспешили обратно к своим автомобилям, а мы с Жюлем решили, что видели дела и пострашнее, и двинулись вперед. Жюль бормотал какую-то историю про китайских проституток, но поднявшийся ветер уносил его слова далеко в горы Аризоны. Мы подобрались к краю Большого каньона, и, буквально сидя на пятой точке, чтобы нас не сдуло, заглянули вниз. В этот момент каким-то магическим образом дождь прекратился, ветер ослаб, а через тучи пробилось яркое солнце. Мы сидели на безлюдной вершине и наблюдали пришествие чего-то божественного. Ситуация требовала эпичной тишины, но после нескольких минут молчания я ляпнул:

– Жюль.

– Да?

– Так чем в Китае закончилось?

– Иди к черту.

Мы с Жюль Верном сдружились, и казалось, что я знаю его очень давно. Встретившись в пустыне Невада, мы уже проехали вместе Лас-Вегас, Гранд-Каньон, а после решили направиться в легендарное место. На 385-й день кругосветного путешествия я добрался до этой точки, но разве это серьезное число по сравнению с тем, что три года, два месяца, четырнадцать дней и шестнадцать часов Форрест Гамп бежал по Соединенным Штатам Америки. И в один прекрасный день, посреди штата Колорадо, он остановил свой бег, развернулся и пошел домой. Я стоял именно на этом месте, смотрел на тысячелетние горы, на голую пустыню и бесконечную дорогу. И я побежал. Там, где бежал Форрест. Форрест Гамп. А мой французский друг был оператором, который запечатлел забег. Dream’s come true.

Через Аризону и резервацию индейцев навахо мы рвали когти в город Альбукерке. Остановившись по нужде где-то посреди песчаной выжженной резервации, я неожиданно спросил:

– Жюль, у тебя есть Инстаграм?

– Нет, а зачем?

Я сделал глоток воды, посмотрел на пожелтевшие от пыли кроссовки и задумался. А правда, зачем? В кругосветном путешествии я встречал разных людей и могу с уверенностью сказать, что самые эпичные путешественники живут без социальных сетей. У них нет потребности раструбить на весь мир, что они побывали где-то. Они не делают сотни фотографий одной и той же горы. Они не продают туры, пресеты для фотографий и не рекламируют чипсы. Глядя в их глаза, я ощущал, что они чувствуют глубину момента. Такие люди свободны как птицы. Они осознали, что настоящая жизнь не на экране смартфона. Она за порогом дома.

Ворвавшись в город Альбукерке, мы были озабочены только одним, – найти озеро, водоем, душ, лужу, да что угодно, чтобы искупаться. Последний раз я принимал водные процедуры неделю назад в бассейне отеля в Лас-Вегасе. На карте мы увидели, что через город протекает река, и устремились к ней. Через несколько минут мы стояли у места, которое когда-то было рекой, а сейчас по высушенному руслу протекала тонкая грязная струйка воды, а из земли торчали арматура и мусор. Мы сели на землю и засмеялись. В тот момент я понял, что никакие проблемы мне не кажутся серьезными. Рано или поздно все заканчивается. Рано или поздно я схожу в душ. Через несколько часов Жюль сел на автобус до Солт-Лейк-Сити, а на следующий день вернулся домой во Францию после года скитаний.

На выезде из Альбукерке я стоял, глядя на знак Route 66, представляя, что мне предстоит долгий путь по исторической трассе до Чикаго. Этот отрезок пути длиною 2 тысячи километров я проведу в полнейшем одиночестве, погрузившись в дорогу и сменяющие друг друга пейзажи штатов. В Тукумкари я заглянул в музей трассы 66, захватил брошюру и далее продвигался, посещая уютные достопримечательности и слушая отголоски истории, которые хранила эта дорога. Узкое однополосное шоссе, теряющее след среди американских просторов и полей с кукурузой. Мне казалось, что кроме меня сейчас по ней никто не едет. В нескольких милях пролегали новые трассы, по которым с бешеной скоростью неслись автомобили и грузовики, давно позабывшие об этой потрескавшейся дороге. Изредка я встречал мотоциклистов, которые ехали по Route 66, желая почувствовать и понять дух Америки. Мы махали друг другу рукой, и каждый продолжал свой путь. Многочисленные мотели, заправки и бары вдоль дороги опустели, разрушились, покрылись сорняками, и лишь некоторые маленькие кафешки и мотели оживали в туристический сезон. Я частенько заглядывал в старые трейлеры и заброшенные дома. В них до сих пор можно найти одежду, игрушки и столовые приборы, покрывшиеся пылью. Тысячи людей, для которых шоссе было домом, оставили свое пристанище.

Наконец-то искупавшись в озере где-то в Оклахоме, я, напевая песню Валерия Леонтьева «Дельтаплан», двигался к автомобилю и вдруг приметил, что недалеко от меня припаркован старенький «Форд». Машина меня заинтересовала, и я сделал несколько фотографий, но вдруг из нее вывалился седоватый мужчина, представившийся Джоном Новаком. Мы невольно разговорились, и он рассказал историю своей жизни. Его мать мексиканка, а отец из Хорватии. Он учился в Лос-Анджелесе на юриста, а потом бросил это скучное дело и устроился работать автомехаником. И все бы ничего, но однажды Джон познакомился с крэком. Какой-то друг предложил попробовать что-нибудь новенькое. Буквально через год он уже не мог представить жизнь без наркотика. В конце 90-х бывший автомеханик потерял все и очутился на улице. Половина его друзей оказались за решеткой, а половина погибли. Джон рассказал, что в 2005-м, проснувшись утром на тротуаре и выплюнув остатки зубов, он решил, что хочет жить. Автостопом выбрался из Города Ангелов и доехал до Оклахомы, где жили его родственники. Джон сказал, что завязал с наркотой и крайне рад, что убрался из Калифорнии и выжил. Сейчас его дом – это автомобиль Ford 1971 года, в котором он спит, ездит на рыбалку и принимает гостей. В конце нашего разговора Джон зачем-то вручил мне свежевыловленную рыбу и сказал:

– Знаешь, как мы говорили, когда курили крэк?

– Как?

– When you are smoking crack you are sucking the Devil’s dick!

– Ага, понятно…

– Запомни, чувак, – нет ничего лучше, чем жизнь. Пусть такая, но жизнь.

Мимо проносились зеленые поля, на которых, как древние стражники, неподвижно стояли ветряные мельницы. Я попрощался с Джоном Новаком и двинулся дальше на восток по Route 66. Что было особенного в этом человеке? Пожалуй, ничего. Он просто любил жизнь за то, что она есть.

Закопавшись в мыслях, я не заметил, как дорога превратилась в двухполосную. Огромные грузовики, минивэны и пикапы заполнили пространство. Дворники смахивают капли дождя с лобового стекла, в котором с трудом, но уже можно разглядеть серые небоскребы даунтауна. Я в Чикаго. Припарковавшись, я направился к финальной точке моего путешествия по Route 66. Дорожный знак, символизирующий начало шоссе, по которому в годы Великой депрессии потерявшие места работяги направились в солнечную Калифорнию в поисках американской мечты. Шоссе, на котором во времена хиппи зародился всемогущий автостоп. Шоссе, ставшее культовым. Говорят, что время, прогресс и развитие неумолимы. Route 66 – это и есть отражение времени. Его срез. Время, которое может изменить все. Время, над которым мы не властны. Мы придумали часы, но так и не научились ими управлять. Мы уверены лишь в одном – стрелки двигаются только вперед.

А вот и дорожный знак. Солнце медленно закатывается за горизонт, бросая последние лучи на улицы Чикаго. Рядом со знаком фотографируется молодая парочка. Интересно, они начинают свой маршрут по Route 66 или заканчивают? Время покажет.

Завершив путешествие по Route 66 и заглянув на несколько дней в Чикаго и Детройт, я отправился в Нью-Йорк. Это никогда не было моей мечтой или целью, но мысль о том, что я пересек США и теперь могу увидеть Восточное побережье и Атлантический океан, грела душу.

Уже второй час я кружу по Манхэттену с целью найти бесплатную парковку. В воздухе повисла духота, пропитанная запахом кофе и фастфуда. Запах проникает через стекла автомобиля, распространяется по салону, проникая в мозг, который начинает знакомиться с Нью-Йорком. Я повторяю одни и те же круги в надежде, что какой-нибудь автомобиль рано или поздно уедет, но никто не двигается. Такое ощущение, что они припарковались здесь еще до Великой депрессии. Я уже собрался плюнуть и уехать с шумного острова, но, в очередной раз повернув на 85-ю стрит, заметил, что шикарный «Мерседес» S-класса, зажатый двумя легковушками, пытается выбраться из их крепких объятий. Через минуту, собрав очередь из многочисленных автомобильных сигналов, я втиснулся на шикарное место. Я повернул ключ зажигания. Двигатель затих. Я выдохнул. Теперь мой минивэн может отдохнуть, глядя на Центральный парк. Я вышел из машины, захватил камеру и направился к Бруклинскому мосту. Поток людей подхватил меня и с легкостью понес по улицам Нью-Йорка. Вокруг бесконечные туристы, желтые такси и небоскребы. Небоскребы, которые нависли надо мной, напоминая, что в любой момент могут раздавить человека как насекомое, по велению какого-нибудь важного дядьки, который сидит в офисе на последнем этаже с панорамными стеклами.

Невозможная духота, которая заставляет дышать как рыба, выброшенная на берег, уже третий день не давала мне уснуть. Нью-Йорк нагрелся, как консервная банка, и спать в автомобиле было сущим испытанием. На часах два ночи, я вышел из машины и направился в Центральный парк, который издалека манил меня свежестью темной зелени. Я сел на лавку, вдохнул густой запах деревьев и стал наблюдать, как парк потихоньку засыпает. Мимо проносились редкие бегуны, бездомные подготавливали места для сна, продавцы мороженого еле-еле катили свои тележки после бесконечного дня. Подул легкий прохладный ветер, листва на деревьях нехотя зашевелилась. Я закрыл глаза и задремал. Ветер уносил остатки реальности куда-то в ночное небо Нью-Йорка.

Я проспал часа два или три. На горизонте начали пробиваться светлые лучи рассвета, но ночь не сдавала позиции, все еще накрывая парк плотным одеялом сумерек. Однако я уже был не один. На другом конце лавки сидел седоватый афроамериканец. Он был похож на потрепанного воробья, закутанного в кучу тряпья, из которой торчал только нос, и где-то в глубине этой композиции поблескивали глаза. Я внимательно разглядывал его, и в этот момент старика посетили какие-то неведомые силы, он высунул голову из тряпья, отряхнулся, посмотрел на меня и неожиданно заговорил. Его хриплый, глухой голос извергался откуда-то из недр этой горы с ветошью:

– Знаешь, откуда лучший вид на Манхэттен?

– Не уверен.

– Дай мне карту.

Я протянул ему телефон. Он долго изучал его, пытаясь понять, где север, а где юг, потом ткнул своим грязным, потрескавшимся от нью-йоркских холодов пальцем в экран. И тут силы его покинули. Его шея сжалась, он опустил голову, и груда хлама забрала его обратно в свои объятия. Некоторое время я еще наблюдал за ним, пытаясь понять, жив ли старик, но увидев тот самый блеск глаз и легкий звук храпа, я успокоился. Я поднялся, наполнил в фонтане бутылку водой, проложил маршрут и поехал в то самое место, указанное странным персонажем. Это оказалась сторона Нью-Джерси с потрясающим видом на остров. Утреннее солнце отражалось в тысячах окон на высотках Манхэттена. И мне казалось, в одном из них я вижу седоватого старика с деревянной лавки в Центральном парке.

Через несколько дней я перебрался с Манхэттена в квартиру на Брайтон-Бич. С апартаментами помогла моя ленинградская подруга Аня, подселив к своей школьной подруге. Атмосфера Брайтона неповторима. Гуляя по его улицам, я словно вернулся в конец эпохи Советского Союза. Люди говорили на русском и украинском. В магазинах можно было найти любые продукты с постсоветского пространства. В первый день я просто объелся, увидев разнообразие домашней еды. Пюре, котлеты, шпроты, оливье, малосольные огурцы, маринованные грибы, ржаной хлеб, лимонад, украинское пиво. Я набрал целый пакет еды, дотащил его до пляжа и уселся рядом с дедами, играющими в шахматы, домино и карты. Я полюбил этих персонажей больше всех на Брайтоне. Я готов был часами смотреть, как старики с одесским акцентом рубятся в азартные игры, дымя папиросами и рассказывая истории. Здесь они нашли оазис. Свой островок из прошлого, разместившийся в одном из самых больших и прогрессивных городов Америки.

Наконец-то я принял душ, постирал вещи и спал на диване, а не в машине. Автомобиль провез меня более 10 тысяч километров по дорогам Америки и ни разу не подвел. Наступило время с ним прощаться. Я собирался выставить минивэн на сайте или налепить наклейку «For sale», но этого не пришлось делать. Девушка, у которой я остановился, сказала, что ее друг ищет автомобиль для небольших поездок по городу. В этот же день я встретился с парнем по имени Дмитрий Ковальски. Он оказался выходцем из Израиля, переехавшим в США и, конечно, обитающим на Брайтон-Бич. Мы встретились под железнодорожными путями метрополитена недалеко от магазина «Мосвидеофильм». Ситуация напоминала мне сцену из фильма «Брат-2», когда Данила Багров покупал автомобиль у еврея, уверявшего, что русские своих не обманывают.

– А шо, этот автомобиль проездит еще хотя бы полгода? – спросил меня парень с одесским акцентом, аналогичным персонажу из кино.

– Этот автомобиль приехал из Калифорнии и проедет еще столько же! – уверенно ответил я, ничуть не сомневаясь.

– Тогда я возьму! – вкрадчиво ответил Ковальски, и мы пожали руки.

Я сидел в баре где-то на юго-западе Бруклина и не мог поверить, что несколько часов назад продал минивэн, а чуть ранее пересек Соединенные Штаты Америки от Западного побережья до Восточного. Я смотрел куда-то сквозь стену бара, заставленную многочисленными бутылками, и размышлял о том, что делать дальше. Я давно мечтал отправиться в океан и часть маршрута в кругосветном путешествии преодолеть на корабле. И сейчас в моей фантазии возникали темно-синие морские просторы, чайки пролетали над одинокими маяками, а их крики плавно сопровождали сцены из «Пиратов Карибского моря». Мое приятное оцепенение прервал бармен классическим вопросом:

– Повторить?

– Да, пожалуйста.

Видимо, заприметив рюкзак в углу бара, он решил поддержать разговор, который никак не клеился:

– Куда летите?

– Никуда, но хотел бы в Южную Америку.

– А в чем проблема?

– В том, что я хочу поплыть, а не полететь.

Я поведал ему историю путешествия вплоть до настоящей минуты. Как проехал всю Россию автостопом, как ночевал на Великой Китайской стене, как исколесил три азиатских страны на старом мотоцикле, как сплавлялся на самодельном плоту по джунглям Лаоса и прыгал с водопадов в Индонезии, как пролетал на двухместном самолете над мостом в Сан-Франциско и пересек Америку по трассе 66. Он долго слушал, рассматривая фотографии, а потом сказал: «Жди здесь».

Через пару минут бармен вернулся с сияющим лицом и передал мне клочок бумаги.

– Это мой знакомый капитан из города Провинстаун, – сказал бармен. – Он, конечно, в Южную Америку не собирается, но, может, знает кого-то и сможет помочь.

Я закинул бумажку с номером телефона в карман джинсов, допил очередной Budweiser и, перевернув горизонтально пустую бутылку, задумался над идиотским вопросом: как делают сувениры, когда маленький макет корабля помещают в бутылку? Магия какая-то. Поблагодарив бармена, я вышел на улицу. Жадно вдохнув вечерний волнительный воздух Нью-Йорка, я достал из кармана помятую бумажку и набрал номер. Так началась новая глава моего путешествия. Глава, в которой я оказался матросом на деревянной шхуне 1925 года.

Сегодня 17 сентября 2018 года. Ровно 400 дней прошло с момента, как я вышел из дома. Благодаря бармену из Бруклина я связался с капитаном судна, которое совершает вылазки в океан и показывает зевакам китов за пару золотых. Капитан второпях ответил, что надо пообщаться вживую, и я, недолго думая, взял билет на автобус. Спустя шесть часов я вышел под проливной дождь, который накрыл в тот день маленький городок Провинстаун.

Это был не мой день. Не знаю, что именно не понравилось капитану: моя бородатая физиономия или кривой английский, но после получаса общения он сказал, что на данный момент работы нет, но через пару недель обязательно появится. Тут я хотел выкрикнуть что-то противное, злое и дикое. То, что отразило бы мое состояние души в тот дождливый день. Вместо этого я молча смотрел капитану в глаза, словно пытаясь заглянуть в его душу. Он замялся, перевел глаза на запотевшее окно капитанской рубки и сказал: «Если хочешь, то можешь переночевать на борту». Я бросил рюкзак в каюте, накинул дождевик и вышел на одинокий пирс. Закурив помятую сигарету и окинув взглядом окрестности, я сказал: «Если я оказался в этом порту, то я найду корабль. Не этот, так другой».

Два дня я бродил в поисках корабля и везде получал лояльный отказ. Состояние отчаяния подбиралось ко мне, как щупальца Дейви Джонса. Разглядывая отражение в луже и размышляя о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк, я заприметил в конце пирса две деревянные мачты, уходящие в пасмурное небо. Я решил в очередной раз попытать удачу. Капитан шхуны сидел на пирсе в компании пса, одетого в смешной полосатый костюм.

– Привет, ищешь вечернюю прогулку на шхуне? – подмигнул мне капитан.

– Привет, я работу ищу! – стараясь сохранять хорошее настроение, ответил я.

– А ты откуда?

– Из России.

– Ха. А у меня папа сейчас в России. Ты русские песни знаешь?

– Знаю.

– Можешь спеть?

Вопрос на секунду меня ошарашил. Такого странного собеседования на работу я еще не проходил. Да и ладно. Была не была. Я начал перебирать в голове песни в поисках морской тематики, понимая, что капитан все равно ничего не поймет на русском языке, и я затянул: «Ты морячка, я моряяяк, ты рыбачка, я рыбааак. Ты на суше, я на море, мы не встретимся никааак».[9]

Я всегда уважал Олега Газманова, но никогда бы не подумал, что однажды он поможет мне устроиться на работу где-то на северо-востоке США. Меня приняли в команду с недельным испытательным сроком. Утром дождь закончился.

Это было замечательное время. Я жил и работал на парусной шхуне 1925 года. Деревянная, старинная, каждый уголок и сантиметр которой хранил частичку ее морской истории. В 1938 году шхуна прошла путь из Америки до Индии и обратно. Во времена Второй мировой войны на ее носу был установлен пулемет и шхуна была задействована в качестве патрулирующего корабля. Каждый день, ступая босыми ногами по деревянной палубе и поднимая флаг над судном, я влюблялся в нее все больше. Я научился вязать узлы, работать с парусами и навигацией, подтянул английский язык. Маленький городок Провинстаун в штате Массачусетс стал моим домом, где меня узнавали в барах и магазинах, где могли окликнуть на улице и пожелать хорошего дня. Прекрасное, умиротворенное ощущение значимости. Пусть и в небольшом городе и небольшом деле. Это счастье. Не каждому человеку хочется управлять корпорациями, становиться мэром или завоевывать медали на Олимпиаде. Кому-то хочется быть пекарем, почтальоном, моряком, но все равно нужным и значимым.

В один из теплых вечеров, когда мы выходили с туристами в океан, произошел случай, который врезался надолго в память. Мы возвращались с двухчасового плавания обратно в бухту. Небо разразилось невероятным красно-фиолетовым закатом, и краски были настолько насыщенными, что казалось, будто кто-то нарочно прибавил яркости. Мы проходили мимо парусных кораблей и яхт, которые покачивались на легком ветру, озаряемые багровыми лучами заходящего солнца. Люди на шхуне любовались волшебным закатом, а я изредка поглядывал на одинокую пожилую женщину, просидевшую всю поездку особняком. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, и я увидел в ее глазах большое желание сказать что-то. Я подошел к ней, и мы разговорились. Я рассказал о кругосветном путешествии, работе на шхуне, моем отношении к культуре американцев. Она долго слушала, не перебивая, а потом сказала:

– Мне уже 72 года. Мы с мужем много путешествовали по США и Европе. В молодости мы тоже проехали по Route 66 на красивом бежевом «Кадиллаке». Мы были вместе 50 лет, и два года назад он умер. Знаешь, какими были его последние слова?

– Какие?

– Please keep travelling. Он хотел, чтобы после его ухода я продолжала жить, радоваться, удивляться, смотреть на такие прекрасные закаты, как сегодня. В этом сейчас смысл моей жизни. – Она улыбнулась и продолжила наблюдать, как солнце потихоньку угасает и закатывается в темно-синий океан. Она сказала то, что хотела. Я приготовился к швартовке. Солнце окончательно пропало за горизонтом.[10]

Дни в море и кутежи на суше сменялись один за одним. Однако мою душу авантюриста терзало то, что каждый день мы возвращались в один и тот же порт. А я хотел плыть навстречу приключениям. Хотел сходить с корабля в новых городах, кричать тосты в тавернах и вдыхать утренний воздух с незнакомого побережья. Команда знала, что деревянная шхуна не может зимовать на севере и мы ждали слова капитана. В один прекрасный день капитан удивил всех нас, сказав:

– В этом году шхуна отправляется на зимовку во Флориду. Я набираю команду для перехода вдоль всего Восточного побережья. Будет непросто, но весело.

Мы переглянулись, мысленно представляя карту мира. Капитан, прочитав повисший в воздухе вопрос, ухмыльнулся и добавил:

– Да, переход по Атлантике займет около двух недель. – Тут он улыбнулся так широко, что его густые усы зашевелились, и казалось, что они сейчас убегут с его лица. Вдруг с задорным лаем на палубу запрыгнул мускулистый пес Финниган. Так зовут собаку капитана, которая неразлучна с кораблем, командой и океаном. Я потрепал пса за ухо, а мысли мои были где-то в Атлантическом океане. Через несколько минут капитан Джош Рован, покуривая трубку, вышел вразвалочку на пирс, а в руках у него был список команды для перехода по Атлантике. Мое имя числилось вторым в списке. После Финнигана.

Уже третий день мы в океане. Уже третий день я не вижу земли и других людей кроме команды. Думаю, что наступило время познакомить вас с ними:

Такая вот собралась шайка морских бесов, которая пробиралась по Атлантическому океану на юг к жаркой Флориде.

В океане качка ощущается совершенно иначе. Волны сильнее, жестче, опаснее. Моментами я закрывал глаза, представляя, что очередная огромная волна сейчас перевернет шхуну на бок, но каждый раз старое судно выдерживало удар и продолжало разрезать носом толщи воды. Однажды меня спящего даже сбросило со второй полки, и я шмякнулся со всего размаху о деревянную палубу.

Днем у киля частенько собирались стаи дельфинов, которые сопровождали корабль и выпрыгивали из воды так близко, что казалось, можно дотронуться до их гладкой кожи рукой. Порой мимо проходили парусные корабли, рыбацкие суда или танкеры. Моим любимым занятием было рассматривать их на радаре, а потом, глядя в бинокль, изучать название, размер и флаг страны. Может быть, за штурвалом одного из таких сухогрузов был мой отец. Наверное, он был бы рад узнать, что я хоть и на время, но тоже стал морским волком.

– Йохохохо, – пропел я. – And a bottle of rum, – неожиданно продолжил знаменитую песню капитан. На английском языке она звучала еще забавнее.

Наступила ночь. Еще одна ночь в океане. Мы дежурили в паре с капитаном. Частенько перед дежурством мы танцевали погу, припрыгивая на одной ноге и придерживая друг друга под локоть. Капитан сказал, что такая у него традиция перед каждым ночным дежурством. Я решил, что традициям изменять нельзя и всегда танцевал. Капитан просил меня петь русские песни и в скором времени он был знаком с репертуаром Газманова, Леонтьева, Ивана Дорна и группы «Кожаный олень». Бывало, что капитан отлучался в рубку для работы с бортовым журналом, оставляя меня одного за штурвалом. Это были одни из самых сильных моментов всего кругосветного путешествия. Я стоял один за штурвалом шхуны, две мачты устремлялись в звездное небо, а вокруг темный, могучий, бескрайний океан. Я не мог представить, что кто-то в этот момент мог быть счастливее меня.

Капитан любил рассказывать истории про адмирала Нельсона, Вторую мировую войну и разные случаи в океане. Также он не забывал напоминать о том, что надо всегда быть внимательным, когда остаешься один за штурвалом. Если ночью рулевому приспичит сходить по малой нужде, то он, естественно, не ходит в гальюн, а делает свои дела прямо с палубы, держась за канаты или переборку. Если в такой момент человек свалится в ночную мглу океана, то, скорее всего, уже никто и никогда его не найдет. Остальные в этот момент будут спокойно спать по шконкам. Такие случаи часто происходят в океане из-за неопытности или по глупой случайности. Об одном таком случае рассказывал кэп. В ночное дежурство при переходе через Атлантику человек исчез с палубы, а когда пришел его сменщик, то никого уже найти было невозможно. Я всегда представлял этого человека, который упал в воду и смотрел с ужасом на огни удаляющегося корабля. Один в океане. Это конец. После этого рассказа я вцеплялся в канаты такой хваткой, что оторвать меня от них могла только неземная сила.

Шел восьмой день в океане. Старший помощник Челси Рагланд и капитан приняли решение участвовать в регате. И зачем? Шли бы спокойно во Флориду, курили трубку, смотрели, как дельфины ловко выпрыгивают из воды и, зависнув на долю секунды в воздухе, исчезают в синих глубинах океана. А сейчас голова гудит, как с похмелья. Уже сутки никто из команды не ложится спать. Руки не слушаются, а тело хочет принять горизонтальное положение. Я перевел взгляд с наполненных ветром парусов на часы. Пять утра. Вокруг сплошная темнота, и только шум волн и разбросанные кое-где огоньки других кораблей напоминают о том, что мы в океане. У штурвала капитан Джош Рован уже двадцать два часа ведет шхуну из Балтимора в Портсмут. Его команды прерывает свист ветра, и он, вскакивая как заправский легкоатлет, подбегает и помогает матросам совершить очередной маневр. Его загорелое лицо удивительно спокойно. Руки уверенно скользят по штурвалу, а глаза устремлены в темноту, как в какой-нибудь погожий и ясный день.

– Идем одиннадцать узлов, ребятки! Еще один час и пересечем финишную черту! Всем держаться! – В этот момент он был похож на капитана Барбосу, который, вращая глазами и громко смеясь, направлял судно в бездну.

Прошло еще четыре часа. Раннее утро в Портсмуте, но мы слабо понимали, какое было время суток. Я закрепил последний швартовый. Сойдя на пирс, мы потянулись к месту награждения, вяло обсуждая погоду и архитектуру города. Солнце заливало зеленую поляну со сценой, лавочками и накрытыми столами. Из колонок хрипело кантри 80-х. Мы сразу осушили несколько бокалов пива и слопали по огромному гамбургеру. На сцене сухой, жилистый дядька с писклявым голосом озвучивал спонсоров регаты. Команды устали, и многие попросту лежали на поляне, греясь на солнце и потягивая местное темное. Наконец писклявый голос стал немного тверже и пригласил всех на награждение. Толпа оживилась, загудела и собралась перед сценой. Мы же стояли в тени неподалеку, ни на что не рассчитывая. Рулевой Грант рассказывал мне очередную историю про устриц. На фоне его слов я услышал как объявили пятое место, четвертое, третье, второе. Тут мы переглянулись, пожали плечами, полагая, что даже не вошли в пятерку.

– Первое место. Hindu!

На долю секунды мы оцепенели и уставились на капитана. С таким же непоколебимым спокойствием, с каким он провел всю гонку, капитан сказал:

– Что ж, ребятки. Похоже, мы выиграли.

Мы обнялись и начали прыгать от восторга. Капитан оставил нам победный кубок и неторопливо побрел за сэндвичем с тунцом. Это был единственный день, когда за весь переход мы сошли на сушу.

Шестнадцатый день в океане. До Флориды осталось несколько часов. Я не могу поймать ни одну толковую мысль за хвост и понимаю, что могу провести в море еще месяц и время уже не имеет значения. Я в этой стихии. А что есть человек без своей стихии? Он как лодка, неподвижно стоящая на асфальтированной парковке. Мы ничто против природы, но каждый из нас является ее частью. Мы принадлежим какой-то стихии, но порой не знаем, какой именно. Что увлекает нас по-настоящему? Сумасшедшая скорость, вжимающая в кресло, или захватывающая дух высота? Темная глубина океана, хранящая неизвестные тайны, или тысячелетние вершины ледников? Через несколько часов я сойду со шхуны на берег, но уже сейчас я понимаю, что океан – моя стихия. Да, я боюсь его не меньше остальных, но этот страх мне приятен и волнителен. Я никогда бы этого не узнал, если бы не попробовал. Если бы не ступил на палубу корабля. Если бы не стоял за штурвалом, наблюдая, как из маленьких безобидных волн вырастают мощные исполинские столпы воды. Курсы актерского мастерства, школа телевидения, пляжный футбол, игра на укулеле, алтимат фрисби, парапланеризм, карате, стендап, серфинг, литература. Я многое пробовал в этой жизни и многое бросал. Это есть единственный способ узнать, какой стихии ты принадлежишь и чему можешь посвятить жизнь. Вдохни, разбегись и прыгни в бушующие воды. Они обязательно подхватят тебя и унесут навстречу тому, от чего ты по-настоящему кайфуешь.

При спуске с эскалатора петербургского метрополитена я постоянно задерживал в воздухе ногу, представляя себя Джеком Воробьем, который сходит с тонущего корабля на пирс. Я думаю, вы помните этот эпичный момент в фильме. Тогда, сидя в трясущемся вагоне метро, я только лишь мечтал об этом. На шестнадцатый день перехода по Атлантическому океану я, зависнув в воздухе на несколько мгновений, шагнул на пирс портового городка Ки-Уэст, штат Флорида.

Прилетев в Колумбию, я понял, что у меня нет ни одной обязательной прививки для нахождения в этой стране. Самой важной оказалась вакцинация от желтой лихорадки. Я узнал, что ее можно сделать бесплатно в одной из больниц города Медельин. Больница находилась недалеко от моего хостела, и ранним утром я стоял в огромной очереди из местных, которые недоверчиво на меня поглядывали. Прошло два часа. Очередь практически не сдвинулась, и вдруг в коридор ворвался растрепанный азиат, который, заприметив европеоидное лицо, двинулся ко мне, как утопающий к спасательному кругу. Азиатом оказался японец по имени Юта Отсубо. Это было его первое соло-путешествие, и он выбрал Южную Америку. Как и полагается японцу, он был невысокого роста, с большими черными глазами и такого же цвета густой шевелюрой. Мы отметили наше знакомство свежими прививками и колумбийским пивом и отправились исследовать город Медельин.

Южная Америка оказывала на меня в первую очередь визуальный эффект, потому что уровень моего испанского оставлял желать лучшего. Я не мог на желаемом уровне разговаривать с местными жителями, слушать их уникальные истории, задавать интересные вопросы. Именно в Южной Америке я остро ощутил, что мне этого не хватает. Я хотел уйти глубже, погрузиться сильнее, но не мог. Прокатившись несколько раз автостопом по Колумбии, я отказался от этого способа передвижения. Я больше не хотел потреблять добро этого мира и не давать ничего взамен. Я хотел бы сказать водителю что-то большее, чем просто gracias.

Колумбия – страна невероятно красивая. Колумбия – это пышные джунгли, извилистые серпантины, кофейные плантации. С японцем Ютой мы могли ехать сутками в автобусе, наслаждаясь видами из окна, поедая чипсы и находясь в тепле и комфорте. Мне не надо было слушать истории водителей и не надо было рассказывать свои. Юта, как истинный японец, ценил личное пространство – частенько молчал и созерцал колумбийские красоты.

Трущобы Медельина, вечно танцующий Кали, кофейный Жардин и национальный парк Лос-Невадос с высоченными пальмами. Мы приезжали в новые и новые места и не думали совершать геройские поступки, чудить или делать сотни фотографий. Мы просто исследовали Колумбию. Изучали ее повадки, ландшафты, людей. Наблюдали за мелочами быта. Забирались на горы и смотрели свысока, как джунгли окутывают землю.

Однажды я заснял видео, как три парня танцуют на улицах колумбийского города Кали. Они танцевали друг с другом, поочередно меняясь. При этом менялись не только их роли, но и стиль движений, то есть в определенный момент один из парней начинал танцевать женскую партию. Вокруг собралась толпа. Пацаны танцевали феерично, страстно, вдохновенно и, пожалуй, профессионально! Казалось, что каждое их движение продумано заранее, но это была полнейшая импровизация в обычном баре. Я никогда не видел, чтобы трое парней танцевали так органично и ярко.

После того как я опубликовал это видео в социальных сетях, мне стали прилетать разного рода недовольные и гневные сообщения. Я попытаюсь выразить общую идею негодования. «Как трое мужиков могут танцевать как женщины и двигаться как женщины? Они точно геи». Я долго не мог подобрать слова для ответа, но смог найти для стихотворения.

После того как мы с Ютой провели в Кали несколько дней, я решил спросить его, что он думает про мужчин, танцующих сальсу. По Юте сложно было понять, что он думает, потому что чаще всего его мимика была непоколебима, как у самурая. Он глянул на меня, сверкнул черными глазами и ответил:

– Я думаю, что это прекрасно. Они могут заниматься тем, что любят, а люди не осуждают их. Они им аплодируют.

Когда-то в детстве у нас дома был дребезжащий советский холодильник. На нем было множество наклеек и картинок, начиная от гоночных автомобилей и заканчивая Ван Даммом, сидящим на шпагате. Но одну из наклеек я запомнил надолго, потому что никак не мог понять сочетание букв, изображенных на ней. Я как-то спросил у папы, что написано на картинке, а он ответил мне, что это вулкан в Эквадоре со странным названием Котопахи. Тогда мне казалось, что Эквадор – это очень далеко и где-то в Африке. А сейчас, на 490-й день кругосветного путешествия, я стоял на границе Колумбии и Эквадора и понимал, что вулкан намного ближе, чем я мог себе когда-либо представить.

На границе Эквадора я впервые увидел венесуэльских беженцев. Огромное количество людей, спящих на матрасах, куртках и тряпье. Грязные и чумазые, женщины и мужчины, старики и дети. Из-за политической и экономической ситуации в Венесуэле каждый день около 5 тысяч человек пытались покинуть страну. В стране жуткий уровень инфляции и криминала. Даже колумбийцы считают Венесуэлу опасной. Все эти люди на границе ждали разрешений на въезд в другие страны Южной Америки. Порой они ждали месяцами. Соседние с Венесуэлой страны боялись пускать большое количество беженцев, поэтому старались регулировать поток. За три месяца в Южной Америке я ни разу не встретил венесуэльца, который хотел бы вернуться в свою страну.

После прохождения границы я приехал на невозможно дешевом автобусе в столицу Кито. Автобусы в Эквадоре стоили сущие копейки, и я долго не мог поверить в цены. В Кито я поселился по каучсерфингу у парня, который занимался анимацией мультфильмов. Его дом был напротив дома его матери, и мы частенько ходили к ней на ужин. Самое вкусное, что я попробовал в Эквадоре, – белая крупная кукуруза, разные виды сыров и ананасы. Вареную кукурузу поедали с мягкими сырами, которых на столе всегда было 3–4 вида. Когда я вспоминаю ананасы в Эквадоре, я закатываю глаза как зомби, а руки тянутся к фантазируемому плоду. Каждый день я съедал минимум один ананас, кайфуя от его сочности и сладости.

Через несколько часов после прибытия в Кито я ощутил признаки горной болезни. Столица находилась на высоте 2800 метров над уровнем моря. Меня начало мутить и подташнивать, а стук сердца отдавал в ушах гулкими ударами. Горная система Андских Кордильер, или попросту Андов, проходила по всей западной части Южной Америки, а моя цель – вулкан Котопахи – являлся ярким ее представителем. С этих дней и до завершения путешествия по Южной Америке я пристрастился к листьям коки, которые жевали местные и туристы. Они не давали того эффекта, о котором ты сейчас мог подумать, но помогали от горной болезни. Поэтому у меня всегда был с собой мешочек с высушенными листьями.

Кито, пожалуй, самый красивый город, который я увидел в Южной Америке. Со своим шармом, налетом истории, самобытной архитектурой и перепадами высот. С вулканами и горами, окружавшими город. С резко меняющейся погодой, которая могла хмуриться и моросить мелким дождем, а спустя несколько минут освещать мощеные улочки яркими лучами солнца. Я прожил в столице Эквадора неделю, неторопливо перемещаясь по городу, делая долгие паузы, сидя на главной площади и высматривая колоритных эквадорцев в толпе. Мои ноги шли все тяжелее и тяжелее.

Наступило время отправляться к вулкану Котопахи. Рюкзак, кукуруза, открытка на память, прощание с эквадорским хостом, автобус, горы, зеленые поля мелькают за окном. Здесь ярко, светло и просторно.

Почти неделю я прожил в эквадорской семье у подножия вулкана Котопахи. Семья Санчес приютила меня в небольшом доме, где проживало восемь человек и теперь появился девятый из далекой России. Я наблюдал за бытом семьи, слушал легенды о вулкане и ждал хорошей погоды для восхождения. Эквадорцы – народ закрытый и неэмоциональный. Мать и отец семейства были крайне немногословны и сдержанны. Вместе с тремя дочерями мы готовили еду, прогуливались по окрестностям, говорили о путешествиях. Они много спрашивали про русскую культуру. Я был первым путешественником из России в их доме. Меня же не покидал вопрос. Я задал его Кармен Санчес, девушке, которая приняла мой запрос на каучсерфинге.

– Кармен, а как твои родители относятся к идее каучсерфинга? По-моему, они не очень рады, что я остановился у вас, – усмехнулся я, пытаясь выдать фразу за легкую шутку.

– Ты, наверное, удивишься, но каучсерфинг предложил мой папа. Он услышал от туристов, что есть такой ресурс, а потом мы решили попробовать. Для нас это единственная возможность встречаться с людьми из других стран и слушать истории из первых уст. Если родители молчат и ты не видишь их эмоций, то это не значит, что их нет. Они внутри. Мать и отец из другого поколения, когда не было принято показывать себя.

Мы продолжили прогуливаться по деревне, а вдалеке, окруженная облаками, возвышалась снежная вершина вулкана Котопахи.

Ранним воскресным утром мать семейства Санчес разбудила меня и сказала, что облака над вулканом разошлись и ожидается ясный день. Она взглянула на мою тонкую куртку, сходила в комнату и принесла пончо из альпаки. Через несколько часов автостопа я с замиранием сердца смотрел на один из самых высоких вулканов мира. Мне предстоял сложный подъем на вершину 5800 метров. Местный эквадорец, который на джипе вез группу англичан на подъем, закинул меня на высоту 3300 метров, откуда и началось восхождение.

Голова кружилась, и каждый шаг после 4 тысяч метров давался с большим трудом. Я продвигался медленно, тяжело дыша. Растения исчезли с голой поверхности вулкана, и лишь изредка можно было увидеть высокогорный цветок, укрывшийся среди холодных камней. Никакой живности, никаких птиц и звуков, только хруст лавы под ногами и ветер, разгуливающий миллионы лет по здешним местам. Температура падала, я накинул пончо и продолжил двигаться к снежной шапке.

Как тяжело дышать. Прошло еще несколько часов, и я поднялся на отметку 5 тысяч метров над уровнем моря. Я никогда не бывал на такой высоте. Впервые за долгие часы подъема мой ботинок опустился в снежный сугроб. Последний раз я видел снег три года назад в России. Я дотронулся до него и почувствовал приятную прохладу, побежавшую от кончиков пальцев до макушки. До вершины оставалось 800 метров, и они были самыми сложными. Я вошел в пелену облаков. Вокруг снег, а под ним красная застывшая лава. Сердце колотится сильнее и сильнее. Изо рта валит пар, а вокруг никого.

Шаг, еще один шаг. Тяжелый выдох, тяжелый вдох. Впереди на ветру колышется желтая лента, которая преграждает путь и сигнализирует, что дальше можно идти только с оборудованием для скалолазания. Я на отметке 5500 метров. У меня нет специальных ботинок, веревок, карабинов и прочего снаряжения. Я замерз, устал, а голова раскалывается пополам. Я дошел до края каменного выступа и уселся на него, пытаясь разглядеть что-нибудь внизу. Заморосил то ли дождь, то ли снег. Я достал дрон и запустил его с вулкана прямо в облака. Наблюдая на экране телефона за полетом квадрокоптера, я не мог поверить в происходящее. Не мог поверить, что стою на вершине того самого вулкана, на который смотрел двадцать лет назад, разглядывая картинку на старом холодильнике.

Это был сложный и незабываемый день в Южной Америке. Я вернулся домой поздним вечером, а меня уже радостно встречали на пороге. Мы ели кукурузный суп, пили чай. Голова перестала гудеть. Я провел еще два дня в доме у вулкана, а потом решил двигаться дальше. Вся семья собралась и вышла за порог дома провожать меня. Мама семейства подарила мне черно-белую открытку с изображением вулкана Котопахи, и я заметил, как в уголке ее глаз появились слезы. Отец дрожащей рукой пожал мне руку и быстро скрылся в доме. За неделю пребывания в их доме я так и не услышал от него ни единого слова.

На рейс в Россию с пересадкой в Лондоне меня не должны были посадить. В порыве чувств я купил дешевый билет со стыковкой в столице Великобритании, совсем позабыв о необходимости получения визы для этой страны. По таможенным правилам я имел право на безвизовую пересадку только в случае отсутствия багажа и полета одной авиакомпанией, а также лояльности ее персонала при регистрации на рейс. В интернете бушевали страсти, и многие люди писали, что без визы их просто не посадили на рейс, а если полет с пересадкой у разных авиакомпаний, то можно забыть об удачном исходе дела.

Мне было пофиг. Все равно. Эта ситуация никак меня не волновала. Я не мог отследить чувства, которые менялись во мне, как семь цветов радуги. «Каждый Охотник Желает Знать, Где Сидит Фазан» – бормотал я, сидя в такси. В любой момент я был готов бросить спальник в любом углу любого гадюшника этого мира и заснуть крепким сном.

– Где ваша виза в Великобританию? – спросила меня женщина в форме Norwegian Airlines, листая паспорт.

– А у меня ее нету. Я прочитал, что могу лететь транзитом через Великобританию без визы, если я проведу менее 24 часов в аэропорту, не покидая зоны таможенного контроля, – отчеканил я и показал распечатку с сайта Генерального консульства Англии.

– Подождите, пожалуйста, в сторонке и пропустите остальную очередь, – сказала сотрудница, наигранно улыбаясь.

– Прекрасно, – подумал я, освобождая место у стойки для людей, собравшихся позади. Теперь они продинамят меня до последнего и потом не посадят на рейс. Съесть бы чего-нибудь.

Через пятнадцать минут женщина подозвала меня и протянула трубку телефона, сказав шепотом, что на связи таможенник из лондонского аэропорта. Я невольно выпрямился по струнке.

– Слушаю, сэр, – ответил я, а потом уже подумал, что слово «сэр», пожалуй, было лишним.

– Добрый день. У меня будет пару вопросов. Вы готовы ответить? – спокойным голосом спросил мужчина.

– Да, конечно! – я чуть снова не добавил «сэр», но вовремя сдержался.

И тут начался эпизод как в какой-нибудь телевизионной передаче с детектором лжи. Мужчина задал мне кучу вопросов. Когда я выехал из России и где путешествовал так долго? Чем я занимаюсь в России и как зарабатываю? Почему у меня так мало вещей, если я так долго путешествовал? Состою ли я в браке и служил ли в армии? Какой у меня размер нижнего белья и какого цвета носки? Нет, последний вопрос он не задавал, но я думал, что и эта информация его заинтересует.

– Хорошо. Вам повезло, что вы летите через аэропорт Гатвик и у вас только ручная кладь. Вам придется 16 часов провести на пересадке в аэропорту, но я понимаю, что вас мало это смущает. С Новым годом!

– Спасибо. С Новым годом.

Я передал трубку сотруднице авиакомпании. Меня зарегистрировали на рейс. Я схватил посадочный билет, врубил Макса Коржа «Пролетарка» и побежал по коридору. Пропеллеры самолета, похожие на огромные ветряные мельницы, медленно загудели, подхватили и понесли меня высоко-высоко в небо. Мне легко и одновременно страшно. Кто-то великий сказал, что если одна история заканчивается, то обязательно начинается другая. А мне лишь хочется, чтобы не заканчивались эти темно-розовые облака за окном иллюминатора.

В четыре часа ночи я прибыл в лондонский аэропорт. Единственный из всего самолета я свернул в транзитный коридор. Чтобы перебраться из терминала прибытия в терминал вылета, необходимо было сесть на автобус, который ты сам себе вызываешь по телефону, висящему на стене. Через десять минут прибыл автобус с заспанным водителем, который поздравил меня с Рождеством и Новым годом и повез одинокого пассажира по ночной дороге. Я не знаю, как объяснить дальнейшие события, произошедшие в аэропорту Гатвик в ту ночь, но через несколько минут автобус остановился, открылись двери и водитель куда-то вышел. «Может, мне слинять из автобуса и добраться до Лондона? – пронеслось в голове. – Когда еще выпадет такой шанс! Возможно, это моя последняя авантюра в кругосветном путешествии! Что мне сделают? Депортируют? Да и пофиг». Недолго думая, я шмыгнул в темноту ночи через открытые двери. С рюкзаком за плечами я пробирался через поле, а два терминала подсвечивали путь. Я ощущал себя Фрэнком Абигнейлом в фильме «Поймай меня, если сможешь» и, добравшись до автобусной остановки терминала вылета, дождавшись городского автобуса, я уехал в Лондон.

Итак, ранним утром 31 декабря во время пересадки в аэропорту Лондона я без каких-либо виз и разрешений попал на территорию Великобритании. Думаю, что это был новогодний подарок судьбы, потому что я не смог прокатиться по Европе из-за отсутствия шенгенской визы.

Серый утренний туман аккуратно стелился над рекой Темзой. Бомжи, укрытые картонными коробками и грязными пуховиками, еще не проснулись, а я уже прогуливался по нарядному рождественскому Лондону. Ни единой души на набережной, и только голуби кружили над башнями Букингемского дворца. У меня еще целых четыре часа на Туманном Альбионе. Я уселся на лавочку и смотрел, как дым струится из тоненькой трубы на крыше Биг-Бена. В магазине на Стрэнд-стрит я купил несколько шоколадок для племянников и булку для английских уток. Я бросал кусочки хлеба в реку, вдыхая свежий британский воздух. И все-таки я большой счастливчик. Лондон, ты прекрасен.

Боже, храни королеву.

God Save the Queen.[11]