Вряд ли я родилась для того, чтобы записать голоса тех женщин, чья кровь течет во мне. Хотя им было о чем сказать: о земле, о семье, о боли и любви, о красоте и ненависти.

Я родилась завершить историю «по женской линии». Не ждала, не хотела, но куда денешься. Жребий не выбирают.

«Женская» нить вечно норовила прерваться, в каком колене родства ни начни разбирать переплетающиеся корни. Даже если у предков не рождалось много сыновей, да пусть бы один и был – они оставляли потомков в количестве достаточном, чтобы продолжить род. Но сколько бы ни появлялось дочерей… Эх, а вот тут засада! Либо рано умирали, либо замуж не выходили, либо рожали только мальчишек: кто как мог исхитрялись нашу женскую линию оборвать. Почему? Не ответят. В каждом колене больше одной связи по женской линии не насчитывалось, начиная с XVIII века, а более древние документы утрачены. Так не могло продолжаться бесконечно, и вот я последняя…

Бабушка рассказывала, как ее свекровь предупреждала:

– Машутка, здесь девки не родятся! Уходите с нашего двора!

Ее свекровь, моя прабабушка Алена, знала о чем говорила, она родила одиннадцать сыновей и ни одной дочери.

Бабушка родила трех сыновей и только после того, как переехали в свой дом, родилась дочь – моя мама. Как верить теории вероятности? Верить можно в наследственность и семейные предания, если они сохранились.

Но есть еще счастливые случайности.

Отыскалась моя троюродная сестра, с именем, как Волга, протяжным и струящимся: На-та-ли-я. Сестра работает с архивом Ярославской губернии, выпустила несколько книг по генеалогии наших предков; она снабдила меня выписками из исповедных росписей и метрических книг XVIII–XIX веков, главных документов, на которые стоит опираться в истории семьи (это до 1897 года, когда случилась общая перепись населения, все разъяснившая и уточнившая. За той переписью поехал на Сахалин Чехов, сбегая от любви).

Исповедные росписи – список семей с детьми старше шести лет, то, что фиксировали дьячки при исповеди, обычно перед Пасхой. Метрические книги, хранящиеся в церковном архиве, – это свидетельства о рождении, с указанием крестных-восприемников (важные записи, они проясняют связи в семье, кто кому близок), свидетельства брака и смерти…

Как повезло Нефертити, утвердившейся в трех тысячах веков благодаря гениальному неведомому скульптору[1]. Хендрикье, подаренной нам Рембрандтом (три с половиной века ее памяти посчитать легче). Татьяне Берс – то ли Китти, то ли Наташе Ростовой от Льва Толстого (это совсем близко, первые мои героини родились раньше).

Я хочу оставить хотя бы тень, легкую, невесомую, скользнувшую по ярославской земле за крепкими и основательными моими прародительницами. Они были прекрасны и удивительны! Они остались неизвестными, без шанса «запечатлеться», потому что – крестьянки. Наверное, из-за этого художник Тропинин не оставил нам имена своих мадонн.

Я знаю имена своих. Я назову их.

Акулину выдали замуж в чужую далекую деревню Копосово, считай, за старого. Выпихнули! Ей едва исполнилось четырнадцать, а жених на пять лет старше: засмеют подруги, что за старика выдали. Она-то еще с младшими девками в беседе хороводилась, с теми, что только поджидают замужества, только учатся у старших, как улыбнуться, как глаза вбок скосить, кокетничая. Но не терпелось родителям ее с рук сбагрить. Или боялись, что позже станет уже хорошо заметно, что невеста – недоросток, забракуют женихи, засидится Акулина в девках, а то и останется камнем на шее. Пока ей мало лет, всяко можно сказать, что еще вытянется, что у них в роду всегда так, потом дорастают.

Молоденькие подружки и прочие девки, что вечно таскаются на беседу-посиделки, хотя их не ждали (суют угощенье хозяйке избы, где «гуляют», вот и пускают за угощение) еще только присматривались к возможным женихам. Если кого-то и сосватают, то за ровесника, а кому повезет – за женихов младше себя. Младше – это хорошо. Значит, муж не станет драться и бить жену, пока не вырастет, не повзрослеет. Ну, а когда вырастет… Так это еще нескоро.

Акулине не повезло. Жениха она даже на гуляниях, что на краю деревни устраивают, не видела, не то что на беседе – «старый» же, куда ему на беседу. На беседе не только прядут, но и песни заводят, смеются, играют, даже пляшут, когда парни приходят. И деревня его далеко от ее родной: надоест ходить-то. Деревня, правда, подгородная, считай, что под самым Рыбинском, наиважнейшим городом, хлебной биржей государства! Пусть царь живет в Санкт-Петербурге, но что такое Петербург, если весь хлеб в Рыбинске? Да и кто его, Петербург, видел-то? Слышал-то кто о нем достоверное? А Рыбинск – да, это Город! Деревня Копосово и сама большущая, домов аж на две улицы настроено.

Что и говорить, деревня у жениха хороша. Но не сам жених.

Плакать Акулина не плакала, смысла нет, непрактично сие, но руки после пряжи – между пальцев, понятно, темные полосы – не помыла перед приездом сватов, понадеялась, что скажут: неопрятная.

Так же будут поступать ее внучки и правнучки (по секрету: моя бабушка так сделала, когда приехали сваты деда). Это ведь отличное средство! Одна беда – не работает. Не поможет, что Акулине, что трем поколениям невест, ее дочерей-внучек-правнучек, потом, позже…

Почему этот жених из далекой зажиточной деревни посватал именно Акулину – неизвестно. Молчат исповедные росписи, молчат метрические книги. Они в принципе скупые и ревнивые собеседники, не всякому отвечают. Но уж если откроются и забудут ревновать, только успевай ловить полуторавековой давности новости о своих родных: кто у кого родился, кто где учился, у кого крыша дранкой крыта, у кого – соломою, кто был приказчиком в мелочной лавке, кто вольноотпущенным, кто из Московского гренадерского полка. (Ох, увлеклась, про крышу – это в переписи от 1897 года, а про то, кто был приказчиком, можно и в исповедной росписи прочитать).

Акулине повезло в другом: не родила через год после свадьбы, как обычно случалось с молодухами. Работала она от зари и допоздна, уставала, спала на ходу в прямом смысле. Сон таков: идешь за лошадью, держишься за край телеги-одра и спишь; разве когда о камешек или корень споткнешься, проснешься ненадолго; а так до дома спишь, пока телега с сеном, снопами или еще с каким грузом не доедет до ворот. Но это все неважно. Ей повезло по-крупному, да. Родила не через год: через два.

Это ей уже шестнадцать стукнуло, ну, взрослая почти баба, да что там, без всяких почти. И вытянулась Акулина к той поре, считай, на вершок подросла после свадьбы. Уже не недоросток. Зря родители боялись, нормальная Акулина выросла! Нормального роста! Подождали бы чуток со свадьбой, и женихи бы нашлись поближе, можно бы и не спроваживать дочку в такую даль. А то на чужой-то воде, там, где Волга весной разливается по берегам, цвет меняет, где травы на лугах цветут незнакомые, где, прямо скажем, еда посытнее, чем в родном дому, в той-то далекой деревне у Акулины вот какая напасть проявилась: рыжеть стала. И волосы, и брови. И подмышки даже. Страшно! Рыжих колдунами считают, верят, что сглазить могут.

Но Акулина не ярко-рыжая, разве на солнце такой кажется. На то зола есть: можно волосы обсыпать, да их и не видать под кикой, под женским убором. А вот брови приходилось золой натирать от рыжины поначалу. Но зеркал в избе нет, родные не укоряют. Акулина привыкла к себе такой и отстала от золы, пусть как есть.

Во многом Акулине с новой мужниной семьей повезло, что бога гневить. Деревня, куда ее отдали, хоть и чужая, а оказалась краше родной. Вечером солнце наваливается животом на березовую рощу над Волгой, а трава еще светится, от росы ранней или от чего другого. И ведь ни папоротника, ни осоки режущей, а все мягкая травка, попадается, правда, подмаренник кудрявый или волжанка высокая, ну, туда скотина и сама не идет. За домами богатые заливные луга, розовый клевер, белая кашка, да низенькая мурава овсяница: коровам раздолье. Порой коровы клевером объедались так, что животы у них болели! Скотины в деревне с избытком. Лошадей, чуть не в каждом дворе, мало по паре – по три-четыре, а еще жеребятки-стригунки. Коров у хозяек по пять – не то десять, у иных и по двадцать! Овец можно за порядочный скот не считать, хотя овец-то как раз было немного. Разве последние лентяи да пьяницы отставали, не держали много скотинки. Пьяниц в Копосово больше, чем в обычных деревнях. Это понятно: до города с его соблазнами и кабаками рукой подать.

Коров держали для надельных полей, для навоза: землю удобрять. В те времена о молоке мало думали, сами пили молоко, своей семьей, не копили его, не продавали еще на сыроварни. Да и коровки доились скудно. Лошади – вот кормилицы. И пахали на них, и боронили. А за деньги, за настоящие, можно было на лошадках отвозить грузы в город, на Волгу на баржи, где летом работы немерено. Караван за караваном в очередь стоят у пристани, только успевай поворачиваться. Волга же – вот она, рядом, движение на ней бесконечное, суетливое: расшивы парусами щелкают, снуют, как синички. Но и город рядом, а город – это искушение, многие там пропадают, в зимогоры перекидываются на отходный промысел[2], спиваются.

Это все постепенно Акулина узнавала. Поначалу она свой новый дом осваивала – как ребенок говорить учится. Это можно (да), это нельзя (нет), это надо (дай), а вот это – кровь из носу сделай, не то умри (а-та-та). Мужа страшилась больше всех, но через пару недель поняла, что с этой стороны нет опасности. Да что говорить, первую пару недель она как в шорах была – не чуяла себя, обвыкалась. Лишь привычная домашняя работа спасала от страха. А еще племянник-сирота Тимошка, что в доме жил по убогости (дурачком родился). Акулина прикидывала: если уж дурачка, сироту, не обижают, может, и с ней не будут суровы?

Свекровь оказалась ласковая и тихая, а вот свекор непростой. Его Акулина побаивалась, хоть тот не кричал, не дрался. Но так умел сказать, негромко и внушительно, что Акулина к бревенчатой стенке отлетала. Не сразу она разобралась в семье. Расстроилась, что после венчания в новом Успенском храме к барину на поклон не поехали, хотелось посмотреть, как барин живет, другого-то случая не представится. Но ведь далеко ехать…

Маменька в день свадьбы наказала, дескать, веры своей надо держаться, православной истинной, а отец молча ухмылялся. Акулина не поняла, к чему это. Уж после сообразила, что новая семья – старой веры. Но венчались в церкви, все чин чином, прежде брачный обыск подписали, само собой. То есть молодой муж говел перед венчанием и получал о том бумагу в храме. На первую исповедь после свадьбы вместе с мужем пошли. Это потом муж Сергей Силуанов не ходил «за нерадением», как отмечали в духовных росписях. И Михайлу, их старшего сына, научил исповедоваться не батюшке, а старику-наставнику, что иногда приезжал в соседнюю деревню. Но это все через много-много лет.

А так-то в новой семье – живут по обычаям, иконы в красном углу, богатые иконы, не суздальского грубого письма, а тончайшие: с переливами лазоревых небес за тяжелым шерстяным одеянием Крестителя, с золотым, усыпанным багряными плодами садом за Богородицей. Муж сказал – «строгановские» иконы. Она поняла – это значит, краски не такие яростные и их много больше, иной раз не уследишь, как одна в другую переходит, а ведь Акулина в красках хорошо понимала, зрение у нее такое, что даже в сумерках все видит отчетливо.

Если и крестятся новые родственники двоеперстием, так бабушка и тятенька Акулины крестились так же. В церкви. Батюшка за то не ругал.

Странным показалось другое: в новой семье все разумели грамоту, даже свекровь – чуть-чуть. Все умели читать, а муж и свекор еще и писали, как муж объяснил: полууставом. Вечером после ужина, пусть не всякий день, а только когда не слишком уставали, свекор читал книгу, толстую, тяжелую, в коричневом кожаном переплете. Звучащие истории нравились Акулине, по ночам ей снились странные сны с героями историй (свекор говорил, что это о святых мучениках и подвижниках). Она во сне спасала мучеников, бродила по небывалому сказочному городу Риму, ползла по волшебным тесным катакомбам под землей, укрощала дивных львов – да? Это же львы были с чешуйчатым хвостом и желтыми перепонками меж когтями?

Но через те же полмесяца, как перестала трепетать пред мужем (за все это время муж ни разу ее не «поучил»: не прибил, не потаскал за косы. Ладно, она не дурочка неумная, знает, что «ученье» от мужа будет, но после, позже. А все же хорошо, что он не сразу злой!), научилась вслушиваться и вживаться в свою уже семью. Вот тогда и поняла про старую веру. Смешно! Ведь ей новые родители, свекор со свекровкой, с первого дня разъясняли, советовали, убеждали. Про наставника говорили, который все растолкует и научит, как к Богу придти. Но Акулину, словно кто колдовским туманом укутал: все слышит, на все вопросы отвечает, а про старую веру – нет, не понимает.

Поняла наконец. Усвоила. Вспомнила матушкин наказ держаться своей веры, но где матушка и где Акулина. Опять же, матушка наверняка знала, в какую семью дочку сбагривает, малолетнюю, не набравшуюся еще ума и сноровки.

Акулина даже на миг не задумалась идти к малознакомому батюшке из великорусской церкви ее нового прихода совета просить или исповедоваться об обычаях семьи. Ведь ее никто в новой семье не неволил принимать старую веру: хочешь – так молись, как привыкла, хочешь – по-старому, по-ихнему. По-настоящему, как они говорили. Просили, убеждали, но не приказывали. У мужниной семьи, принадлежавшей к Спасову согласию, закон не слишком строгий. По праздникам, как привыкла, ездила на подводе в церковь, пешком далековато; на исповеди лишнего не говорила – к чему? Муж со свекровью на праздники иногда ходили в «их» моленную за соседнюю деревню и уж обязательно ходили исповедаться, если приезжал наставник, а приезжал тот издалека. Свекор давно не ходил: ногами ослаб.

Свекор умер скоро, два года с заячьим хвостиком не прошло, стал ее муж Сергей Силуанов хозяином в доме. А дом почти новый, большой просторный пятистенок, редкость по Акулининым временам. Даже зимой, когда топят вовсю по-черному, в избу, а не наружу открывая двери проветрить (иначе еще не умели), и глаза заволакивает-ломит от едкого дыма, струящегося из печи, можно не выбегать на двор, чтобы прополоскать морозным духом легкие, как в иных избах. Хватает на дыхание даже внутри дома. Большой дом, что говорить. В сенях столько бочек с соленьем и квашеньем умещается, что не сосчитать!

Умер свекор, да и Господь с ним, но забрал с собою первенца Акулины, переслал на младенчика лихорадку. Такое за стариками водится, им скучно уходить в одиночку. Тем более осенью, когда на дворе тяжело и сыро, а Волга делается бурой, как круп гнедой лошадки под грузным дождем.

Тут уж Акулина поплакала вволю: лучше бы свекор на тот, лучший, свет племянника своего Тимошку забрал, дурачка бессмысленного. Племянник вовсе зря хлеб ест, ни к какому делу его не приставишь, даже в подпаски не годится. Попробовали разок, так он отбившуюся корову, за которой его пастух послал, по кустам погнал. Напугал так, что та в кушыри залезла, с порезанным выменем вернулась.

После смерти первенца Акулина перестала жалеть мужнина двоюродного брата-дурачка, принялась на него покрикивать, а то и затрещину влепит. К исповеди не ходит Тимофей – не от старой веры, вроде как «по нерадению», а «по малоумию»; так пишет дьячок. Ведра воды до сеней не донесет – расплещет половину. Только жрать горазд. Однако Акулина защищала Тимошку от насмешек соседских, чуть ли не в драку кидалась. Он же, дурачок, несмотря на взрослые года, с деревенскими мальчишками водился, а мальчишки безжалостные. Акулина боялась про себя (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо, чтобы не сглазить – ее детки не такими будут!) и сколько раз думала, что если бы ее маменька знала, что в семье дурачки родятся, ни за что бы ее за Сергея не выдала. Или Акулина сама бы ушла от мужа, если у них такое в роду?

Ушла бы? Нет. Куда идти? Тятенька обратно ни в какую не примет. Но не рожала бы, прыгала бы, едва обнаружив, что в тягости, с лавки на пол, с овина сверху в яму овинную, корешки-калган пила бы… Ладно, пусть рожала, но что-то придумывала бы потом, если с ребеночком что неправильное обнаружится… Ох, страшно! Грешно! Помяни Господи царя Давида и всю кротость его!

К счастью, Тимошка не сам собою таков. Племянника свекрова испортила бабка, принимавшая роды. Это все в деревне знали. Не сообразила закопать втайне детское место роженицы. Вот роженица и померла. Ну и головку ребенку повитуха поправила нехорошо. Ой, нехорошо! Говорят, руки у ней грубые были. Вроде несколько деток, принятых ею после Тимошки, тоже такие… Три или пять… Не совсем в природе детки… Говорят, вскоре после рождения племянника бабку и приглашать-то перестали к родильницам, за один лишь пирог платой, без денежки, даже самые скупые не приглашали. Зачем эта бабка? Сколько баб сами рожают, особенно если не первенца; и головки новорожденным не правят, а вырастают хорошие ребятки.

За три с лишком года Акулина сжилась с мужем, стали они как два ствола ивы из одного корня. Пусть почти старый, зато дерется нечасто, жалеет ее. Муж на самом деле неумеренно ее жалел – деревне на удивление Акулина могла полный день в разгар покоса пропустить, когда уже второго ребенка носила. И ведь не на сносях, а в самом начале тягости. Мутило ее сильно, вот Сергей и не брал жену в поле.

Деньги у мужа откуда-то копились, но в его дела она не лезла. Попросила было научить грамоте (ах, эта грамота – какая красота, какая сила!), и Сергей охотно взялся, но более двух-трех слогов читать Акулина не научилась. Некогда: хозяйство же! Хотя большухой, главной по дому после смерти свекра, оставалась свекровь Анна свет Семеновна. Она еще с вечера распределяла кому что делать назавтра, она же печь топила и готовила. Кухарничала свекровь ужасно, дома у Акулины, хотя они много бедней жили, иной раз ели вкуснее. Но в целом хозяйства, нынешнее и прежнее родительское, по запасам, по сытости не сравнить. Одно то, что свекровь частенько к обеду телятину портила (Анна Семеновна называла это «разваривать»), уже показатель. Так же свекровка чуть не всякую неделю, кроме постов, портила сметану, даже масло, а в пост – красную рыбу, икру и еще много всякой дорогой небывалой в родительском дому еды.

Сергей жалел Акулину, что и говорить. И она принялась мужа жалеть в свою очередь. Странно как получается! Обычно молодые живут хорошо первое время, а уж после начинаются свары. У них с Сергеем напротив: лишь на третий год совместной жизни все наладилось, да так, что наглядеться не могли друг на друга. И здесь бы вот оно, счастье, но Акулина надорвалась, когда под осень, уже год почти без свекра, уставляли овин снопами: сушили рожь. Жадна была Акулина на работу. Надорвалась и скинула ребеночка.

Плакала дольше и горше, чем по смерти первенца. Есть не могла. Ни рыбу, ни телятину разваренную. Хотя этот, тоже мальчишечка, еще и человеком, по сути, не был.

Ивы у дома шумели под злым ветром, скидывали листву. Птицы летели косяками на зимовку со вчерашними птенцами, уверенно вставшими на крыло. Русые заячьи дети выросли, попрятались по перелескам – сами, самостоятельные. На них охотились повзрослевшие волчьи и лисьи дети. Бывшие телята обернулись коровами, лосями и ланями, бывшие щенки – лохматыми громкоголосыми псами. Псов дразнили деревенские парнишки, еще летом ходившие в одной рубашонке, но к осени обрядившиеся в домотканые порты. Все выросли за лето.

– Бог детей не дает! Все из-за твоего упрямства, из-за того, что в церкву не ходишь! – укоряла мужа Акулина. Ее высокие скулы пламенели беспомощным гневом.

– Что ты говоришь, матушка моя! – увещевал Сергей. – Пойдем со мной к нашему наставнику, он научит, где брать силы. Это не помешает тебе ходить в церковь, если хочешь.

Но Акулина не отступила, хотя чуть не год плакала по всяким смешным поводам. То птицу увидит, от стаи отбившуюся на перелете, – и заплачет, то ягненка ей станет жаль до истерики, если тот ногу подвернет, а то бабочка-синичка в Волгу упадет, рыба ее, радуясь, проглотит, а Акулина, что белье рядом полощет, зальется слезами: жаль напрасной красоты, пусть бабочка и живет всего один день. Вся рыжина с ее волос сошла, как и не было, даже глаза посветлели от слез.

Следующая зима, после зимы за потерями свекра и ребенка, сложилась нескладно, тяжело. Хлеб кончился до начала весны, еще и март не постучался; и с сеном для скотинки не рассчитали, сено кончилось. Муж снял нижний ярус соломенной крыши и солому, которой снаружи стены обвивали для тепла: порубили ту солому на корм скоту, перемешали с остатками сена. Сбитую подстилку на дворе, и ту почти всю извели, а скотинка ревет от голода. Две коровы только-только отелились, кормить их надо, хорошо кормить. И Акулина опять в тягости, уже на сносях. Вот Сергей и продал лошадку, не любимую Карюю со светлой проточиной на лбу и удивительными бархатными губами, а Чагравку с рыжей холкой, но все равно жаль. А после и корову продал, яловую. Свекровка Анна свет Семеновна вздыхала и молилась, но не прекословила: сын забрал хозяйство, пусть сам решает. Только Тимошка-дурачок смеялся, радовался, что поест от пуза, раз деньги появились.

Дочка Маремьяна родилась в марте, когда еще лютые ветра не угомонились, но уже начали тетенькать желтенькие синицы, те, что птицы, а не бабочки. И лужицы стали проклевываться за избой, ярко-голубые под солнцем, как глазки у дочки. В кого только она уродилась? У Акулины глаза ореховые, у мужа – болотного цвета. Бабы в церкви шептались, что нехорошо в марте рожать, значит, с мужем в «петровки», то есть в Петровский пост, согрешила, но Акулине наплевать: дочка здоровенькая, красивенькая получилась. А муж на вырученные от коровы и лошади деньги не только ржаной мучки купил, но и пшеничной. Потому у дочки и коса богатая, цветом в пшеницу, выросла, но это после. «После» – привычное присловье Акулины, любимое.

Муж не прибил, что дочку, а не сына-первенца принесла, радовался с Акулиной вместе. Она же так разбаловалась, так привыкла, что у них с мужем все ладом, что даже не удивилась, неблагодарная. Чего ждать от жены, которую выдают мужу подростком? Ко всему привыкнет, пока взрослеет, даже к хорошему обращению. Что редкая редкость, мало какой бабе к этому привыкать приходится.

Акулина непонятно почему поняла, едва бабка-повитуха поднесла ребенка к ее груди, и девочка тотчас начала сосать, хотя молоко еще не прибыло по-настоящему, что больше не потеряет ни одного ребенка.

– Теперь уж не остановишься! – подтвердила свекровь, и Акулина усмехнулась блаженно, зажмурила ореховые свои очи: свекруха Семеновна иной раз предсказывала, не зря именовалась в честь святой пророчицы Анны.

Еще через год родился сынок Михайло, тоже желтоволосый, пшеничный, крупный крепкий мальчик. Акулина привыкла рожать и попривыкла к детям, не тряслась над ними. Некогда! Хозяйство большое, семья увеличивается, надо чтобы и достаток рос.

Не на следующий, а через год родилась еще дочка. И с ней родилась проблема: девочка получилась особенная. Рыжая оказалась, с волосиками на свет появилась и маленькая-махонькая, меньше нормальных деток, но сразу ясно стало, что не умрет, больно шустрая, кричала громче предыдущих крупных ребят. Откуда голос-то в таком крохотном теле? Нехорошо это, что рыжая. Не к счастью. У Акулины ведь рыжина после смерти первенца и выкидыша сошла, забыла даже о том.

Сергей Силуанов после рождения рыжей второй девчонки опять не прибил жену, сказал: «Назовем Вассой», – хотя такого имени у них в семье не водилось и по святцам не к месту оказалось.

Муж вновь принялся жалеть жену, и та могла, забыв о работе, подолгу сидеть с прялкой, покачивая ногой колыбель с зернышком-ребенком внутри теплого кокона зыбки. Роскошный высокий кованый светец шипел закрепленной в нем лучиной, ее пепел осыпался в обширный поддон с песком. В доме Акулины светцы были маленькими, их не ставили на пол, а от тесноты ввинчивали в стену, старались лишний раз не жечь лучину – и так душно, ложились рано… Потому, раз уж хорошо в доме, если достаток в нем, пусть будет Васса, пусть будет, как захотел муж…

Зима выдалась долгой, молока у Акулины прилило много, наверное, от этого ей стало чудиться, что Васса будет всегда жить в этом доме. А кикимора тихонько смеялась за печкой и щекотала младенца пестрым куриным перышком. Это первый год, когда кикимора в доме себя обнаружила – смехом. Свекровка Анна говорила – это девчонке, Вассе, на счастье, но Акулина считала – суеверие. Какое счастье от кикиморы?

Зыбка ли, часто раскачиваемая, кикимора ли ласковая причиной, но Васса получилась удивительно веселым и спокойным ребеночком, уверенно шагнув на весеннюю землю, когда ей еще и года не исполнилось.

И в доме что-то изменилось: стали замечать, что перестали теряться вещи, напротив, то племянник-дурачок монетку притащит («Где взял, Тимошка?» – Смеется, не отвечает.), то старуха Анна на общинном поле отличный, новый почти гребешок найдет, то Сергей, балуясь рыбалкой, такую рыбину притащит, что за неделю не съесть. Одна Акулина ничего не находила, не добывала. Свекровка не упускала случая подколоть, хоть и смирная:

– Ты не своя, из другого дома, вот тебя хозяин-то (домовой, то есть) и не одаривает!

Акулина давно считала этот дом своим, а о прежнем не вспоминала, родители умерли уже. Но смолчала, не нашла объяснения. А пуще не хотела прекословить: со старухой у нее с недавних пор пошел разлад. За старшими внуками, Маремьяной и Михайлом, бабка присматривала, когда Акулина с мужем на поле уходили. А с маленькой Вассой сидеть отказалась наотрез:

– Рыжая она! За ней кикимора следит. Ежели я чего не догляжу, кикимора меня же защекочет, на грудь сядет – задушит ночью во сне, проклятая.

– Маменька, ну что за глупости! – пытался урезонить ее Сергей, но Акулина свою свекровь поняла прекрасно: видеть кикимору не видела, но после рождения Вассы замечала легкую и быструю тень в закуте за печью. И визг слышала, спускаясь в подпол, в подъизбицу – ступени этак не визжат. Да и крыс-то стало меньше, почти не видать крыс, и курицы лучше несутся и яйца не прячут по углам после рождения дочки. Ясное дело, кикимора в избе обосновалась.

Васса сидела на выгоревшей синей тряпице на краю поля и не пыталась идти за маменькой. Ту уже и видно-то было еле-еле: далеко работает. Солнце слепит, как песком в глаза брызнули; свежая стерня колется. Лучше сидеть, ждать. Жарко. По краю поля, по березовой изгороди скачут черно-белые чибисы, машут крыльями, беспокоятся, кричат:

– Чьи вы? Чьи вы?

Васса слишком большая по птичьим меркам. Она подросла и перестала понимать птичий язык, потому и слышит лишь «чьи вы». Была бы младенцем, поняла бы, узнала, чего хотят и кого боятся чибисы.

Васса пососала край тряпицы, та, хоть и синяя, как вода в большой кадушке, но жажду не утоляет. Пить все равно хочется и прохладней не стало. Дернула рубашечку за подол, поясок оборвался. Потянулась достать поясок (маменька ругаться станет, если потерять, его никак нельзя терять, не то – беда!) и замерла, удивившись.

С пышущего полуденным зноем ржаного недожатого рыжего поля на нее плыла баба, именно плыла, по трепещущему от жары воздуху, не касаясь голыми ступнями колкой стерни. Большая такая бабища, высоченная, что там мама, эта была выше даже тятеньки. Одета странно, словно замотанная новиной – одним большим холстом, льняным, отбеленным на снежном насте, – с шеи до ног. Но с непокрытой головой, с волосами распущенными, белыми, однако же не тускло-седыми, как у бабушки, а сверкающими под палящими лучами, того гляди, вспыхнут белым огнем! На косовище коса у ней острая-железная на плече, блещет под солнцем. А зачем коса? Поле-то невелико, серпом сподручнее будет.

Васса улыбнулась белой бабе, она всем улыбалась, привычка такая, от рождения. Тятенька за то ее хватал на руки, подбрасывал к небу, кружил, повторял:

– Голубые глазки злые, карие лукавые, а черные веселые.

Но маменька говорила, что у Вассы глаза зеленые, а голубые у сестрицы Маремьяны. Какая разница? Вассе все равно. А улыбаться – приятно.

Белая баба тоже улыбалась, неласково. Колени невысоко поднимала над полем, кокон ее не топорщился над коленями; чтобы двигаться, ей не надо шагать, плывет одним словом. Косой своей железной блещущей поводила поверху над головой. Что наверху косить-то? Небо?

Слева у Вассы из-под руки, из-под заношенной синей тряпицы выскочила пестрая курочка, та самая, что дома, в избе, часто выскакивала, бегала кругами, но мама ее не видела почему-то, хоть Васса и показывала маменьке.

– Прочь пойди, девка Полудница! – приказала курочка.

Васса и раньше знала, что та не кудахчет, а разговаривает; тоже маменька не верила, сколько ей ни объясняй. Тем паче Васса еще не слишком внятно говорит, разве курочка и поймет. А мама не только слова Вассы не разберет, но и саму курочку не видит. Старая, что ли, стала? Глазами ослабла?

На недожатом ржаном поле под солнцем, что ярилось, раскачивалось, медля покинуть свой престол и устремиться в рощу за Волгой, курочка вещала особенно отчетливо. А Вассе стало зазорно, что девку от бабы не отличила: волосы у Белой по плечам развились, как у девки перед венчаньем или при ворожбе. Девку бояться – смешно. Откуда сила-то у девки?

– Попрыгунья, ты закон забыла? – Белая Девка сердилась, шипела на пеструю курочку. – Это не твоя территория, кикимора! Твоя – дома, в избе! За печью! Всяк на поле в полдень – моя добыча! Все, кто в полдень под солнцем! Хочу – ударю косой, хочу – пощажу. Эти – мои! Все на поле – мои!

– Зато это моя девочка! – трехцветная черно-бело-ржавая курочка подпрыгнула высоко-высоко, стала выше Белой Девки на своих куриных и жилистых желтых чешуйчатых лапах, вытянувшихся на глазах, как у журавля. Вот она уже выше двух журавлей, вставших друг на друга, выше трех… А после Вассу сморило. Она заснула на самом пекле на краю поля и ничего уже больше не видела. А может, заснула до прихода Полудницы? И все это лишь сон?

– Васюта! – тормошила Акулина раскрасневшуюся во сне дочку. – Никак сомлела на жаре? Ох, воды-то не осталось в баклажке… Васютка! Жива ли ты?

– Маменька, пестрая курочка сказала, что я – ее девочка! – важно отвечала Васса, просыпаясь, но не проснувшись еще вполне.

– Ох, суседка, спасибо! – Поклонилась полю Акулина. Она знала, даже наипрекрасно знала про курочку-кикимору, но эти знания следовало скрывать, особенно в ее семье с их традициями. Потому Акулина почти сразу перекрестилась, но сперва раскрошила и рассыпала всю оставшуюся краюху хлеба вокруг сидящей на холстинке дочери:

– Спасибо!

Она все сделала как следовало, и вдругоряд повезло: следующий ребенок, третья дочка Фрося, родилась аж через четыре года после Вассы, не утомляя Акулину родами. Как раз в год большой войны с французом, все запомнили, вся семья, вся деревня – в 1812 французский год родила. По приметам должен был явиться на свет мальчик, но получилась Ефросинья. Васса уже успела вырасти, девчонки в четыре года – отличные няньки, а этой, рыжей, еще и «кикимора в помощь». И Акулина – да, тоже успела не только что вырасти, а состариться, аж до двадцати девяти годов! Состариться, потому что несколько зубов ей уже выдернул знахарь из ближайшей деревни Завражье – болели сильно. Так-то не видно, когда улыбается, но орехи щелкать трудно.

Акулине с возрастом что-то начало везти совсем часто! Дети завязывались и рождались редко. Из выживших: Маремьяна в двадцать Акулининых лет, сынок Михайло в двадцать два, Васса в двадцать пять, Фрося в двадцать девять. Последний, Шурка-поскребыш, опоздал; не сказать, что любимый, но последний: сорок два уж Акулине было, а мужу – пятьдесят два, если по бумагам. Они всей семьей считали лета по бумагам – для общества. А как считали внутри семьи – это их дело.

Куда там на ноги сынка поднять в таком возрасте! Хорошо, что Васса под рукой оказалась, хотя поначалу они с мужем посчитали возвращение Вассы совершенным несчастьем. Глупые!

Потому что какое там возвращение! Выкинули ее свекор-свекровка с двумя девчонками, второй, незаконной, еще младенцем, – обратно к родителям. Как иначе? Не по людям же ей идти, не «по кусочкам» – милостыню просить. Но что говорить, пусть сама Васса расскажет, если захочет…

Однако же надо объяснить, почему муж Акулины Сергей Силуанов разом на пять лет состарился, если судить по бумагам. Почему в 1824 году, за год до рождения Шурки-поскребыша, у него этакая внезапная дряхлость случилась.

Все просто. Повздорил он с деревенским старостой, или бурмистром, как тот велел себя называть. Не о вере православной: согласием своим Спасовым, староверческим, Сергей не кичился, даже в церкву иной раз ходил, хотя молился отдельно от прочих прихожан, батюшка местный об их семье в своих докладах для консистории всегда подавал как о православных. Раздор из-за земли вышел, чересполосица душила и путала. Староста был неправ, понимал, что неправ, но по-честному не рассудить. Слишком запутались с чересполосицей; тут либо фальшивый отчет барину сделай, либо вовсе дела сдавай. Потому, ясное дело, осерчал староста за то, что ему против совести на Сергея идти пришлось. А Сергей Силуанов крестьянин справный и небедный.

– Забреют, – пригрозил бурмистр, – тебя за прекословие в рекруты, в следующую же очередь, без жребия. Наденешь красную шапку, пусть и не молоденький.

Вот к следующей исповеди на Страстной неделе (а Сергей не ходит к исповеди, хоть в голос и не отрицает великорусскую церковь) говорит он жене:

– Скажи-ка дьячку перед причастием, как записывать станет посемейно всех наших деревенских, что мне не сорок лет, а сорок пять. Сам-то не пойду, скажи, в отлучке, мол.

– Как же? – страшится Акулина. – Ведь в метрике проверят?

– Бог не выдаст, свинья не съест, – ответствует муж. – До сорока двух граница, после этих лет не загребут в солдаты. А метрика… Может, и нет ее уже, метрики этой… Ты скажи как прошу, а там – как сложится.

Сложилось. То ли забыл староста раздор, совесть заела, то ли с метрикой не определились, но мужа Акулины не забрили в рекруты. И стал он на пять лет старее по бумагам. Пусть неправда это, но Акулина запечалилась: и так муж был не молоденький, а стал совсем старый. Умрет рано! Сам свою смерть до поры кличет. Что она без него делать будет? Привыкла ведь! Жалеть начала. Чем дальше, тем пуще! До того нажалела, что судьбу выписала: в один год умрут с мужем, но о том позже.

Если позже не получится вспомнить, то главное уже сказано: умрут в один год, состарятся на одной подушке.

Акулина – пра… прабабушка, шестое колено (от меня), 1783–1843 гг. Даты жизни весьма условны, но кто проверит данные в исповедных росписях и метрических книгах тех времен? Ошибались с датами дьячки, а уж в нашем Раздумовском приходе Рыбинского уезда, где записаны сведения о большинстве моих родных, ошибались шибко, почерк подсказывает. Почему? Нетвердый почерк, пьяненький, насилу разберешь. Да еще и пробелы между словами не делали. Зато именно в Раздумовской церкви сохранились почти все архивные записи от конца XVIII до начала XX веков. А в других приходах, где дьячки с четким каллиграфическим почерком, – не сохранились. Горжусь нашими, раздумовскими! Но вот беда, Акулина и ее семья относились к Балабановскому приходу, а его архив и вовсе неразборчив – до изумления.

Я не отважилась вставлять объяснения всему непривычному сегодня: получился бы не рассказ, а учебное пособие. Но жаль умозаключений (ох, какое неловкое слово!), жаль выдергивать нить, на которую нанизывала судьбы героев, а герои те – мои предки. Выдумывала не так много, хотя домысливала данные исповедных росписей и метрических книг. В этой главе, как и везде, приводила условный возраст, в росписях он порой меняется. Метрики точнее, но их мало сохранилось. Из метрических книг – сведения о количестве детей (умерших во младенчестве в том числе), имена. Староверы иной раз исхитрялись уклониться от записи в метрические книги, не представляю, как им удавалось, но факт признанный.

Что точно следует из архивов: Сергей Силуанов венчался в церкви (скорее всего, в Успенском храме села Балабанова), но после уже не ходил к исповеди. Обычно имеется в виду исповедь на Страстной неделе перед Пасхой. Причины неявки обозначали всяко (отъезд, болезнь, в случае племянника Тимофея – за малоумием). У Сергея же сурово отмечено: по нерадению. Старший сын Сергея и Акулины Михайло перестал ходить к исповеди, как только ему стукнуло шестнадцать.

В местах, где жили мои родные в XVIII веке (деревня Копосово, сейчас это почти Рыбинск – район Переборы), было распространено Спасово согласие (нетовцы). Староверы этого согласия условно признавали церковь и официально венчались, но, совершив главные в жизни обряды, более в храм не стремились, исповедовались наставникам своего согласия, по возможности посещали свои моленные. Отдельные моленные устраивали во всех богатых домах, но туда пускали лишь близких. Почти как у Мельникова-Печерского, хотя он пишет не о Спасовом согласии. Случалось, нетовцы ходили в великорусскую церковь, но молились в стороне от прочих. Они даже официально хоронили своих усопших как православных. Выявить их было сложно, так и числились они обычными прихожанами в отчетах местных священников, чтобы не портить статистику. Но дьячки, конечно, ябедничали, что такой-то не ходит к исповеди, и меры принимались – по усмотрению местного начальства. Сегодня тоже много что принимается по усмотрению местного…

Сергей «засветился»: долго не ходил к исповеди. И тут, мне кажется, логичное объяснение, почему он внезапно прибавил себе пять лет после переписи 1815 года (не лично, а через жену Акулину, когда та записывала его, отсутствующего на исповеди, заочно). Дьячок написал на Сергея «ябеду». Времена дремучие – до отмены крепостного права долго, помещик может, осерчав, или послушав бурмистра, или на основании «ябеды» сдать неугодного крепостного в рекруты. Даже «не в зачет», просто так, пусть ему, барину, и не засчитают очередного рекрута по плану сдачи солдатиков. Но! В солдаты берут до сорока двух лет. Позже уже не годен. Конечно, можно проверить возраст по метрической книге… А если она утрачена? Сейчас в балабановском архиве отсутствуют метрики за несколько лет начала XIX века, может, в тех 1810-х годах и пропали? Вот Сергей и прибавил себе возраста, благо немного оставалось до сорока двух лет.

Не скажу, что безоговорочно верю снам. Иногда сбываются, чаще – нет. Толковать сны умею, бабушка научила. Это просто: корова – к реву, лошадь – ложь и так далее, следуя за созвучиями. Большей частью не верю «ночным предсказаниям». Но помню, отлично даже, как муж остолбенел, вынимая почту (то есть вытаскивая газеты, письма и обертки от жевательной резинки из почтового ящика в парадной) еще на нашей старой квартире. Муж-то снам не верит, он законченный агностик. Во всем.

– Что там? – Забеспокоилась. Мы были не так долго женаты, и я еще нервничала из-за переписки (бумажная была переписка, в конвертах; до электронной почты чуть не два десятка лет) – вдруг какое-то нелепое письмо потревожит наш свеженький брак, пусть и без повода.

Оказалось, открытка от друзей из Рима, короткая, поздравительная, с подписью:

– С католическим приветом, Боря и Нина.

Это были мои школьные друзья, и никакой причины для «остолбеневания» в открытке не содержалось.

– Сегодня под утро мне снилась фраза «с католическим приветом», – неуверенно сказал муж. Он знал, что я частенько растолковываю сны подругам, и мог бы промолчать, но не сдержался. Стоял у почтового ящика с нарядной открыткой в руке, а нам давно бы надо было мчаться на автобус, чтобы успеть на работу.

Я решила вопрос практически:

– Ну, теперь-то веришь, что надо квартиру менять? Мне же снилось, что пора! Помнишь, сколько раз рассказывала?

Так мы переехали в другой район, откуда до дачи вдвое ближе, а для прогулок с собакой и вовсе раздолье. До центра Питера пешком уже не доберешься, но метро-то работает.

Когда сестра Наталия переслала отсканированные документы XVIII–XIX веков, я растерялась. Вглядывалась, оторопевшая, в имена, даты рождения и крещения, записанные нетвердым почерком раздумовского дьячка, разбиралась, кто кому кем приходится. Старалась, но не могла представить своих далеких предков. Они поняли, что со мной каши не сваришь, и принялись сниться. Не часто, но регулярно. Потихоньку привыкала к лицам, приучилась узнавать, хотя не понимала, кого вижу: фотографии-то только от второй половины XIX века сохранились, а мои родственники в моих же снах не представлялись. Они являлись молча.

Наконец явился мужичок сурового вида, с рыжеватой бородой и бровями, похожими на точку с запятой, в армяке. Или кафтане? Что носили мои родные в те времена? Не знаю, надо погуглить. Явился на грани сна и бодрствования, не теряя времени, сразу приступил к делу.

– Не суйся в отличия со Старой верой, не по уму тебе! Есть у тебя наше родовое распятие, есть икона – молись, как умеешь! В Бога веруем, а с ним, с нечистым – сама догадаешь, есть он или нет. Домовой-хозяин – точно есть, вот, послушай!

И тут на чердаке, а ночевала я на даче без мужа, с кошкой Кысей, что-то ухнуло и завозилось. Кошка подскочила, но на чердак не побежала, напротив, залезла под диван. Все стихло, я задремала. В полусне сообразила уточнить:

– Кикимора тоже есть? А Полудница? Леший?

Но заснула как-то совсем уж крепко и продрыхла до девяти утра, хотя кошка будила всеми доступными ей средствами, даже на голову мне садилась и лапкой по лицу водила.

Временно сниться перестали. Поняла: ждут. Не того что напишу о них, нет, это им все равно: ждут, что пойму. Они же все объяснили. А может, и показали, да я заспала.

После Троицы в ночь на Духов день все же явились, сразу двое, но не родня. Смотрю – не совсем чтобы люди. У бабы не ноги, а лапы куриные, у мужичка на голове не волоса, а мох. И маленького роста мужичок, ниже ребенка.

У меня уже другие вопросы, не о суевериях, а посерьезнее: о быте, о доме, о жизни вообще. Ну и о предках наших, само собою.

– Братики мои двоюродные Саша и Леня, – начинаю, но сказочная парочка перебивает:

– Не понимаем мы, не признаем этих полуимен. Ежели ты человек, говори по-человечьи!

Застыдилась. Неловко получилось. Нескладно. Оплошала.

– Братья мои, – говорю, – Александр Алексеевич да Леонид Владимирович сообщали про деревню, где прапрадед родился…

– Вот теперь правильно, – перебивает существо с мохом на голове. – Теперь по чину. Но что спрашивать по-пустому, сама скоро узнаешь!

Просыпаюсь в поту, кошка на полу на лапы встала, выгнулась, шерсть по всему ремню на спине подняла, шипит. Кошка не соврет: если и приснилось, то обеим. Значит, правда.

Бегу к ноутбуку, а там уж как диктует кто-то, все само собой печатается.

Девочка росла бедовая, а что удивляться – рыжей родилась! Хоть и маленькая, как зернышко горчичное, но спуску не давала никому. Даже старшая, совсем уже взрослая – на четыре года старше – сестра Маремьянка отступала перед этаким напором. Только дразнилась:

– Недоросток! Пигалица! Решето над тобой держали, вот и не выросла. А в решете – дырочки, потому ты вся в веснушках!

Васса не отвечала. Насупившись, кидалась на обидчицу драться, и Маремьянка с визгом отступала. Отец наверняка бы вмешался, но Акулина не лезла, считала, что дети должны сами разобраться, иначе вырастут изнеженными. И так старшую Маремьяну бабушка Анна Семеновна балует без меры. А сынок Михайло за отцом как хвостик, дома не сидит, считай. Десяти годов нет, а уже пашет с отцом, с лошадьми управляется, почти как взрослый.

И Васса-Васютка за братиком тянется. Еще ходила еле-еле, а лошадей не боялась, знала уже, что надо с морды к лошадке подходить, чтобы не лягнула. И лошади ее привечали, наклоняли головы, нюхали темечко. Маленькой девчонке котяток бы любить пушистых, с ладонь величиной, ну щеняток – те побольше, хотя мало собак в деревне. Лошади-то к чему? Громоздкие, на дворе неловкие порой, с тяжелыми копытами… Полюбила лошадей дочка. Часами могла смотреть, как пасутся, как траву на лугу хватают мягкими губами. Чуть не подползала, маленькая, – проверить, что за траву щиплют. Смешно! Сама ту траву рвала, к лицу подносила, целовала, вдыхала ее запах.

А лошади под таким Васютиным любезным любопытством округлились боками, шерсть у них заблестела, грива распрямилась, хвост колтунами не сбивался. Хорошо лошади: корова двойней отелилась, а овцы ягнились двумя – не то четырьмя ягнятами. Акулина-то сразу смекнула, что скотинку полюбил домовой: дочушке Вассе спасибо, у нее с «хозяевами», домовым да кикиморой, особая любовь, даже воочию их видит. Если не выдумывает. А Сергей удивлялся и радовался удаче с телятами. Ну и счастье, что не догадывается! Пусть радуется просто так.

И сама Акулина при таком обширном, размашистом плодородии родила новую девчонку Ефросинью: крупную, гладкую, крупитчатую. Беленькую с голубыми глазами. Хотя год был непростой, 1812, его еще французским годом называли. Война с французом была пусть и далеко, говорили, в самой Москве, но все же война. Грибы, понятно, родились, как из пушки, – это первая примета войны. Акулина ездила по грибы с телегой в ближайший подлесок, но если прежде срезала коровам сыроежки, то в этом году всё крепкие обабки да красные. Для себя сушить и солить грибы не успевали, едва выйдешь за двор, уже спотыкаешься о грибы.

Васса подрастала летами, но не вытягивалась: как есть махонькая, едва до пояса взрослому мужчине. И к знахарке ходили, водой заговоренной поливали на заре, и куриным пометом мазали – не хочет Васса расти.

– Да и ладно, – решила Акулина. – Успеет еще до свадьбы. Зато на одежку меньше холста уйдет. А дылда у них с мужем уже есть – Маремьянка к небу тянется, стройная, гибкая как лоза. Но манерная, что барышня.

– Расти, расти, Маремьянушка, – скажет Сергей. – Наверху воздух чище!

Акулина привыкла и уже была не против, что Васса со скотинкой возится, но вот беда: повадилась та верхами ездить, как парнишка, честно слово, да ловко так. Уж ругали ее, ругали за это, отец даже розгой поучил, но разве Сергей умеет по-настоящему? Так, погладил по спине, считай. Оттуда беда и пришла, но об этом после, позже.

Сидела бы дома дочка, когда минутка отдохнуть выпадет, возилась бы не с лошадьми, а с рукоделием – все бы хорошо сложилось.

Дома как раз чудеса начались.

Как-то такое непутевое лето выдалось, стремительное, что не успевали с работой даже на барщине, не то что на своем поле. Рожь быстро поспела, ее жать пора, а сено еще не откосили. Вот Акулине и пришлось с мужем и старшими детьми Маремьяной и Михайлом отправиться жать совсем рано, после третьих петухов в четвертом часу утра. Еще не рассвело толком. Зато не припекает, работать легко по росе.

Позавтракали обычно: хлебом со снятым молоком. Дома оставили шестилетнюю Ефросинью, старуху Анну и подросшую Вассу, чуть не одиннадцать ей стукнуло, большая девчонка, может управляться. Старуха только-только успела печь растопить, а Васса уже скотину обрядила, коровок подоила, выгнала всех в стадо пастуху под начало. Бабка Анна принялась стряпать обед, да и сомлела от жары.

– Баба Нюша, – тихонько говорит Васса, – ты иди в подклеть полежи, там прохладно, а обед я состряпаю. Я знаю как.

Бабка Анна и хотела бы воспротивиться, а что-то ее под коленки толкает, диктует:

– Иди, старуха, не мешайся. Спи, старуха!

Так и пошла спать. И внучка Фроська-Ефросинья маленькая беленькая с нею. Обе проспали на набитом свежим сеном тюфяке до обеда, чуть не за полдень, словно их чем опоили. А солнце жарило, как в первый день творения, даже жесткая осока по канаве пригнулась, не выдержала зноя.

Времена были старинные, все еще по-божески устроено в деревнях; отведенный надел, где рожь жали, не за тридевять верст, а недалеко от двора. Жнецам можно к обеду и домой завернуть, не в поле есть-отдыхать. И к обеду, к полудню, горячее будет! Свежее! Это после, когда наделы за десятки верст от дома нарезали, хозяйки готовили горячее только на завтрак, а потом уж – доедки на обед и ужин. Остывшие, понятно.

Вот Сергей с женой Акулиной и старшими детьми, пользуясь тем, что времена древние, невредные для крестьян (невредные по дальности наделов, сразу оговорюсь!), возвращаются в избу пообедать. Мамаша – большуха, то есть главная по хозяйству в избе, старуха Анна Семеновна стремглав вылетает из подклети, протирая глаза, не проснувшись как следует, велит Вассе накрывать обед…

Сергей съел ложку, другую, да ложкой об стол:

– Что за щи нынче?

Старуха Анна вскинулась:

– Что не так?

– Все так, – отвечает Сергей. – Но почему вкусно-то?

– У матери завсегда вкусно! – возражает бабка Анна, а Васса смеется, и все веснушки на ее носу смеются.

– Маменька, это ведь я сегодня готовила, – шепчет Васса Акулине. – Травки положила, для запаха. Душицы да богородицыной травы. Лошади ее не едят, но нюхать любят. – И уже громко на весь стол, не стесняясь:

– Тятенька, мои щи-то!

Так и стала с этого дня готовить Васса, бабка Анна только печь растопляла.

– Где и научилась-то? У лошадок, что ли? – спросит порой отец, но Васса молчит. И кикимора молчит, она всегда молчит. Со всеми, кроме Вассы.

– Не отпущу тебя замуж, – шутит отец. – Будешь с нами всегда, кухаркой. Как без такой похлебки или щей проживу?

А кикимора смеется за печью, теребит птичье гнездо на голове, а то и выскочит пестрой курочкой на середину избы, поцокает острыми точеными когтями по дощатым полам, закружится.

И прожила бы Васса счастливо при отце и матери, кабы не ее страсть.

Уже порядочного возраста была, на гуляния, беседы и супрядки ходила, пусть не шибко охотно, потому что ее за взрослую девку из-за маленького роста не считали. Но не обижали. Не из жалости: побаивались. Так обидчиков отбрить могла, что деревня неделю смеялась, повторяя ее присловья, а иное прозвище на всю жизнь к обидчику приставало. Если же не на шутку раздухарится, могла и в драку полезть, ничего не боялась. Бесстрашная, злая, как пестрый коршун. Но это все была ненастоящая «детская» жизнь, незатейливая, хотя увлекательная.

У Вассы не было хоровода подруг, как у Маремьяны, к ней не сватались гурьбой женихи, как к Маремьяне. К той аж с четырнадцати лет сватов засылали. Голубоглазая сестричка выбирала долго, до восемнадцати годов она выбирала суженого, но наконец убралась замуж.

Васса надеялась, что к ней не посватаются отвергнутые старшей сестрой женихи или другие какие знакомые парни. Все они не нравились Вассе.

Лошади были много симпатичней.

Где-то далеко живет, ищет ее, Вассу, князь-царевич-королевич, предназначенный судьбой, но когда еще прибудет…

Пока же Васса при всяком удобном случае норовила улизнуть к лошадям. Вместо гулянья за деревней с подругами и будущими женихами – в ночное с парнишками ездила, а ведь неприлично девушке-то. В ночное – значит выгуливать деревенский табун лошадок до рассвета, чтобы паслись, траву ели, вес и лоск шерсти набирали. Лошадки стреножены, чтобы не ускакали. Парнишки-подростки следят равно, что за своими, что за теми, что поручили другие хозяева. Один табун-то. И опасности равны: либо волки, либо воры. От волков спасает костер, от воров одно средство – не спать, смотреть в три глаза.

Акулина стыдила Вассу, била по щекам, умоляла-плакала – без толку. Мать стращала, что, мол, если верхами ездить, можно от того девство потерять, никто замуж не возьмет. Васса отвечала:

– Пусть! Вот счастье-то!

Отец учил неоднократно: за косу рыжую драл. Но драл не сильно, жалел дочку, видать, потому и не удержал дома. Выскочит девка в окно, да и в поле – не с парнями, что было бы понятно, хоть и грешно, а с парнишками малолетними, в ночное, лошадей сторожить.

У Сергея в хозяйстве две смирных лошадки (третью продал), не считая жеребят. Так ведь в поле ночью дочь возьмет чужого жеребчика из общего табуна, а парнишки-подпаски ей прекословить не смеют: она старше, взрослая, считай! Заболтать ухитряется только так. В рот ей смотрят, ждут, что вот-вот золотом чихать начнет! Васса распутает ноги приглянувшемуся жеребцу и мотается верхом полночи.

Может, кикимора ей какое слово волшебное передала, чтобы лошади слушали? Собаки деревенские тоже на Вассу не лаяли. Рыжая – значит колдовка, да.

Дело случилось на Ивана Купалу. Ночь горит. Поля на холмах, покрытые, как кони попоной, высоконькими уже ростками от поднявшихся посевов, в овраги стекают, плавно так. Молодежь гуляет, важные костры жжет, парни и девки прыгают попарно через огонь, купаются в холодной речной воде, ищут счастья по перелескам – так же парами, хоронясь от прочих. Находят другое, но зачем сейчас об этом. Хороводы вертятся, пронзительно звенят высокие девичьи голоса.

Все высокое: побеги на полях, деревья, мечты. Даже небо, которое должно бы этой волшебной ночью поближе опускаться.

Парнишки, что в поле дежурили – время ночного с лошадьми уже к завершенью катилось, – тоже норовят прибиться к деревенскому гулянью, подсмотреть, кто с кем в поле или в перелесок ушел, кто чем занимается. Буквально последняя ночь с лошадьми дежурить выпала, и то только потому, что весна и лето запоздали. Всем ясно, что это последнее ночное в честь Ивана Купалы.

Васса и подговорила парнишек-пастухов отлучиться на гулянье, что бушевало и млело на окраине деревни; она ушла из дому на гулянье же, но сбежала к лошадям. Ребяток подговорила, а сама осталась с табуном и одним совсем сопливым мальчонкой. А в табуне – красавец жеребец, молодой трехлеток, гнедой в яблоках, злой и упрямый. Уже скольких сбросил, расшиб. Специально! Характер такой у него был – не терпел верха над собой. То к стене прижмется, так что у ездока нога чуть не поломается, то норовит на спину вместе с седоком упасть. А в последнее время догадался, злодей, под деревьями, что меж полями растут, под низкими ветвями скакать, чтобы суком седока сбило, лучше – насмерть.

Грива и хвост у злодея темные, чуть не черные; изящные – не в пример прочим лошадям – копыта в цвет сажи, и характер такой же. Губы тоже темные, но бархатные, мягкие, обманчивые – прикоснется ласково, помедлит, да и хватит крепкими сахарными зубами, хорошо, если только до синяка.

Даже барин знал про того колдовского жеребца и шутил, бывало:

– Тому, кто объездит толком, – рубль серебром дам.

До поры такого-то злого жеребца прихотливого он не хотел выкупать у хозяина, у своего же крепостного. Барин был, как изъяснялся Лесков, «плохой» объезжать. Старый был барин и непроворный.

Отец с матерью спали, уморившись работой за день, бабка Анна спала просто так, от дряхлости. Старшая сестра Маремьяна в соседней деревне, наверное, тоже спала вместе с мужем – а что женатым делать в купальскую ночь? Брат Михайло гулял в шумливом селе за оврагом – огромадном. Искал себе невесту, но больше шального счастья на один случай. Маленькая Фроська не в счет, наплевать, спит или нет. Никто не следил за рыжей Вассой.

Васса, прежде чем убежать на свидание к жеребцу-красавцу, глянула за печь, а там кикимора только руками разводит: дескать, с лошадьми вне моего двора я тебе не помощница.

Но сложилось у Вассы!

Сказочная купальская ночь. Мальчишек-табунщиков, как уже было сказано, спровадила посмотреть деревенское гулянье. Никого, кроме глядящего ей в рот сопляка, рядом, даже звезды не подсматривают: небо светлое. Пахнет сладким и горьким дымом от костров за околицей – запах, как у отцветшей черемухи. Пахнет сладкой ночной росой от травы, сладкими медовыми травами. Все сладкое.

Все влажное. Трава по босым ногам, ветви ивы по плечам. Тонкая нарядная рубаха с прошвой. Подол единственного сарафана – парадного сарафана, доставшегося от Марьяны.

Все колдовское. Знакомая поляна хорошо различима под светом двурогого месяца, но ночью поляна другая, словно наизнанку вывернулась, явила скрытое. Князь-злодей гнедой жеребец и она, Васса, та, что его покорит и объездит. Его царица, короче! Хозяйка ночная. Ясно все! Все светло и прозрачно, ссыпайте рубль серебром!

Васса дала жеребцу краюху хлеба: от обеда сберегла, посоленную. Конь пофыркал. Потянулся к лицу Вассы – не отшатнулась; потрогал губами хлеб, съел. Она погладила ладонью, еще пахнущей свежей коркой, белую звездочку на лбу злодея, потрепала его по шее. Чуть отступила, тихо уговаривая, быстро взнуздала, и лишь после наклонилась распутать передние ноги, стянутые веревкой, чтобы не особенно воображал о себе, не смог в этот момент убежать.

Повела гнедого шагом, быстрее, чтобы запрыгнуть почти на скаку. Малый рост ей не мешал, прыгала Васса высоко и ловко, не боялась, что не допрыгнет с первого раза и напугает жеребца. Пробежалась рядом, легко вскочила на спину злодея, без седла. Густая шерсть жеребца держала ее крепко, вопреки воле гнедого, не давала соскальзывать, пружинила.

Гнедой для начала прошелся по лугу. Деликатно, мелкой пташечкой, дескать, смотри, какой я кроткий и послушный, как бережно несу седока! Васса ничего ему не сказала, не погладила, не похвалила. Ждала. Через круг-другой он начал козлить – вскидывать и бить задом, вполсилы, но Васса была готова к тому. Пустила галопом, дала волю, а уж после принялась тихонько направлять.

Попытался сбросить – Васса держится, радуется, что он «горки» не строит, не бьет задом, тут же вставая на дыбы. Дернул злодей к толстым деревьям у края поля, но Васса маленькая, чуть-чуть наклонится и пролетает под ветвями без всякого ущерба. Опять она жеребца не оглаживает, не треплет по шее, не хвалит. За что хвалить? Но и не ругает. Поскакал, мучитель, галопом. Еще и еще немного. Утомился скандалить, понесся легкой воздушной рысью, терпит седока.

Светать начало. Брезжит не сумеречным купальским светом, а солнцем, что скоро родится: уже и третьи петухи пропели. Жеребец, злодей, себя увереннее чувствует, но и Васса тоже. Понемногу обвыклись, принялись уважать один другого, слушать и понимать. Васса коню шею погладит, злодей фыркнет, не то чтобы ласково, но снисходительно:

– Позволяю, – дескать, – сиди пока.

– Сейчас до ручья доберемся, там его успокою и обратно в поле отведу охолонуть, – думает Васса. – А может, не надо до ручья, чтобы потный не пил…

Волшебная ночь еще длится, презирая крики третьих петухов. Костры и огневые колеса, пущенные с холма, догорели, но их угольки все синеют; редкие парни с девками все еще купаются, а кто-то и цвет папоротника ищет – не найдет до сих пор. Ищут папоротник, но находят иное. Одна девка – позор и нежеланное дитя, зато другой повезет: свадьбу сыграет. А то, что ребеночек родится раньше положенного срока, – не беда, скажут, недоношенный ребеночек. Что такого? С первенцами это дело обычное, особенно когда родители жениха со свадьбой затягивают.

Правит Васса усталого жеребца к ручью в неглубоком овраге, уже лениво он идет, хоть и осторожно, вдоль колючих кустов. Сарафан бывший Маремьянин, укороченный маменькой, промок от росы и конского пота. Наврут потомки про сарафаны! В юбке ходила Васса, в юбке на широких проймах-лямках с рубахой под забив; сарафан – это праздничная одежка. Если бы могла, так бы этих беспамятных потомков словом приложила, но не услышат ведь, вот беда!

Наплюем, сотрем-забудем! Речь о чудесной ночи Ивана Купалы, где Васса оседлала, считай, угнанного дикого конька и почти его объездила. Подол парадного (бывшего Маремьянкиного) сарафана задрался выше некуда – до середины бедра Вассы, незагорелые коленки обнажились, перламутром сверкают. Наплевать, не видит никто. Коса у Вассы, хотя и туго затягивала, льняным жгутом перевязывала, – развилась, медью горит, переливается тяжелым металлом. Медь – это тяжелый металл? Подскажи, Менделеев! Не подскажет, мал еще. Или не родился вовсе?

Разговаривает с конем Васса, увещевает его, хвалит. Жеребец пофыркивает, мотает башкой вверх-вниз, соглашается: да, молодец я, правильно говоришь!

Тропинка у них среди кустов узенькая, однорядная. Но кому навстречу-то ехать?

Задурил тут жеребец, взвился на дыбы, заржал – Васса еле удержалась, потому как неожиданно.

– Да чего хоть ты, матушка моя? – удивилась Васса и тотчас поняла.

На дорожку из-за поворота, словно только что родилась из куста черной бузины, выступила красавица кобыла. Белая-серебряная, как луна, а на кобыле – седой-серебряный барин. Васса тотчас его узнала, хотя видела мельком пару раз, не больше.

У кобылы грива кокетливо и бестолково подстрижена, а у барина так же смешно подстрижена борода. Никогда Васса такой бороды не видала. Пусть и серебряной. Развернула она жеребца, сама удивилась, как ей удалось это сделать на узкой тропе, и рванула прочь, в поле. К табуну, к сопливому парнишке и ребятам, что уже давно вернулись, подглядев все, что можно подглядеть на «взрослом» гулянии, и в полудреме лежали в траве подле лошадей.

Не поняла Васса, почему испугалась встречного всадника; инстинкт, как у лисы или другого зверя лесного, а хоть и домашнего, сработал.

Тихонько Васса вернулась домой, улеглась в сенном сарае на дворе. Хорошо, что старшего братика не было еще, никто не услышит, что от нее пахнет не купальским костром, а конским потом. Бог не выдаст, свинья не съест! Если тятенька все же заметит и станет ругаться, то это лишь поздним утром. Рано ее не разбудят, законная праздничная ночь дарует льготы своим ревнителям и на следующее утро. Пусть бабка Анна приговаривает: «Спать или гулять – одно выбирать!» – но и бабка постарается утром не шуметь возле сарая.

Васса перед сном подумала о том, что барин, как обещал, даст ей рубль серебром: увидел же, что жеребца объездила. Хотела помечтать, на что она потратит этот рубль. А может, барин худое задумал: накажет ее, прикажет выпороть за то, что чужого дорогого коня взяла? Недолго испортить коню спину-то, тем более, девке неотесанной? Но додумать до конца не успела: уснула, как в ласковую летом Волгу нырнула. Прямо в нарядном Маремьянкином сарафане.

Отец на следующий день не ругался, ходил, задумчиво поглядывал на дочку. Маменька и вовсе в землю смотрела, лицо платком занавешивала.

– Плохо дело, – решила Васса, едва поплескав водой в непроснувшиеся глаза. Никак не хотели они открываться! Бывало, она и коров доит, и бабке Анне воду ведрами носит поутру, а глаза все спят.

Дело неважнецкое, если родители уже на другой день после купальского гуляния как не в себе. Вряд ли получили весть про рубль серебром за объездку жеребца – это была бы добрая новость! Из-за отлучки в ночное серчают? Но мальчишки ее не выдадут. Разве кто из деревенских увидал? Тоже сомнительно, чтобы так скоро наябедничали. У однодеревенцев дела, особенно по утрам, некогда утром сплетничать. Тут наверняка барский каприз всему причиной. Только каприз ждать не может до вечера, до окончания срочных дел. А что такое барский каприз в отношении Вассы? Барин к себе потребует, на баловство. Видать, приглянулась ему Васса на узкой тропиночке, на коне гнедом… А и наплевать, после сам замуж выдаст и приданым снабдит. Боялись мы его!

Барин у них был старик, лет уже пятидесяти, может, и больше – по барам-то не разберешь, сколько им годов. Сильной обиды (на целую ночь греха) от него не стоило опасаться. И богобоязненный – страсть. Но кому это мешает в баловстве-то?

Родители молчали два дня, до воскресенья. Васса уже подзабыла купальскую ночь и свой мелкий грех. Но в воскресенье Акулина начала плакать еще до обеда, только за столом и прервала слезы.

После обеда отец облизал ложку, положил на стол, помолчал – никто не посмел встать из-за стола вперед него – и сказал как отрезал:

– Значит, отдаем тебя, Васютка, замуж. Сразу после Петровского поста.

– А как же рожь, тятенька? – не утерпела Васса. После петровок, Петровского поста, и сенокоса надо было жать рожь, чего Васса не любила, но понимала нужду. Да и свадьбы обычно не справляли об эту пору.

Этот вопрос Сергея почти спас, дал ему возможность отбросить скамью, сдернуть со стола скатерть, пошвырять сколько-то легкой утвари на пол и даже поучить-потаскать за косы сперва Акулину – за русые две, а уж после Вассу за рыжую одну, девичью, чуть-чуть. Наивный вопрос дочери дал выход беспомощному гневу. Но горе его не унялось. Сергей вышел вон, побренчал чем-то неожиданно звонким в сенях и после долго еще пинал кочки за двором, пока большой палец на ноге не заныл.

Акулина запинающейся скороговоркой объяснила дочери, что тем злосчастным утром отца через старосту-бурмистра вызвал управляющий барина. Лошадь туда-сюда гоняли в контору, где управляющий сидит. А с отцом, Сергеем Силуановым, и так дела непростые, долго к исповеди не ходил, чтобы в рекруты за это не записали, лета себе прибавил. Так теперь запишут, того гляди, в старообрядцы официально. Зачем это? Незачем. Семье это не нужно.

Счастье, что от позора сбереглись, от сплетен в деревне, да разговоров о ночных неположенных прогулках Вассы, о скачках на чужих лошадях. Счастье, что услал управляющий старосту, наедине в конторе с Сергеем говорили. Дескать, дочка-то у вас много воли взяла, стыд девичий забыла, традиции. Наказать бы ее по-хорошему, выпороть на людях, но барин добрый, поймет, что кровь у девки играет. Вот волей барина и выдадим ее замуж. Скоренько, от греха. А то – ишь, разгулялась, верхами по ночам!

Сергей, отец-то, хоть и кроткий, попробовал воспротивиться, твердил, что очередь в семье надо соблюсти, что они старшего сына Михайлу женить собираются! Пусть и не сильно собирались, не в это лето, во всяком случае. Говорил, что дочка мала еще. Несмотря на восемнадцать годов, ни в тело не вошла, ни росту не набрала. Но управляющий не дал прекословить, назначил день свадьбы и жениха заодно назначил. А поручителем брака барина записать не вызвался. Хотя в соседней вотчине барин, считай, чуть не на всякой свадьбе поручителем записывался.

Васса и ответила бы, что лучше уж к барину на грех ночью сходить, чем замуж. Но как такое маменьке скажешь? Только и спросила – и то много:

– Что же ночью-то барин мне о том не сказал? Виделись! Коня ему объездила, деньги за то при людях обещал. Могу отступиться от денег, если забудет обо мне.

– Дура ты, простынища, – заголосила Акулина. – Барин в Питере живет, сюда не ездит. Ты его с управляющим спутала! Барин-то у нас хороший, добрый, только старенький: верит всему, что управляющий доносит. А вот тот уж чистый аспид! Заживо сожрет-задушит!

– Кого в женихи назначили? – деловито уточнила Васса.

Акулина заплакала навзрыд:

– Рябого Кондрата из деревни что перед нами и Завражьем, считай, под городом, под самым Рыбинском.

Васса на беседы плохо ходила, подружек мало заводила, ну, о том речь раньше была. Потому не знала, что за Кондрат. Спросила, кто таков. А мать все плачет, не отвечает. Еще спросила. Мать еще раз не ответила.

Васса упорная. За день выяснила, у чужих, что Кондрат, хоть и молодой, под пару ей, и с лица неплох, разве рябой маленько, но семья плоховата в хозяйстве, потому что отец пьет, да и Кондрат не отстает. Старший брат жениха от греха отделился, чтобы тятенька общее добро не пропивал; женился, забрал свою долю и был таков. Кондрат с родителями остался и, возможно, скоро пойдет в армию служить, потому что ему вот-вот тянуть жребий в рекрутской очереди. А значит, быть Вассе солдаткой, если Кондрат жребий вытянет. Это ее порадовало. Спросила Акулину:

– Когда его заберут в рекруты? Кондрата?

Акулина реагировала неправильно, не порадовалась, а сызнова принялась плакать.

– Кто же знает, дочушка! Может, через год, может, через три.

Вассе не повезло: мужу надели красную шапку только через семь лет после свадьбы.

У Вассы случались черные дни. Как у всех баб – много их было. Но счет им завел день ее свадьбы, которую гуляли в доме мужа, а не у ее родителей, как обычно бывало. Акулина обрядила дочку в несколько юбок под парадной одежей – чтобы казалась дороднее, краше, солиднее. Но что те юбки, их же придется снимать! Васса знала, что должно произойти, когда молодых отвели в холодную горницу в торце сеней, приготовленную для новобрачных.

Тут как раз свезло: летом даже в этой горнице с тонкими стенами было тепло. Мягкий тюфяк, набитый душистым сеном. Кружевные подзоры по низу лежанки. Отбеленное полотно простыни на тюфяке – она ни разу не спала так роскошно, как барыня. Но она не ждала, что будет так больно, когда сняла с молодого мужа сапоги и легла рядом. Васса не закричала: тут она ошиблась, надо было кричать. Стерпела, как терпела всякую боль. И еще терпела. И еще.

Муж ласково с ней говорил, как умел ласково. А после она встала с постели, и крови на белой рубахе не проявилось.

Муж совсем неласково оттаскал ее за косы, уже переплетенные надвое по-бабьи из одной девичьей, прямо в горнице оттаскал, тыкая лбом в высокий порог. Васса терпела, не выла. Кровь наконец проявилась – потекла со лба на щеки.

Гости продолжали гулять, их голоса звенели в избе, текли по сеням, просачивались в горницу. Муж приоткрыл дверь, размазав босой ступней кровь на пороге, и позвал свекровь. Почему-то свекровь, хотя положено было звать сваху. Позвал тихо, но та прибежала, словно ждала рядом. Свекровь нехорошо оглядела новенькую невестку, толкнула на постель и полезла ей под рубаху.

Васса не думала, что умрет со стыда, она про себя тихонько прикидывала, как порешит свекровь при первом удобном случае: зарежет серпом, утопит в колодце или стукнет камнем на пашне на следующий год. Однако случилось чудо: свекровь нашла-таки капельку крови и напустилась на нее, правда, без кулаков:

– Не должно девкам мальчишеские замашки иметь! Видишь, что бывает! Могли за гулящую тебя счесть!

Свекровь же и решила проблему, прогнав ненужных свидетелей: принесла куренка, велела Кондрату оторвать тому голову, ведь женщинам нельзя бить птицу, измазала куриной кровью рубаху Вассы.

Утром, на второй день свадьбы, подметая по обычаю пол в избе и собирая нарочно рассыпанные монетки – дар для молодой, Васса щеголяла окровавленным подолом белой рубахи к удовольствию всех свидетелей: оставшихся ночевать гостей и постоянных жильцов, ее новой семьи. А если кто шептался не к месту, свекровь того не щадила, гнала с бранью.

Васса поняла, что уживется здесь: ей было в новинку, что в дому командует женщина, и свекровь она полюбила чуть ли не пуще матери.

Васса готовит щи. Рано, едва рассвело. В окна, холстом затянутые по случаю лета, еще и лучик не пробивается, так, рассеянный тусклый свет. Печь растоплена, завтрак – вчерашние пресные лепешки да разбавленное молоко – уже готов. Сейчас мужчины встанут, позавтракают и уйдут в поле. И Васса должна бы идти с ними, но свекровь наказала остаться: Вассе родить вот-вот. Потому, раз время есть, раз в избе осталась, Васса готовит щи. Тимьян, богородицыну траву, берет, окунает в горшок – ненадолго. Дух хороший от тимьяна, но держать до закипания нельзя, горчить станет, и запах сильный слишком. Горчицу дикую сует, тоже ненадолго. И, коль уж дома сидит, не держит еду в печи до полудня, раньше вынимает горшок со щами, чтобы не отводянели.

– Кто научил-то? – спрашивает свекровка.

– Никто. Сама, – отвечает Васса. Она молчит про знакомую старуху из бывших дворовых людей, что передавала ей рецепты, подсмотренные на господской кухне. Если уж Васса перепутала управляющего с барином, может, и нет никакой господской кухни, может, старуха соврала, что при барине служила, соврала, что повар у них из немцев был.

Васса чувствует, что скоро начнется. Сгибается от боли, схватки учащаются. Ложится грудью на высокую лавку под окном.

– Смотри, Васюта, парнишку нам роди, прибьет ведь Кондрат за девку, сама знаешь!

Васса рожает сына, даже за бабкой-повитухой не успела свекровь сбегать, деньги экономила, оттягивала решение. Васса рожает быстро, но с немалой болью и плохо: мертвенького. Может, если бы бабка принимала, обошлось бы. А так – нет. Сынок даже не закричал.

В этот же год родила и Акулина – братца Вассе, Сашку, поскребыша. Думала, что не принесет больше, старая ведь, сорок два года стукнуло. Но родила здоровенького мальчишечку, Васса его только один разок видела: беленький, горластый. Надеялась Васса, что ее ребенок будет вместе со своим дядькой – братцем Сашей – расти, что Акулина поможет. Не случилось.

Кондрат, вернувшись с поля, с работы, хотя какая работа до сенокоса, не пожалел жену. Прибил, спасибо, что несильно, за то, что родила мертвенького. Васса и так мужа не жалела, но после этого битья возненавидела.

Он не дал ей положенных обычаем сорока дней покоя после родов. Но что тут говорить, какой муж молодой жене покой дает? Через неделю уже пристал, в той же горнице, со щипками, со шлепками. Со злобой. Васса надеялась, что у нее сложится, как у матери: будет носить детишек через год-два, не ранее. Но на следующий же год отяжелела. И опять родила мертвенького.

Тут уж муж поучил ее как следует, за косы об порог. А рыжие косы густые, не рвутся – больно терпеть!

– Маменька, – взмолилась Васса свекрови. – Вы же меня брали такую бракованную, недомерка, из того, что Кондратия в солдаты должны взять! Когда возьмут-то?

Как ни хороша была свекровь к снохе, такой вопрос ей не понравился. Замахнулась ухватом, Васса еле увернулась. Пошла за амбар лежать на земле и злиться.

– Убью, – думает, – мужа.

Но тут пестрая курочка, что в детстве ей являлась, из травы выпрыгнула, в глаза бросилась:

– Подожди, матушка моя, все сложится. Не бери грех на душу. Не так долго осталось терпеть.

Вернулась Васса в дом. Терпит.

Вскоре снова затяжелела.

– Даже не подходи к лошадям, – незло наказала свекровь, узнав об очередной беременности невестки. – Все твои беды от них. Потому, видать, мертвеньких рожаешь. Потому и в тело никак не войдешь, а ведь ешь не меньше меня, – укорила напоследок.

Васса перестала ласкать-обряжать лошадок и тут только поняла, что прежде у нее были не беды, а полбедки. Вставать по утрам ей не хотелось уже не от накопившейся усталости, а просто не хотелось. Трава стала пахнуть глуше, свет иначе омывал лицо и руки: жестко.

Но вот незадача, у лошадей гривы и хвосты по ночам принялись спутываться, да это-то еще ладно, но ведь охромела Сивка, главная, та, что хорошо с плугом ходит. Васса все не ухаживает за ними, не касается.

У другой лошадки колики начались; от того лошади умирают порой.

А коровы ей не заказаны, к коровам Вассе можно, одна другой лучше: черно-белая пятнистая шкура блестит, бока круглятся, да и молока прибавилось против прежнего.

Глядел на это свекор, глядел, ну и решил, выпимши, жену поучить. Только весьма порядочно откушав хмельного зелья, отважился на ученье, так-то он не особо дрался, побаивался жену. Другое дело, что пил часто, но обычно сразу валился на лавку и засыпал.

А тут потаскал за волосы, суеверной бабою обругал, кринку об свекровь разбил и успокоился. Но прежде чем уснуть, распорядился, чтобы Васса, как бывалоча, лошадей привечала. Пусть даже обряжает их по утрам, если есть у нее желание тяжелые ведра таскать, поить кобыл. Хоть и не женское это дело – лошади.

Свекровь чуть ли не весь следующий день пролежала на сундуке с мокрой тряпкой на голове, вот как задумалась. Как синяки посветлее стали, из лилового в синий и желтый перетекли, надумала:

– Не наше это с отцом дело, пусть муж твой с тобой разбирается. Как Кондрат скажет, так и будет: ходить тебе к лошадям или нет.

А что муж? Днем он Вассу не видит, даже когда она ему обед в поле приносит. Смотрит в плошку или мимо жены, намекает, значит, как ему Васса отвратительна. Ночью видит жену, да. Но лучше бы не видел.

Так Васса вернулась к лошадкам. И сразу все с ними на поправку пошло, хотя копыто Сивке все же пришлось лечить, платить коновалу, чтобы обрезал болячку. А пестрая курочка осмелела: каждый день является, когда тенью, когда во плоти, даже куриный дух от нее идет по всей избе. Свекровь жаловалась – откуда, мол? Васса острыми плечами пожимает, уверяет, что чистоту блюдет, полы на праздники моет со щелоком. Это правда.

– Когда освобожусь? – спросит иной раз Васса у своей покровительницы.

– Подожди, матушка, подожди, голубушка, все сложится к ладу, – повторит курочка, но и того достаточно утешиться.

В срок и на сей раз легко, как выдохнула, родила Васса девочку, Маремьяной назвала, как свою удачливую старшую сестру. По святцам, опять же, это имя подошло. Третий ребенок за три года, не повезло Вассе, не в материну породу, не в Акулину удалась, часто рожает. Девчоночка Маремьянка нормальная родилась, хорошая, не рыжая и не маленькая. Но Кондратий опять прибил – зачем не сын! Синяки у Вассы по всему телу, даже под глазами. Как в народе говорят, разве только печкой не лупил жену. Свекровь хоть и останавливала, все одно не остановила.

Покрестили дочку в церкви, Кондрат угомонился, дома стало тихо – относительно. И садиться, и ходить Вассе уже не больно. Маремьянка молоко хорошо сосет, жадно, но животик у нее дует. Выживет ли? Ее старшие братики с неба смотрят, машут ручонками, зовут… Может, мамку зовут? У Вассы много молока прилило, на трех младенцев хватит. А ведь после первого даже грудь перевязывать не пришлось, не было молока. Знак? Соврала курочка об избавлении, похоже.

Пошла Васса на берег: надоело ждать, утопиться хотела, хоть и грех, но что страдать-то! Подряд четыре уже года ждет. Хватит поди?

Идти не далеко, но не сказать, что близко. Прямая дорога по заболоченным местам, там осокой изрежешься, пока дойдешь, а зачем лишние страдания? Если через луга вдоль кустарника по хорошей дорожке, получится чуть не на две версты дальше, а она еще слаба, да и девчонка руки оттягивает. Но в последний же раз на мир божий глядит, последний раз земную красоту видит. Если и устанет, впереди вечность, надоест, чай, отдыхать-то в райском саду! Потому что преисподняя не для Вассы с дочкой, тятенька разъяснял! А православный батюшка из церквы Балабановской всей правды не ведает, напрасно преисподней пугает. Может, и нет ее, преисподней? Там, впереди, большой цветущий луг, кони, небо лазоревое, как на тятенькиных иконах. И два ее сына-младенчика.

Высокий иван-чай отцвел, нежная луговая лиловая герань отцвела, одни попы стоят, солнцу не кланяются, прекословят солнцу. Много позже попы станут самым известным полевым цветком и назовутся ромашками. На них будут гадать о любви, обрывая язычки-лепестки (любит-не любит) даже городские барышни, но это Вассе не интересно. Она больше других цветов любит маки, а маки, хоть и красивы, так что глаза закрывай, но быстро сгорают.

Идет Васса, держит ребенка у груди, а луга вокруг скучные. Сухие луга, местами выжженные зноем.

Пришла на берег: Волга желтенькие свои волны мелко так сыплет, сухой плавник на берегу валяется да чертовы пальцы в цвет песка. Если их все, не поленившись, соберешь и спрячешь, черт придет за ними, за отдачу желание исполнит. Васса увлеклась, начала чертовы пальцы собирать, гладкие, приятные к ладони. Так и успокоилась понемногу. Маремьяна засмеялась у нее на руках, Васса опустила дочку на песочек, волжский, мяконький. Тут и курочка пестренькая похаживает рядом, мелкие камушки клюет, да усмехается во весь клюв:

– Куда? Куда?

Поняла Васса, что дочка ее Маремьянка выживет из младенцев, а похоже, и у нее самой, у Вассы, судьба сложится. Вон сколько желтых чертовых пальцев Волга принесла на отмель – к счастью. Ласточки-береговушки так радостно голосят на той стороне, что здесь в ушах звенит, хотя Волга широкая.

Подумала – нешто из-за мужа, дурака такого, топиться? Дочку губить? Может, заберут его в солдаты, в конце концов? Ведь взяли ее, рыжего недоростка, потому что Кондратию жребий грозил – в солдаты. Что-то у них, у царя с советниками, со жребием замедлилось, но не отменилось же насовсем? Будет избавление?

И пошла обратно домой, потихоньку. Мимо отцветшего иван-чая, выпускающего пушок семян, мимо попов, а вот и лазоревые колокольчики – надо же, не заметила их, пока к Волге шла.

Пестрая курочка за ней скачет, чуть ли не в щиколотки клюет, подгоняет.

Помогла курочка.

После Покрова дня забрали мужа Кондратия во солдаты. Свекровь голосила, аж кринки с молочными скопами[3] в подызбице[4] лопались. Свекор запил с широким размахом, да так, что неделю после лежал, покряхтывая. Одна Васса ни слезинки не уронила. А уж как Кондратий ушел, работала в поле наравне с иными мужиками, хоть и маленькая, да двужильная.

Прощаясь, муж расцеловался с родителями, а Вассе только поклонился, и то по обычаю, не низко до земли, так, формально. Да и наплевать! Забыла, когда целовались, нечего начинать.

Не любила Васса свою дочку. Старалась, богу каялась, а нет – не любила, не к сердцу девчонка пришлась. Маремьянка уродилась в отца: лобик низенький, волоса темные, брови прямые, густые, как углем проведенные. И упрямая, визгливая. Ленивая, опять же. Дед с бабкой души во внучке не чаяли, чем Васса и пользовалась, часто оставляла дочку со стариками.

А и то, все на ней: свекровка сдала здоровьем, после того как сына в солдаты забрили, куда и сила девалась. Работников-батраков нанять и рассчитать, проследить за работой, овин снопами уставить, за обмолотом глядеть – все Васса. Женская работа: лен мять, прясть, новины белить – никуда не девается, само собою. Со старика свекра какой спрос в работе, он и раньше был ни при чем, даже на мельницу не ездил с зерном или масло давить, как другие порядочные хозяева.

Сноху Вассу родители любят. А что не любить, если она хозяйство на себе тащит? Старший сын со старшей снохой отделился, к старикам носа не кажет. Другой-то помощи, окромя нее, нет. Вот Васса и справляется. Вместе с батраком вкалывает. Забыла, как обед варить: некогда. Старуха парит в печи одни и те же щи каждый день, они у бабки портянкой пахнут почему-то. Разве на праздники Васса кухарничает, блины печет или хлеб из пшеничной муки, не то пряженцы состряпает. Потому что на праздники всем хочется вкусно обедать! За день до праздничного стола Вассу от всякой работы освобождают, только пеки и вари. И это отдельный, свой праздник для нее.

Как-то перед днем Петра и Павла, в начале сенокоса, выдался Вассе часок-другой, подхватилась в лес по ягоды. Не себе, по барщине еще. Июль, венец лета. Идет по лесу, не нарадуется: сосны звенят, кора рыжая горит на них под косыми лучами. «Как лучам прямо течь, если у сосен кроны богатые? Пока эти ветви огромные обогнут, скривятся солнечные пальцы, как у крестьянки на жатве», – думает Васса. Бабочки летают, красавицы, птицы в лесу перекликаются, цветы белые высокие и душистые под ноги бросаются.

Малинник-то Васса сразу выбрала дочиста, медведю-батюшке ни ягодки не оставила: она всякую работу справляла быстро. Полное лукошко набрала, отстала немного от баб и девок – те еще и половины не сложили, да и прилегла на опушке, где трава низкая, мягкая. То ли спит, то ли так, грезит наяву. Видит: идет мужичок, махонький, как она сама. Шапку снял зачем-то, а на голове не волосья, а бурый мох.

– Это ты, что ли, хозяин? – сквозь дрему спрашивает Васса, догадывается, что хозяин и есть, то есть леший. Тут бы испугаться, леший любит морок наводить, крестьян пугать, но по такой жаре-истоме и пугаться-то лень.

– Спи, матушка, отдохни, – ласково отвечает мужичок. – Вот родишь мальчишку, будет у тебя иная жизнь, сладкая. Девчонку тоже можно, но с той девчонкой у тебя проблемы будут. Смотри, думай, кого рожать!

– Как же я рожу, – протестует сомлевшая Васса, – если мужа в армию забрили?

Проснулась, как из омута вынырнула. Слышит, смех из леса катится, громкий, дразнит.

Задумалась Васса. И то сказать, надоели ей мужнины родители. Не то что обижают, но больно уж на мужа похожи. Как бы ни любила Васса свекровку, а все не в своей воле. И зашло ей в шальную рыжую голову: родит мальчишку, все по ее будет. Июльский зной еще не так дурить умеет.

Сенокос подступал, а за ним уже и рожь поспевала – надо жать да в скирды складывать. А там уж и овес. Овсяное поле гладкое, белесое – хорошее и послушное поле. А ржаное – красивое, если о красоте думать. Колосья во ржаном поле золотятся выпуклые, граненые, а меж ними словно небо плеснуло – васильки до горизонта, до межи. Но васильки-синяки – это плохо, если думать о пользе, васильки – это сорняк. Васса, конечно, думала о пользе, но все же любовалась пролитым в поле небом.

Хлеб в этом году уродился богатый. До Покрова дня не передохнуть будет, свекровка наказала: найдешь работника подходячего на пару месяцев – договаривайся. Со стороны посмотреть, так это – воля вольная. Работника самой нанимать! Но это если со стороны.

У них хозяйство, благодаря Вассе, стало справное, одного работника уже мало. Барщину-то никто не отменял, на барщину надо ходить, хоть самому, хоть батрака выставлять. На своем поле хорошо, если два дня в неделю успеешь поработать, а то лишь в воскресенье можно выбраться. Или ночью. А если дожди? И тут уж Васса последняя в очереди за волей: сперва барская воля, после свекровкина, а в самом хвостике Васса. Свою волю выказать некому. Или нанятому работнику? Хорошего работника на малый срок не найдешь, все хорошие нанимаются на сезон, с Егорьева дня до Покрова.

Начался сенокос. Обрушился зеленым душистым ливнем. Два надела своих плюс барские. Двух новых работников все же нашли, наняли в помощь старому, что был у них с весны. Одного пришлого из Вологды – это Васса постаралась. Другого, убогого, свекровь-матушка в своей же деревне сыскала.

Полосы для сенокоса, известно, по жребию определяют, каждый год хозяин на новом месте работает. На это лето свекор вытянул плохой жребий, луг им достался далеконько, чуть не за десять верст от дома. Да по закраинам наделов малые кусочки, где косой не размахнешься, не пойми, как и скосить. Свекор на печи лежит, ноги больные греет, свекровь печь растопляет, обед «с портянками» готовит. Васса с работниками отправилась косить. Чем туда-сюда бегать десять верст по кочкам, лучше в поле ночевать. Ночью к ней сызнова давешний мужичок-лесовичок подступает – снится или взаправду, непонятно: роди да роди мальчишку! Дескать, будет тебе счастье!

Васса спит вполовину, даже шалашика себе не устроила, лицо платком накрыла от комарья – и хватит. Изнурило жаркое июльское пекло, пауты искусали, только ночь и дает вздохнуть. Все обрадовались передышке от зноя: кузнечики стрекочут громче, птица иволга мяукает внизу у ручья, трава над лицом шелестит, распрямляется.

Звезды наверху не светят – лишь угадываются в небе сквозь ткань платка, вот какая ночь светлая.

Прикатился, подвалился кто-то рядом, вязко обнял, как стебли травы обнимают ноги и плечи, шепчет, уговаривает – или это ночь шепчет? Жарко. Платок на лице не дает увидеть – кто. Васса не понимает, спит или нет. Устала за день работы, уморилась от зноя, умаялась от думок всяких, печальных большей частью. Сейчас отдыхает, получувствует, полуслышит. Словно сама мать-сыра-земля входит в нее, отвечает на ее оцепенение мужским объятием, сладким, крепким. Весомым, как земной пласт, духовитым.

Очнулась Васса от дремы, вскрикнула, заборолась – а и нет никого с нею рядом, никто не обнимает. Приснилось!

Однако в конце сентября, когда уже и яровые поля убрали, и лен почти весь оттеребили, только молотить осталось, ну это до Рождества, если не дольше, почувствовала Васса, что затяжелела.

Пошла в лес, упала на колени на глухой, желто-багряной от осени полянке, где густая увядающая трава особенно мягка, взмолилась к хозяину:

– Что же ты сделал со мною! На грех подбил! А ведь добрым рядился, помощником! Как теперь со свекрухой разберусь? Муж-то в солдатах! Куда мне это дитя? Незаконное…

Не ответил хозяин-леший, стыдно ему, поди, сделалось. Даже гуси-журавли с неба не откликнулись, рано им еще перелетывать. А что курочка трехцветная не выглянула – это неудивительно, она обычно от дома далеко не отлучается.

Можно было попрыгать с невысокой кручи в овраг, можно было накопать и заварить калган-корень… Есть разные способы сбросить ребенка, но Васса решила принять судьбу как есть. Она не стала таиться, сразу призналась свекрови. На свекра наплевать: как лежал на печи, так и лежит, сейчас вовсе не сползает. Слышит ли что, нет ли – не поймешь. Все одно, решает свекровь, как скажет, так и будет.

– Порадовала, сношенька, матушка, нечего сказать! – завела свекровь, оглянулась на лежанку и бросила причитания, перешла к делу.

– Живи как обычно, пока не родишь. Будет мальчишка, придумаем что-нибудь. На мальчишку надел возьмем, хозяйство укрепим. Никто в деревне не пикнет, всем рот заткну, ты меня знаешь. Но если родится девчонка, извини! У тебя уже есть девчонка, куда нам еще один рот. На девок землю не выделяют. Хоть и жаль мне тебя, но деваться некуда.

– Это парнишка! – твердо отвечала Васса, помня про мужичка-лесовичка. – А грех свой отработаю. И отмолю, – добавила неуверенно.

– Да наплевать на грех-то! – махнула рукой свекровь. – Разберемся! Не чужие, чай. Но смотри, не подведи!

– Знаю, – отрезала Васса.

Она уставляла овин тучными колкими снопами, надеясь, что от тяжелой работы и подъема внушительного груза на второй уровень овина скинет ребенка «ненарочно», но не скинула. Она молотила рожь и овес на гумне неподъемным цепом, не досыпала ночи, по утреннему морозу веяла зерно, как мужчина. К святкам беременность уже было не скрыть, но свекровь не подвела: заткнула досужие рты.

Младшую сестричку Вассы Ефросинью родители успели выдать замуж, пока еще слухи не пошли по окрестным деревням. Иначе бы Васса закрыла сестричке дорогу. Люди скажут: коли старшая дочь избаловалась, гуляет солдаткой, то и младшая такой уродится, нестойкой, значит, по женской части. Успели Фросю окрутить, бедолажку, но это еще когда было! Это еще только-только как Кондрата забрали, ирода.

В феврале отелились две коровы из трех, теляток взяли в избу со двора: холодно. Пестрые черно-белые телята тыкались в Вассу бархатными носами, словно говорили:

– Где твой сынок? Давай его сюда! Поиграем!

Васса смеялась, гладила теплые розовые уши телят, просвечивающие под скудным зимним солнцем, обещала:

– Скоро, скоро!

Стайка кудрявых ягнят согласно мекала у двери, даже курицы, запертые досками под столом (их тоже от морозов взяли в избу), кудахтали:

– Куд-куда сынка дела?

Конец зимы отметился лютым холодом и ветром. Все скотьи дети, вся птица ночевали в избе. Даже кошку не гнали из сеней. Хотя это лукавое замечание, кошка сама ухитрялась просочиться в дом, устроиться в тепле, спрятаться. Хозяева делали вид, что не замечают, или не замечали на самом деле, но кошка к счастью. Счастье и то, что лошади зимой не ожеребились, а то еще бы жеребятки в избе добавились!

Пол хоть вовсе не мой. Его и не мыли. Васса подсыпала соломы, часто меняла ее. За то свекровь ворчала, что не напасешься, мол, на корм скоту не хватит соломы порубить, крышу придется разбирать. Васса пропускала мимо ушей: и сена, и соломы на эту зиму заготовили с достатком. А крыша у них дранкой крыта: свекровь от скуки брюзжит.

Топили густо, по два раза в день. От черного дыма болели и гноились глаза у всех: у людей и животинки.

Свекор на лежанке кашлял все натужнее. Васса, как ни нуждалась во сне, а пару раз за ночь выбегала на двор отдышаться, ее тошнило от чада. К утру изба остывала так, что скинь с себя овчину и обледенеешь. Даже тараканы не плодились-не множились, уважали мороз. Мир замер от холода, замолчал.

И семья молчала, но замерла в ожидании не тепла, а родов Вассы. Свекровь совала снохе лишний кусок, шептала:

– Не подведи!

В ясно-голубом от подтаявших лужиц и проснувшегося неба марте Васса родила. Быстро, нетрудно. Свекровь даже не успела, следуя обряду, распахнуть затхлые сундуки со спрятанным добром, не успела отворить двери – чтобы родильнице было легче, чтобы «нутряные» ее проходы отворились. Родила Васса, да.

Девочку.

Синицы тенькали в кустах за окном, тени синели на осевшем снегу, нежные, остренькие и девственные сосульки стремились воссоединиться с землей. Солнце над избой вдохновенно играло прощание заре, обещало раннюю весну.

А Васса на второй день после родов, едва встав с постели, собралась к отцу с матерью. Выхода не было.

Как-то примут в родном дому? Что скажут соседи – наплевать, но если управляющий начнет кочевряжиться? А и ладно, боялись мы его!

Свекровь не корила, молча собрала часть приданого невестки. Васса и не просила бы все приданое, знала, что виновата. Мало что незаконный ребенок, но девчонку ведь родила! Бесполезную, без надежды на земельный надел. Больше того, помимо части приданого (какое там богатство: плошки да подушки) свекровь дала сани с лошадью: доехать до родных. Не обняла на прощанье. Иначе странно было бы.

Странно и то, что задержала невестку еще на неделю: поправиться после родов. Васса удивилась и растерялась: как расплатиться со свекровкой? Признательность, бескорыстная, оказалась незнакомым и сильным чувством. Мучительным. Однако Васса решилась подождать: не хотела рисковать ребенком, родившимся шустрым и жадным до этого света.

Она боялась смерти младенца, ведь в девчоночке была живая душа: успели окрестить!

Из семьи мужа в крестные пошел лишь совсем дальний родственник по понятной причине: нагулянный ребенок-то. Да и наплевать! У незаконных детей – два ангела хранителя. Поскольку всякий незаконнорожденный людьми обижен, за ним дополнительный пригляд сверху, с небес; две судьбы у него. И крестным, восприемникам таких детей, на том свете тоже зачтется! Так что свояк свекра Иван сто грехов с себя снял.

А еще говорят, удача двойная в таких случаях даруется, потому в крестных недостатка нету. Подарки, правда, плоховато дарят своим восприемышам из незаконных: подарки-то родители, люди, то есть, оценивают. А благо дают высшие силы, которым подарки неважны. Им молитвы подавай, а молитвы – что ж – они бесплатные. Однажды появившись у купели, крестный дочери Татьяны больше не проявлялся, решил, что сделал достаточно для обретения своего удвоенного счастья. И Васса о нем забыла.

Уехала с новорожденной, укутанная теплой меховой овчинной полостью. Оглянулась на оставленный дом, раз или два, и принялась строить планы на позднюю весну: как бы уговорить маменьку Акулину Гавриловну посадить побольше гороха и поменьше льна. Сколько льна посадить, решала Акулина, а не отец.

Тут бы, в родительском дому, и полюбить (пожалеть – по выражению того времени) Вассе свою незаконную дочку, раз уж первую, Маремьяну, не смогла, но почему-то с любовью-жалостью сызнова не складывалось.

Не то что-то было с девочкой! Неправильно! Не так смотрела, не так гулила. И курочка, заветная пестрая курочка Вассы, пропала сразу после родов, еще в мужнином дому.

Первенца Маремьяну – взрослая уже была девчонка-то, шестой год шел, оставила у свекрови – пока; свекровь просила. А дальше как сложится. У родителей мужа дом неплохой! Расставаться с дочкой жаль, но ведь там хоть какой, но достаток светит.

Забегая вперед: сложилось не так чтобы хорошо, характер у ребеночка не задался, и через год Маремьяну отправили к Вассе и ее родителям; ничего, что сын в солдатах и никакой кровиночки в доме не осталось. Напомню, что старший сын, брат Кондратия, как отделился, так и бросил с родителями якшаться. А может, свекрови Вассы надоели пересуды однодеревенцев, и она решила обрезать линию с неверной женой, надеясь на другую судьбу для сына.

Ошиблась свекровь. А свекор вскоре уснул на горячей лежанке, навсегда.

Кондратий так и не вернется домой. Рассосется, рассеется в необозримом пространстве Российской империи, ухитрившись «не выписаться» из солдат. Скорее всего, он жил где-то (по своему желанию) «в запасе», то есть должен был явиться в полк в случае войны. Скорее всего, нашел себе гражданскую жену, возможно, повенчался фиктивно второй раз. Так случалось, часто. Если не находились бдительные новые соседи, не искали концов, человек мог счастливо прожить свежеиспеченной незаконной судьбой. Если везло.

Кондрату, судя по исповедным росписям, везло. Его жена Васса аж до шестидесяти с лишком лет числилась по документам солдаткой, не вдовой. Хотя срок службы мужа давно вышел. Где окопался Кондрат – неизвестно, он же не подлежал переписи по крестьянскому сословию как солдат. Отслужив, наверняка перевелся в мещанское сословие. А у меня данные только по крестьянам. И Вассу как солдатку не отметили бы в «крестьянских» исповедных росписях, кабы после смерти родителей у брата не поселилась и не стала записываться однодворкой «при брате». Очередную загадку выдают старые архивы.

Уезжает Васса. На санях, шаркающих по талому снегу. С новой девочкой. С частью старого добра.

Свекор в прощании не участвовал, даже фигу с лежанки не показал. Да и свекровь не вышла провожать на крыльцо. Ладно, как сложилось. Васса считала, что свезло. И была свекрови благодарна. За все.

Акулина заблажила, когда сани-розвальни с дочерью и нагулянной внучкой заехали на двор. Но заблажила дежурно, без огонька, словно только и ждала, когда муж выглянет, скажет свое:

– Угомонись, матушка моя!

И выйдет встречать, разгружать сани. Хотя что там разгружать-то!

Что врать, Васса знала: родные примут. Больше того, примут с радостью. У родителей беда, барщину некому работать. Старшая сестра Маремьяна давно уж в другой семье и не в своей деревне. Ее быстро сосватали, красоткой уродилась: высокая, дородная (лишние юбки не надо было под свадебный наряд напяливать), коса пшенично-русая до пояса. Серьезная молодуха, а не покатушка, как Васса. Что до работы: и сама Акулина, и ее дети на работу жадные, по всем деревням эта слава прокатилась, хорошую службу сослужила при сватовстве.

Больший брат Михайло тоже не помощник. Женился поздно, лет в двадцать пять, и сразу же отделился, сваты помогли молодым новый дом выстроить.

С Михаилом вот еще какая закавыка. К огорчению Акулины, как она ни пыталась приучить сыночка к православию, прикипел Михайло к старой вере: за отцом последовал. С шестнадцати лет перестал к исповеди в великорусскую церковь ходить, но регулярно вместе с отцом навещал наставника по вере, по их Спасову согласию. И женился на девушке из старообрядческой семьи. Семья справная, что и говорить, богатая. Подсобили молодым, да еще хорошее приданое за невестой дали. Но стоило Акулине один раз отказаться (по недомоганию!) прийти на праздник в их моленную при доме, сваты перестали звать ее в гости. Ну как так-то? Не по-людски…

Свекровь Акулины, бабка Анна, давно уж убралась в горний мир плести венки из небесных колокольчиков пальцами, вернувшими себе былую гибкость. Оно и понятно: совсем ведь старая, к семидесяти годам клонилась. Племянник малоумный вперед нее ушел, с младенчества хворый был. Малоумные редко задерживаются на этом свете – тому свету принадлежат от рождения. Младшую Ефросинью выдали замуж девятнадцати лет: она была даже краше старшей сестры Маремьяны, выше, дороднее.

Почему Васса такой махоткой уродилась, уму непостижимо! Однако же успела погулять на свадьбе сестрички: еще не была в беззаконной тягости.

Но о родительских невзгодах. У Акулины с Сергеем временно, пока царь не переписал бумаги в согласии со свежими деревенскими новостями, оставалось тягло на старшего братика Михайлу: надел земли и выплаты, какие положено по барщине. А еще прочие подати царские-государские. Царские казначеи до сих пор не слышали, похоже, что Михайло женился и отделился, хотя много времени прошло. Разве барин не написал царю-то?

Вдобавок оставалось тягло на тятеньку. А тятенька Сергей Силуанов, даже если отнять пять волшебно прибавленных в казенных бумагах лет и судить по-честному, плохой работник уже: ноги болят, спина болит, особенно к дождю и осенью. А еще добавилось выплат из-за новенького братика, из-за Шурки, что родился у маменьки уже после того, как Васса замуж вышла. Родился Шурка в том же месяце, что и первенец Вассы, умерший при родах.

Три тягла (тятенькино, Михайлы и Шурки) – это хорошо, это значит, три надела. Три нарезанных, пусть неудобно, полосками, в разных местах, далеко от двора, но целых три! куска пахотного поля. Там можно сеять рожь и молоть ее на муку, на хлеб для всей семьи. Можно сеять овес на продажу. Сеять «бабью выручку» лен – на новины, на одежу семье, на утиральники-полотенца и на продажу в бабью долю, ничью больше, ни-ни! Мужчин доходы ото льна не касаются!

А еще три – тоже неудобно нарезанных, но на это наплевать! – участка для сенокоса. Раздолье!

Правда, работников в семье вовсе нет! Шурка-подросток, что ли? Ему двенадцать стукнуло, но маленький, тощий, как комарик: того гляди, ветром переломит. Батраков нанимают, конечно. А ведь это деньги. Не лишние! Наружу, из дому.

Так что Васса оказалась весьма кстати. Она шустрая. А уж на работу самая жаднющая из всей семьи!

Малолетний братик Шурка порой, оговариваясь, называл Вассу маменькой, как Акулину. Со стороны, конечно, чудно – две матери, что ли? Но оно и по возрасту подходило: дочка Вассы Маремьяна, в честь старшей сестры названная, не намного младше. Да и возилась Васса с Шуркой больше, чем Акулина. Той не успеть – медленно стала поворачиваться. Едва успевает стряпать, а скотину обряжать Васса помогает все чаще. Тяжело Акулине кадушки с водой таскать, коровушек поить.

И так хорошо у них все пошло, когда Васса в родную семью вернулась, так споро, да складно, что Акулина и нарадоваться не могла. А если кто про Вассу дурное говорил – так некогда слушать-то, хозяйство на руках!

– Дочушка, матушка моя! – говорит Акулина.

«Матушка» – это ласкательное слово. Оно годится и для младшего, и для старшего, и для женщины, и для мужчины. Объемное, обнимающее слово. Всякому, когда он слышит «матушка», приятно делается от этого особого, обращенного к нему необычно ласкового сочетания звуков. Певучая купеческая и крестьянская речь с «оканьем», стяжением гласных, «матушкой» и другими милыми речевыми формулами частично сохранялась в Рыбинске и окрестностях почти до конца XX века.

– Дочушка! Все у нас хорошо как никогда, – продолжает мать. – Даже хлеб этой весной не покупали, своего хватило. Соломы хватило, а ведь когда такое было? Я же слышу, как домовой играет под печкой сосновыми шишками! Это наш домовой! Уходил, как ты замуж вышла в другой дом, а сейчас вернулся. Вот, играет, радуется, прибыток в дом залучает. Да только это ненадолго. Счастья долго не бывает. Прошу тебя, когда мы с отцом уберемся с этого света, не оставь Шурку, братика! Ожени его, мы уже не успеем. А на старшего сына Мишуху надежды мало: отъединился от семьи. Да и отец успел его в свою веру окрутить, не помощник он мне, у него другие сейчас родители-наставники – духовные. Вера – дело важное, но ты как женщина должна о семье и доме вперед веры думать. Если что плохо, неправильно говорю, Бог меня простит. Он един, что в старой вере, что в нашей церкви, в той новой большой, что в селе Балабаново.

– Маменька, что за фигню вы несете? – сердится Васса. (Не знаю, какое слово использовалось в первой трети XIX века, но по смыслу «фигня» – самое то. А ежели «фигня», то – «несете». «Говорить фигню» – звучит плоховато).

Васса от весны до поздней осени сбивается с ног: родители – помощники так себе, брат Шурка не работник, считай. А на руках две дочери, хорошо, что старшенькая Маремьяна уже самостоятельная, но за младшей нелюбимой Татьяной нужен пригляд.

Маремьянушка всем хороша, не сказать, что красивая, но как гриб-обабок, боровой подберезовик – крепенькая, темненькая, здоровенькая. Не сильно пока еще вытянулась, но уже видно, что не недомерок, не как Васса. Одна беда: сердитая, словно зной июльский. Того гляди, младшую Татьяну изуродует, зашибет. Скажет, нечаянно. Вассе приходится мелкую Таньшу с собой на поле таскать на закокорках – за плечами. Спасибо домовым призрачным, что на поле следят за дочкой.

Лето выдалось жаркое и богатое дождями, точно как в том году, когда Васса Таньку носила. Потому и хлеб уродился сам-семь, если не сам-восемь. Едва откосили, как уже время рожь жать. А когда жать-то, если надо работать у барина? То же работать: жать-жать-жать. Только поздно вечером или в воскресенье идешь на свое родное поле. Не успевает Васса оборачиваться, хотя и Шурка помогает, по своим невеликим силам, и двух батрачек наняли – все одно, не успеть. Отец, к счастью, весной поле вспахал, пока ему в спину не вступило так, что не разогнуться. Даже посеять успел, а иначе бы Вассе пришлось. А ведь это нехорошо, если баба зерно сеет.

Маменька же… О ней и речи нет, маменька встает в три утра, скотину обиходит, печь растопит, обед сготовит – и все, лежит, устала. Нет сил у Акулины.

Лето щедрое; дворы в деревне разом поднялись и разбогатели, даже вдовицы с детьми малыми. Потому что деревенские вовремя сообразили нанять пришлых батраков в счет будущего урожая. Ну как сообразили? Бурмистр подсказал, Сидор Прохоров. Он мужик невредный. Разве что Придорожные отстали, а все от пьянства: три брата, дети их старшие, дед и бабка даже каждодневно пьют горькую. Кроме увечной сестры Домны, но она дурочка. А еще запольные Ниловы, но тем и сухари мочить лень, не то что в поле по темке до жары выйти. Так что всего лишь четыре двора на всю деревню остались как есть, бедняками. Возможно, надеялись на революцию семнадцатого года и последующую уравниловку.

Маремьяна помогает бабушке Акулине по дому, обед носит жнецам, иной раз и сама пожнет немного. Младшую Таньку Васса с собой в поле берет, хотя взрослая уже девчонка, и не надо Акулине так-то уж шибко за ней присматривать. А все из-за того случая.

Однажды Акулина решила подушки и перины выбить и просушить. Муж на дворе с лошадьми воркует. И девчонки там же играют. Только Акулина вытащила на перильца перед сенями всю постель, а тут курочка какая-то закричала, и так кричит, словно ее медленно режут.

Слетела Акулина с крыльца, как на ангельских крыльях, обежала двор. Смотрит, за новым сенным сараем, там, где двор кончается, старшая внучка Маремьяна младшую Таньшу в колодец пихает. Танька молчит, и Маремьянка ни слова, внемую дерутся. А на дворе пестрая незнакомая курочка кудахчет-надрывается, истошно, тревожно. Вскинула Маремьяна колдовские медовые глаза на бабушку, круглым плечиком повела и отпустила Таньку.

– Ты что же это, падеро, ладишь? – вскрикнула Акулина, и словно игла ей под грудь воткнулась. Под левую, где сердце.

А Маремьяна подолом хлестнула, и нет ее, не видно нигде.

– Одиннадцатый год девке, соображает ведь. Почти невеста. Что же это делается? Матерь Божья, заступница, научи! – шепчет Акулина. Страшно ей, томно. Но хоть молится божьей матери по православному обряду, а несет за печку в горшочке медовую сыту. Это проверенное средство. Древнее, дедовское, языческое еще подношение. Плещет сыту на пол – хозяину да кикиморе, спасибо им, что выручили! Спасибо, курочка, что прокричала вовремя!

Мужу Сергею Силуанову Акулина ничего не сказала, дочери не обмолвилась про страшное. Только когда отужинали, и можно было плошки убирать, обратилась к Вассе:

– Вот что, дочушка! Либо Таньку с собой на поле таскай, либо Маремьянку! Не останусь дома с ними с обеими. А лучше бы Маремьянку замуж готовить, сговаривать на следующие Святки. Неважно, что ей всего одиннадцатый год; заранее сговорим, пусть к жениху привыкает, будет девке о чем думать. Гладкая она, как ядром кормленная, не по возрасту. Я, вон, четырнадцати лет вышла, а была меньше и худей Маремьянки-то!

Мужу Сергею Силуанову и объяснять не надо было, он все наперед знает:

– Не туда глядишь, Акулинушка, – бросил. – Не от Маремьянки зло. Тебя нрав ее капризный пугает, брови нахмуренные, лицо неприветливое. Но по лицу не суди, моя лапушка, душа-то внутри!

Шершавую, что кора дерева, руку с распухшими суставами и искривленными пальцами положил на кругленькое плечико старшой внучки:

– Ничего, обойдется, Маремьянушка!

Акулина знала, какими нежными бывают порой руки мужа. Сейчас удивилась – почему он Марьяшу утешает?

Надо сказать, что Танька на Маремьянку похожей уродилась, тот же смуглый обабок-подберезовик, но повыше ростом, тяжелее, хотя тоньше в кости. И если Маремьяна выглядит сердитой, то Танька вовсе злой. Маленькая пока, но лютой силы в ней полно, как в пестром коршуне. Небольшая ведь птица, но того гляди бросится, исклюет.

Задумалась Акулина: прав муж или нет? Он часто бывал прав, она успела привыкнуть к тому, принимала все, что он говорил, не переспрашивая. Ну, или почти все.

Старшей внучке, считай, одиннадцать, младшей – скоро семь, но младшая крупная, она злее, гоношистее. Что, если муж прав? Как тогда? Обе девахи уже взрослые, по хозяйству помогают. Маремьяна с печкой вон управляется. И то, в прежние времена случалось, что девчонки такого возраста замуж шли.

Кто из внучек виноват, кто кого топил – неизвестно, но старшая есть старшая, значит, вина на ней, на Марьяшке. А если бы утопила Таньку?

Зачем только они по наущению мужа вырыли этот колодец на границе двора? Ясно, что летом ручей за оврагом почти пересыхает, до Волги далековато, но можно было из деревенского пруда брать воду. Мутновата, правда, но вода есть вода, любая в жажду сгодится. Но почему-то Сергей Селуанов запретил для питья воду из пруда таскать. Дескать, нельзя, если рядом скот пьет, а особенно ежели там убоину моют. А где мыть-то, если это ближняя вода? И белье там полощут, и по осени туши обмывают, когда скот режут.

В богатых дворах свои колодцы. У середняков обычно один колодец на несколько хозяев. Есть и на общей земле колодцы, но все они неудобно выкопаны, в лощине под горкой. Хозяйки ближних дворов фыркают, намекают, что это их вода, это им обязаны. Хотя по обычаю, колодец вне двора – всей деревне поилец.

Проще из пруда воду принести, из-под горки-то наверх тащить – плечи коромыслом оттянешь.

Вот в Эстляндии, говорят, избы так строят, чтобы из окошка можно было камешком в реку не то в море докинуть.

У нас Волга большая, не сравнить, как больше, чем любая река в Эстляндии! Но и жить подле Волги не всякой деревне выпадает. Вроде на Волге-матушке обретаешься, но воды не наносишься, далеконько будет. И то удивительно, что Сергей несколько раз за весну и лето сладкую рыбку к обеду ловит-приносит. На Волге же по берегам свои рыбари, артелью промышляют, берегут места, охраняют, да…

Так и пришлось Вассе брать меньшую Таньшу с собой на работы, хотя обидно: неужели дед с бабкой присмотреть не могут за такими-то большими девчонками? Правда, что ли, поскорее выдать Маремьянку замуж, от греха?

Но замуж выдавать не пришлось.

После Ильина дня, в августе, стало быть, забрели к ним страннички, направлявшиеся из Рыбинска в Ярославль, путем аж из Астрахани, почти от самого устья Волги. Акулина не пустила их на постой, не потому что муж не одобряет паломников великорусской церкви, а лишь потому, что сами в избе еле-еле помещаются! Но накормила, хлеба дала с собой. Грех ведь – хлеба не дать. В доме всегда найдется хотя бы горбушка. Странники лишние ломти продадут, нужное купят.

Странники остановились у кума старосты. У того жена была не то чтобы особо набожная, однако до храмовых историй любопытная; любила послушать, какие есть в мире монастыри, какие люди какие грехи творят, как каются. И дом у кума старосты богатый: пятистенок, с большой подклетью. Лучше, чем у самого старосты, потому тот и поет с кумова голоса на общем сходе.

Странники принесли с собою не только истории о монастырях и подвижниках, но и холеру.

Случалась холера и раньше. Лет десять назад, в 1830 году, и еще раз в 1832. По полтора-два месяца бушевала зараза, но то было в Рыбинске, туда холеру бурлаки занесли. Да, люди болели, даже умер кто-то в городе. В Рыбинске много народу, особенно когда по Волге караваны с зерном идут.

Тесно во временных жилищах бурлаков и крючников, много где и грязно. Один заболел, вот и весь барак заразил. Но до окрестных деревень зараза не доходила. Что сказать: в город было не въехать, не выехать из него. Оцепление ставили, солдатиков. Хожалые выискивали дома с заболевшими, докладывали уряднику, больных силком забирали в больницы. А из больницы мало кто возвращался, врачам-то доверять в такие времена опасно, лучше скрывать, что заболел. Дома, как известно, и стены помогают.

Однако на сей раз зараза распоясалась, разгулялась во всю Ивановскую. Сравнение к месту. Субботнюю ярманку перевели из Рыбинска в село Иваново. Да и не попадешь на ярманку так просто: не пускают народ, огорожено все. Прежде, на входе в село, заставляют помыть руки в чане с кусачим уксусом. Такие чаны не только что у дороги, но при всех входах на ярмарку – а их три! – стоят. Большие чаны! Запах от них за версту! К вечеру он, конечно, слабеет.

Теперь холера везде. Поселилась, говорят, едва Петровский пост закончился, хоть и скрывали от народа поначалу. Говорят правду или врут – неизвестно, – зараза через воду передается. Через колодцы, ручьи. Даже через Волгу-матушку! Если ниже по течению воду брать и недалеко от берега. А как брать не по течению-то? Это как, помилуйте? До истока чесать? А на сколько саженей надо отойти от мостков? Как? На лодочке?

Не только странники из Астрахани виноваты, легко переложить вину на пришлых, на чужих. Они через Рыбинск шли! Болезни из городов тащат, из скопления многолюдного. Ведь не только в Рыбинске, по всему уезду холера-зараза играет!

Как уже говорилось, колодцы в Копосово не у всех. Бывает, что один колодец на три-четыре двора. А в том конце деревни, что на горушке, и вовсе колодец на шесть хозяйств. Хороший, высоко срубленный, с журавлем, но один. Да хоть бы и свой колодец был, но дожди – а они в то лето обильными выдались – собираются на земле потоками, несутся по дворам, по хлевам, проникают всюду. Вода, она такая, дырочку найдет.

Не все дворы заболели. Полевые, всей своей большой семьей, всеми тремя домами вместе со скотиной, ушли в лес от заразы спасаться. Разве кошки дома на хозяйстве остались, те сами себе еду добывают.

Осень едва подступила, тепло еще вовсю гуляет, но грибы-ягоды-орехи уже в изобилии. В лесу легко выжить… И коровам с овцами найдутся некошеные поляны да перелески.

Свезло тем, кто на горушке построился, у кого колодец, пусть и один на все шесть домов, но глубокий. Те, кто живет на горушке, не родня меж собой, но всех их кличут Нагорными. Никто из Нагорных не заболел, даже малые детишки, что вниз бегали с другими детками играть. Вот повезло-то!

Семья Вассы заразилась. Не посчастливилось им. Все полегли, кроме Вассы: надо же кому-то ухаживать за болящими, обед стряпать. Отец хвалил ее, распростершись без сил на широкой лавке возле двери:

– Дочушка, не надеялся твоего вкусного варева отведать, а вон оно как привелось на старости лет! Готовишь на всю семью, как прежде, до замужества. Ох, как вкусно, ложку бы не проглотить!

Отец утешал ее. На самом деле он не мог есть. Уже не мог. Все съеденное и выпитое, хоть бы и глоток воды, тут же извергалось. У него даже не было сил залезть на полати.

Васса пыталась накормить отца жидкой гороховой кашей с поджаренными душистыми корешками, с хлебными сухариками. Вбивала в кашу куриные яйца для сытности – не ел. Намазывала отцу грудь и живот свежим пахучим дегтем – не помогало. Клала на живот мешочек с горячей золой – слышала, что так делают в городе. Порой Сергей впадал в забытье, бредил, звал жену:

– Акулина, матушка моя, ты здесь?

Изредка Акулина отвечала ему с другой постели:

– Здесь, Сергей Иваныч! Чего тебе, голубчик? – и тотчас словно засыпала.

Братец Шурка тоже утешал Вассу, хоть и выражался грубовато, ведь так проще скрыть нежность. Во все времена у мальчишек его возраста принято стыдиться проявлений чувств.

Братец тоже не ел, ни крошечки не мог проглотить. Но он был молодой, за него Васса не переживала. Ей самой немоглось, но болезнь Васса переносила легче. Потому что маленькая: в маленьком теле и болезнь небольшая, скоро уходит – не за что зацепиться.

По всем дворам жгли можжевельник – можжуху – от заразы. Душистый пряный дым пропитал округу, стелился по наличникам, порогам, скамьям у ворот, заползал в избы. Некоторые жгли сушеный навоз, этот запах развеивался быстрее. Васса же терла чеснок, оставляла его стружки в плошках на столе, на пороге, у окон, добавляла в еду и питье: на чеснок она надеялась больше, чем на летучий дым. Ей казалось, что зараза, как злой нечистый дух, испугается чеснока, учует, что тот стоит на пути в избу, и уберется восвояси.

Меньше чем через неделю стало ясно, что родители не выправятся. Первой уснула Акулина. Она давно уж не могла есть и пить, исхудала, сделалась прозрачной. Перед смертью помолодела с виду, почти похорошела. Отец сразу почувствовал, что жена ушла, еще и последний вздох Акулины не успел смешаться с дымом можжевельника из соседнего двора. Почувствовал, хотя лежал на другой лавке у двери. Позвал Вассу с Шуркой, и братику пришлось встать с постели, ухватиться за Вассу, чуть ли не повиснуть на ней, чтобы подойти к отцу:

– Дети! Уйду сегодня к вечеру! Жили мы с вашей матерью дружно, жалели друг друга; и уходить нам приличествует дружно. Ты, Шурка, сестру слушай! Пусть она тебе вместо нас с матерью будет. И пусть доживает не в келейке, а с тобой в дому как мать. Своего дома у нее нет, две девки, Марьянка и Танька, на шее висят. И главное: женись на этот мясоед – хозяйству помощь нужна, что же, Вассе разорваться, что ли, как жабе? Благословляю заранее, а она, сестра, пусть распорядится и сама одобрит твой выбор.

Отец не соврал, умер в тот же день, что и мать: позвала Акулина с собой, протянула прозрачную руку; а он жалел ее, еще с первого их общего дня, с первой ночи, с первой общей подушки. По тем временам – счастливая семейная история.

Вмешаюсь! Нехорошо автору вмешиваться, но хочется! Думаю, что Сергей Силуанов жалел – читай, любил – свою Акулину задолго до сватовства, не смотря на то что разница между их семьями была огромной. Неровня! Он из семьи обеспеченной, староверы не бедствовали, поддерживали друг друга, вели дела внутри своего согласия. Православные купцы в очередь выстраивались, чтобы попасть в бизнес к староверам, – Островский писал о том. Не станем лукавить, это он о тысячниках писал, но и крестьяне-староверы стояли крепко. Редко женились на «чужих». Невеста – напротив, небогата; приданое невелико, ее родня даже в восприемниках детей Акулины не отметилась: дарить нечем было.

Верю-верю в любовь с первого взгляда, возможно, так у моих прапрародителей и случилось. Хотя бы у Сергея! Но скоропалительно женились только «с отягощением»: невеста на сносях или барин решил срочно повенчать своих крепостных по ему одному ведомой причине.

То и другое – не случай Сергея. Акулина была бедна, мала годами и невинна. Жениху (даже если без памяти влюбился он в девочку из соседней деревни) приходилось ждать приличного времени, когда принято играть свадьбы. Обычно это мясоед. Скорее, зимний: с Рождества до Масленицы (а лучше на Святках, до 19 января, до Крещения). Реже осенний, между Успенским и Рождественским постами, потому что до Покрова дня, до 14 октября, некогда, работы в поле не кончены. А влюбиться можно было весной или летом – в иное время Сергей не увидел бы свою будущую избранницу, а если бы и увидел, не рассмотрел бы под тулупами-шалями.

Правду говорят, если кого позовет покойник, то одним попутчиком не удовлетворится, второй нужен. Второй стала Маремьяна, старшая и законная дочь Вассы. Она была сильной, красивой и здоровой девочкой, пусть и невысоконькая. Странно, что холера забрала ее, крепенькую, а не младшую приблудную стерву Таньку.

– Маменька, смотри, над дверью котеночек желтый! Дядя Сергей мне прислал! Мягонький котеночек, можжевельником пахнет, глазки у него синие, как ягодки… – в бреду бормотала Маремьяна, и жизнь облетала с нее цветочными лепестками: синими – василька, белыми – ромашки и красными, любимыми Вассой, крупными недолговечными опадышами – мака-самосейки.

Все быстрее бормотала Маремьянка, все несвязнее. Все беспорядочнее водила по накинутой комковатой овчине истончившимися руками, сделавшимися невыразимо прекрасными, золотыми в неверном заоконном свете, такими хрупкими и изящными, как у серафимов. Умерла она на следующее утро, после ухода родителей, хотя Васса поняла, что дочка уйдет, едва лишь услышала про котеночка.

Вернувшаяся в дом кикимора вела себя странно, можно сказать, истерически: после похорон и плакала, и смеялась. А на Таньку уронила пустую кринку. Ладно, что пустую: пожалела молока. Спасибо, что не в темечко: убила бы.

Деревня голосила, свозя родных покойников на кладбище, а хоронить велели на следующий день после смерти, без приличного отчитывания молитв. Это было горько. Деревня не знала (к счастью), что это не беда, а полбеды. Через пару десятков лет другая зараза войдет в рост, освирепеет и выкосит почти половину дворов. На кладбище покойников везти не придется, не разрешат на кладбище хоронить-то: закапывайте так, как скот, в общей могиле за лесом, с одним крестом на всех. Но та волна новой болезни (сибирской язвы) семьи Вассы не коснется, ее двор расплатится сразу и сполна уже сейчас. Хотя Васса к следующей эпидемии будет уже в таких летах, что и умереть можно, но до жизни останется жадна по-прежнему.

А пока она замедлилась на этом свете с младшим братиком Шуркой и нелюбимой незаконной дочкой. Старшая сестра Вассы, в честь которой назвала умершую дочку Маремьянку, далеко, они не виделись много лет. Старшего брата Михайла Сергеевича – что просить! Он и на похороны родителей не приехал, Васса не в обиде: осенью полно работы. Михайло торопится ржаные скирды на гумно перевезти, и если не обмолотить, то переложить в правильные копны. К нему в деревню холера не заползла, может, брат заразиться боялся. Не в обиде Васса, а все же непонятно, мог бы братец прибыть, хоть на день, хоть на общее отпевание… Разве что тесть его не пустил…

Младшая сестра Фрося-Ефросинья носа не кажет, пусть недалеко живет: боится, что ее свекор со свекровкой да муж-царь-государь прибьют лишний раз. И так ей за беспутную сестру-солдатку достается выше некуда. А ведь Фрося смирная, что недельный ягненок.

Эта напасть с эпидемией холеры длилась безбожно долго, почти три месяца. Первые-то нашествия холеры в 30-х годах – по месяцу, и то много казалось. Васса не догадывалась, как ей повезло, не знала, что грядут иные болезни, другие эпидемии и совсем отличные сроки по несколько лет карантина. А если бы и знала, ничего бы не сделала, жила бы по-прежнему: много хлопот, успевай крутиться!

Появились новые бранные слова «холера» и «зараза». Они звучали оскорбительнее и ярче привычного «падеро» (падаль), хотя правнучка Вассы – крестная моей мамы – много позже, в XX веке, предпочитала использовать в речи старое доброе «падеро», обманывая меня со значением. Дескать, это слово означает «плохую погоду». Однако грядущая оспа не оставила после себя слово-ругательство. Почему? Язык избирательно прихотлив.

После смерти Маремьяны (напомню, что хоронить следовало на другой день, и Васса успела бы за ночь сшить гробовой подвенечный наряд для ушедшей дочери, едва успевшей заневеститься, но не из чего было шить) свекровь, мать Кондрата, словно отстегнулась. Она тоже не явилась на похороны. Васса не судит, понимает, что свекровь холеры боится.

Прежде иной раз свекровка давала о себе знать, деревня-то ее не за тридевять земель! Гостинцы внучке присылала. Приветы передавала с оказией. Даже лен, пасму-другую, невестке подкидывала, чему Васса на первых порах удивлялась, но хорошенько вспомнив мужнин норов, удивляться отставала.

Кондрат жив, в солдатах по сию пору числится, хотя на побывку в родной дом не является. Сказывали доброхоты, что видели его в Рыбинске, в трактире на Крестовой улице, главной в городе… Даже не приехал жену поучить, когда она Таньку пригуляла, хотя всякий на его месте первым делом помчался бы драть косы неверной. Значит, и не любил ее вовсе! Обрадовался, что освободился от жены.

Видать, солдатик Кондрат новую жену обрел – по сердцу, не по венцу. «Долгие» солдаты частенько дважды венчаются, да и солдатки тоже – если повезет далеко от дома уехать или сговорчивый поп подпишет брачный обыск, не станет доискиваться прежней судьбы.

Кондрат так и не вернется в свою деревню, а по документам не определить, сколько он прослужил, когда демобилизовался. Где пристроится после увольнения от службы – даже родители не узнают, умрут к той поре. Васса до шестидесяти лет будет числиться солдаткой по исповедным росписям. Почему? Очередная загадка.

Ежели по букве закона, по «бумагам», то до шестидесяти лет Кондратий – служит. К этому возрасту явно не солдат. Но кого будут держать в армии на обеспечении до шестидесяти, до старости – по тем временам?

– Что, братик, будешь жениться зимой? – спрашивает Васса, хозяйка в доме своего брата Шурки, что на семнадцать лет ее моложе. Братику-то еще восемнадцати нет, какой из него решальщик.

– Как скажешь, сестрица! – Но глаза у Шурки засверкали. Васса сразу обо всем догадалась.

– Влюбился? В кого? У нас в деревне? Как? Когда?

Очень Васса уважала, когда влюблялись и женились по любви. Ей не довелось, маменьке не довелось, но для Шурки она постарается, если брат взаправду влюбился! Шурка ей роднее некуда: выпестовала мальчишку. Она чувствует даже, когда у него в животе от голода или тоски забурчит, пусть Шурка в поле, а Васса в избе.

– Анна Осипова, Залужная, – опустив глаза, ответил брат Александр Сергеевич.

Это был плохой выбор. Бедный двор, хозяин пьет, долги накопил, и не только мировые. А хозяйка, махнув рукой на хозяйство, гуляет. Может, Анна и пригулянная: часто хозяин ее мамашу за косы таскал, лбом о порог колотил. Лоб у жены оказался чугунный, даже синяки не всякий раз проявлялись.

Ясно, что порядочного приданого за Анной не стоит ожидать.

– Хорошо, – согласилась Васса, ухитрившись не вздохнуть с укоризной, – если тебе понравилась. Понравилась?

Шурка смущенно кивнул и покраснел как маков цвет.

Где они стакнулись? В поле? На гулянии или на супрядках? На гумне, пока всеми дворами молотили сообща? Ну, выбрал и выбрал. Своего ума не вложишь!

– Если тебе понравилась, поеду сватать!

Ей-то выбор брата не понравился совершенно, но невеста еще молода, едва семнадцать исполнилось, на год моложе Шурки. Можно будет воспитать сноху по-своему, приладить ко двору. Васса надеялась, что сговорится со сватами на не совсем уж позорном приданом.

Свадьбу сыграли на Святках. Скромную. Сваты не обеспокоились гулять широко, а уж Васса и подавно. Приданое плохонькое, хуже, чем сулили, но Васса догадывалась, что обманут. И то удача, что постель дали: перину да две подушки пуховые; мягкие, но скверно высушенные, пахло куриным пометом от подушек. Зато приложили отличную чугунную сковороду, большую, на всю семью хватит жарева с такой-то.

Молоденькую невестку Васса обласкала, не гнобила. За то та в рот ей смотрела и сразу начала звать «маменькой».

– Какая я тебе маменька! – шумела Васса, а невестка, чуть не в два раза выше нее, кланялась и улыбалась. Она быстро сообразила, что Васса может шуметь-кричать, но так-то – добрая. Анна, невестка, еще года в законном браке не прожила, как прикипела к «маменьке»-золовке пуще, чем к своим родным. А у Вассы характер простой: кто ее любит, тому она любовью и отвечает. Зажили душа в душу. Опять же, Вассе радостно: она сделалась большухой в доме. Значит, решает, кому что делать всякий день, а главное – готовит для всей семьи. Ах, как же соскучилась она по стряпанью!

Одна беда – дочка Таньша не радовала. Счастье, хоть стали записывать ее в духовных росписях по имени мужа Вассы Кондратьевной, а не Ивановной по крестному. Авось, и деревенские привыкнут к «законному» отчеству.

Все в дому гладко, как выскобленный стол, ровно. Васса, жадная на работу, братик Шурка, мастер на все руки, послушная исполнительная невестка Анна, новенький ребенок братика: девочка, родившаяся почти в срок (эх, не через девять, через восемь месяцев после свадьбы, но пусть глаз выльется у того, кто считает). Девочку назвали Вассой, в честь сестры-большухи. Самой Вассе хоть и лестно, да неважно – всяко могли назвать, всяко будет любить племянницу!

Дом до самого верха крыши, до надежного тесаного конька наполнился любовью, работниками (наемными, в том числе, ну так что же!). Семьей настоящей наполнился, дыханием счастливого будущего. Коровы уже две на дворе, телка, лошадка.

Но Танька! Эх, Танька!

Пока жива была старшая сестра, нелюбовь незаконнорожденной сосредотачивалась на ней. Но Маремьянушку унесла холера, и Таньша завела не любить всех родных поровну. Васса горевала о первой дочери, стыдилась, что напрасно обвиняла ее в той драке у колодца: ясно теперь, что не Маремьяна виновата, ну, или, по крайней мере, не она начала свару. Молилась Васса о дочери перед сном, не забывая также перечислить имена всех, кого надо помянуть.

Время шло: Васса не стала забывать или горевать меньше, но хозяйство! Поминает дочушку, а время идет, навалились дела-заботы. Одно жаль: зачем думала выдать Маремьянушку пораньше. С Таньшей не будет так торопиться, какая бы та оторва ни была. Пусть дома у маменьки поживет, успеет за мужем-то нахлебаться.

Танька оказалась оторвой первостатейной. Или Васса ошибалась, и в доме шалила не Танька, а кикимора? Но прежде кикимора защищала детей, а эти сущности не меняют приложение любви: дочь так дочь, одна или другая, неважно!

Нагулянная дочушка росла быстрее, чем растут в ее лета. Еще и на старшую беседу не ходила, так, с подругами-подростками гуляла, а уж грудь как у кормилицы, бедра того гляди в двери не пройдут. Однако же ростом невысокая оставалась. Не то что крохотная, как Васса, но маленькая. А уж врала – как дышала.

– Таньша, почему у детей рубашки мокрые? – сердится Васса, что дочь не уследила за племянниками. Их уже двое, следом за маленькой Вассой родился Андрей. И знает, точно знает, что Танька не доглядела за детьми, вот они и извалялись в луже у коровьей поилки.

– Маменька, так не слушают, озорники! Не успела отвернуться платок перевязать, а уж изгваздались! – отвечает та.

Васса по интонации чует, что не изгваздались, а дочка сама племянников в лужу макнула, надоели потому что. Пытается вспомнить Васса, каким был тот, от кого этакую вредную девку родила, – но один туман в памяти. Что-то с Танькой с самого начала не так, неправильно. На Кондрата похожа больше, чем законная Маремьяна. Может, не жалеть, выдать все же замуж пораньше? Не дай Бог, про колодец вспомнит, утопит какого племянничка. Зловредная девка растет. Ничего нельзя поручить, хоть и взрослая уже: двенадцатый год пошел. Дома с ней неуютно, аж страшновато: третий племянник родился, Афанасий, и Танька все сильнее злится, что малышни много.

– Таньша! Почему ложки не вымыла?

– Зачем мыть? Тараканы крошки объедят! Ложки чистые будут!

Грех, конечно, но Васса не любила свою незаконную. Так же, как в свое время не могла полюбить первую Марьяшу, а когда сердце к дочери открылось, уже поздно стало. Недолго Марьянушка прожила.

За это Танька пользовалась свободой. Дома ее к работе особо не принуждали, себе дороже выйдет; гуляла как хотела, пока не доросла до старшей беседы, не заневестилась. Нарядной красивой одежки, чтобы женихов соблазнять, у нее не было. Васса свои юбки невестке Анне отдавала, чтобы та перелицовывала и перешивала для Таньки. Анна Таньку заслуженно на дух не выносила, юбки получались уродливыми. Но молодым парням не всегда одежка главное. Не каждый на юбку смотреть станет.

Прибыли как-то раз в Копосово на большой праздник Троицу парни из далекой деревни Горки. Те Горки – особенная деревня, тамошним крестьянам их барыня, княжна Мещерская, дай Бог ей здоровья, вольные еще десять лет тому подписала. Добрая барыня, хотя и простоватая, ну, в возрасте уже, за пятьдесят ей, говорят. Иные и за шестьдесят барынины лета числят. За это время отдельные вольноотпущенные даже землю выкупить успели.

Ясно, что гости – женихи завидные. Остановились они у знакомого, на одном дворе, расположились не на одну ночь.

Все Копосово в волнение пришло. Девки с утра бегают нарядные да румяные: щеки песком речным натерли, иные и брови угольком подрисовали. Парни предвкушают, сколько им горкинские вина проставят, чтобы на гулянии с местными девками похороводиться: порядок такой, иначе побьют пришлецов-то.

Татьяне об эту пору шестнадцать стукнуло, невеста. Васса заранее рукой махнула, догадывалась, что дочка согрешит – с ее-то характером, с ее манерой все делать наперекор. Ну, как Господь распорядится.

Танька вцепилась (Васса не сомневалась, что дочка сама все устроила) в лучшего из гостей: Самсонова Константина.

Парень видный, что и говорить: высокий, чуть не под притолоку, кудреватый, серые глаза навыкате, в плечах косая сажень. Отец у него, Самсон Трофимов, уже не временнообязанный, после получения вольной успел денег накопить – выкупился с землей, на себя работает, для себя живет. Только налоги вовремя плати, а так-то чем не жизнь! И денег-от быстро накопили, словно ветром им богатство надуло: вся семья работящая и скуповатая.

Одна загвоздка – очень уж в старой вере крепки, да жестко так, сурово, с незыблемыми правилами. Не то что ласковый и готовый на уступки отец Вассы, Сергей Силуанов, хотя он был того же Спасова согласия, что и семья богатыря Константина. Ладно бы только мать его, Анна Петрова, что и в бумагах записывается «раскольницей», ведь известно, что раскол бабами держится, но и отец Константина, и старший брат Иоанн – ревностные поборники древлеправославия. Так люди рассказывают.

А если первенец Иоанн у них в семье по вере наследник, уже женатый и успевший родить собственного сына (очередного наследника по вере, по прямой линии), значит, в рекруты отдадут Константина. Отец поспособствует. Константина-то меньше жалко, что и объяснять! Еще из этого следует, что Костян жениться не будет. Куда жениться, если в солдаты идти?

Ах, согрешила уже дочка, наверняка! Время колдовское – Троица, русалки на ветвях качаются, хороводы вокруг дерев водят, траву по ночам кругами вытаптывают. Поют русалки девушкам соблазняющие песни, на грех толкают. Принесет Танька в подоле… Ну, что делать… Принесет и принесет. Воспитаем, вырастим! Своя кровь!

– Ты моя ладушка! – шептал Константин, а губы еле шевелились, не приучены были к ласке. – Поцелуемся!

– Вот еще, – отвечала Танька, хотя рубаха ее была распахнута довольно низко, открывая полную гладкую шею и ямку меж ключиц.

– Только после того, как окрутимся!

Дочь Вассы оказалась мудрее матери: как ни завлекала парня, а завлекала с душой, словно ее этому учили, но не сдалась, не порушила девичью честь. Потерял Костян голову: было с чего. Татьяна хоть и не высокая, но статная, дородная. Такой девке не придется на смотринах под юбку другие поддевать, чтобы бедра шире казались. Икры у нее тугие, того гляди – лопнут, руки полные, коса богатая. Губы разве подвели, тонкими вылепились.

Весьма кстати выяснилось, что будущая сватья, Анна Петровна-то, знала Сергея Силуанова, деда Танькиного, еще девчонкой. У ее отца были с Сергеем какие-то общие торговые затеи, маленькие, но все же. Старообрядцы стараются вести дела со своими, так надежнее. Вот и Танька за свою прошла.

На Михайлов день родители Константина прислали сватов, пусть и не по рангу: бедна невеста. Но сын жребий вынул, готовят ему красную шапку, в солдатики забирают, что уж тут. Бог весть, когда вернется. Дал бы еще Господь, чтобы вернулся живым и не покалеченным! Говорят, война началась, уже месяц как идет! Не с французом. На этот раз – Турецкая война.

Хоть перед армией подластится Костян, может, и ребеночка успеет заронить. В любом случае для семьи Самсона, когда сын в солдаты уйдет, останется невестка. Будет доброй работницей: вон гладкая какая, и семья у нее работящая. А что пригулянная – так у незаконных два ангела-хранителя, и грех не на Татьяне, на матери-солдатке. То, что Татьяна числится дочерью солдатки, тоже удача: не проходит по крестьянскому сословию, не крепостная. Иначе и брак бы не устроился: они не одновотчинные с женихом, не выкупать же у чужого барина невесту!

Если услышит Богородица их молитвы, родит им Татьяна внучонка, пока сын служит. А хотя бы и внучку, и то счастье!

Правду сказать, выбор был невелик. Кто отдаст дочь из хорошей обеспеченной семьи за рекрута? Так пусть сынок порадуется, прежде чем воевать идти, тем паче прикипел он к Татьяне, со слезами у отца вымаливал сватов послать.

Старший Иоанн у них хранитель веры, праведной, старой. В скиты ездит. Свой сынок у него уже, Ляксеюшка. Внучка ли двухлетнего осиротишь? Младший брат Константина Митяй пока еще ни к чему, десятый год пошел, но отец уже его своему ремеслу обучает. Получается, что средний сын ответчик за долг семьи перед Отечеством. Придется Костяну пострадать за братьев, за семью, послужить царю-батюшке. Вольный, крепостной ли крестьянин, все одно служить. Доходы у них в семье порядочные, но не настолько высоки, чтобы «купить» чужого сына в рекруты вместо своего. Если такие деньжищи выложить, в обороте ничего не останется, по миру пойдешь. Счастье, что теперь не двадцать пять лет служат, как прежде, а всего девятнадцать. Беда, что война. Но, может, кончится скоро. Или не пошлют на войну сразу, и такое бывает.

Хотя Анна Петровна и выказывала будущей невестке расположение, но со свадьбой протянула до Святок. Не иначе как надеялась, что не станут сына забирать, ведь только-только двадцать один год исполнился Константину.

Васса тайком от сватов съездила к гадалке, те бы не одобрили, грех это по их понятиям. Таньше несказанно повезло; никто не верил, что Константин посватается. Но если заберут его сразу, да на войну? Останется Татьяна солдаткой, не ровен час, еще и вдовой. В чужом дому… Васса знала, каково это. Но гадалка сказала, что жених жив останется, а в армию многих заберут, не только тех, кто сейчас жребий вынул.

В 1854 году действительно было проведено целых три рекрутских набора. Крымская, или, как ее называли в то время, Турецкая, война требовала новых солдат.

Свадьбу сыграли в начале января.

На приданое частично дал жених, у Вассы не нашлось достаточного приданого для дочери, кроме одежды и обувки. Ради подарков родственникам жениха и свадебного стола пришлось раньше времени, до Власьева дня, закалывать бычка. Основную свадьбу тоже справил жених, и на шелковое платье дал жених, а постельное приданое для молодой семьи готовили пополам со сватами. Венчались в великорусской церкви, сейчас многие староверы так делают, это ничего. Это даже надежнее, потому что в государственных бумагах прописывают, что повенчались; не как у староверов. А после такой записи жену не бросишь, не лишишь наследства.

Сваты в церковь не ходили, брат Иоанн тоже. В дом невесты, после того как молодых обвели вокруг аналоя, родственники Константина не заезжали, хотя по обычаю положено. Бедный дом-то! Праздновали у жениха.

Васса плакала. Пусть недолюбливала дочку, а все жаль ее: маленькая, семнадцать годов всего исполнилось, неразумная, характер неупакистый, лживый. Полугода за мужем не проживет: призовут его на Великий пост. Как она с таким норовом в новой семье? Приживется ли?

Константина забрали, еще и месяца не прошло после свадьбы. Однако Татьяна не вернулась к матери, осталась у родителей мужа. А они, Васса знала, крутого характера. Дочь могла бы вернуться негласно: кому зимой нужен лишний рот на дворе, договорились бы со сватами! Но дочь даже весточки не посылала, ни словечка, ни гостинца.

Васса сунулась было в Горки, в деревню, где молодые начинали жить с родителями: решила, что Танька в тягости, потому и осталась у свекра со свекровкой.

В избу ее провели, на почетное место усадили, настоящим цветочным чаем с заедками напоили, но угощать – особо не угощали. Решили – дорогой чай сам по себе угощение деликатное.

Танька при встрече матери дважды до земли поклонилась, как положено у старообрядцев. Васса удивилась. Дома за дочерью такого ревностного отношения к обрядам не водилось. Дочь обняла и поцеловала мать, но равнодушно, как чужую, не касаясь губами, лишь задевая щекой.

Чтобы дочка была в тягости – не похоже, хотя рано еще для живота. Сватья к дочке ласковая, да и Танька перед свекровкой-то лебезит, маменькой зовет.

Вассу не задерживали. Только чай отпили, сваты встали провожать гостью. Когда на крыльце прощались, сватья Анна Петровна ошпарила Вассу вопросом:

– Что же ты, сватьюшка, с родимым дитятком так обошлась? Знаю все, рассказала Таньша, как ты ее в колодце топила! Змея ты есть, сватьюшка! А дочка не в тебя уродилась: ласковая, честная да покорная!

Васса шла к своей телеге, не телеге даже – одру без боковушек (а коней-то сваты покормить и не подумали, вот они, богатые хозяева!), и смеялась. Отпустило. Поняла, что Танька не пропадет. Отделила она с того дня без сожаления незаконную дочь от сердца: у той теперь другая семья. Любящая, по всем приметам. А у Вассы брат Шурка, да невестка, да их дети мал мала меньше. Некогда о дочушке думать, есть у Таньши новая защита.

Васса прожила долгую земную жизнь по меркам того времени. Последнее упоминание о ней встречается в исповедных росписях, когда Вассе был уже шестьдесят один год, а более поздние росписи не сохранились.

Васса прожила еще и относительно счастливую жизнь. Не повезло с мужем – а кому везет-то? Разве, маменьке ее, Акулине Гавриловой, повезло. Не сразу это Акулина поняла, не уразумела, что повезло. Не жалела ведь мужа поначалу, стыдилась его.

Стыдно было и Вассе. За то, что мало любила дочерей (в сердце не вложишь). Жаль, что мало красоты видела. Но прожила век, считай, хозяйкой, хоть и не в своем дому. Братик-то младший, Шурка, умер через пять лет после того, как женился. Застудился зимой, когда за дровами ездил, так и не оправился. По нему Васса убивалась. Плакала сильнее, чем по матери с отцом, горше, чем по старшей дочери. Так убивалась, что в неделю ее рыжие волосы поседели.

– Что бы раньше моим косам побелеть! – голосила Васса. – Из-за рыжего цвета все несчастья!

Она осталась в доме главной. Сноха Анна Осипова, по-домашнему Нюша, смотрела ей в рот и не прекословила, так и звала маменькой. Рабочих рук не хватало, пришлось нанимать батраков. Счастье, что землица осталась! Когда ее переписывали и перераспределяли, Шурка еще жив был. Значит, его надел сохранится до следующего передела. А Нюша так удачно успела родить после дочери, названной в честь Вассы, еще двух парнишек. И оба выжили из младенцев. Можно не волноваться за наделы: не спишут, есть мужички на их дворе.

Сноха Нюша сошлась с батраком. Хороший парень, молодой, крепкий и кроткий, что телок. Из-под Вологды сам, безземельный. Женить их не было никакого смысла: вот-вот, обещали, крестьянам волю объявят, а парень-то уже вольный. Зачем ему закрепощаться, пусть и ненадолго? Кто знает, как повернется! Вдруг обманут с объявлением воли?

Васса легко приняла незаконную семью. Ей ли ругаться после собственной непростой судьбы? Сноху жаль. Да и парня жаль, больно справный. С новыми детьми от нового спутника жизни Нюше не повезло: родила двух девчонок подряд, с разницей меньше, чем в год. Младшая Параскева была старше меня ровно на сто лет.

Не усвоила Нюша обыкновение женщин из рода Вассы: рожать через год, а то и через два. Не повезло.

Что с девчонками случилось дальше, выжили или нет после критического для ребятни возраста в год и в три года, на которые приходилось большинство случаев детской смерти, – неизвестно. Исповедные росписи Балабановского уезда за следующие пять-шесть лет пропали, также как и росписи 1810-х годов. С этим архивом тяжело работать. Более поздние документы не искали… История Вассы осталась незавершенной.

Васса – пра… прабабушка, пятое колено (от меня), 1808-?? гг.

Когда моя сестра Наталия прислала первые сканы исповедных росписей, и я только начинала разбираться в сложных переплетениях ветвей нашего генеалогического древа, мне приснилась Васса. Васса ехала верхом на гнедом в яблоках коне по узкой тропинке. Она была похожа на родную сестру моей бабушки – так могут быть похожи друг на дружку две тугие сосновые шишечки. Отчего же не поверить приснившемуся? Может, генетическая память действительно существует?

Известно, что женщины благородного звания в те времена ездили верхом, сидя в седле боком, свесив ноги на одну сторону (левую). Что касается простолюдинок, сохранились рисунки К. К. Гампельна 1850-го года, изображавшие крестьянок в сарафанах, сидящих на лошадях по-мужски. Точно так, как Васса в моем сне.

Акулина, ее муж Сергей Силуанов и дочь Вассы Маремьяна умерли в 1846 году – есть документальное свидетельство. В том году в места, где жили мои предки, пришла третья по счету и самая беспощадная волна холеры. Весьма вероятно, что мои родные, обосновавшиеся неподалеку от Рыбинска, пополнили число жертв эпидемии.

Васса у меня маленькая и рыжая. В нашем роду через поколение или через два рождались рыжие. Я сама такая, а еще мой брат двоюродный, Андрей. Посчитала поколения: Вассе выпало быть рыжей. Еще одна закономерность: третьи дочери в семье были маленького роста, почти на грани нормы. Почему-то у мальчиков такого не наблюдалось. Статистика неточна: я сужу по своим близким, по новой ветви от деда (Воронины). А у деда было десять братьев, и почти все – богатыри.

Часть наших старинных свадебных обрядов сохранилась у цыган с некоторыми изменениями: почти на любой цыганской свадьбе можно увидеть расплетание девичьей косы и «вынос чести» (свидетельство невинности невесты). Странный путь у обычаев, неуловимый и прихотливый. В Рыбинском уезде традиционно стояло много таборов. Эти обряды утвердились у цыган повсеместно.

Как гласит неловкая поговорка, гены пальцем не раздавишь. Можно не знать о своих предках, живших давным-давно, не слышать рассказов бабушек и прабабушек о древних быте и нравах. Но вместе с цветом волос и глаз, вместе с формой ногтей мы наследуем от предков черты характера и темперамент. Как бы ни старались наши родители привить то, что им казалось важным, рано или поздно в нас проявляется это древнее, врожденное.

Иногда, особенно в подростковом возрасте, я буквально физически чувствовала на своем лице выражение лица мамы или бабушки. Наверное, так же терялась или усмехалась какая-либо из моих прародительниц в нештатной ситуации. И у нее так же кружилась голова от волнения или злости. Возможно, я повторяю те же жесты, что были свойственны ей.

Бабушка успела рассказать о Татьяне Кондратьевне, та была бабушкой моей бабушки. Они не встретились по жизни, но, несмотря на это, бабуля Татьяну Кондратьевну сильно не любила и эту нелюбовь передала мне.

Неизвестно, кто был отцом Татьяны по бумагам Кондратьевны, но допускаю, что от нее или от Вассы пошла линия ведовства. По женской линии, разумеется. Через поколение или через два – как и рыжий цвет волос. Бабушка, например, умела заговаривать ячмень на глазу и меня научила: заговаривала – получалось.

Муж мой, абсолютный агностик, не терпит, когда наблюдаю за его работой, – отойди, кричит. Сколько раз гвоздь криво вбивался, когда я смотрела. Или еще что-нибудь случалось неправильно. «Черный глаз», хотя у меня глаза – зеленые. Помню, приехали в медовый месяц к родственникам. Сели за стол: бутылки, рюмочки. Стаканы. Замечаю, что стаканы ой какие изящные. Хрупкие. Деверь разливает вино, и первый же стакан раскалывается – аккуратно так – на две половинки, без осколков. Невестка крестится… Муж год-другой еще сомневался, но когда мы начали обустраивать новое жилье, он и принялся кричать при всяком криво зашедшем гвозде:

– Отойди! Не гляди! (Как в известном «цыганском» романсе Александра Бешенцева).

Пыталась рассуждать логически, насколько это возможно в невозможной «колдовской» реальности. Допустим, ворожба действует. Почему сама по себе, без посыла? Почему вредит семье самой ворожейки? Прочитала кипу книг по ведовству, которому не верю. Ничего не выяснила, но смотреть на работающего человека, даже чужого, опасаюсь: были нехорошие случаи, были.

Потому ли привязалось, что незаконное рождение Татьяны окутано тайной? Ее отец не цыган, цыгане появились в нашем роду позже. И не по прямой линии родства. Кто передал мне эту особенность? За что не полюбил потомков?

Как только Тане расплели перед венчаньем девичью косу, еще не успели на две женских-замужних перевить, а она уже поняла про себя: была Танька, Таньша, пусть даже Таня, а стала Татьяна Кондратьевна. Что отчество? Пусть сплетницы разное болтают, отчество дело условное, если и не по кровному отцу – ей насрать, да и больно наплевать. Татьяна Кондратьевна она. Все, разговор закончен.

Молодой муж нравом оказался неустойчивый, подчас бешеный, что твой бык-четырехлетка. Но ежели кольцо в ноздри вденешь – чистый телок. А Татьяна, теперь Кондратьевна, умела кольцо вдеть. Сообразила еще до свадьбы, как управлять телятей. Не женился бы иначе – невеста она незавидная.

Она попала в непростую семью, другая молодуха растерялась бы, размазалась, но не на ту напали. Главное, сразу сообразила, что к чему. Свекор-батюшка Самсон Трофимов, как ни пыжится, не командир: куда деваться – примак. То есть муж, принятый в семью жены, на ее землю, в ее дом. Барыня, княжна Мещерская Катерина Ивановна, поженила его, сына дворового человека, на девке своей же вотчинной деревни Горки. На Анне Петровой поженила. Отправила, благословясь и благословя, в семью, где мужчин не хватало: хозяйство тамошнее укрепить. А что укреплять-то? У староверов и так хозяйство крепкое, словно само собою устраивается. Не иначе благоволила барыня семье Анны Петровой по неведомой причине.

К слову сказать, Анна недолго звалась Петровой – по отцу. Вскоре у крестьян появились фамилии. Если бы Анна не вышла замуж, стала бы Петровной по отчеству, а по фамилии Сидоровой от имени деда. Впрочем, могла и Петровой остаться. Анной Петровной Петровой. Это от дьячка зависело, как запишет. Довольно часто фамилию давали не по имени родителя, а как производное от деревенского прозвища. Такие прозвища приживались много крепче, чем прозвища сегодняшние. Они сохранялись надолго, переходя к потомкам. К слову, фамилия нашей семьи Воронины – от прозвища.

Родители мужа Татьяны (Константина Самсонова, или Самсоновича), дай им Бог здоровья в разумных пределах, главные в дому. Потому что старики, родители свекрови, имели совесть убраться вовремя.

Вот свекровкина тетка задержалась не в меру, так и живет вместе с семьей в одной избе, а не в отдельной келейке на дворе, как у людей-то принято селить пожилых родственниц-приживалок. Так и живет, да все на лежанке. А на лежанке на печи и молодым иной раз надо притулиться, особенно после молотьбы осенью, когда косточки разноются от дождя-холода, от напруги.

Свежеиспеченная родня немало переживала из-за денег, хотели побыстрее с долгами рассчитаться. Татьяна не знала, что у них долги, думала, выходит в богатую семью. Невдомек было, что и в крепких хозяйствах долги случаются. Занимали, чтобы выкупить землю, раз с вольной повезло до времени. Занимали на особенные привозные семена. Занимали на сырье, на кожи для свекра. Много раньше бы расплатились, если бы свекровь Анна Петровна за землю не держалась и продала бы хоть один надел. Свекор Самсон Трофимов больше бы заработал сапожным ремеслом, кабы жена его пахать-косить не отправляла. Это Татьяна смекнула быстро, но пока вмешиваться советами остереглась.

В новой семье ходили сказки о прародителе, дворовом человеке Трофиме Захарове. Дескать, так уж его барыня Мещерская любила, так любила! И сына его Самсона, свекра Татьяны Кондратьевны, женила лишь после младшего брата в обход обычаев. А почему любила? Потому что все хозяйство в имении в Плосково, где барыня, почитай, не появлялась, держали Трофим с Самсоном. Они и завели новомодную сыроварню, чуть ли не по немецкому образцу. Зимой же, когда запасенные молочные скопы кончались даже у самых рачительных хозяек, и сливок было не купить хоть за серебряные деньги, Трофим с Самсоном сапожничали. Шили они расчудесную обувь.

Впрочем, Татьяна быстро вычислила, что во времена прародителя, то есть отца ее свекра Трофима, барыня девчонкой была. Да, это правда, что Самсона Трофимова женила в свою же деревню, переведя в крестьяне из дворовых, что невыгодно по налогам (дворовые-то подати не платят!). Неизвестно почему убрала из дворни. Надоел, скорее всего: утомителен свекор-батюшка, все нуду свою бормочет-повторяет. А уж какие он там черевички шьет – кто знает! Снохе не сшил: Татьяна в каких пришла из родимого нищего гнезда, в опорках почти, в таких и осталась.

Сыроварня тоже так себе затея – пробовала Татьяна этот их сыр, вкуса никакого: пресный, рыхлый. Но сыроварня у барыни в Плосково. Свекор на праздники туда наведывается, относит дары, приносит гостинцы. А у них дома никакой сыроварни: куда чаны-то поставить в избе, пусть и просторной? И народу мало: Татьяна с мужем, тетка-старуха, совсем бесполезная в хозяйстве, да родители. Причем свекор по земле плоховато успевает, а на отход на хорошие заработки его зачем-то жена не пускает.

Младший мужнин брат Митрий еще дите лет десяти, но сразу видно, что не тянет его к земле. Да его к пахоте и не пускают. «Тятенька учат» сапожному мастерству. А чему тятенька научит? Лениться да сластиться: жалеет младшего сынка добрый тятенька.

Старший брат мужа Иоанн, тот да, тот настоящий хозяин. Выглядит как справный мужчина, но в отличие от мужа Константина, и ведет себя как справный мужчина. Женился, отделился. Его жене Наталье не пришлось под свекровью жить, сама стала хозяйкой-большухой. Иоанн женился не на крепостной, а на «экономической» крестьянке. За таких царь-батюшка радеет. Говорят, государственные «экономические» хуже живут, чем помещичьи крепостные, но что-то незаметно! За недолгое время жизни в новой семье Татьяна уяснила, что старший деверь устроился отлично.

Со свадьбой, что Таньше не по одному разу за ночь снилась, тоже вышло не так, как надеялась. Женились в великорусской Раздумовской церкви. Родителей жениха и невесты, понятно, на венчании не было, не положено им. Но – редкая удача! – барыня была. Все потому что они почти сразу после Рождества венчались, и барыня не успела уехать в другое имение.

Таньша хоть и многое слышала про барыню, аж нарочно выспрашивала у сведущих, но думала – врут люди. Думала, что барыня все же молоденькая или совсем уж дряхлая старуха без ума – зачем иначе ей своих крепостных отпускать? Тут либо от старости-глупости, либо от молодости-наивности. Подвело чутье. Барыня по человеческим меркам оказалась старая, но не так чтобы совсем: лет пятидесяти. Для барыни это не дряхлость.

Танька немедля размечталась: может, если правильно с малой хитростью подойти, барыня ее не двугривенным, а целым рублем одарит?

Уже в церкви, одетая, как положено невесте, поднявшись по ступеням паперти и взойдя в теплый, душистый, пахнувший ладаном сумрак, Таньша кинулась в ноги барыне. Надеялась, что успеет рассказать, как маменька обижала, как судьба не щадила.

Но подскочила сваха, подняла Таньку рывком, чуть ли не пинком угостила. Оттащила, зашипела на ухо:

– Стой, дура, прямо, не любят они такого!

Жених Константин кланялся, как болванчик, молчал. Таньша заголосила почти по обычаю, хотя надо было раньше, не в церкви. Но раньше-то барыни не было! Заголосила-завопила, обращаясь не к родителям – какие родители, если отец неизвестно кто, пусть она и пишется Кондратьевой. Обратилась хитро – к отсутствующим на службе родителям будущего мужа в надежде, что сваха передаст им, и таким путем можно не только барыне потрафить, но и свекра со свекровью улестить:

– Анна свет Петровна, Самсон Трофимыч! Спасите-сохраните, поберегите мое девичество. – Ну и все, как прописано в предсвадебных плачах.

Барыня подвела: засмеялась.

– Простодушная какая невеста! Не дурочка ли? Просит будущую свекровь ее, невесты, девичество поберечь! Хорошо, что нет здесь свекрови-то! А вдруг бы поверила?

И уже к свахе:

– Невеста простодушная, это если заплачке верить. А так – складная девка, к работе и рождению детей способная. Вы ее не обижайте, давайте работу по силам, а силы у молодой много – это видно!

Не дала Татьяне рубль после венчания, двугривенный только. Жадная, знамо! Да еще и добавила, обращаясь к новоиспеченному мужу, вот это уж точно, как рублем подарила:

– Эх, Константин Самсонов, по себе ли мерил?

Муж тут же подобрался, усы подкрутил, да невидимое кольцо, каким Татьяна его за ноздри держала, выронил. Ничего, кольцо она поправит. Но сейчас муж повел себя не так, как она хотела, сдавил рученьку, поставил молодую жену после себя, поклонился барыне:

– Благодарствуйте! Благословите!

И она снова почувствовала себя Танькой.

Не бывать! Отыграется! Знать, платье неудачное, жених на материю поскупился! Вот потому барыне и не понравилась!

Моя троюродная сестра Наталия, архивист нашей семьи, писала, что вычитав в старых документах об отпущении крестьян на волю за двадцать почти лет до отмены крепостного права, сочла барыню восторженной предшественницей «народоволок». Однако выяснилось, что княжна на тот момент была далеко не юной. Ее решение осознанно. На самом деле княжна Екатерина Ивановна Мещерская родилась (примерно) в 1762 году. Когда она женила моего прапрапрадеда Самсона в 1830 году, ей было уже шестьдесят восемь лет. Вольную же своим крепостным подписала, прожив более (надеюсь, счастливых) восьмидесяти лет. И тут я соврала в повествовании, уменьшив возраст барыни в сцене свадьбы Татьяны. Не документальный же это историческо-этнографический рассказ!

Князья Мещерские по линии «нашей» барыни жили в Пошехонском уезде. Отца барыни Ивана Степановича Мещерского в 1777 году избрали в городе Пошехонье в уездный суд. Завидная должность по тем временам! У Мещерских было несколько усадеб: в сельце Плосково, Гридине, Дамаскине, Батране. Сельцо – это деревня, где находится усадебный дом помещика, даже если тот им не пользуется. В Плосково – не основная усадьба. Но я пишу не о помещиках, а о своих предках крестьянах. Потому, достаточно об Екатерине Ивановне, пусть покоится с миром и благодарностью от моих вольноотпущенных предков.

Мещерские сыры широко известны с конца XVIII века, Салтыков-Щедрин писал о них в «Пошехонской старине». Сыры варили на Руси много раньше, но один из Мещерских, живших в имении Лотошино под Тверью, попытался наладить производство и поставить его на широкую ногу. Получилось отчасти. Он же на немцев, как тогда звали всех иностранцев, ориентировался. На швейцарцев. Разве можно ждать от них хорошего и внятного? (Здесь бы смайлик поставить.) Пришлось упрощать рецепты, чтобы для народа годились. Выдержанные сыры, типа швейцарских, для массового потребления и продажи появились позже. Во времена жизни моего Самсона Трофимова сыры у его барыни выделывали невыдержанными, типа нашего адыгейского.

Месяца не пожила Татьяна с молодым мужем. Медового месяца, лучшего. Надели тому красную шапку, забрали в армию. Не куда-нибудь, а в Московский гренадерский полк. Туда только самых бравых молодцов берут, самых высоких. Но ей-то что с того?

Если подумать, может, и хорошо, что так быстро забрали. Двух дней после венчания не прошло, стал муж характер выказывать. Она считала, что после свадьбы хоть месяцок поживет барыней: ночью мужа ублажит, а днем он ее будет тетешкать. Обмишурилась. На третий же день, едва проснувшись, муж удивился:

– Таньша! Ты спишь, что ли? А матери помочь со скотиной управиться?

Времени еще и четырех утра не стукнуло.

– Разве плохо ночью потрафила? – потянулась Татьяна. – Почему гонишь так рано? Может, еще понежимся?

– Обещала жарко, это да, а согреть по-настоящему – не согрела, – не слишком ласково ответил Константин.

В клети, где ночевали молодые, было и вправду холодно. Жар из избы, где печь стоит, почти не просачивался по длинным сеням, застаивался в углах, улетал в щели на двор. Предполагалось, что молодые согреют себя сами. При всем при том, не случилось. Январь, как на грех, так заморозил деревню, что на всех окнах цвели невиданные доселе узоры инея.

Константин откинул новую перину, подготовленную как приданое его же родителями, откинул овечий тулуп, брошенный поверх перины для тепла, встал посреди маленькой клети: громадный, белый, широкий. И нелюбимый. Татьяна надеялась, что полюбит его, хотя бы в качестве мужа, но ошиблась и в этом. Полюбить не удавалось никого, никто не трогал ее аккуратное сердце.

Таньша встала. Оделась. Замотала косы, как замужней бабе полагается. Пошла на двор к свекрови: носить ведрами теплую воду, поить скотину.

– Что ты, ласточка, рано поднялась? – приласкала свекровь.

С ней Татьяна разобралась быстро. Свекровь, пусть и большуха в доме, но проста, простынища, одним словом. Верит всему.

Со свекром сложнее: глядит с прищуром; странненький, но что-то соображает, небось, невыгодное для нее, невестки. Грамоту знает. Почему-то все те, кто старой веры держатся, разумеют грамоту. Свекровь, по слухам, даже кануны по другим домам читала…

Хотя свекор и крестил своего старшего внука от сына Иоанна в великорусской церкви, а душой не там. Распятие в избе висит старое: оно от его деда перешло к свекру. А со старшим деверем, с Иоанном-Иваном, Татьяна сумеет подружиться. Хороший деверь, богатый.

Когда мужа отправляли во солдаты, на проводах Татьяна ни слезинки не уронила. Фиска, соседская девка, голосила как оглашенная, так, что мужики деревенские крякали и в затылке чесали. Свекровь Анна Петровна все повторяла растерянно:

– Татьянушка, ты в себе-то не держи, поплачь, легче будет…

Мамаша Васса Сергеевна вскорости приехала ее проведать, но помощи от родительницы немного оказалось. Приглашала вернуться, а куда возвращаться-то? Молодой дядька Ляксандр помер, застудившись. В доме одна матка да желторотая тетка, жена Ляксандра. Да дети теткины, мал мала меньше. Пахота нужна сумасшедшая, чтобы хозяйство в порядке удержать. Пахота на износ. Некуда возвращаться. И дом-то убогий у мамаши. Раньше казалось, что дом большой и крепкий, но сейчас Татьяна понимает разницу.

У родителей мужа изба тоже не сказать что царская, от дедов-прадедов осталась, чуть не сто лет как построена. Вон, печь глиняная всякую весну трескается, вечно ее подмазывай. Но венцы справные, стены без подпорок. Работников в наеме больше, чем у маменьки. Родители мужа надеялись, опять же, что Татьяна в тягости. Не сложилось. Осталась она свободная, а муж теперь далеко.

У судьбы чувство юмора ой какое специфическое – не всем по уму и сердцу, это уж точно. У одной из моих прабабок родилось одиннадцать сыновей и ни одной дочки. А вот в роду у Анны Петровой, Татьяниной свекрови, – с парнишками зарез. Дом у свекрови не от прадеда, зачем врать, – от деда Сидора. У того Сидора все же два сына народились: Петр, отец свекровки Анны, и Панкратий. У Петра жена Марфа, у Панкратия – Мавра. У обоих с детьми не получается.

Но у староверов как? Если своих детей нет, они приемышей берут.

Взяли Петр с женой приемыша: младенца Николая. Только начали его тетешкать да радоваться, как Марфа тут же понесла. Такое часто случается: перестает баба биться в ожидании беременности, вот пояс и развязывается. Приемного Коленьку однако же не разлюбили, но своего младенца ждали с нетерпением. Родила Марфа девчонку Веру, неудачливую. Ее отчаялись замуж сбагрить, так в доме и осталась приживалкой. А родив первую дочь, Марфа опять испортилась: не тяжелеет, хоть тресни! Словно заперли чрево. И приемыш-от умер: животом, бедный, маялся. Усердно молилась Марфа и вымолила через шесть годов другого младенца, опять девочку: Анну.

Вот этой-то Анне барыня княжна Мещерская и помогла, дала в мужья своего дворового Самсона, красавца-богатыря. Понимала барыня, что иначе – разруха хозяйству. Потому что второй сын Сидора, Панкратий, в том же большом доме с женой обретавшийся, так своих детей и не завел.

Своих не завел, но взяли Панкратий с Маврой двух приемышей-сироток из разных семей. Парнишку Андрюшку и девчонку Оксинью. Девчонку можно бы и не брать, но очень уж хотелось Мавре косички позаплетать, а племянницы, похоже, для этой цели не годились; возможно, Марфа ревновала, не пущала к племянницам. Андрюшка в доме не задержался: может, в армии сгинул, а может, по оброкам, если вовсе не пропал просто так. Оксинью же выдали замуж и справили ей порядочное приданое. Но это древняя история.

К тому времени как Татьяне замуж идти, в доме стариков не осталось: ни деда Петра с женой Марфой, ни Панкратия с женой Маврой да приемышами чужими. Только свекровь со свекром, да тетка Вера, дери ее, Петровна. Татьяна имена новой родни и историю их семьи назубок знала. Как не выучить, если свекровь постоянно поминает, молится за родных?

Почему-то Татьяну это не раздражало, вопреки ее характеру.

На второй год жизни у мужниной родни Татьяна получила весточку из армии о том, что полк Константина выступал для обороны морского города Севастополя, в самое жерло войны, но в боях не успел поучаствовать. Письмо, конечно, читал свекор. Сначала семье, после сродникам, деревенскому бурмистру и друзьям кое-каким. Свекровь плакала, шептала: «Господь отвел!» и молилась дольше и чаще обычного. Икону Иоанна-воина в пурпурном плаще и зеленых латах перевесили ближе к Распятию.

Письмо быстро истрепалось, бумага покрылась пятнами от пальцев, но даже в таком виде его не отдали Татьяне. Свекровь сказала:

– Матушка, зачем тебе! Грамоту ведь не разумеешь. Будет за божницей лежать, туда смотри и молись, а трогать – не трогай. И так рассыплется, того и гляди.

Татьяна не обиделась. Письмо ей было не нужно.

Плохо, что свекор, а пуще старая тетенька Вера, свекровкина сестра, за Татьяной чуть ли не следом ходить принялись. А то как же: солдатка, сейчас спутается с кем-нибудь, опозорит семью, в подоле принесет. Даже на сенокос, если на дальней полосе надо было косить с ночевкой, ее не отсылали. Только обеды косцам за семь верст носила. Смешно, честное слово! Как будто только ночью согрешить можно! На семи верстах пути и полянки с мягкой травой, и тенистые перелески… Дело не в том. Хоть и девятнадцатый год ей уже, говорят, шальная кровь играет об эту пору, но разве можно сравнить надежное сытое житье с коротким удовольствием?

Маленькая она, все же пониже обычной бабы, не выглядит на девятнадцать годов. Как свободная минутка выпадет, бежит к Иоанну, старшему деверю: отделиться-то они с женой отделились, но дом построили, считай, на том же дворе, рядом с родительским. И овин у них общий со свекровкой. А все не получается с невесткой, женой Иоанна подружиться! А уж как хочется! Дело не в корысти, хотя не след о выгоде забывать, дело в любви!

Татьяна не сумела полюбить мать, а казалось бы, чего проще-то! Не сумела даже не затем, что та родила ее незаконной и запечатала хорошее будущее. Мать была чудной: видела всяких лукавых нехристианских тварей. Татьяна знала о чем говорила. Поклясться могла, что мать не от глупости болтает с неким невидимым существом, на самом деле видит эту нечисть. Мать ездила на лошадях верхом, что нехорошо для бабы. Мать умела лечить скотину, что совсем уж для бабы странно. Но главное, мать не жалела, то есть не любила ее, Татьяну, хоть и прикидывалась любящей.

Свекровь любить было не за что – слишком простодушна. Свекор напротив – хитер чрезмерно. Муж… Константин не оправдал ожиданий. Не баловал подарками. Не избавил от тяжелой работы: Татьяна работала так же, как в родном дому. А мечтала-то, что будет в избе мужа если не распоряжаться, то лишь помогать по хозяйству, не особенно утруждаясь. Константин Самсонов неведомо чего ждал от брачной ночи, а чего там ждать-то? Это у всех одинаково происходит. Татьяна не знала других мужчин, но слышала раньше перед сном, как оно у дядьки Ляксандра с женой. Да и по скотине видно как. Чего уж там Фиска, по слухам, согрешившая с Константином, рыдала, когда мужа провожали в армию, – непонятно. Все с ним как у всех. Обычно и утомительно.

Ни мать, ни родителей мужа, ни самого мужа не любила Татьяна, но готова была полюбить сноху, жену Иоанна Наталью. Та особой породы, не свойственной их местам: высокая, худая и белокожая. Коса у нее светло-русая, как спелое овсяное поле вечером, почти белая коса. А еще диво: Наталья знала грамоту, как родители ее Ивана. И хотя недолюбливала Наталья Татьяну, читала ей порой Жития. Татьяна не запоминала, чьи это жития, каких-таких святых: ее увлекали описания неведомых земель и судеб. В свое время ее бабушка Акулина была точно так же очарована дивным словом.

Строгий простой уклад новой семьи неожиданно пришелся Татьяне по душе. Даже долгие молитвы и чтения канунов. Это возвышало ее как избранницу. Раз и навсегда положенные обряды успокаивали, наконец-то она знала: уже тем, что исполняет должное, она выше несведущих, тех, что не делают так. И как только уяснила эти правила, потихоньку принялась отставать врать и придумывать байки. Зачем? Если она и так важнее неискушенных. Но привычка брала свое и часто побеждала. Само же вранье Татьяна за грех не считала. Все врут, но она искуснее.

Первенца Натальи крестил в великорусской церкви сам свекор-батюшка еще до свадьбы Татьяны. Единственный раз согласился нарушить обычаи старой веры, больше никогда не был восприемником. Второй ребеночек Натальи умер почти сразу после родов, и третьего ждали горячо, что немного странно: ну младенец, ну третий, будут же еще. Однако накануне родов в доме деверя, прекрасном просторном пятистенке с новомодной печью, топившейся не по-черному, затеяли нешуточную уборку. Словно к Пасхе или к Покрову дню готовились. Даже перины сушили на солнце не по одному дню.

Ах, какой дом у Иоанна! Одних перин сколько, хотя живут-то там всего двое взрослых; работники не в счет, они на сеновале ночуют.

Татьяна умирала от желания стать крестной ребеночку, сделаться родной деверю, а еще важнее – ей, Наталье! Она проверила молочные скопы, взяла кринку с лучшей сметаной и, ничего не сказав свекрови, отнесла невестке:

– Сестричка, вот, снимешь сметану, тебе полезно сейчас! А сывороткой умоешься, чтобы такая же беленькая осталась!

В сени из избы сунулся деверь:

– Лиса Патрикеевна, а ты свою сметанку принесла или маменькину заодно прихватила? У нас и собственной в избытке, не стоило хлопот!

– Иоанн Самсонович, ну зачем так-то? – вступилась Наталья, но все же усмехнулась припухшими губами.

Татьяна сбежала, оставив кринку на крыльце. Свекровь, впрочем, ее похвалила, хотя и уточнила, что кринка была не Татьянина. А ночью Татьяне приснилось, что сидит у нее на груди пестрая курочка не то кошка и знай себе хохочет-заливается.

В крестные позвали свекровь. И это был единственный случай, когда Анна Петровна выступила восприемницей. Но хуже всего: родившуюся девочку назвали Анфисой. Не в честь ли той Фиски, что рыдала, когда забирали в солдаты Константина?

Татьяна дулась чуть ли не месяц, однако, поостыв, решила, что на сердитых воду возят, и возобновила визиты к деверю. Хотя и оставила попытки заставить себя полюбить Наталью – теперь уже не получится.

Позже Татьяна добьется своего: четвертого ребенка Натальи, Василия Иоанновича, она все-таки окрестит. Через восемь лет. А еще через восемь родит уже своего Василия, моего прадеда. И курочку не то кошку (сомнительное наследство Вассы) больше во сне не увидит.

А моя бабушка увидит ту кошку. За год до смерти. Не скажу, что день в день, – не знаю, но в том же месяце мае. Бабушка, праправнучка Татьяны, умрет 22 мая в 1994 году на девяносто седьмом году жизни. Она успеет рассказать мне про не то кошку, не то пеструю курочку, прыгнувшую ей на грудь вроде бы во сне.

– Но что странно, пальцами же ее ощупала – теплая! А глазами-то уже не вижу.

Меня растревожила эта история – и не напрасно. Не успела проститься с бабушкой: она жила в Рыбинске, я в Петербурге.

Хитроумный, неправильный по деревенским меркам свекор не гнал ее со двора, но после встревожившего семью письма из армии часто намекал Татьяне, что жена должна следовать за мужем своим, если она не рыба холодная. Татьяна молчала в ответ, свекровь поначалу шикала на мужа, но со временем взяла манеру вздыхать. Надежа-государь Константин Самсонов не торопился писать, чтобы Татьяне паспорт выправили да прислали к нему на проживание. Полк мужа квартировал в Твери. Говорят, Тверь большая, но Татьяна не знала такого города.

Тетка Вера, следившая за каждым шагом Татьяны, померла. Свекор тоже бросил следить за невесткой. Но Татьяна, хоть и солдатка, не гуляла от мужа. Зачем? Смысл какой?

Ради искусства Татьяна изредка сочиняла истории соседкам, а те слушали, разинув рты. Но со временем ее байки о прежней жизни с непутевой матерью прискучили молодухам, а о своей новой семье Татьяна врать остерегалась. Дома же ложь не приносила пользы. С родителями мужа ведь как? Пожалуется Татьяна, что Митька, младший деверь, так ее толкнул, что она колено зашибла, свекор сразу скажет, чтобы на молотьбу невестка шла без Митьки, тому забор надо поправить. При молотьбе ведь руки важны, не колени! Но к колену – обязательно! – пущай Таньша лопух мать-и-мачехи примотает, лично, дескать, проверит! А без Митьки-то ей вдвое больше молотить придется.

Вечно свекор-батюшка ее объегоривал. Даже умирал-то хитро, долго уходил, не за один год убрался. Вроде, кажется, уже и задохнулся от кашля на печке, а придет старший деверь Иоанн, и свекор дышит. Тогда уже Татьяна окончательно поняла, что не полюбит деверя с Натальей. Но любовь – это совершенно незнакомое, а родня – свое, родное по определению. И мужнина родня, хотя где он, муж, она и не помнит его, – это родная родня, а маменькины нищие сродники – это так, вторые, досужие и далекие.

Свекор умрет в конце концов, но до этого у Татьяны много чего случится в жизни.

Зима после родов Натальи выпала лютая, старики такой не припомнят. Завалинки в три слоя снегом закидали – не спасало. Избу хоть соломой обмотай, все холодно. А соломы скотине не хватает! Три с лишком года Татьяна в доме прожила, своим его считала, знала, где какая крупинка лежит, где какая на пол сыплется! А тут разом все посыпалось, да еще печь раньше весны разваливаться начала, того гляди спалишь дом. От холода умер новорожденный ягненок. Хотя они взяли в дом всех ягнят и телят, но в избе студено, как на дворе. Все озлобились, промерзли до сердца.

Прежде Татьяну сестричкой да голубкой именовали, хоть и с усмешкой. А нынче полуименем:

– Таньша, воду коровам отнеси! Подогрей сперва воду-то! Анна Петровна занята, видишь сама!

Ее полуименем, а свекровь по отчеству, вот как у нас теперь.

– Таньша, почему печь поздно растопила? Что нам, без горячего сидеть? Холодную сыворотку пить?

Холодная сыворотка, ишь! Другие воды с черствой краюшкой попьют, и рады! А из нее, солдатки одинокой, беззащитной, второй по старшинству в семье, работницу сделали! Чего удумали!

Сообразила Татьяна, что надо ехать к мужу. Говорили ведь родители, свекор со свекровкой, что к мужу надо. Живут жены, которые справные, с мужьями-солдатами пусть не так вольно, как в деревне, но все-таки порядочно. Опять же, в поле работать не придется. Армия платит женам паек, она прокормится как-никак. Главное, без унижения. И муж обрадуется, любимый. Татьяна вздрогнула. За эти годы – а ей ведь уже за двадцать, в возрасте баба – успела забыть мужа и характер его. Но бог не выдаст, свинья не съест! Все лучше, чем притеснения в родной семье.

Перепиской с армией занимался Иоанн, наверное, ему больше других не терпелось сноху сбагрить. Переписка длилась не один месяц, пока нашли Константина. Сам-то он так и не почесался жену выписать. Выяснилось, что повоевать Константин не успел, ни в Севастополе, ни где-нибудь еще. И вообще числится в запасном батальоне, даже не в резервном, который в случае войны переводят ближе к расположению части. Успел он отличиться на службе знанием грамоты и способностью хорошо считать, сделался помощником ротного писаря. В должностях и званиях Татьяна путалась, но сообразила, что мужу, поди, и денег от казны, от царя дали. Где эти деньги? А ведь свекор, да и старший деверь, тужились, отсылали деньги мужу в армию.

Еще выяснилось, что муж получил неделю отпуска: на побывку ухитрился съездить, да только не домой. На это Татьяна не обиделась, тут она Константина хорошо понимала.

Обиделась на то, что когда провожали ее к мужу в Тверь, куда вернулся гренадерский полк после Севастополя, ничего особенного ей с собой не сунули. Немного денег отсчитали, да. Так деньги мужу и до того посылали, еще и барыня переводила. Татьяна-то обрадовалась в первый свой замужний год: вот, барыня осознала! На свадьбу не подарила, а через год дала! Но свекор даже усом не повел, переслал деньги от барыни (большие! Чуть ли не пятнадцать рублей!) сыночку ненаглядному.

Поехала Татьяна Кондратьевна к мужу с одним сундуком. Ладно, добра мало, но ведь не в Москву поехала! Муж-то хоть к московскому гренадерскому полку приписан, но живет не в Москве. И не в столице-Питере, эх!

Деверь Иоанн говорил, что ни в Питере, ни в Москве нет Волги, Татьяна сразу догадалась, что он шутит над ней, – как это нет Волги? Волга везде течет.

Ехала плохо: долго и тяжело. Сколько раз в одном караване влачилась с лихими людьми. Издрожалась не столько от холода, как от страха.

Пока ехала, мечтала, что все-таки в Москву привезут, напутали же наверняка отправляющие. Если полк московский – значит, в Москве обретается. Но с Москвой обманули! Полк квартировал в Твери, как и предупреждали. Какая у них в армии путаница с названиями!

Тверь город странный, не то что родной Рыбинск по соседству с их деревней. В центре город выглядит свежим, новеньким и ярким, как пасхальное яйцо, как столица Питер на картинках. Дома каменные, а уж высоченные – шея заболит рассматривать. Но чуть в сторону отойдешь – деревня деревней! Там и Волга-то – не Волга.

Татьяна почти сразу как приехала, побежала Волгу смотреть – как без нее-то? Хоть что-то родное должно быть на новом месте! Прибежала, да… Разве это Волга? Маленькая, неширокая, и оба берега крутые, потому что излучины рядом. Не бывает так! Не по-человечески! Как подойти-то к воде? Не говоря о том, как белье полоскать. Может, правду говорил Иоанн, что нет Волги в Питере? Может, она прямо за Тверью и кончается?

Татьяна ошиблась. Не разобравшись, перепутала она Волгу с извилистой прихотливой рекой Тверцой, заросшей на медленных участках своего течения камышом и большими круглыми, как миски, листьями кувшинок. Зеленая Тверца сильно отличалась от Волги, схваченной кое-где парадными каменными набережными. Но признавать ошибку Татьяна не спешила: Волга в Твери на самом деле разливалась нешироко.

На квартире, где ее поселили с мужем, окромя хозяев обретались еще две семьи. Как жить?

Константин Самсонович уходит в свою армию на ученья не так рано, как дома, когда надо в поле косить-сеять. Можно не вставать в четыре утра, чтобы успеть ко времени растопить печь и приготовить мужу еду. Татьяне удается отхватить еще часика полтора сна, разнежилась. На обед муж ворочается только к двум пополудни. Ест, что она настряпала, спит час-полтора и – обратно на службу до глубокого вечера, когда она сама уже смертно спать хочет. Ночевать всегда приходит домой – злющий. Она же проводит весь день с двумя соседками-солдатками, с их детьми. Да еще и хозяйка избы, свирепая, как куница по весне. Сварится, конечно, Татьяна с бабами.

Первые дни, когда они с мужем привыкали к совместному житью, Татьяна вслушивалась, как это у соседок устроено. Плохо было у соседок, мужья учили жен кулаками до кровавой юшки, а те ответить страшились. Она завела иное.

Муж, воротившись, слово лютое ей скажет, а она ему два. Он ей плюху, а она его самой забористой руганью отчихвостит. Сдачи-то давать не могла – рост не позволял, но отвечать навострилась.

На том и притерлись друг к дружке. Заметила Татьяна, что стал Константин смеяться над ее ответами, да жалеть ее помаленьку. Чем шибче она его ругает, тем пуще муж ее жалеет. Хотя с руганью и переборщить можно, здорового тумака получить, но если угадаешь – муж как шелковый. Дело того стоило, и Татьяна старалась ругаться изобретательно. За полгода как родные стали, друг друга совсем хорошо спознали. Стала Татьяна узнавать в лице мужа пятилетней давности лицо парнишечки из соседней деревни. Приятно ей стало с мужем ругаться, хотя жалеть его так и не научилась.

Ребеночек завязался. Тут уж она в силу вошла. Чуть соседки-солдатки ее веник стронут или горшок подвинут с хорошего места в печи, Татьяна в голос вопит, что в тягости, что ежели обидят, то до самого верха дойдет! Даже хозяйка Кондратьевну побаиваться начала, не напрягала с уборкой и работу – они всем домом, бабами, стирали солдатское исподнее – в первую очередь ей давала, чтобы Татьяна могла выбрать что полегче.

Муж Татьяну и вовсе зауважал: сумела она себя поставить.

Рожать поехала домой, в Горки. А как же? У них с мужем свой дом имеется, не в чужом же мучиться! До самого верхнего верха армейского дошла, упирала на то, что муж у нее не простой солдат, а целый помощник писаря! Больше вопила жалостно и плакала: кричать на военных толку не было, они в армии сами мастера кричать. Дома рожать все ж таки надежнее. Мало ли что там родственники себе насочиняли, ущемить ее больше не получится. Была самая распоследняя яловка, станет бабой с законным ребеночком, с наследником, это вам не пирожок ни с чем. Теперь сможет распоряжаться!

Родительская изба не изменилась, мало времени прошло, но показалась Татьяне мрачной и бедной, едва ли не убогой. Вот что значит пожить в городе! Привыкла к культуре, одеваться приучилась по-городскому и привезла с собой платье из крашеного аглицкого сукна. Обидно, что на полушалок муж так и не разорился. Полушалком бы она точно уела всю родню.

Рожать Татьяне не понравилось: рожала тяжело, и то сказать, первенца принесла уже на двадцать третьем году, поздновато. Ребеночек получился маленький, болезненный. Девочка, к сожалению. Невестка Наталья пошла в восприемницы. Иоанн-то деверь никого не крестил, нельзя ему по его старой вере детей в православном храме крестить. А Наталья ничего, согласилась. И младший деверь Митька, а теперь уже Дмитрий Самсонович, стал вторым крестным: четырнадцать лет стукнуло, взрослый почти. От тяжелой работы Татьяну всего на месяц освободили. А через месяц уже спрашивали как со всех.

Девчонку назвали по святцам Олимпиадой. Липой то есть. Не самое удачное имя. Липа – дерево красивое, но всякий его ободрать норовит. Так и надежды Татьяны на лучшую долю ободрали родственнички. Сентябрь еще горячее время, до Покрова дня, до октября не продохнуть. Оставляла дочку на старуху Анну, та смотрела за двумя внучками: есть еще ведь двухлетняя Анфиса Иоанновская! Оставит девчонку, а сама на гумно молотить или лен теребить. Бабка нажует беззубым ртом хлеба, завернет в тряпицу, даст Липке, та и молчит до возвращения Татьяны.

Полюбить горячо дочку у Татьяны тоже не получилось: та не оправдала чаяний, не облегчила судьбу матери. Но девочка росла забавной, смышленой: даже животиком от жемок бабки Анны не страдала. А уж как холода подступили и можно было подолгу в избе сидеть, прясть, то Татьяна к дочке решительно расположилась. Играла с нею, песенки ей пела, гадала по крохотной ладошке, какая удача суждена девочке.

Зима пришла мягкая, не такая, как недобрым словом помянутая позапрошлогодняя, когда Татьяна решилась к мужу поехать. Двери затворяли неплотно, избу часто проветривали от угара. Обманчивое тепло у зимы. Липка застудилась от частых сквозняков, закашляла. Татьяна споначалу не беспокоилась, но день ото дня дочка кашляла сильнее. Позвали доктора, тот пришел не сразу – Рождество в округе, все гуляют. А когда наконец пришел, оказалось, опоздал. Умерла девочка перед его приходом.

Татьяне в голову не могло взойти, что младенцы такие хрупкие: только что ручками в перевязочках сучила, полненькие у нее ручки-то были. Улыбалась и вмиг захрипела. Уснула, кашлять отстала. Подумали: успокоилась, на поправку пошла, а она уже холодная. Пять месяцев Липка прожила и решила, что достаточно.

После похорон Татьяну накрыло жалостью. Боялась, что согрешила, и дочь умерла оттого, что не сумела она ее полюбить, слишком трудно та на свет появлялась. Первенцев все любят, даже и незаконных порой, а у Татьяны не получилось. Теперь же, после смерти дочери, есть не могла. Если бы не заставляли, так бы и лежала на лавке день за днем.

К исповеди не пошла, и никто ее не укорил, хотя для семьи это важно: и так мужчины не ходят, хотя бы женщины должны появиться, чтобы не судачили дьячок с батюшкой. Свекровь Анна свет Петровна взялась за сноху крепко. Поила корешками, от которых спалось хорошо, сидела рядом с прялкой, суча ровную нить. Едва Татьяна начала расхаживаться, стали подолгу молиться всей семьей. Татьяну тоже ставили к молитве: если не все помнит наизусть, пусть так спасается, молча.

Потихоньку прошел год, а за ним другой. И только тогда настигло давно ожидаемое: умер свекор Самсон Трофимов. Не сказать чтобы сильно кашлял перед смертью, часто засыпал на день-другой, так и лежал, недвижимый. Одним утром не проснулся. Это в 1862-м случилось.

Константин Самсонов не успел на похороны отца, но месяцем позже выправил отпуск, приехал из полка. Не на неделю, надолго. По билету от армии поселился в деревне. Работать не особо спешил, однако маменьке и старшему брату Иоанну не отказывал, делал что просили. Важным стал: говорит не по-деревенски, одежу городскую носит, часы у него появились – на цепочке, блестящие и большие, как луковица.

Забыл муж, как они с Татьяной весело ругались на квартирах в Твери. Лишь на второй день его отпуска один разочек всего и поругались от души – если бы она сама не начала, муж так бы и не удосужился. Зато на следующее утро чуть петухов не проспали: всю ночь ругались да сладко мирились. Но Татьяна стала мужа побаиваться и угождать ему. Если бы ей в девках сказали, что так будет, – ни за что не поверила бы!

Когда мужу настало время возвращаться в полк, она уже затяжелела. А как иначе, если столько времени с мужем провела?

Константин обрадовался ее беременности настолько, что забыл о бережливости и купил, наконец, жене полушалок. И маменьке сказал:

– Таньшу не обижайте! С вас спрошу, если что не так!

Жене он наказал родить сына. Затем подумал, поводил круглыми глазами по избе и добавил:

– А если и дочка родится, пускай! Лишь бы здоровая!

Вторые роды у Татьяны прошли легче. Неожиданно расстарался деверь Иоанн: дал денег на повитуху. Позвали лучшую, какая была. Свекровь настояла, чтобы новорожденную назвали Верой, как ее сестру, хотя по святцам не совсем совпадало. Татьяна согласилась. Вера – счастливое имя. И девочка получилась счастливая: здоровенькая, крупная. Смешливая. Татьяна боялась, что, как и первая дочка, недолго она протянет… Спасибо Богородице Скоропослушнице (ей молилась), что пока все было хорошо.

С дочкой в семью пришло счастье.

Не заметила Татьяна за своими горями горькими, что младшему-то деверю Митяю уже восемнадцать стукнуло! Она привыкла, что подросток, не смотрит за ним! А старший Иоанн, как мясоед подступил, говорит:

– Пора Митяю жениться.

– Как? На ком? – удивляется Татьяна, а свекровка Анна знай смеется. Стало на нее иногда находить: то слова забывает, то смеется без причины.

– Не волнуйся, Татьяна Кондратьевна, – по отчеству именует сноху деверь, – невеста уже есть! Митяй сам выбрал! Выбрал из тех, что мы ему предложили.

– Да он же мал жениться! – горячится Татьяна. – Сам говорил, что не хочет!

– Ты, матушка, свои фантазии для мужа прибереги! Если повезет, скоро с ним свидишься!

Дмитрия Самсоновича оженили, как водится, на Святки. То есть между Рождеством и Крещением.

Почти все мои предки женились 15 или 16 января. Даже бабушка с дедом, хотя в 1919 году, когда они венчались, можно было бы и изменить традиции. Революция, как-никак, случилась.

Дмитрий Самсонов женился на Зинаиде Михайловой из Балабановского прихода. Того самого, откуда были родители Татьяны Кондратьевны. Безусловно, она знала невесту и ее семью.

В доме появилась младшая невестка, и Татьяна получила долгожданную возможность командовать хоть кем-нибудь. Вот какое счастье принесла дочка Вера!

Жизнь так долго тянулась по идеально свитой нити, что Татьяна имела глупость к ней привыкнуть. Но в 1865 году дочь Вера на третьем лете своей жизни утонула в поилке для скота. Дочка не простужалась, ни разу не маялась животом, была на удивление здоровенькая. Смерть к ней пришла внезапно и нечестно.

Татьяна даже к матери бы съездила, чтобы та поворожила насчет будущей жизни – вот до чего дошла! Но Васса умерла в том же году, что и дочь Вера.

На этот раз Татьяна не легла на лавку (уснуть от этой жизни), как было после смерти Липки. Но из нее словно вынули злость. Ко всем: к родным, соседям, на расколотую плошку, на залезших в грядки куриц. А вместе со злостью вытянули из нее волю к жизни, как из сорванного мака-самосейки. Держаться стало не за что.

Иоанн с Натальей пригласили невестку в восприемники к новорожденному сыну Василию. Она так долго мечтала, что станет крестной ребенку деверя… А сейчас и это неважно! Все равно бессмысленно. Татьяна поняла, что счастливая жизнь закончилась.

Опять приехал муж, на долгий срок по армейскому билету. Что же ему в полку не сидится? Делать им там нечего, что ли? Уезжал, когда она опять была на сносях, как и перед его прошлым отбытием. Все повторялось, все было «опять», и Татьяна уже знала, что новый младенец не задержится на этом свете.

Третий ребенок, сынок на сей раз, действительно родился слабым. Появившись, он плакал неделю не переставая. А после замолчал навсегда. Еле успели окрестить. Иоанном – в честь деверя и по святцам. Не окрестить нельзя, штрафуют за это. Татьяна грешным делом думала, что если бы слабенького сынка не возили в церковь, не окунали в купель, может, и выправился бы. Но судьба ему не позволила.

Ругала деверя про себя:

– Сам-то в церковь не ходишь! Лучше бы ты умер! – Но и отругать как следует сил не хватило.

Только сынка снесли на погост, как вернулся муж. В который раз уже. Но нынче Константина Самсоновича отпустили в Горки, в их деревню, считай, навсегда. Ратником ополчения. Он подписал контракт как младший унтер-офицер свыше положенных в то время пятнадцати лет, получил выплату и обязанность явиться по долгу службы в случае войны.

Едва муж воротился, еще не разобрались с житьем, не распределили обязанности по хозяйству, как Татьяна понесла в четвертый раз. Не надеялась на лучшее, кляла мать и бабушку, Вассу и Акулину: зачем не передали ей счастье рожать редко.

Все-таки с приездом мужа она поначалу приободрилась. Константин привез подарки всей семье, а ей больше других: платье шерстяное, платье сатиновое и шелковый платок. Но главное, теперь старший деверь Иоанн не сможет ей командовать, а со свекровью-то, простынищей, она управится!

Злость как воля к жизни потихоньку возвращалась, проклевывались надежды. Татьяна знает дом, знает хозяйство, больше десяти лет здесь живет. Будет большухой, будет сама решать, что и кому делать, что готовить на обед. Свекровь старенькая, куда ей: за шестьдесят перевалило!

Но характер у мужа оказался тяжеленек, от прежнего теляти следа не осталось. Спасибо, что с братом Иоанном серьезно разобрался, это она сразу почувствовала по отношению деверя и невестки. К Константину Иоанн всегда ласков был, а тут стал и на Татьяну добрее глядеть.

Жить бы да жить! Работников в хозяйстве прибавилось. Зимой младший Митька сапоги тачает, Иоанн иногда помогает ему с кожами для обувки, а больше с продажей. Невестку Зинаиду отправляют на те работы, что самой Татьяне делать не хочется, старуха Анна на подхвате.

Но не сложилось: Константин задумал отделяться. Брать свою долю из отцовского наследства и строиться подальше, не на общем дворе. Землю под усадьбу из положенного надела вырежет, понятно. Это если братьев объегорить не удастся. Дом умыслил оставить Митрию, чтобы старуха мать с младшим сыном жила, как привыкла. За то братья должны помочь с новой избой и дать Константину деньги на строительство. Как делить скотину и прочее – можно решить позже, когда изба со двором будут для него готовы. С землей проще: в уезде как раз грядет передел полос.

А еще муж вознамерился завести не то торговую лавку, не то кабак.

Семья собралась в отеческом дому за столом, три брата с женами, детки на полатях. Бабка Анна. Татьяна пироги с солониной испекла. Иоанн расщедрился, дал говядины к щам. Даже чай у них был непростой, цветочный. Царский стол получился, как на Пасху.

За столом Константин объявил, что хотя и могут его вызвать в полк, если что, но бог не выдаст, свинья не съест. Начнет строиться сейчас, немедля. Демобилизуется же окончательно через четыре года.

Татьяна обмерла и осерчала, подавая к столу свои пироги: зачем Константин не ей первой сказал о своих надеждах! Она думала, что муж вернулся на полгода, не больше. Как с ним всю зиму жить? Каждый день? Она, почитай, старуха, тридцать лет стукнуло. Невозможно привыкнуть к жизни с мужем! С другой стороны, может, и хорошо: будет защита. Точно будет? Будут деньги… Точно будут? Татьяна скопила кой-чего от продажи льна, полушку к полушке складывала. Придется мужу признаться в скопах. А если отнимет? Прогуляет в трактире с товарищами? Нельзя признаваться!

Константин тем временем объяснял братьям, что теперь он человек не простой. Не крестьянин, не солдат, а почти офицер – младший унтер. Мужиком он в поле не стремится возвращаться, демобилизуется и, как принято, перейдет в мещанское сословие после службы царю-батюшке. Цените, родственники, что вернулся домой сюда, в деревню Горки, хотя мог бы где угодно устроиться, хоть в Рыбинске! Но где родился, там и пригодился. Займется коммерцией, откроет питейное заведение. Дело выгодное, поскольку деревня рядом с трактом на Рыбинск. До города недалече. Те, что свои денежки считают, будут у него останавливаться, потому что в Рыбинске все дороже. За акцизы придется платить, но расходы себя оправдают. Опять же, со старостой он сумеет договориться. Земельный надел продавать не станет, в аренду сдаст. По закону после смерти отца ему положена равная доля с братьями. Из имущества возьмет свою долю деньгами. Что делать со скотиной и птицей, надо подумать.

– Да где же мы, братец, столько денег возьмем? – испугался сдобный беленький Митяй. Он привык доверять старшему брату не только землю, но вообще все хозяйство, не рассуждая, не решая сложные вопросы. Тачать сапоги он умеет, о прочем пусть Иоанн думает. Раскол хозяйства и нарушение привычного уклада казались Митяю страшнее геенны огненной.

– У меня уже ребятенок народился, жена Зинаида Михайловна сызнова в тягости, а работников своих нет. Еле концы с концами свожу.

Иоанн выжидал. Средний брат изменился. Был добродушным увальнем, а стал жестким и энергичным. Неужели армия так изменила? Ну, не жена же, которую Костян видел редко. Хотя жена Татьяна тоже жадна к деньгам.

– Решим следующим образом, – Константин так хлопнул широкой ладонью по столу, что тараканы, сидевшие по щелям в ожидании крошек, посыпались на пол.

– Мне, кроме положенного надела, нужна усадебная земля, чтобы Татьяне огород садить. А еще новый дом, пятистенок на четыре окна. Старый родительский пусть Митрию останется. Гумно да овин – Иоанну, мне без надобности. Но к моей доле прибавьте эти вычеты! В деньгах прибавьте, братики, ассигнациями. Также хочу избу под торговлю, ближе к тракту, на другом от Волги конце деревни. Тоже пятистенок. Чтобы первая комната под кабак с вином без закуски, а за той комнатой еще две под заведение с чайной. И этот коммерческий дом нужен вперед того, что будет построен для жилья. Рубить избу для моей коммерции следует прямо сейчас. Когда демобилизуюсь, уже не то что изба готова будет, торговля вовсю запузырится. Прослежу за всем – я же здесь теперь обретаюсь. Сочтемся так: вычту деньги на строительство из тех, что мне как доля от общего имущества и стоимости отеческого дома положены. Землю поделим как положено, на троих братьев.

– Не смеши людей! – ответил старший брат. – Еще не демобилизовался, а хочешь избы строить. А если война? Ну, убьют тебя, а пострадает-то жена, Татьяна. С нее расходы будем взыскивать? – Иоанн почесал широкую бороду пятерней от шеи к подбородку и трижды двоеперстно перекрестился. К образам класть поклоны не пошел.

Татьяне сделалось невмоготу, но сдержалась и смолчала. Мужчины говорят! Слова «пострадает Татьяна» поняла так: проклятый деверь нацелился на деньги, что она лично и втайне скопила!

Иоанн ошпарил невестку взглядом, продолжил:

– Пойдем-ка, братья, к огородам, у меня там под большой липой столик с чурочками, посидеть можно, как в барской усадьбе. Не то бабы от наших речей взбаламутятся.

Зинша подскочила было с ломтями хлеба и бутылкой браги – дать мужикам с собой, но Татьяна шикнула на нее: нечего потворствовать!

– Умница жена! – похвалил Константин. – Не дело брагу пить за серьезными разговорами. Принеси-ка нам на подносе лафитник заморской водочки, что я привез, да пирогов подрежь, эти уже заветрились.

Тут злость у Татьяны такой жирный побег выбросила, что аж под веками покраснело. Жизнь вернулась к ней всем своим цветом и яростью. Едва сдержалась, чтобы пирогом в мужа не запустить.

Константин не рассказал, на чем он порешил с братьями. И она умолчала про свои заначки. За эти недели им так и не выпало счастливо поругаться, как прежде. Муж старательно в одиночку нумеровал бревна старой отцовской избы, стесывая на них малые площадочки, чтобы четко отражался след карандаша. Хотел правильно подсчитать, не ошибиться со стоимостью. Часами переписывал утварь, что водилась в доме, даже ту, которой побрезговала бы и жена Митяя.

Ночью супруги спали как убитые – не до ругани. Оба уставали. Татьяна, не просыпаясь, ворочалась с боку на бок, переваливая большой живот, и знала даже во сне, что будущий ребенок не проживет долго.

После семейного совещания за столом прошла неделя, другая. Ничего не менялось в их укладе. Может, пронесет? Но Наталья в один день перестала путать свои кринки с посудой бабки Анны (у Натальи-то получше были), а Зинаида принялась прятать хорошие иголки, что принесла из отчего дома. Татьяна поняла, что раздел всерьез. Как представила, что в будущем ей одной по дому управляться со всем хозяйством, аж голова закружилась. Про винную лавку даже думать боялась: разорятся, по миру пойдут, «по кусочкам». Староста десяцкого нашлет, а тот уряднику передаст, и заарестуют за какие-нибудь неправильности. Но перечить Константину не смела: переменился тот после армии.

Муж тем временем завел обычай требовать отчета даже по самым мелким делам. Сколько гороху за неделю ушло? Сколько ржаной муки? Почему половичок на полатях до сих пор не заштопала? Зачем покупает деревянное масло, если постным обойтись можно? Ей бы обидеться, ан нет, сама транжирства не уважает. Вспомнит иной раз, как у маменьки, у Вассы, мука по столу без счету рассыпалась, и головой покачает: плохой хозяйкой была Васса, не умела экономить.

Очень Татьяне любопытно было, сколько денег муж от армии получил. Но если бы и нашла его заначку, счесть не сумела бы.

Будущее Татьяну страшит. Одна радость, что новую избу за день не срубишь. До грядущей весны артели строителей не найти, все работники разобраны. Ярославцы вроде бы хорошо строят. Из Костромы работники тоже хороши. Но как ни поспешай, бревна зимой заготавливают, а строить только после того можно. В следующем марте, не раньше. Может, поживут они с мужем годик-другой, как она привыкла, в родительском доме.

А пока жизнь продолжалась по-старому, через положенные девять месяцев родился сын Александр. Татьяна не старалась привыкать к нему, все одно, скоро расставаться, как с предыдущими младенцами. Зачем душу рвать? Еще и потому не привыкала, что рыженьким родился, как мать Васса, а Татьяна надеялась, что рыжих в семье больше не будет. Рыжие не к добру, все знают.

Константину же Самсоновичу сынок понравился, с рук его не спускал, тетешкал, как бабушка старая. Хотя есть пока кому сидеть с ребенком! Вон, Анфиска племянница взрослая выросла, десятый годок пошел. И бабка Анна под боком. Смеялся муж на Шурку, мол, сразу видно солдатского сынка: кричит громко. Вот Шурка и накричал себе грыжу, да помер через полгода. Он еще молоко сосал, а Татьяна почувствовала, что у нее новое дитя под сердцем. Наталья утешала ее, что ошибается Татьяна: пока кормит грудью, не может новое дитя завязаться. Ошиблась Наталья!

Когда сынка хоронили, уже заметно было, что Татьяна вдругорядь в тягости, но носила легко. По сыну Шурке плакала мало, родня ее за это не укоряла, понимали: куда ей плакать, новый ребенок расстроится во чреве, не дай Бог, родится нездоровым. А вот муж заливался слезами, горевал по сыну Александру, первому из детей, кого хоронил лично, чем немного Татьяну удивил. Она уже привыкла, что дети умирают: быстро или чуть позже, но исход один.

Родилась девочка Катерина: длинненькая, видно, что в отца вырастет. Темно-русая, не рыжая. Родилась легко, едва успели за бабкой сбегать, как ребенок закричал-заплакал, увидев новый светлый мир. Не понравился ей, видно, мир с первого взгляда. А Татьяна наконец узнала, как это – жалеть, любить то есть.

Она поначалу полагала, что по привычке не полюбит новорожденную – девочка ведь ко всему. Ошиблась. Катинка была вылитая копия отца, хоть и маленькая пока. Однако высоконькая для младенца, крепкая тельцем. И глаза отцовы – глубокие, серые, как Волга в пасмурный день, а не болотные зеленые, как у самой Татьяны.

Жили все еще вместе с семьей в старом доме. «Коммерческую избу» успели возвести под крышу, Константин быстро организовал там торговлю, наняв продавца. Татьяна пока не могла поспевать с помощью мужу, свежеиспеченный младенец на руках. Свекровь же, Анна свет Петровна, совсем ногами ослабела. Лет пять после смерти мужа она хорошо держалась, но в последнее время начала сдавать. Почему-то вспоминала деда Самсона, звала его ночами. От старости, что ли, виделся ей?

Татьяна твердо знала, что старики-родители друг друга не любили, хотя состарились на одной подушке. Они не ругались громко, свекор не таскал жену за косы, не бил об порог-стены – не любил, одним словом. Слишком разные были. Ну, барыня поженила, куда денешься, сами-то ни за что бы ни сошлись! Свекровь Анна Петровна – от земли, крестьянская дочь. На этой земле, на одном месте еще ее прапрапредки сидели, еще при прапредках ее барыни. А свекор крученый-верченый, мастер печеный, от той же барыни из дворовых, от оброка. Разве таким разным мужу с женой понять друг друга? Свекор – как поверить! – пахать-орать не умел! Нанимали работников даже на сев, а ведь это смех! Из семьи образованных Самсон Трофимов, да порченных, а свекровка – своя, хоть сильно в старую веру ушла. Как им было сойтись по сердцу? Вера не соединит при такой-то разной жизни!

Татьяна не успела привыкнуть жить без свекра: за столько-то лет все оглядывалась на лавку справа от двери, где тот лежал. Хотя много уж времени прошло. Теперь там часто лежала свекровь, пусть коник, лавка справа, числится мужской частью избы.

Бабке Анне словно сигнал продудели, когда сын Константин из армии вернулся: сдавайся! Уходи!

Не сразу Татьяна поняла, что свекровь Анна свет Петровна перестала есть. Спросишь ее:

– Мама, вам каши хватит? – В смысле, достаточно ли она в миску положила. Ныне Татьяна кашу раскладывает, она главная!

А свекровь шепотом:

– Да мне маленько! Хватит, не клади…

Татьяна сгребет миски после обеда, сложит остатки к ужину в общий большой горшок и не заметит, кто что не доел. Все же доедают! Только на второй месяц за свекровью заметила: не ест, зараза!

– Мама, если вам не нравится, как готовлю, сама варите! – вспылила.

– Все хорошо, Танюша, вкусно! – А сама уж не ходит почти.

Подскочила младшая невестка Зинша, жена Митяя:

– Таньша, я разберусь с маменькой! Покормлю.

Какая она ей «Таньша», на десять лет старше выскочки! Но пусть. Пусть сама за свекровкой ходит, а им с мужем недолго в этом дому осталось: свой вот-вот срубят.

Татьяна все чаще пропускала возможность поругаться с родными, отстоять свои права. Русая дочка Катерина смеялась в колыбели, и Татьяна забывала обо всем, как заворожили ее. Дочка часто смеялась, а Татьяна удивлялась: неужели девочке этот свет все-таки понравился?

Ради дочери она была готова на все, соглашалась со всеми, бежала на любую работу по первому слову – куда только обычная лень девалась – лишь бы с дочерью не разлучаться надолго, не оставлять ее с няньками-малолетками. Стала ласкова с детьми невестки Натальи, глядишь, и с ее Катинкой-Катенькой будут ласковы.

С девочкой родственники действительно были ласковы, но так же деверья с невестками ласкали других детей, неважно, своих или племянников.

Татьяна перестала держаться за хозяйство, за якобы свою, хотя давно уже не свою скотинку. Не потому что муж запланировал отделиться, и их новое хозяйство в не обжитой пока избе росло, пусть не как на дрожжах, но споро. У нее появилась иная цель, важная. Даже общие семейные планы меркли пред этой целью.

Цель: накопить денег. Для дочери Екатерины Константиновны. Потому что этот ребенок выживет из младенцев, если Татьяна сумеет накопить будущее.

Как-то сразу она сообразила, деньги для дочери – вот что важно; а хозяйство, ну что хозяйство… Прокормит муж, поможет родня, куда денутся. Свои-то, заработанные на службе, муж ни в жизнь не отдаст дочери, все в сомнительные прожекты вложит.

Крестьянкам редко удавалось подержать в руках, а более того – сохранить настоящие, весомые, пусть не серебряные, а медные деньги. Татьяне удалось.

Она припомнила мамашины уроки, припомнила, как Васса шептала над пирогами, и те получались пышными, сдобными, как пшеничные, хоть из ржаной муки. Напекла пирожков «с таком»: почти без начинки, но с остатками сметаны, отважилась принести их на продажу к тракту, пока муж суетился у строящегося будущего дома. Смекнула: если встать у кабака, где закуски не подают, то может и повезти, раскупят пирожки. Десяцкий, было, погнал ее. Но на бедре сидела Катинка, улыбалась беззубо, ласточка, и десяцкий, свой же мужик из их деревни, махнул рукой:

– Торгуй, баба! Что, богатый муж не кормит?

– Татьяна! – освирепев, взорвался муж вечером. – Как посмела торговать без спросу?

Но не ударил, не разорвал рубаху по вороту – ценил и берег вещи. Уже не Танька, не Таньша, почти уважительно сердится!

– Зачем, не спрося мужа, пирожками для пьяниц торгуешь? Чай, не сирота безродная!?

– Не серчай, царь и бог, Константин Самсонович! Сегодня для пьяниц продаю, завтра другие купят, порядочные. Попробуй пирожок-от, вкусный ведь! На ярманку в субботу много таких отнесу, если дозволишь! Сметанки и муки сама сыщу. Для доченьки все, на приданое нашей Катерине!

– Позоришь меня! – продолжал гневаться муж. – Зачем? Чего тебе не хватает? Посмотри на себя: ходишь в опорках, платья после Натальи донашиваешь, хотя привез тебе хорошие платья из Твери, по городской моде. Все тальи льняные продала, себе ничего не купила! Где деньги? А я не жалею для тебя! Сыта! Одета! Забываю, что баба на свой лен должна одеваться. И семью одевать!

Хотела соврать по привычке, уже рот открыла, но решила, что вранье для покупателей при торговле сгодится, а с мужем лучше так как есть. Дочка у них. Любимая, единственная. Лучше как есть сказать.

– Мне деньги для Катинки нужны. Загадала – если достаточно скоплю, выживет дочушка. Кричи не кричи, хоть дерись – буду для дочки стараться! Ее хочу обеспечить, сама, без тебя. Живота на это не пожалею.

Крякнул Константин, усы подкрутил, посмотрел на жену по-новому, чуть ли не с уважением:

– Ладно. Дам муки, не бойся вынимать, хотя бы и из запаса. Пеки к ярманке свои пирожки, на том месте поторгуешь, где скажу. А я распоряжусь, чтобы тебя не обижали. Но и семью не забудь, не все пирожки на продажу, оставь полдюжины к ужину. И себя, себя не забудь! Смотри, как отощала! Не баба, а кол березовый. Ухватить не за что!

Как не раскидывай, а скупой да удалый не то что тороватого, всякого порядочного хозяина обойдет. Если скупой ввяжется в сделку, только в такую, где ему большая выгода светит. Ради этого рисковать не побоится, с хорошим расчетом если.

Константин объегорил всех. Тыщу привез из государевой казны после армии, не меньше! Как бы иначе так быстро и счастливо с торговлей обустроился? На третий год в Горках у него уже появилась изба с просторными сенями и винная лавка, где тайно, но по согласию с бурмистром разливают безакцизное крепкое. Жена Татьяна закуску доставляет, вкуснейшие пирожки. На глазах мужик богатеет и поднимается день ото дня. А ведь он еще не демобилизовался, по билету живет!

Татьяна не радовалась.

Ей не надо было убиваться в поле: муж все наделы отдал в аренду. Остался один усадебный огород. Там работы мало, грядок от силы две дюжины, ну еще картофельное поле. Картошку родители считали за баловство, а деды и вовсе за грех, а сейчас она стала важнее хлеба. Кормилица картошка! Татьяна даже огурцы садит, а ведь недавно они были редким деликатесом! Все помнят случай, когда сватья роженицу огурцами до смерти обкормила. А и съела-то баба не больше десятка-другого!

Татьяна сажает в огороде новомодные зеленые огурцы и картошку, капусту серую и белую, репу, морковь. Сажает старое, что деды заповедовали, и новое, по совету мужа. А еще сажает травы, которые от Вассы знает, – их можно на лугах без труда задаром накопать, на лугу у травы побеги душистее, пусть мельче. Но муж и здесь вмешался:

– Нечего время терять, по обысам шататься. Сади в огороде, если хорошо покупают с такой приправой!

Как приправа травы бесценны: пирожки Татьяны разлетаются у мужа в кабаке быстрее, чем стрекоза над прудом шмыгнет. А еще их можно в корчму, в самодельное вино добавлять – дух особенный у вина от таких травок.

Татьяна не радуется тому, что работы в поле у нее малость меньше, чем у прочих баб. Не радуется своей модной городской одежде, хотя щеголяет перед соседками. Не радуется купеческой мебели: муж завел кровать, комод и буфет на ножках. Вместо лавок у стола – передвижные стулья. Украсил стены цветными лубочными портретами генералов, как в барском дому.

Татьяна смирилась перед мужем, и жить стало неинтересно сызнова, потому что злость еще раз съежилась. Константин не дерется, как другие мужики. Даже кричит нечасто. Сама не знает, почему боится мужа, но все делает по его манере. Скучно жить. Разве для доченьки, для Катеньки? Но ведь в очередной раз беременна. Ладно, что бога гневить, была у нее передышка почти на три года. Некогда было мужу. Вот это точно счастье!

А то, что в деревне про Фиску говорят, дескать, муж к ней ходит, – Татьяне наплевать. Пусть ходит куда хочет, лишь бы ее, жену, не трогал.

Сынок родился за полгода до окончательной демобилизации мужа.

Константину Самсонову повезло. В армию парнишкой попал, на Турецкой (Крымской) войне не успел отметиться. А едва демобилизовался, прослужив на четыре года больше положенного срока, потому что подписал контракт (за что получил выплату), его полк отправили на подавление очередного польского восстания. Без Константина, понятно. Если не считать рекрутский набор, куда попал все же в очередь (дополнительные внеурочные наборы прошли позже), ему везло радикально. Демобилизовавшись, он рисковал, вкладываясь в непривычные дела, но всякий раз выигрывал. Потерял первых детей – после наверстал упущенное. Хорошая звезда у мужа Татьяны, золотая.

Новый мальчик появлялся на свет тяжело, Татьяна отвыкла от таких родов. Ребенок родился крупным и красивым, с серыми, как у мужа, глазами, но волосики немного отдавали в рыжину. Впрочем, Татьяна не полюбила младенца по иной причине: родился некстати. Да и зачинали его равнодушно, без азарта. А может, она просто не любила мальчиков.

Моего прадеда (это был он) окрестили Василием. Восприемником выступил деверь Митяй. Наталья якобы не смогла, хотя Татьяна видела, что сноха не больна нисколечко. Но отношения с ней и с Иоанном в который раз испортились. Чего и ждать-то, если не живут вместе, да еще и с дележом имущества разбираются!

Той же зимой, как родился Васенька, умерла свекровь Анна Петрова. Они уже жили врозь: мамаша в старой отеческой избе с Митяем и Зинаидой, у Константина новый не вполне обжитой дом. Мамаша порадовалась внуку Василию, на руках покачала, погукала ему. А после возьми и помри. Дело обычное – старая. Плохо, что уходить решила по своим обрядам, и деверь Иоанн подсуетился – а как же. Записали ее по бумагам как умершую от старости раскольницу. Спасибо, что не за погостом похоронили. Но Татьяна волновалась, не испортит ли такая запись судьбу дочки Катеньки.

Времена изменились. Можно уважать старую веру, Татьяна уважает. Уважала, то есть. Когда неопасно было и не преследовали за это. Когда Спасово согласие помогало ей жизненный стержень обрести. Но зачем свекрови записываться в раскольницы по бумагам? Так явно? Тем более после смерти, когда уже все равно… Зачем радеть о похоронных обрядах, просить детей исполнить по вере? О внуках подумать следует: нужно ли им такое прошлое!

Отчего муж до рыдания и судорог убивался по матери, Татьяна не поняла. Но чувства его уважала, хотя бы из страха. Потому не удивилась, когда он ночью потребовал ее ласки, а давно ведь не требовал.

История повторилась. Несмотря на то что она кормила грудью сына Васю, после «похоронной» ночи завязался другой ребенок. Родилась дочка, ну, как Катинка после Шурки, царствия ему небесного, голубоглазому сынку. Явилась девочка неземной красоты, беленькая, толстенькая! Про Катинку Татьяна о красоте не думала – сглазить боялась.

Отличия от прошлой истории вскоре обнаружились: сынок Вася не умер после рождения сестрички. Да и новая дочка Нюша оказалась не так близка сердцу, как Катинка, но ближе, чем прочие родные, близкие, дальние и чужие. Татьяна не догадывалась, что полюбит Нюшу больше других своих детей: это случится много позже.

Моя прапрабабка Татьяна Кондратьевна молилась, чтобы больше не сеялось детей. Тем более муж, увлеченный своей коммерцией, не часто ночевал с нею вместе. Но прапрабабке не повезло, не дошли молитвы. За грехи, что ли? Через три года после Нюшеньки родила-таки она последыша, сына Николая.

Первые четыре ребенка Татьяны умерли маленькими. Лишь вторая дочь Вера прожила до двух лет, прочие – не более полугода. Нужен особый характер, чтобы преодолеть это. Татьяна сумела. Не уверена, что понимаю, как ей удалось. Потерять четырех детей подряд! Рожая каждый год. И не останавливаясь, с небольшими перерывами, родить еще четверых ребят. Тех, что выживут. Почему выжили? Потому что мать стала взрослее и здоровее? Потому что условия жизни стали лучше? Скорее – случайность. Так судьба распорядилась.

Последыш Николай, рожденный Татьяной почти в сорок ее лет – старость для женщины по тем временам, – окажется для родителей самым неудачным из детей. Уже взрослым он украдет у отца деньги и сбежит вместе со своей юной женой из родительского дома.

Но родила сынка – обратно не засунешь.

Тем временем Константин Самсонович добился своего: договорился с братьями, выстроил просторную избу для житья и дом, где устроил питейную с заведением, то есть с комнатами для чаепития «на задах». Там и на ночь остаться можно, если какой проезжающий попросится за звонкие деньги.

Татьяна пекла свои замечательные пирожки с одобрения мужа и у него же выгодно их продавала. Однажды на них написали донос, дескать, торгуют не по правилам. Но не то что десяцкий какой или тысяцкий, а сам исправник уважал Татьянины пирожки, так что ходу тому доносу не дали.

Работали они с мужем жадно. А ведь сами себе хозяева, казалось бы, могли и отдохнуть иногда. Константин уходил в торговую избу рано, пока жена еще управлялась с печивом: по тракту сновали проезжие, искали где позавтракать, рюмочку выпить. Жаль их упустить. Супруги возвращались домой поздно, иной раз по очереди оставались ночевать в кабаке – если нужда была, если гости есть.

Татьяна обучилась простым хитростям: стелить на весы бумагу в два слоя, подкидывать в мешок орехов скорлупу от съеденных, заговаривать пьяных гостей.

Нежданное злоключение постучалось в двери, когда они только начали привыкать к новому дому и новым хорошим заработкам от торговли. Перед рождением Нюшеньки Татьяна в беспамятстве, не иначе, призналась мужу, сколько накопила денег на приданое старшей дочери Катерине, и указала, где спрятала. Она призналась, потому что боялась родов. Сына Васю опять тяжело рожала, а если на этот раз вовсе не разродится, умрет, а деньги пропадут, и Катинка останется ни с чем. Но дочери рождались легче сыновей.

Муж, отругав ее по привычке, изъял деньги, вложил в дело и умножил их.

Вскоре, помимо кабака, Константин Самсонов завел катальню. Катальней мало кого удивишь, многие прямо в избах валяют валенки да коты-ботики, а то и шапки, но шапки нынче плохо покупают. Но Константин завел катальню в отдельной сарайке с наемными работниками – зимой крестьяне с радостью нанимаются подзаработать. Его собственная семья до грязной овечьей шерсти и разбивающей ее рабочей струны не касалась, в доме не дышали пылью-очесами.

С продажей готовых изделий мужу пришлось самому подсуетиться. Иоанн помочь с торговлей не рвался, хотя мог бы. Отстранился братан… «Братан» – это не современный сленг, так называли старшего брата. Младшего же звали брательником.

Однажды бурмистр, сидя с хозяином на задворках в тени старой ивы, хранящей немало секретов, выпьет лишний лафитничек сваренного Татьяной душистого самогона и спросит, почему Константин не переводится в купеческую гильдию.

– Зачем лишние деньги платить? – изумится хозяин. – Почета мне и от деревни хватает.

Под почетом прапрадед подразумевал деньги. Батраки шли к нему не то чтобы охотно, но выбор невелик.

Скупость моих предков будет расти с годами, но это не дистиллированная скупость Плюшкина, скупость в чистом виде как явление. Их скупость будет разить «бесполезных» членов семьи, молодых невесток. То есть жен сыновей. И то – какая польза от бабы с грудным младенцем? На земле-то батраки вкалывают. Пока сыновья Василий и Николай зарабатывают на отходе в Питере или Москве, Константин Самсонов с Татьяной примутся запирать невесток с грудничками в холодной избе на то время, пока сами работают в кабаке. То есть от полудня до заката. Зачем утром печь растапливать, зачем обед стряпать, если можно поесть на работе? Экономить надо!

– Татьяна! Пусть едят что хотят, – распорядится, бывало, Константин, давно уже ставший свекром-батюшкой, перед уходом в заведение. – Только хлеб запри и печь не топи!

Я не сочинила эти реплики. Их накрепко запомнила моя прабабка Анна Степановна, вышедшая замуж за Василия Константиновича семнадцати лет от роду в 1894 году. В нашем роду надежно запоминают все несправедливые обиды, и эти сохранила бабушка, а я записала за ней, когда собирала историю семьи еще школьницей.

Константин Самсонов, бывший гренадер, статный красавец, праведник-старовер, рыдал, когда хоронил маленького сына и старуху-мать. Но ему будет не жаль внука-младенца: мамкину грудь пососет, не оголодает! У груди и согреется. А уж снох-то – что жалеть! Взрослые бабы! Пусть спасибо скажут, что их в поле не гоняют.

У Константина сохранялись наделы, но он сдавал землю в аренду, сам не обрабатывал. Вовремя сообразил, что это невыгодно.

Его сын Василий заберет восемнадцатилетнюю жену и в один день уйдет из родительского дома к ее крестному Осипу в полуразвалившуюся избу. Оставив приданое жены и не потребовав свою долю имущества.

Случится так. Василий – питерщик, живет целый год в столице, неплохо зарабатывает, пересылая деньги отцу, а молодая жена с его родителями в Горках обретается. Василий вернется в отпуск в деревню, жена Анна не удержится, заплачет и пожалуется, что есть очень хочется. Так решится дальнейшая судьба моих прадеда и прабабки.

Младший сын Константина Николай поступит грубее и действенней: ограбит отца. Вернувшись после трех лет службы в армии (в самом конце XIX века служили недолго), найдет, где спрятаны деньги, сбежит с женой и пропадет на двадцать лет. Константин узнает, что сын обосновался в Саратовской губернии, но не подаст в розыск. Интересно почему? От жалости или от стыда, что его, хитроумного хозяина, смогли обнести? Кража не помешает Константину Самсонову оставить Николаю долю по завещанию. А по завещанию у Константина окажется три надела: похоже, он братиков своих объегорил-таки.

Коммерческую жилку унаследует только старшая дочь Катерина, недаром Татьяна Кондратьевна копила деньги для нее. Катерина обоснуется в Рыбинске и откроет там трактир – нечастое для женщины занятие. О ее муже и детях сведения в семье не сохранились, известно только, что отец не выделил ей надел. Чем провинилась старшая, прежде любимая дочь, неизвестно.

Конечно, можно было поискать в архивах документы о семье Катерины, но если мой прапрадед – какой ни на есть, пусть самодур – решил не хранить память о дочери, послушаюсь. Константин Самсонов сумел через век распорядиться и сделать по-своему.

Младшая Анна-Нюшенька не найдет в муже защитника и хозяина, подобного отцу, разведется, несмотря на двоих детей и на традиции семьи: староверы не разводились. Но именно она возьмет к себе мать, Татьяну Кондратьевну, доживать после смерти отца.

Василий не сумеет простить отцу издевательств над своей женой и неоправданной скупости, он не приедет даже на похороны папаши. Но свою вторую дочь назовет Катериной, как старшую сестру. Пока жив, будет ласково называть ее Каточком, Катенькой. Любил сестру все-таки? Или по святцам дочку именовал? Его дочь, Катерина Васильевна, уродится красавицей, но не выйдет замуж, отказав тридцати восьми женихам. До девяноста лет проработает в Александро-Невской лавре, выдавая прихожанам просвирки.

Василий с сестрой, по слухам, не встречались после того, как, не оглядываясь, выскочили из родительского дома. Почему не свиделись? Некогда было?

Почему дочери-трактирщице Константин Самсонович вовсе не оставит наследства, а сыну, обокравшему его, оставит. Меньше, чем разведенной Анне, но все же. Может быть, причина в том, что Катерина в коммерции оказалась удачливей родителей? Одно дело – кабак в деревне, другое – трактир в городе, в Рыбинске. Обидно, да? Лучше бы украла или развелась, там хотя бы есть за что укорить. А то не пойми как подобраться! Многое можно про Катерину домыслить, но это уже не моя линия: двоюродная прабабка – неблизкая родня.

Прадед Василий, прежде чем жениться, пытался записаться в ратники, даже фамилию сменил. По воспоминаниям моей бабушки (его дочери), сделал это, потому что старшего сына не брали в армию: кормилец родителям. Но источники, вредные такие, говорят, что дело не в этом. Ведь прадед взял фамилию не своей матери Татьяны Кондратьевны, а фамилию бабушки по отцу. Той самой крестьянки Анны Петровой, записанной по смерти раскольницей, на которой княжна Мещерская женила своего дворового Самсона.

Если верить документам тех лет, например, материалам «Этнографического бюро» князя Тенишева, сменить фамилию означало желать отрезать себя от семьи, от родителей в первую очередь, но сохранить предыдущее родство с дедушками, бабушками и далее. Может, с родными сестрами мой прадед поэтому и не общался? Любил – а как иначе, если их связывала самая важная часть жизни: детство, но хотел отстраниться. Кто теперь скажет?

Татьяна – прапрабабушка, четвертое колено (от меня), 1837-?? гг.

В истории Татьяны меньше домыслов, чем в жизнеописании Акулины и Вассы. Неловко пускать фантазию галопом, все слишком близко и горячо: всего-то сто с хвостиком лет с ее смерти прошло. И семейных преданий больше сохранилось. Иконы сохранились. А еще троюродная сестра Наталия разыскала новые для меня документы: ревизские сказки. Это подушные переписи, которые составляли в Российской империи, чтобы учесть всякие подати. Они точнее исповедных росписей, и читать их проще.

Странно, что Татьяна с мужем завели для своего кабака отдельную избу. Но это установленный факт. Обычно-то владельцы разных заведений жили в том же доме, где торговали.

Невысокий рост моих прапра– унаследовали две внучки Татьяны: Катерина и Антонина. Тоня еле дотягивала до 150 сантиметров. Возможно, это помогло им пережить ленинградскую блокаду. Читала, что именно худые и маленькие имели больше шансов выжить. Моя бабушка, третья внучка Татьяны, уродилась высокой в деда-гренадера. Жила в Рыбинске, голод настиг ее семью еще до войны – в тридцатых годах. Бабушка, как Татьяна Кондратьевна, пекла пирожки из лебеды и картошки на продажу, надо было кормить четверых детей. Семейные сюжеты устойчивы и имеют склонность к повторению.