Виктория Черножукова, Владимир ВеретенниковЧастные случаи ненависти и любви

Глава 1

– Ма-а-ам! Ты так прощаешься, как будто на сто лет расстаемся! Пока, пап! Все! Берегите себя! – Лиза коротко обняла родителей и еще раз приложилась губами к маминой впалой щеке. – Я через пару недель вернусь. Вы с папой даже соскучиться не успеете!

Поезд Рига – Санкт-Петербург вот-вот должен был тронуться, и провожающие потянулись к выходу. Лиза энергично улыбнулась, послала воздушный поцелуй и тоже стала выбираться из вагона. На перроне она отыскала глазами окошко их купе, подошла и прижала к пыльному стеклу ладонь. Мама пыталась удержать на губах улыбку, но было ясно, что только нежелание расстраивать дочь мешает Айе Германовне расплакаться. Лиза погрозила пальцем: «Ты мне обещала, мама! Постарайся не очень сильно грустить. Пожалуйста!»

Стекло вагона глушило звук голоса, но мама поняла, кивнула, вытерла слезы, а папа покрепче обнял ее за плечи. Лиза еще раз махнула рукой, повернулась и пошла прочь.

Понятно, что мама убита горем – потерять отца очень тяжело. Если бы умер Лизин папа, она бы тоже плакала. Это естественно. Вот жил-жил родной человек, а потом вдруг раз – и нет. Дед Герман тоже родной, но в ее, Лизиной, жизни места практически не занимал – ни в детстве, ни тем более теперь: он был какой-то «колючий». Казалось, заберись к нему на колени – все себе оцарапаешь. Даже целовал внучку как-то нехотя, будто клевался. Вся нежность – денежный перевод ко дню рождения с краткой припиской.

Оказавшись на привокзальной площади, Лиза ждала трамвая недолго: бело-голубой вагон с троллейбусной штангой на крыше почти сразу выкатился из-за поворота. «Четверка» повезла Лизу к мосту через Даугаву и дальше в сторону Иманты. Она машинально листала глазами урбанистический пейзаж: трехногая телебашня на Закюсала, гигантский треугольник Национальной библиотеки, мемориальный комплекс в честь советских освободителей… В Риге она бывала сто раз, вряд ли за последние дни здесь что-то поменялось.

Дедова смерть не была неожиданной: за последние годы Герман перенес два инфаркта, все понимали, что осталось недолго, но все-таки надеялись… Две недели назад случился инсульт, с которым организм уже не справился. Айя Германовна тут же прилетела в родной город – ухаживать. Позже к ней присоединились муж и дочь. Только по большому счету ухаживать уже было не за кем: когда Лиза увидела деда, тот был на аппарате жизнеобеспечения, в сознание так и не пришел. В общем, попрощаться с ним как следует не получилось.

Похороны не произвели на Лизу особенного впечатления. Грустно, конечно, но маму было жальче, чем деда. На кладбище Лачупес было промозгло, несмотря на конец июня. Звучали бесконечные речи, потом, по обычаю, близкие и родственники кинули по горсти земли в открытую могилу, и Лиза со всеми. Затем крепкие парни, вооруженные лопатами, быстро закопали яму, ловко утрамбовали аккуратный холмик сверху. Вот, собственно, и все.

Родители после похорон смогли задержаться в Риге всего на пару дней. Хотели остаться, но работа… Перед отъездом Айя Германовна долго обнималась с вдовой – второй женой деда, с которой мама при жизни Германа сохраняла натянуто-дипломатические отношения. Видимо, винила ее в разводе родителей, хотя Лиза сомневалась, что флегматичная, с белесым лошадиным лицом Инта подходит на роль разлучницы, да и добрых лет десять прошло между разводом и следующим браком, но логика здесь была бессильна. Общее горе примирило женщин: они плакали, обняв друг друга, – родители чудом не опоздали на поезд. Хорошо еще, что Инта не поехала провожать родственников на вокзал.

По правде говоря, похороны вдову разбили и обессилили. За несколько дней из пожилой холеной дамы она превратилась в старушку: стала рассеянна, забывчива и постоянно плакала. Оставлять ее одну в таком состоянии было просто опасно, и Айя настоятельно попросила дочь задержаться в Риге. Это было предложение из тех, от которых нельзя отказаться, и радости у Лизы оно не вызвало.

– Доченька! Мы ее единственные родственники! Хотя бы пару недель! В конце концов, ты уже взрослая. Должна понимать, что в жизни бывают ситуации, когда приходится чем-то жертвовать!

Ужасное занудство! Но пришлось остаться. И вот теперь она едет в трамвае обратно в Иманту.

Кажется, дед всегда там жил – в небольшом, но очень «европейском» двухэтажном нежно-розовом особняке в окружении аккуратного яблоневого сада.

«Жил. Теперь не живет». – Ей стало ужасно грустно. Лизе Герман запомнился холодным, методичным и трудолюбивым. Добротный набор качеств для профессионального историка, но совершенно неподходящий для хорошего деда. Он редко проявлял чувства – даже голоса не повышал. Случалось, иногда молча клал внучке руку на голову и гладил ее ото лба к затылку – это было высшим проявлением родственного участия.

Вот и дом. Лиза проскользнула в дверь, стараясь не шуметь. Ей сейчас не хотелось видеть Инту: все слова соболезнований, какие Лиза могла придумать, были сказаны еще на кладбище – о чем беседовать за чаем с убитой горем старушкой, она не представляла.

Увы! Едва Лиза переступила порог, тут же услышала: «Вернулась? Зайди ко мне, пожалуйста!»

Она послушно поплелась в старушкину «светелку». Густой запах валокордина встретил прямо в дверях.

– Как вы себя чувствуете, Инта? Может, заварить чаю? Или хотите, я что-нибудь приготовлю?

– Спасибо, дорогая. Не нужно. Давай лучше займемся чем-нибудь полезным. Горе надо проживать в труде, так говорила моя бабушка.

Родным языком Инты был латышский, но русским она владела безупречно, и хоть и не без акцента, но с приемной внучкой беседовала исключительно на нем.

– Ты же знаешь, что твой дедушка занимался наукой. Так вот остался его личный архив. Герман готовил книгу о тридцатых – сороковых годах. Это был очень непростой исторический период. Очень противоречивый. Нельзя, чтоб его труды пропали! Там собраны самые разные материалы: документы, свидетельства… Конечно, многое он публиковал, но не все, далеко не все. Думаю, ты, как будущий историк, сможешь отделить важное от неважного и разобрать архив до своего отъезда.

Лиза почувствовала себя Золушкой, которой вместо бала предстоит перебирать просо и сажать розовые кусты.

– А почему я? Наверняка у деда были аспиранты…

– Нет, моя дорогая. Обойдемся без чужих рук. Это меньшее, что мы можем сделать из уважения к его памяти.

«Мы?! – Лиза фыркнула. – Ну где справедливость?! Возись теперь с этой хренью, вместо того чтобы загорать в саду или купаться». Инта была подслеповата и не могла заметить ее скисшее лицо. «И почему, спрашивается, такая срочность? Что мешает отложить это дело на пару месяцев, а то и лет? Спасибо, мамочка! Удружила!» – сердито подумала Лиза, но спорить с Интой не стала. В конце концов, для вдовы, вероятно, разбор архива мужа кажется чрезвычайно важным и неотложным. Как там это называется у психологов? Замещение? «Ладно, чтобы просто просмотреть, что дед насобирал, много времени не потребуется. А надоест, скажу Инте, что дело ответственное, нужно разбираться без спешки. В любом случае через полгода опять приезжать придется, тогда и закончу», – думала она, устраиваясь за огромным дубовым столом.

Лиза вполне успешно училась на истфаке СПбГУ. История как наука ей нравилась, иначе вряд ли дотянула бы до конца третьего курса отличницей. Но сегодня заниматься архивной работой ей было лень. Она с тоской поглядела на Инту, которая что-то упорно искала на книжной полке.

В кабинете Германа витал траурный дух: окна зашторены, обширные стеллажи с книгами понемногу обрастали пылью, а на столе перед монитором выразительно белел лист бумаги, прижатый остро отточенным карандашом, как в мемориальном музее-квартире.

Инта наконец нашла что искала и подошла к окнам раздвинуть занавески. Солнечный свет тут же заполнил комнату.

– Тут личная переписка, которую я заберу. – Инта прошествовала от окна к двери. – Остальное лежит в ящиках стола. Вот ключи.

Она положила перед Лизой связку золотистых ключиков на старой витой тесемке.

– Ты, конечно, можешь не спешить. Сама решай, в каком режиме этим заниматься. Главное, чтобы ты успела просмотреть до отъезда все бумаги.

Она кивнула, и Инта выплыла за дверь. Оставшись одна, Лиза задумалась. В целом биография деда была ей известна. Герман родился в Риге, но часть детства провел в ссылке, куда угодил в трехлетнем возрасте вместе со своей матерью – Лизиной прабабушкой Магдой. После войны, в самом конце сороковых, их унесло волной очередных депортаций и прибило к берегу где-то в Сибири, откуда они вернулись уже в хрущевскую оттепель. Однако, если не считать это трудное время – основная тяжесть которого, к слову сказать, легла на плечи прабабки, – его жизнь текла плавно и гладко, постепенно прирастая достатком, почетом и бытовыми удобствами. Он закончил школу, потом Рижский университет по кафедре научного коммунизма, быстро защитил диссертацию и стал преподавать. В советской системе такая карьера сулила не только высокий доход и статус – она обеспечивала место в самом сердце идеологии, в зоне самой малой сейсмической активности, которую (до поры) не задевали никакие политические колебания. Дед всегда был человеком умным и мыслил стратегически.

В конце восьмидесятых, когда «Титаник» Союза неожиданно дал течь, Герман громко покинул КПСС, причем выбрал наилучший момент: ни раньше ни позже. Он сошел с тонущего корабля с достоинством, до того, как впавшие в панику люди начали топить друг друга в надежде обрести спасение за чужой счет.

В новой Латвии на руинах прежней идеологии немедленно проклюнулись и зазеленели свежие ростки – срочно понадобились опытные садовники. И Герман, будучи безусловным латышом, органично, без особенных колебаний принял новую идею. Из правоверного коммуниста он превратился в искреннего национал-либерала. Он по-прежнему преподавал в Латвийском университете, но вместо истории международного коммунистического движения стал читать лекции по теме «Латышский народ в период советской оккупации». Он искренне считал, что это его моральный долг – долг человека, пережившего в детстве сибирскую ссылку – изобличать советские зверства. Предыдущий период его жизни – под сенью кафедры научного коммунизма – как-то стерся и забылся. И другие не поминали Герману советское прошлое. Хотя бы потому, что так жили многие. Фактически Латвией правили бывшие обкомовцы, отрекшиеся от прежних идей и «переобувшиеся» в «национальные патриоты».

За двадцать семь лет независимости Герман выпустил три или четыре книги, посвященные проблемам политики СССР в Прибалтике; активно продвигал идею компенсации, которую должна выплатить Латвии Россия как преемница Советского Союза. Он давал интервью самым разным СМИ в качестве «признанного эксперта», «видного ученого-историка» и считался непререкаемым авторитетом в любых вопросах, связанных с оккупацией. Он не был националистом, а потому его мнение считалось независимым и научным.

Лиза догадывалась, что дед не идейный. Ни раньше, ни теперь не существовало в его жизни таких убеждений, ради которых он стал бы жертвовать бытовым комфортом. Возможно, поэтому он легко приноравливался к обстоятельствам и был любим всякой властью. В общем, Лиза практически не сомневалась, что архив Германа будет предсказуемо скучноват: «Записки убежденного конформиста».

Она осторожно вытряхнула на стол содержимое верхнего ящика. Бумаги оказались на трех языках: латышском, английском и русском. Английский, как воспитанная барышня, Лиза знала вполне, да и латышский – прилично, все благодаря Айе, которая, наученная жизнью не питать иллюзий относительно будущего, не исключала возможность смены российского гражданства на европейское и хотела, чтобы у дочери, если что, не возникло проблем с ассимиляцией. В Петербурге, конечно, в латышском языке особенно не попрактикуешься, но навещая деда, Лиза не упускала случай закрепить навык.

Большая часть документов была аккуратно рассортирована по толстым папкам и, скорее всего, представляла собой материалы к лекциям Германа: брошюры, тетради, отдельные исписанные листочки из блокнота. Там же хранились документы и записи, относящиеся к расчетам оккупационной компенсации.

В других ящиках лежали черновики дедовых работ по истории Латвии: Первая Республика, война за независимость, империя, остзейские немцы, шведы, герцогство Курляндское, Ливонский орден, древние латышские княжества… Она пролистывала записи, не углубляясь в подробности.

«Что я тут делаю? – она начинала злиться. – Инта всерьез думает, что я буду тратить свое время на разбор этой макулатуры?!»

На последнем, нижнем правом ящике Лизино терпение лопнуло. Ничего сверхценного про тридцатые – сороковые, на что туманно намекала Инта, в бумагах не было.

Лиза выбралась из-за стола, потянулась. Эта бессмысленная возня поглотила целый день! Она сердилась на маму и на Инту, хотя Инту обычно всегда жалела. У той не было близких родственников – одна на свете. Илзе – Лизина родная бабушка, в честь которой ее и назвали – умерла, кажется, году в девяностом. Мама тогда училась в Ленинградском университете на журфаке, и отец там же, в аспирантуре… Мама много лет не могла успокоиться, что дед снова женился – не могла смириться с мачехой. Поэтому, наверное, не вернулась в Ригу, а осталась в Петербурге с папой… Лиза почувствовала жалость к Инте и одновременно пощипывание совести: неужели так трудно посмотреть в этот дурацкий последний ящик ради бедной одинокой старушки?!

В ящике – слава Макаронному Монстру! – обошлось без папок. Вместо них на дне лежал старомодный черный дипломат – такой большой, что Лиза с трудом вытащила его наружу. И сразу же выяснилось, что он заперт. Интрига! Что, интересно, дед мог так тщательно прятать в собственном доме? И от кого? Под двумя-то замками!

Она пошарила в ящике, но ключа не нашла. Ерунда какая-то… Лиза положила руки на стол, уткнула подбородок в скрещенные кисти и приуныла. Однако с этой точки ее взгляд обнаружил на книжной полке маленький черный пенальчик, сделанный из такой же гладкой кожи, что и таинственный портфель. Внутри был ключ.

«Это судьба!» – Лиза приободрилась и принялась за замки.

Первое, что она увидела, подняв крышку дипломата, – старая черно-белая фотография с волнисто-кружевным срезом. На ней был запечатлен брутальный красавчик лет тридцати в кожаной куртке и летном шлеме. Лицо мужчины было крепким, скуластым, с удлиненными «арийскими» чертами: прямой хищный нос, квадратный подбородок, разделенный посредине пикантной ямочкой. Голливуд курит в сторонке! Летчик смотрел насмешливо, с некоторым вызовом, и это показалось Лизе особенно привлекательным. А еще ей показалось, что он очень похож на Германа с того снимка, который выбрали для церемонии прощания – на нем деду было не больше сорока. Впрочем, Герман объективно был пожиже…

Она перевернула фотографию. Тогда было принято писать на обратной стороне что-нибудь в духе: «Люби меня, как я тебя! Милой имярек от сердечного друга». Однако снимок адресатов не имел.

Следом она достала из дипломата увесистый холщовый мешочек, в котором лежал какой-то старинный орден: десятиконечная звезда – такое ощущение, что золотая. Разновеликие лучи – длинные и короткие – чередовались, а центр занимал круг синей эмали, в котором поблескивали расположенные треугольником три маленькие пятиконечные звездочки. Вокруг синей сердцевины шла надпись на латышском: «За Отечество», а над буквами виднелась тоненькая полоска орнамента. Была бы под рукой лупа – Лиза рассмотрела бы поподробнее.

Под мешочком лежала пухлая канцелярская папка. Лиза развязала тесемки и наткнулась на крайне ветхую газету. Название было набрано готическим шрифтом. Дата выглядела солидно: 26 мая 1934 года. На первой же странице она обнаружила уже знакомого летчика. Теперь он стоял на небольшой трибуне, окруженный внушительной толпой. Шею нашего героя украшал довольно дурацкий, на Лизин вкус, лавровый венок, а правая его рука стремилась вверх в приветственном жесте. Под газетным снимком была подпись. Лиза перевела: «Сегодня капитан Герберт Мелдерис вернулся из Гамбии».

Прежде эту фамилию Лиза точно не слышала. Если бы он был им родней, дед не преминул бы его отметить на генеалогическом древе. Единственном темным местом на этом древе было происхождение самого Германа Медемса. Дед рос без отца, фамилию унаследовал от матери. И всегда пресекал любые разговоры на эту тему.

Подушечки пальцев словно кольнули иглы: Лиза почувствовала себя на пороге открытия.

«Вряд ли сейчас в Риге найдется человек, который бы не слышал о капитане Герберте Мелдерисе. Его подвиг стоит вровень с заслугами знаменитого американца Чарльза Линдберга! Вчера капитан Мелдерис вернулся из длительного путешествия в Гамбию, совершенного на самолете собственной конструкции. Он избрал такую цель для своего перелета, поскольку Гамбия около трех веков назад была колонией Латвии и лишь потом перешла под власть Англии. Дважды герой в одиночку пересекал смертоносную пустыню Сахара, и оба раза остался невредимым. Герберт Мелдерис пролетел над пустыней 1500 километров с посадкой в одном-единственном оазисе! “Мне просто повезло. Счастливое стечение обстоятельств!” – скромно прокомментировал свой полет господин Мелдерис, молодой здоровый мужчина атлетического сложения».

В папке лежали другие газеты и отдельные вырезки, более поздние – за июнь 1936-го. Одна из статей оказалась на русском, причем частично в дореволюционной орфографии – с ятями, но без твердых знаков на конце.

«Вчера в 3:20 дня в Шанхай прилетѣл из Циндао извѣстный латвiйскiй летчик капитан Герберт Мелдерис, совершающiй кругосвѣтный полет на аэропланѣ своей собственной конструкцiи. Как извѣстно, капитан Мелдерис не так давно посѣтил Шанхай, отправившись отсюда в Японiю. Вечером представители мѣстной латвiйской колонiи чествовали храбраго летчика».

Лиза с трудом распрямила онемевшую ногу. Даже не заметила, что отсидела. Похоже, дед занимался не только скучными цифрами. История некогда знаменитого летчика тянула на серьезную научную работу. И этот орден. Он наверняка очень ценный и – почему нет? – мог принадлежать этому голливудскому капитану.

Там еще были вырезки на английском и, кажется, на шведском. Господин Мелдерис оказался парень не промах: кто только о нем ни писал! Лиза пролистала статьи. Во всех шла речь об одном и том же: о беспримерных подвигах. То он в Африке, то в Юго-Восточной Азии, и везде его встречали «с воодушевлением». Латышские газеты упоминали, что из-под пера Мелдериса в ближайшее время выйдут две книги: путевой дневник «Мой полет в Гамбию» и художественный роман «Между землей и солнцем» про приключения летчика.

Получалось, что дарования героя не ограничивались внешностью, храбростью и инженерными способностями. Живи Лиза в тридцатые, точно влюбилась бы.

В дипломате были и другие фотографии: Герберт в кабине самолета широко улыбается перед вылетом; Герберт – на сей раз без летной униформы, но в безупречно сидящем костюме – раздает автографы восторженным читательницам; Герберт на приеме у главы государства, президента Латвии Карлиса Ульманиса.

Лиза погуглила. Более-менее внятная статья про летчика-изобретателя нашлась только в латышскоязычной «Википедии»:

«Герберт Мелдерис родился 4 (17) апреля 1900 года в городе Виндава (нем. Windau) (с 1917 года – Вентспилс) в семье слесаря Яниса Мелдериса. В 1917 году, желая избежать мобилизации в германскую армию, он покинул оккупированную немцами Виндаву и бежал в Россию. В 1919 году начал службу в армии Латвийской Республики. Был зачислен в пехотный батальон пулеметчиком. Участвовал в боях с Красной армией, получил за храбрость чин сержанта. Поступил в авиационную школу и вскоре стал одним из лучших военных летчиков Латвии. Увлекался конструированием летательных аппаратов.

Демобилизовался в 1924 году с официальной формулировкой “по собственной воле”, однако в ряде источников упоминается, что причиной была целая серия дисциплинарных проступков, в числе которых – самовольный пролет под мостом и проезд по городским улицам в самолете без крыльев. (“Вот не давали парню покоя лавры Чкалова!” – хмыкнула про себя Лиза.)

Вскоре Герберт Мелдерис вернулся на службу и в 1930 году был вторично уволен за контрабанду спиртного из Эстонии. Он скрывался от кредиторов и был объявлен банкротом. Все его имущество было распродано на аукционе, и он работал шофером и экспедитором.

Позже серьезно занялся конструированием. На самолете собственного изобретения “М-II Молниеносный” с мотором, собранным из двух двигателей “Рено”, в 1933 году Мелдерис совершил рекордный для того времени перелет в Гамбию, а в 1936 году – перелеты в Токио и в Палестину.

По возвращении в Латвию он стал национальным героем. 25 мая 1934 года (через десять дней после государственного переворота, который возглавлял Карлис Ульманис) был восстановлен в армии и повышен в звании до капитана.

Герберт Мелдерис был человеком прогрессивных взглядов и придерживался гуманистических идей, опередивших свое время. Так, в своем дневнике он писал: “В полете надо питаться тем, что есть, но когда вернусь в Ригу, то обязательно стану вегетарианцем. Противна жестокость, с которой люди уничтожают все живое, чтобы насытиться”.

С началом советской аннексии в 1940 году Мелдерис был уволен из армии, но в 1941 году был приглашен в Москву, в КБ Яковлева, где его рассчитывали привлечь к работе над созданием самолетов для Красной армии. Однако сотрудничать он отказался.

По непроверенным данным, вплоть до 1945 года Мелдерис служил в Латышском легионе. Сведений о его судьбе после окончания Второй мировой войны не обнаружено».

Лиза вдруг поняла, что страшно проголодалась. Она сходила на кухню, приготовила себе длинный бутерброд из целого багета, домашнего масла и сыра с паприкой, заварила чай в бульонной чашке. Все это вместе с сахарницей и горстью шоколадных конфет она на подносе принесла в кабинет и пристроила рядом с письменным столом. Теперь можно было сидеть хоть всю ночь.

Она откусила внушительный кусок от своего исполинского бутерброда и положила в чашку несколько пористых кубиков сахара. Погружаясь в чай, кубики желтели, теряли форму и в конце концов ложились на дно светлым холмиком.

«Вот так и Мелдерис, – подумала Лиза, – пропал, растворился, как кусок сахара в чашке. В огромной чашке войны. Весь этот милый мир с беспосадочными перелетами, приключенческими романами и конструированием самолетиков в сарае смыло кровавым кипятком, и всем стало не до умного, красивого, храброго и талантливого Герберта Мелдериса. Ничего после него не осталось: ни могилы, ни родни, чтоб за могилой ухаживать».

Лиза почувствовала такую горечь, как будто сама оказалась забытой и ненужной. Этот летчик уже представлялся ей родным если не по крови, то по авантюрному складу характера, бесстрашному отношению к жизни. И почему, кстати, не по крови? Мелдерис вполне мог быть отцом ее деда! Они ведь так похожи с Германом. Вряд ли это «простое совпадение». Особенно памятуя о той награде в холщовом мешочке, которую Лиза нашла в дипломате. Несомненно, она принадлежала Герберту Мелдерису (нагуглить, что это был орден Трех звезд, высшая государственная награда Латвии, оказалось минутным делом).

Но почему Герман никогда не говорил об этом герое-летчике? Зачем так тщательно прятал документы? Сомневался? Хотел прежде все проверить?

«Сама разберусь! С кем-то же дед делился, советовался? Во-первых, Инта. Во-вторых, коллеги. В-третьих… Ладно, пусть сначала “во-первых”…» – Лиза допила холодный чай, по вкусу похожий на сладкое мыло, и хрустнула остатками багета. Часы показывали половину шестого утра. Вряд ли Инта в такое время будет расположена к беседе.

Пришлось отправляться в свою комнату и ждать, пока старушка проснется. «Уж я-то точно заснуть не смогу!» – подумала Лиза, закрывая глаза.

Лиза проснулась, когда солнце уже вознеслось над соседской крышей и стало нестерпимо палить в лицо. С Интой она встретилась на кухне – та как раз намеревалась обедать.

– Дорогая, ты сегодня поздно встала. Плохо себя чувствуешь или провозилась допоздна с архивом?

– Провозилась, – улыбнулась Лиза. – Сейчас выпью кофе и снова заживу. Давайте, я вам тоже сварю? Как вы любите, чтобы сразу на молоке.

– Спасибо, моя милая! Это приятно. Я обычно днем кофе уже не пью, но свари мне самую капельку.

Лиза налила в крошечную фарфоровую чашечку Ломоносовского завода (родительский подарок Инте на Рождество) кремового цвета кофе, себе плюхнула угольно-черного из самой большой турки в толстостенную керамическую кружку и спросила:

– Инта, вы что-нибудь знаете о Герберте Мелдерисе?

– О Мелдерисе? Знакомое имя… Кажется, был такой летчик, но я не уверена… Почему ты о нем вспомнила?

– Да. Летчик. Дедушка о нем говорил?

– Герман? Не помню… Может быть… У него был весьма широкий круг интересов.

Похоже, тут ловить нечего: или Инта действительно не знала, или просто ленилась ворошить слежавшуюся память.

– Инта, а вы не знаете, кто из дедушкиных коллег может мне помочь в этом вопросе?

– Ну, у меня есть телефон Гунтиса. Гунтиса Упениекса. Он специалист по истории Латвии. Профессор. Они с Гербертом много лет приятельствовали. Помнишь его? Он был у нас в прошлом году, когда ты гостила.

Лиза сразу вспомнила пожилого, но ужасно импозантного преподавателя истории и философии, дедушкиного коллегу по Латвийскому университету. Он расспрашивал ее о жизни в России. Такой милый дядька с профессорской бородкой и морщинами в уголках глаз. Он хвалил Лизин латышский и не кривился от ее акцента. А ведь обычно латыши так трепетно относятся к звучанию своего языка, что предпочитают не говорить на нем с иностранцами. Выбирают русский или английский. А Упениекс говорил с Лизой по-латышски, милосердно игнорируя ее фонетические преступления: значит, принял, считал «своей». На прощание профессор оставил ей – лично! – свою визитную карточку, словно она была интересным собеседником, а не просто внучкой старого приятеля.

Лиза позвонила не откладывая. Профессор сразу ее вспомнил: «Какое горе для всех нас, примите мои искренние соболезнования». Посетовал, что научная конференция в Вене не позволила ему присутствовать на похоронах, но он всегда будет помнить, скорбеть, и если ей, Лизе, что-нибудь понадобится, то она не должна стесняться, и все, что в его силах… Лизе, конечно, тут же понадобилось. Упениекс если и удивился, то виду не подал, и сразу согласился встретиться: «Я только вчера вернулся, а сегодня целый день должен быть на факультете. Приходите как сможете. Вы знаете куда? Да. Бульвар Аспазии, пять. Я вас встречу».

Вечер был нежен, поэтому они устроились на бульварной скамейке под деревом и сначала просто умиротворенно молчали, повернув к солнцу лица. «Интересно, что про нас думают? Какая-то студентка сидит с господином профессором Гунтисом Упениексом. А если окажется, что я права насчет героического летчика? Тогда уже будут думать: какой-то профессор сидит с правнучкой самого Мелдериса!» – улыбнулась про себя Лиза.

– Итак, юная леди, чем вам помочь?

– Гунтис, я так вам признательна! Мне очень нужна информация о Герберте Мелдерисе, а я даже не представляю, где искать!

– Судя по всему, вас интересуют источники? Интернет в вашем случае не помощник. Но почему именно Мелдерис?

Лиза принялась рассказывать, стараясь быть убедительной. Сейчас, когда она проговаривала вслух версию о тайне дедушкиного рождения, эта история – такая очевидная ночью – казалась какой-то жалкой и несостоятельной. Будто она героиня пошлого ток-шоу, которая выдает себя за родственницу звезды, чтобы получить хоть минуточку славы и внимания.

Упениекс слушал, время от времени одобрительно кивал. Когда рассказ девушки иссяк, он, держа задумчивую паузу, достал из кармана манерный серебряный портсигар.

– Вы позволите?

Лиза кивнула. Гунтис закурил, выпустив дым таким образом, чтобы не тревожить обоняние собеседницы.

– Все это весьма интересно… Я не исключаю, что ваше предположение о родстве Германа и Герберта Мелдериса может оказаться правдой. Совсем не исключаю! Мелдерис до войны был очень популярен в Латвии. Как бы сейчас сказали, суперзвезда: летчик, герой, красавец. А ваша прабабушка была из старинного рода, с традициями. Медемс в Латвии – это как, например, Долгорукие в России… Но я, к сожалению, мало чем могу помочь. До сорок первого года жизнь Мелдериса проходила весьма публично: статьи в газетах, много фотографий. А с началом боевых действий он как будто превратился в невидимку. Есть документальное свидетельство, что в сорок третьем он вступил в легион «Ваффен-СС». Но больше мне ничего не известно…

Упениекс снова задумался. Лиза терпеливо ждала. Аббревиатура «СС» ее совершенно не смутила. Ватную пропаганду, трубившую в канун Девятого мая на всех углах: «Не забудем, не простим», она глубоко презирала. Лучше бы о заградотрядах Смерша рассказывали! О том, сколько их хваленые советские маршалы людей положили зазря! Здесь легионеры хоть за свободу Латвии сражались.

– А знаете, возможно, вам что-нибудь удастся узнать в Даугавпилсе.

Лиза удивленно посмотрела на профессора. Это было одно из немногих мест в Латвии, где она ни разу не бывала.

– Почему именно в Даугавпилсе?

Упениекс, кажется, почувствовал себя неловко. Выглядело так, будто он в приличном обществе начал рассказывать анекдот и вдруг понял, что в конце – сплошной мат.

– Видите ли, по некоторым данным, в сорок втором Мелдерис получил какой-то пост в городской администрации. Точно не скажу, но возможно, там сохранились документы или какие-то свидетельства. В конце концов, в Даугавпилсе есть свои краеведы, они наверняка более компетентны.

– Спасибо, Гунтис! Вы не представляете, как я вам благодарна – и за встречу, и за разговор! Одного не понимаю: Мелдерис – национальный герой, знаменитый летчик, авиаконструктор, писатель. Почему никто не взялся за его биографию?

Профессор еще больше смутился, неловко сгорбился и спрятал ладони под мышки.

– Понимаете, в Латвии сейчас перед наукой стоит очень важная задача. Все ресурсы направлены на другой исторический период – время, когда наша страна находилась под оккупацией СССР… Необходимо как можно более полно зафиксировать все преступления советского режима, пока живы свидетели, пока большинство документов доступно.

Лиза понимающе кивнула. Упениекс тепло улыбнулся девушке.

– Возвращаясь к Мелдерису: его фигура, честно сказать, связана с определенными рисками…

– Что значит «связана с рисками»?

– Во-первых, его служба в легионе… Поймите меня правильно: конечно, ничего зазорного в этом нет. У нас никто не сомневается, что легионеры только формально были на стороне Германии. Их истинная цель – освободить Латвию от коммунистического диктата. Попытки путинской пропагандистской машины это извратить – просто смешны. Они не выдерживают никакой критики! Но приходится признать, что иногда в рядах легиона оказывались люди… с сомнительным прошлым. Сами понимаете: в бочке меда есть ложка дегтя – так, кажется, у вас говорят? В общем, если выяснится, что Мелдерис запятнал себя чем-то предосудительным, то Москва или, например, тот же Израиль начнут мусолить подробности…

Лиза больше не могла сдерживать возмущение: в чем таком предосудительном мог быть замешан этот благородный человек, которому даже животных было жаль! И это в то дремучее время, когда большинство людей о вегетарианстве даже и не помышляло!

– Простите меня, Гунтис, но я уверена, что самые большие грехи Герберта Мелдериса – пренебрежение дисциплиной и готовность раздавать автографы влюбленным девицам!

– Скорее всего, вы правы, – улыбнулся ее пылкому замечанию Упениекс. – Дерзайте! В конце концов, кто, если не вы! М-да… Судя по напору, вы, безусловно, правнучка своего прадеда! Герман ни с кем не говорил об отце, хотя, конечно, что-то знал… Но до провозглашения независимости времена были не такие, чтобы заниматься генеалогическим каминг-аутом, а после… возможно, не успел… Да! Чуть не забыл! Хотел вам кое-что отдать. Это принадлежало вашему покойному дедушке.

Профессор порылся у себя в планшетной сумке и вынул небольшую плотную пластиковую папку-конверт.

– Вот. Лежало на кафедре. Когда Инта забирала вещи, меня не было, вот и забыли про конверт.

Лиза тут же заглянула внутрь: пара ветхих документов, точнее, на первый взгляд листочки напоминали документы: вензеля, штампы.

– А что тут за бумаги?

– Свидетельство о браке и свидетельство о рождении. В общем, все это ваше. Сами сможете во всем разобраться. А теперь позвольте мне откланяться. Только вернулся, тут же навалились дела. Был безмерно рад вас видеть и надеюсь, что эта наша встреча не последняя.

Он встал, Лиза подскочила следом. Гунтис на мгновение тронул ладонями девушку за плечи – видимо, этот жест обозначал объятия – и направился к зданию факультета, она же не торопясь зашагала в сторону трамвайной остановки. Ей было о чем подумать.

Добравшись до дома, Лиза укрылась в своей комнате. На кровати и на полу она разложила содержимое портфеля, присовокупив те два документа, которые передал ей Упениекс. Один листочек был на немецком – сплошь ломаная готическая гарнитура, – но распознаватель текста совместно с гугл-переводчиком не дали пропасть. Это было свидетельство о браке Герберта Мелдериса и Магды Медем, заключенном 22 мая 1943 года. Вторая бумажка, оформленная куда скромнее, была советского образца и, естественно, на русском: свидетельство о рождении Германа Медемса от 10 июня 1945 года, выданное в городе Риге. Мать – Магда Медем, а в графе «отец» – прочерк.

Лиза как заведенная расхаживала по комнате взад-вперед. Все сходится! Какие могут быть сомнения? Герман действительно был сыном Герберта! То, что в свидетельстве о рождении Магда не указала отца, произошло потому, что Красная армия тогда уже взяла Ригу, и по очевидным причинам мать решила скрыть происхождение ребенка. Разумно. Лиза бы тоже не стала афишировать. Нечего тянуть! Надо скорее ехать в Даугавпилс! Собрать максимум материала и тогда… Что именно случится тогда, она еще не придумала, но, например, почему бы ей не взять себе двойную фамилию: Елизавета Сперанская-Мелдере?

– Зачем тебе в Даугавпилс? Ты же там никого не знаешь. – Инта изумленно смотрела на Лизу поверх очков. Свет из-под икеевского абажура, похожего на бочонок, придавал ее лицу сходство с совиным. – Была я там лет десять назад. Ужасный город: советский индустриальный стиль, одни русские, грязь и свинство. Ничего хорошего в таком месте быть не может!

Лиза присела перед ее креслом на корточки, накрыла, мягко поглаживая, ее руки своими ладонями.

– Я все понимаю. Если вы против, конечно же, я останусь. Но мне нужно туда съездить ради дедушки. Его архива. Это важно. Касается истории нашей семьи… Обещаю, что вернусь как можно скорее!

– Ну если это так необходимо… Но пожалуйста, не забывай звонить и не очень там задерживайся.

– Обещаю!

Лиза аккуратно поцеловала Инту в обе щеки и улизнула обратно к себе. Надо было лечь пораньше, чтобы не проспать первый поезд на Даугавпилс. Автобусом тоже можно, но поезд – это гораздо романтичнее, да и удобнее.

В семь утра, бодрая, как персонаж из рекламы кофе, она уже маячила на перроне. Лиза умудрилась обойтись одной дорожной сумкой, чем заслуженно гордилась. При том что в Даугавпилсе, возможно, придется задержаться на пару дней. Ночевать она решила в гостинице «Латгола», которая, если верить отзывам в Сети, вполне для этого годилась.

В вагоне было от силы человек пять. Лиза развалилась одна на двух креслах и стала смотреть в окно. Все складывалось совсем не так тоскливо, как ей казалось еще пару дней назад. Разыскать следы красавца-летчика, которого она уже с полной уверенностью считала прадедушкой – само по себе захватывающее приключение. А кроме того, историческое расследование такого рода – настоящая сенсация. Она напишет работу! Как водится, понадобятся соавторы с авторитетными фамилиями. Но ее имя будет в этом списке первым! В двадцать один заслужить признание в научной среде – это неплохой старт для карьеры. Совсем неплохой. Ей грезились заголовки в новостных лентах: «Латвия обрела имя забытого героя», «Беспосадочный перелет через забвение» и прочее в том же ключе. Утреннее солнце, как блеск славы Герберта Мелдериса, грело ее лицо через оконное стекло. Она прикрыла глаза и задремала.

Глава 2

Герберт нет-нет да вспоминал о Линде, хоть времени уже прошло… год? Давно пора бы забыть! Что такого особенного было в этой латгальской простушке? Невысокая, скуластая, с прямыми, как прошлогодняя осока, волосами… Еще глаза! Такие светлые, что кажется – итальянское стекло, а не живая плоть. Вот об это стекло его сердце и порезалось. Черная точка зрачка, потом радужка – муранский муар, и по границе – узкий темный ободок, как черненое серебро… Ресницы густые, словно еловая чаща – неба не видно. И выражение лица всегда безмятежное, чистое. Зря начал вспоминать. Опять всколыхнулось! Тоскливо засосало внутри. Герберт снова рассердился: «Дура бестолковая! Кукла восковая!» Но рассердился скорее на себя.

Вообще, мужчин, которые от страсти к какой-нибудь мадам спускали целые состояния, влезали в долги или совершали иные глупости, Мелдерис презирал и считал слабаками. Удача таких не любит! Да и сам слабый пол рохлей не жалует. Женщины с такими играют только, а любовь дарят тому, у кого сильная рука, кто их капризам не потакает. Сильная рука везде нужна: и с дамами, и с самолетами…

Мелдерис был человеком стальной воли: решил – сделал. Для него слово «невозможно» не существовало. Это для других – тех, кто пожиже, кто умом или характером не вышел. Он вспомнил, как в Гамбии, сразу после перелета, какой-то журналистишка – улитка в пиджаке – все допытывался: «Было ли вам страшно?» да «Что вы чувствовали?». Не объяснишь трусливому хлыщу, что страх – это враг, один из многих, а он, Герберт, на то и мужчина, чтобы побеждать врагов. Любых. Всех. Он никогда не сдается, поэтому всегда первый.

Всегда, да не всегда… Линда! Однако если быть до изнанки честным – не в девушке дело. Вернее, не только в ней. Конечно, барышня привлекательная: с формами, держалась скромно и одновременно расковано. В общем, герой-летчик пленился – обычное дело: Герберт любил женщин, а женщины любили его. В каждом городе, где он задерживался хотя бы на пару дней, без амурных историй не обходилось. И чаще всего не ему, Герберту, приходилось добиваться неприступных красавиц – красавицы сами искали встреч, назначали свидания. И не какие-нибудь экзальтированные пигалицы, нет – дамы с положением, с состоянием! А простушка Линда ему – известному летчику, популярному писателю, национальному герою (этим титулом его сам президент Ульманис величал, когда награждал орденом Трех звезд), к тому же, чего уж скромничать, очень импозантному мужчине – предпочла какого-то молокососа, да к тому же из жидов. Жалкого человечишку. Такого и соперником-то назвать стыдно!

Он и сам понимал, что лучший выход – перестать ворошить память. Забыть, как будто ничего и не было. Только так можно сохранить достоинство. Однако снова крутил в голове эту глупую историю эпизод за эпизодом, словно расчесывал зудящую язву.

Прошлой весной, когда он оказался в Даугавпилсе по казенной надобности… Всего-то времени прошло, а кажется – в другой жизни. И власть изменилась, и доходы… Он тогда мог себе многое позволить и, что греха таить, позволял. Например, ежедневно ужинать в «Авотиньше».

А теперь! Пришлось втянуть голову в плечи и не высовываться. На офицерский корпус бывшей армии бывшей Латвийской Республики (какое ужасное, безысходное слово – «бывшей») Советы обрушились со всей пролетарской ненавистью: арест за арестом. За ним тоже могли прийти в любой момент. Мелдерис, никогда не бегавший от опасности, при мысли об НКВД чувствовал не просто страх – панику: ноги ватно подгибались, по позвоночнику полз влажный озноб. Сколько ему еще оставаться на свободе? Судя по всему, не так уж и долго. Надо все-таки попробовать сбежать за границу, пока есть возможность… Шансы, конечно, не велики, но он должен попытаться. Тихая безопасная Швеция так близко. Герберт не сомневался, что там его, прославленного авиатора, примут со всем уважением. Да к черту уважение! Просто жить, не ожидая ежесекундно ареста, обедать в хороших ресторанах, ухаживать за женщинами…

С женщинами он теперь будет особенно осторожен. Только замужние скучающие дамы, чтобы ничего серьезного. И никаких миленьких барышень, особенно из обслуги. Потому что Линду он впервые заметил, когда она, словно танцуя между столиками в «Авотиньше», несла поднос с круглобокой бутылкой коньяка. Такая ладная девушка… Невысокая, крутобедрая – земная – и в то же время ловкая, как циркачка. Движения ее казались одновременно текучими и упругими. Герберт подумал: положи ей сейчас руку на бедро – услышишь ладонью, как бьются под кожей гейзерные источники. Тем вечером он уже изрядно пригубил и, конечно, стал легкой мишенью для стрелы Амура.

Она уже поставила на стол бокал и невысокую толстостенную бутылочку, которую хозяин – шельма! – нарочно ведь присыпал пылью, чтобы та выглядела древней и дорогой.

– Господин желает что-нибудь еще? – Барышня не смотрела в глаза, но голос ее показался Герберту теплым – таким теплым, как парное молоко.

– Господин очень хотел бы узнать ваше имя, красавица.

– Линда Вилцане…

Она покраснела и, казалось, занервничала. Даже странно как-то… Здешние работницы должны бы привыкнуть к знакам внимания со стороны посетителей.

– Какое у вас красивое имя! Вы латышка?

– Нет, латгалка.

– Не знай я этого, принял бы вас за испанку. Только глаза у вас такие светлые… Вы бывали в Испании?

Он надеялся, что барышне польстит сравнение и она станет поживее.

– Нет… Простите… Я не могу долго задерживаться. Еще раз простите, господин…

– Капитан Мелдерис. Герберт Мелдерис.

– Очень приятно, господин капитан.

Она присела в каком-то недокниксене и умчалась, подхватив, как щит, опустевший поднос. Герберт понял, что эта наяда никогда не слышала его имени. Вот так номер! Конечно, раньше газеты писали о нем куда чаще, чем теперь, но все-таки… Не на необитаемом же острове она росла!

Мелдерис оставил очень щедрые чаевые. Очень. Вряд ли дуреха вообще когда-нибудь держала в руках такие деньги. А заодно он узнал, когда Линда заканчивает работу. У нее самой, конечно, спрашивать не стал. В искусстве любви сюрпризы – верное средство.

Он ждал за рулем авто, складной брезентовый верх был откинут по случаю хорошей погоды, а на заднем сиденье покоилась корзинка с цветами. Пунцовые розы и гвоздики – Герберт давал понять, что сгорает от страстной любви. Скорее всего, девица не сильна в языке цветов, но хуже не будет.

Линда по сторонам не смотрела. Не успела захлопнуть за собой ресторанную дверь, как уже летела, забавно прицокивая каблуками по дороге. Герберту пришлось спешно трогаться с места, чтобы ее не упустить. Получилось не слишком эффектно. И когда он окликнул красотку по имени, та скорее раздосадовалась, чем была польщена вниманием блестящего офицера.

– Яункундзе[1] Вилцане! Вы, верно, устали сегодня. Позволите подвезти вас?

– Ой, это вы, господин капитан… Благодарю, но я живу недалеко и люблю возвращаться пешком.

Герберта позабавило и немного тронуло то достоинство, с которым провинциальная официанточка отказывалась принимать самые невинные знаки внимания. Девушка будто вовлекала его в неизвестную игру. Ну что ж, превосходно! Играть он любил.

– Прошу вас, сделайте исключение. Не ради меня, но ради цветов, которые томятся в ожидании ваших рук. Идти с ними пешком будет не слишком удобно.

Герберт чувствовал, что перегнул с любезностями, вышел за рамки хорошего вкуса. Но и черт с ним! Здесь не Рига, в конце концов, а Линда отнюдь не светская львица.

Она растерялась.

– Какие цветы, господин Мелдерис?

– Ваши цветы, Линда.

Герберт вышел из машины, достал корзину и буквально всучил ее девушке. Святая Матерь Божья! Да она даже цветы принимать не умела: отнекивалась, лепетала глупости, мол, не стоило, чрезвычайно лестно, но ничем не заслужила – и прочее. Насилу уговорил. Однако привилегии подвезти даму на авто Мелдерис в этот вечер не добился.

Ее сопротивление показалось ему очаровательным. Следующий ход был за ним, и герой выбрал осаду. Теперь он бывал в «Авотиньше», когда девушка работала, но после смены больше не подкарауливал. Шутил, немного рассказывал о себе, сорил деньгами и пару раз присылал ей домой корзины цветов. Даугавпилс – город небольшой, выяснить, где живет красотка, было парой пустяков.

Выждав приличное время, он решил, что пора поменять тактику. Во время одного из обычных теперь ужинов в «Авотиньше», когда Линда сервировала его столик закусками, он накрыл ее руку своей. Она слегка дернулась, но руки не отняла. Тогда Герберт решил, что это верный знак. Хотя, возможно, она просто побоялась опрокинуть тарелку…

– Мадемуазель Вилцане! Уверен, вы знаете, что я бываю в этом заведении исключительно ради удовольствия видеть вас, ради возможности перебросится с вами парой редких фраз. Но здесь вы практически неуловимы. Разрешите, я приглашу вас на прогулку?

Он внимательно смотрел Линде в глаза, не выпускал руки и чувствовал, как она дрожит в его ладони, словно маленькая рыбка.

– Это большая честь для меня, господин капитан.

Она говорила тихо, себе под нос. По ее тону непонятно было, соглашается или отказывает. Герберт предпочел принять за истину первый вариант. Он слегка пожал ее запястье.

– Прошу вас, скажите: когда и где?

– В среду, в полдень у фонтана, – быстро проговорила девушка.

Тогда он освободил ее лапку. Линда тут же упорхнула, оставив его наедине с победой.

На свидание Мелдерис пришел в форме. Во-первых, в ней он был особенно неотразим, а во-вторых, известно, что женщины питают слабость к мундирам. Герберт решил, что не будет напорист. Зачем? Барышня сама не устоит, как только увидит его в форменном блеске. А он, напротив, возьмет слегка покровительственный и прохладный тон, чтобы вознаградить себя за прошлое небрежение с ее стороны.

Светлое платье с простым домотканым кружевом очень шло Линде. Она была похожа на бледный садовый ирис. Глаза ее то казались прозрачными, как капли воды, то становились темными, когда они долго шли в тени деревьев.

– Многие говорили, – повествовал вальяжно Герберт, – что мой самолет слишком неповоротлив. Однако ошибка полагать это таким уж важным параметром! Мой «Молниеносный» способен поднять шестьсот килограммов груза и развить скорость до четырехсот сорока километров в час. И он ни разу не подводил меня в опасных ситуациях!..

Исчерпав список достоинств своего летательного аппарата, Мелдерис перешел к путевым заметкам.

– На Борнео я охотился на тигров, – для этого эпизода он выбрал самый будничный тон, как если бы охота на тигров была для него таким же обычным делом, как, например, поездка на автомобиле. – Но отнюдь не тигры самые опасные существа на этом острове. Несколько дней я провел в обществе тамошних охотников за головами. Это настоящие дикари! Они украшают свои жилища и изгороди засушенными головами убитых врагов. Представляете, какое впечатление такая изгородь производит при лунном свете! Первобытное варварство, которое наш разум стремится облечь мистическим смыслом. Знаете, у меня даже возникло искушение привезти одну из таких голов сюда, в Латвию. Иметь у себя эдакий символ memento mori. Но увы! Когда пробираешься по джунглям, приходится заботиться о том, как уберечься от гадюк и скорпионов, а не о том, как обзавестись оригинальным трофеем… Все это я постарался описать в моей книге… Если вы не читали, то я обязательно пришлю экземпляр. Надеюсь, она вас позабавит.

Герберт не мог понять, насколько барышню впечатлили его истории. Линда шла рядом не поднимая глаз и почти все время молчала.

– У вас в детстве была мечта, мадемуазель Вилцане? – Девушка неопределенно качнула головой. (Да? Нет?) Он выждал приличную паузу и продолжил: – Я, например, мечтал увидеть слона. Однажды даже представился случай поохотиться, но, к несчастью, у меня не было с собой специального карабина. Вообще, слоны меня ошеломили. Однажды я оказался недалеко от дороги, по которой шло целое стадо этих громадин. Вблизи они невероятных размеров, просто невероятных! Кажется, способны смести своей массой все что угодно на своем пути. В память об африканском путешествии я ношу этот амулет. – Он высвободил из-под обшлага бронзовую полоску браслета. – Вы удивитесь, но это дар Курземского музея.

Они переходили улицу Ригас, и Мелдерис помог Линде переступить через лужу на мостовой, отмахнувшись от назойливого извозчика. Его запас остросюжетных историй почти иссяк, а барышня так и не подавала признаков очарованности.

– Господин Мелдерис, – наконец вступила она в разговор. – А вам случалось летать в непогоду?

Благословенная лужа!

– О! Безусловно. Но не так опасен дождь, как туман. Аппарат заходит на глиссаду со скоростью триста километров в час, и при этом совершенно невозможно предугадать, какое препятствие окажется перед ним… Если я когда-нибудь потерплю аварию, уверен, виной будет именно туман.

Длинный майский день подходил к концу: солнце уже давно осело ниже крыш, скоро должны были зажечь фонари. От вокзала они свернули на Стацияс и двинулись вдоль железнодорожного полотна в сторону Форштадта. Навстречу им попадались люди, но Герберту казалось, что город абсолютно пуст. Он никого не видел, кроме Линды. Как непохожа была эта тихая латгальская красавица на женщин, с которыми он привык иметь дело.

Тот вечер ничем не закончился. Проводил барышню до дверей, подержал за руку на прощание, как мальчишка какой-то! Даже обнять толком не удалось. Вырвалась, гневно блеснула глазами: «Стыдитесь, господин Мелдерис! Разве я давала повод?!»

Герберт продолжал бывать в «Авотиньше», пару раз ему удавалось уговорить Линду прогуляться с ним по парку или выпить чаю в кондитерской. Девушка стала разговорчивей, но не благосклонней. Они так ни разу и не поцеловались.

Если бы он мог уехать из Даугавпилса, то расстояние и время стерли бы злосчастную девицу из памяти. Уж в Риге он бы быстро утешился! Но командировка в Даугавпилс из долгой превратилась в бессрочную. Командование Авиационного полка давно собиралось перебросить часть сил поближе к восточной границе, для этого понадобился новый аэродром под Даугавпилсом. Господин капитан, как лучший авиатор страны, должен был определить для него место. Так и получалось, что днем он разъезжал по округе, а вечерами штурмовал Линду.

Почему он не отступил тогда? Упрямство! И еще он узнал о сопернике. Теперь Герберт просто обязан был победить. Проиграть мужчине – совсем другое дело. Внезапно объявившийся конкурент добавил сюжету остроты и азарта.

Конечно, им оказался какой-то прыщавый друг детства. Студентик – тощий, нищий, плохо одетый. Как только Линда начинала говорить о себе, в ее рассказах то и дело возникал некий Андрей, чьими словами и поступками наивная девица неизменно восхищалась. Однажды Герберт не выдержал:

– Что за таинственный Андрей? Он ваш родственник?

– Андрей Левинс. Друг. Мы росли вместе.

– А кто он?

– Студент. Историю изучает…

– Студент?! Вы так часто приводите его высказывания, что я было решил, будто этот господин – видный философ и ученый… Так чем он знаменит? Почему он должен служить примером мне – кавалеру ордена Трех звезд, лично награжденному господином президентом Карлисом Ульманисом за особые заслуги перед Отечеством?

Линда только повела плечами.

– Простите, господин Мелдерис. Я не хотела вас обидеть. Андрей Левинс просто хороший человек…

Герберт потом пару раз видел этого «хорошего человека»: невысокий, взгляд исподлобья, плохая стрижка, латаный пиджачок – типичный коммунистический пролетариат. Вот кому теперь, при Советах, раздолье! К тому же еврей.

То, что соперник – еврей, почему-то казалось Мелдерису особенно неприятным и обидным. Герберт не считал себя антисемитом – во всяком случае, не в большей степени, чем другие. Евреев в Латвии всегда было много, к ним давно привыкли. Однако относились не без подозрения – все у них не как у людей: праздники свои, вера, обычаи. К тому же евреи считались зажиточными, «богатыми», занимались торговлей и ремеслом, селились общинами в городах. Латыши – основная, крестьянская их часть – «городским» традиционно не доверяли. А уж иноверцам-иудеям тем более: торгуют, значит, не работают – «наживаются на чужом». Ну и не без расхожих претензий про «кровь христианскую», на которой замешивают мацу, и прочие бесчинства. Может, конечно, и суеверия, да только дыма без огня не бывает…

Мелдерис принадлежал к тому кругу, в который иудеям, даже состоятельным, вход был заказан. Он смотрел на них свысока, но, конечно, ненависти не испытывал – было бы к кому! А теперь выходит, что он, капитан Герберт Мелдерис, кавалер, национальный герой, уступает в любовном поединке какому-то ничтожному жидку. Непостижимо!

И ладно бы Линда сама была еврейкой. В таком случае ее безумный выбор можно было бы объяснить заботой о чистоте крови – это Герберт еще мог бы понять. Но здесь же все с точностью до наоборот! Скорее всего, и семья Вилцане, и семья Левинса против эдакой «дружбы».

«Чего же этот любитель истории не отправился в Палестину, к себе на обетованную землю? Не заслужил чести? Глуповат, труслив или просто мямля? Я при случае поинтересовался бы у него… Так, чтобы Линда послушала».

С двадцатых годов сионистские лидеры звали латвийских евреев переселяться на древнюю родину. Однако уезжали немногие. Не так-то просто было обосноваться в арабской Палестине, которая к тому же находилась под юрисдикцией британской короны – англичане свято чтили собственные интересы и евреев с их «миссией возвращения» отнюдь не жаловали. Чтобы получить вид на жительство, требовался специальный сертификат. Эти сертификаты еврейские общины или разыгрывали в лотерею, или отдавали самым достойным. Но всегда оставался нелегальный путь. Герберт, например, никогда не боялся нарушить правила. Особенно ради славы.

В славе, на вкус Мелдериса, ничего дурного не было. Ему нравилась известность, его не тяготила раздача автографов, не раздражали восторженные возгласы незнакомых людей. Ему была приятна угодливость чиновников и лестны обжигающие взгляды дам. И здесь, в Даугавпилсе, и в Риге, и везде – его узнавали, превозносили, окружали вниманием. Все, кроме белоглазой пигалицы из «Авотиньша».

Как-то раз он сидел на улице Ригас в компании знакомых офицеров, благосклонно выслушивая их подобострастную болтовню, когда мимо проходила эта парочка: Линда и студент-замухрышка. Куда подевалась ее сдержанная немногословность? Девушка щебетала, смеялась – розовая, как умытый дождем пион, смотрела, не отрываясь, на своего спутника, то и дело касалась его пальцами, локтем, плечом. У Герберта потемнело в глазах, он на мгновение потерял ориентацию, как в полете во время густого тумана. Линда не заметила его. Она вообще никого не видела, кроме Левинса, но мальчишка-то Герберта заметил! Столкнулся с Мелдерисом взглядом и шевельнул губами в ядовитой ухмылке. Еврейчик явно гордился своей победой над ним, знаменитым героем-летчиком, сильным и взрослым мужчиной. Эта гадкая улыбочка до сих пор стоит у Герберта перед глазами.

Но и тогда он еще не сдался. Пошел до конца – даже сделал ей предложение.

– Я хочу, чтобы вы знали, мадемуазель Вилцане, что мои намерения самые серьезные. Не люблю в важных вопросах ходить кругами, поэтому скажу прямо: дорогая Линда, выходите за меня замуж. Я буду рад назвать вас супругой! – Он пытался найти какие-то особенные, торжественные слова, но получалось казенно и сухо. – Я знал множество женщин, но ни к одной не питал такого глубокого уважения… любви… привязанности…

Девушка молчала, краснела и внимательнейшим образом изучала носки своих туфель. Герберт продолжил, переступив через долгую паузу.

– О нашей свадьбе будет говорить вся столица. А потом мы отправимся в путешествие куда захотите: в Африку, Америку, Австралию…

Она глубоко вдохнула и решительно посмотрела Герберту в глаза.

– Господин Мелдерис, ваше предложение – большая честь для меня. Честь, которую я не заслужила. Я простая девушка и никогда не смогла бы стать вам достойной супругой. Прими я ваше предложение, уверена, совсем скоро вы бы пожалели о нем…

Конечно, это был отказ. Каким ослом надо быть, чтобы сразу не догадаться?! А он, вместо того чтобы немедленно уйти, сохранив остатки достоинства, принялся уговаривать, убеждать. Он был смешон и жалок. Скулил, как побитый щенок: «Подумайте, что может предложить вам Левинс…», «Вы уверены, что ваше сердце не переменится ко мне?» – и прочую подобную чушь. От этих воспоминаний глаза Мелдериса сузились, будто он посмотрел в прицел, напряглись желваки. Ни забыть этого унижения, ни простить…

Сначала он ужасно мучился. Пил. Не находил себе места. Совершенно забросил службу. Неизвестно, как надолго он увяз бы в любовной драме, но политические пертурбации бесцеремонно вторглись в жизнь.

Герберт с неприязнью следил за заигрываниями президента Ульманиса с Советами. Очевидно, что ни к чему хорошему эти шашни привести не могли – «отец нации» сам загонял себя в угол. Самонадеянный дурак! Зачем было устраивать переворот, прибирать к рукам всю власть?! Чтобы теперь, в решающий момент, сказать: «Оставайтесь на своих местах, а я остаюсь на своем»? Не таких слов ждали от него! Этот трус сдал Латвию большевикам без единого выстрела! Герберт в который раз пожелал старому мерзавцу сгинуть в чекистских застенках.

А ведь все могло быть иначе. Ульманис мог заручиться поддержкой англичан, французов, того же Гитлера, в конце концов. Вместо этого он позволил разместить на латышской земле советские военные базы. Предал свой народ, когда нужно было сопротивляться, как вот финны, не дожидаясь угрозы аннексии. Ведь удалось же двадцать лет назад вышвырнуть коммунистов вон. Герберт прекрасно помнил это время: в 1919 году он совсем мальчишкой был зачислен в пехотный батальон латвийской армии пулеметчиком. Сражался с войсками большевиков, за храбрость его произвели в сержанты. Потом в лейтенанты… Авиационная школа… Тогда же как-то отбились. А что теперь? Прошло каких-то двадцать лет… Мало того, что капитулировали, бесславно, без боя, – нашлись в Латвии люди, цветами встречавшие оккупантов! О чем эти идиоты думали, на что надеялись? На коммунистический рай? Надо было Ульманису брать пример с Советов: сажать и расстреливать, да только кишка у него тонка!

Мелдерис считал себя человеком неглупым: понимал, когда нужна храбрость, а когда осторожность. Иначе вряд ли он дожил бы до нынешних сорока лет. Несчастную любовь можно себе позволить в спокойные дни, а во времена гражданской катастрофы следует позаботиться о выживании. Лучшая тактика, конечно же, – затаиться, не привлекать к себе внимания новой власти. Герберт не сомневался, что, когда Советы начнут неизбежную «чистку» в армии, первыми попадут под раздачу те, кто открыто выступал против большевизма. Капитан вел себя примерно, не выделялся, демонстрировал лояльность. Его старания не пропали даром: не расстреляли, не отправили в лагерь – просто уволили. Естественно, Герберт нимало не расстроился – служить красным он не собирался.

Приказала долго жить старая добрая Рига. Герберт и не подозревал, насколько сильно он привязался к кипевшей здесь до прихода большевиков ночной жизни. Водка, шампанское, цыгане и дрожки с укутанными извозчиками, готовыми ждать клиентов у дверей ресторанов, невзирая даже на сильный холод. Все это безвозвратно ушло, сменилось серостью и унынием.

Самолет «Молниеносный», который он, Герберт, до самой последней гайки собрал своими руками, конфисковали. Отправили то ли в неведомый ангар, то ли вообще сдали в утиль – больше Мелдерис его не видел. Официальное объяснение, что «летательный аппарат был изготовлен из казенных материалов, следовательно, принадлежит государству», Герберта совсем не устраивало. Он чувствовал себя рыцарем, у которого банда черни украла коня, или даже отцом, потерявшим сына. Как же он их ненавидел – всю эту большевистскую сволочь!

Да, определенно пришла пора уезжать из Латвии… Легче всего – в Швецию. Балтийское море можно пересечь даже на небольшой лодке, а под парусом он ходил. Оставалось купить подходящее судно и дождаться благоприятной погоды… Но Мелдерис был подавлен, на удивление нерешителен. В общем, наступила зима, и побег пришлось отложить. А в марте сорок первого за ним пришли…

– Гражданин Герберт Мелдерис? Собирайтесь! Поедете с нами.

За одно мгновение он пережил все: адреналиновый взрыв в сердце, парализующий страх, отстраненное равнодушие, вслед за которым внутри наступили тишина и покой – ужасное случилось, бояться больше нечего. Он кивнул и пошел складывать вещи. В воображаемой сцене своего ареста Герберт всегда выхватывал пистолет, который непременно оказывался под рукой, одного чекиста убивал, а другого успевал ранить, прежде чем третий точным выстрелом в голову безболезненно и мгновенно обрывал славный путь капитана Мелдериса. Разумеется, в действительности его парабеллум скрывался где-то в недрах письменного стола и Герберт даже не подумал им воспользоваться.

Впрочем, товарищи чекисты тоже повели себя довольно неожиданно. Никаких признаний они от Герберта не требовали. Продержав Мелдериса ночь в Угловом доме на улице Бривибас (вся Рига знала, что здесь разместился НКВД), его усадили в поезд и под охраной повезли в Москву. С ним обращались вполне сносно, даже вежливо, хотя, конечно, никаких разъяснений не давали. Герберт ожил, снова позволил себе надеяться, но эта перемена заставила его волноваться, переживать о будущем. С рациональной точки зрения вряд ли следовало ожидать расстрела. Хотели бы, шлепнули на месте, а не тащили в столицу. Разве что его смерть должна была стать показательной…

Прямо с вокзала Мелдериса доставили в здание на Ленинградском шоссе. Оказалось, что там расположено конструкторское бюро Александра Яковлева, где Герберту была назначена аудиенция с «самим». Удивительно, но советская власть высоко оценила «Молниеносного» и ей понадобился его, Мелдериса, инженерный талант. Яковлев, заместитель наркома авиационной промышленности, принимал его лично. После кошмарной безысходности последних дней беседовать в теплом кабинете за стаканом чая о бомбардировщиках нового поколения было странно и лестно. Герберт взбодрился как после контрастного душа.

– Товарищ Мелдерис! То, как вы сумели поднять мощность обычного серийного двигателя до границы высотности, просто удивительно – очень интересное решение. Я рад буду видеть вас в числе своих сотрудников. Давайте работать вместе!

Яковлев был практически одних с Гербертом лет, но производил солидное впечатление: кустистые брови, намечающаяся V-образная складка на лбу. Он как будто понимал, что застал капитана врасплох, и теперь наблюдал, как тот лихорадочно обдумывает его предложение. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Герберт закурил.

– Александр Сергеевич, мне нужно время. Это очень неожиданно…

– Конечно. Думайте. А я пока распоряжусь еще чаю.

Яковлев улыбнулся одним ртом, а смотрел все так же серьезно.

Принесли свежий чай. Мелдерис не торопясь положил в стакан три куска сахара, долго мешал, звякая ложкой о стенки, рассматривал богатый серебряный подстаканник. «Черта с два я буду на них работать! Черта с два! Сначала уничтожают все, что дорого, – лишают настоящего, будущего, дома, страны, а после: пожалуйте к нам самолеты проектировать. Добро бы пообещали что-то стоящее: деньги, славу, почет… Спасибо за предложение, но нет. Лучше погибнуть на пути в Швецию, чем жить в рабстве у Советов…» Герберт легко принял решение, но геройствовать с отказом, чтобы после прямиком угодить в мясорубку ГУЛАГа, он не собирался. Храбрость хороша, когда идет рука об руку с успехом, а в прочих случаях осторожность предпочтительней.

– Прекрасный чай! – Герберт отставил стакан и аккуратно улыбнулся. Он безупречно говорил по-русски, но сейчас подбирал слова с особой осторожностью. – Я подумал… Безусловно, ваше предложение – это большая честь. Вы, без сомнения, выдающийся авиаконструктор, и я уверен, что здесь в бюро трудятся и другие талантливые инженеры, у которых есть чему поучиться. Работать под вашим началом – значит попасть в число самых лучших. Но я не могу… Если соглашусь, то просто подведу вас.

– Не совсем понимаю, что вы имеете ввиду, Герберт Янисович, – нахмурился Яковлев. – Давайте говорить начистоту, без этих лишних политесов.

– Если начистоту… Сотрудник, который не может трудиться в полную силу, – не лучшее приобретение. Создание новых летательных аппаратов требует самоотдачи, концентрации. А мне последнее время из-за болей все труднее сосредоточиться.

– У вас плохое здоровье? – голубые глаза Яковлева на мгновение вспыхнули из-под лохматых бровей.

– Острый ревматизм. – Герберт демонстративно шевельнул пальцами и слегка усмехнулся. – Длительные перелеты не прошли даром. Суставы – ни к черту, чувствую их постоянно. Особенно ночью, спать невозможно… И днем ноют без перерыва: делать ничего не могу, голова не соображает.

Яковлев вертел в руках остро отточенный карандаш и не спеша изучал Герберта.

– Ревматизм – это серьезно. Особенно в вашем… нашем возрасте, – произнес он задумчиво. По тону было непонятно, поверил он латвийскому капитану или не поверил. – Здоровье надо беречь. Почему вы не лечитесь?

– Отчего же? – возразил Герберт. – Лечусь. Врачи говорят, прогресс есть…

Герберт был почти честен: если и солгал, то слегка. Диагноз «острый ревматизм» ему действительно ставили. Все официально, можно проверить. Для пилота обычное дело – результат долгих часов в холодной кабине, где ни встать, ни даже пошевелиться толком…

– И как скоро вы сможете начать работать? – Яковлев смотрел на него с видимым участием.

«Поверил!» – настроение Мелдериса мгновенно улучшилось. Он откинулся на спинку стула, вытянул ноги, вздохнул полной грудью.

– Врачи говорят – полгода. Летать, конечно, не смогу, но за кульманом стоять – вполне. – Герберт постарался придать своему лицу выражение радостной готовности. «За полгода я точно выберусь из Латвии. Только бы получить эту отсрочку!»

Яковлев держал паузу не хуже драматического актера.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Лечитесь. Три месяца у вас есть, но не больше. Договорились? В июле жду вас с новыми идеями.

– Буду рад поработать с вами, Александр Сергеевич! – с облегчением произнес Герберт.

– Взаимно, Герберт Янисович!

Яковлев сграбастал в свою короткопалую ладонь руку летчика, быстро пожал. Потом похлопал на прощанье по плечу – аудиенция окончена.

На обратном пути Мелдерису не спалось. В голове крутились планы побега. «В мае я уже должен быть в Швеции… Интересно, НКВД посадит меня под колпак или так – под дырявый сачок?.. Скорее всего, Яковлев поверил в мою болезнь, иначе не в Ригу бы меня отправил, а в Сибирь. С другой стороны, нельзя недооценивать противника. Осторожность и осмотрительность. Я просто обязан их переиграть!»

Первые дни в Риге Мелдерис приходил в себя: спал, ел. Выходил из дома только по самым невинным надобностям: купить утреннюю газету, выпить кофе (в одиночестве!), прогуляться по набережной Даугавы. Ему принадлежала маленькая однокомнатная квартирка на улице Дзирнаву. Год назад он собирался приобрести что-нибудь поприличнее, а теперь радовался, что не успел. Ходили слухи: большевики принудительно подселяют в богатые дома разных голодранцев – «уплотняют» жильцов. И вообще, чем меньше имущество, тем легче с ним расстаться.

Главной задачей для Герберта стала сейчас покупка лодки. Проще всего договориться с Алдисом. Они давно приятельствовали, но близкими друзьями не стали. Мелдерис ни с кем не делился планами, никому до конца не доверял. Разве что Линде мог бы, но не сложилось… Алдис раньше владел несколькими небольшими рыболовецкими судами. Некоторые сдавал в аренду, но и сам выходил в море. Сейчас ему пришлось отдать практически все свои посудины в новоиспеченный рыболовецкий колхоз, но у него и теперь можно было взять лодку. Разумеется, не говоря, зачем она Герберту понадобилась. Гадать «донесет – не донесет», рисковать, полагаясь на порядочность товарища, ему совершенно не хотелось… Алдис хоть и озлоблен на новую власть, но береженого бог бережет…

Тяжело ли будет жить вдали от Латвии? Удастся ли когда-нибудь сюда не вернуться? Каждый раз, когда Мелдерис выходил из дома, его осаждали подобные мысли. Конечно, он много путешествовал и считал себя отчасти гражданином мира. Но он любил эту землю, как и ту женщину. И обе они его отвергли. Обе предпочли спутаться с евреями-коммунистами. Линда в его воображении слилась с образом Латвии. Она была красива той же красотой, что и его родина: неброской, но изысканной и в то же время глубокой, чистой, подлинной. Она могла бы рожать сыновей: крепких светлоглазых Лачплесисов[2], а вместо этого… Даже думать противно! Латвия тоже предала Герберта: на земле, где он родился и вырос, где похоронены все его предки, ему места нет! Здесь теперь земля большевиков и их потомков. Сначала они заняли дома, потом займут кладбища, и не останется ничего… Ничего не останется.

Герберт оборвал поток внутренней горечи. Не о том сейчас стоит думать! Сначала лодка, потом Швеция, и уже после – все остальное.

Глава 3

Даугавпилс, как и предрекала Инта, архитектурным величием не поражал. Пока поезд катил мимо кладбищенского лесочка, еще оставалась надежда, но сосны сменились бетонными пятиэтажками, кубиками супермаркетов, затем хаосом железнодорожной промзоны с ржавыми вагонами и кирпичными пакгаузами, а после возник и провинциальный вокзал – советское ретро.

Лиза вытянула дорожную сумку из-под сиденья, пристроила на плече и направилась к выходу. «Лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. // Вот он – уездный город N!» – вспомнились ей строчки песни из родительского плейлиста: все детство – то Майк, то Хвост…

Она прошла насквозь здание вокзала, спустилась вниз по широкой лестнице, пересекла дорогу и оказалась в устье пешеходной улицы, замощенной красной плиткой. Улица начиналась с уступчатых фонтанов по обеим сторонам, дальше выстроились невысокие симпатичные домики, некоторые даже с претензией на архитектуру. «“Ригас”, – прочитала девушка. – Чего Инта так взъелась? Здесь довольно мило… Даже фонтаны есть».

Вокруг было тихо, солнечно и безлюдно. Даже по прибалтийским меркам Даугавпилс выглядел пустынным. Лиза непроизвольно пошла медленнее, приноравливаясь к неспешному дыханию города.

Справа, между католическим собором и торговым центром, открылась площадь. А сразу за центром торчал стеклянный серо-голубой параллелепипед гостиницы «Латгола», увенчанный электронными часами.

«Тринадцать двадцать пять», – машинально отметила она.

На заселение ушло не больше получаса. Лиза быстро приняла душ, позволила себе кофе с головокружительным десертом в соседней кондитерской и почувствовала себя совершенно готовой к историческим открытиям.

За гостиницей, если идти по Ригас в сторону Даугавы, оказался парк с фонтаном, скамейками вокруг и медным джентльменом в полный рост. Статуя выглядела ужасно мило: никаких монументальных постаментов – так, вышел человек с собачкой прогуляться. Памятник городскому голове Динабурга. Лиза быстро сделала пару фотографий – для сторис – и двинула по навигатору дальше.

В глубине парка виднелась какая-то серая гранитная геометрия явно советского происхождения. «Ничего себе! Прямо социалистический заповедник! Не только “Советским воинам-освободителям слава”, но и венки с лентами и Вечный огонь! А дед говорил, что их все еще в девяностые погасили…»

Городской краеведческий музей, который Лиза наметила посетить, занимал небольшой серо-розовый двухэтажный особняк с балконом. У входа в лучших традициях чернели чугунные львы, а внутри сидела седая корпулентная дама – с брошью и в очках, – настоящая хранительница музея. И геральдические звери, и благообразная служащая умилили Елизавету. Она по-американски улыбнулась, представилась студенткой исторического факультета (вуз на всякий случай уточнять не стала) и, не теряя времени, спросила про Герберта Мелдериса.

Вопрос застал даму врасплох. Ее брови вздернулись, затем стекли к переносице: очевидно, если в закромах памяти и хранилось это имя, то оно давно затерялось в ворохе другой бесполезной информации. Лиза уточнила: речь идет о летчике и авиаконструкторе – в тридцатых годах прошлого века он был довольно знаменит. Дама подумала еще немного, величаво кивнула и поплыла по лестнице с мраморными балясинами на второй этаж, в запасники, где с достоинством выложила перед девушкой пару газет 1934 года. В газетах ничего нового не было – полет в Африку, «с восторгом встречали», «герой-авиатор»… Лиза из вежливости немного поизучала статьи и аккуратно сложила газеты обратно.

– Спасибо. Это очень интересно. А нет ли в архивах каких-нибудь более поздних свидетельств, уже военного времени? Чем Мелдерис занимался при советской оккупации и потом, когда пришли немцы? Мне удалось выяснить только, что он жил здесь, в Даугавпилсе. Я надеялась, что у вас в музее… Любая информация… Я была бы крайне признательна…

Лиза даже повторила весь этот текст на латышском, хотя дама с самого начала разговаривала с ней на чистейшем русском языке.

Та лишь пожала плечами.

– Не припомню, чтобы о нем писали в сороковых… Но это и понятно. Такое время: война, потом оккупация… Люди погибали, пропадали без вести, эмигрировали…

– Мелдерис был национальным героем, – обиженно сказала Лиза. – О нем, между прочим, вся мировая пресса трубила. Неужели просто взял и пропал без следа? Никаких свидетельств или воспоминаний? Как же так?

– Время было такое… – Музейная дама опустила глаза, будто лично несла ответственность за небрежное отношение к памяти о национальном герое. Выдержав паузу, она снова посмотрела на Лизу. – Вы зайдите в университет на историческую кафедру – это в старом здании на Виенибас. Может, там что-то узнаете… Господина Мелдериса могли расстрелять коммунисты, он мог погибнуть на войне… Думаю, скорее второе. Если бы такой человек стал жертвой советского террора, все бы это знали. Его смерть не прошла бы незамеченной… Сейчас к таким случаям пристальный интерес. Это про жертв нацистов вспоминать не любят… М-да… В общем, казни его красные, биография вашего летчика была бы во всех школьных учебниках.

«А мадам-то – ватница! – хмыкнула про себя девушка. – Наверное, она часть экспозиции – музейный работник советского периода».

Лиза из принципа попрощалась по-латышски и направилась к выходу.

– Подождите! – окликнула ее служительница. – Попробуйте заглянуть в отделение РОЛ – «Русской общины Латвии». Это рядом, как выйдете – направо, угол Ригас и Виенибас. Они делят помещение с ДОБАК – «Даугавпилсским обществом борцов антигитлеровской коалиции». У них там свой архив: документы, рукописи, воспоминания ветеранов. Есть и списки бывших узников нацизма. Тех, что детьми застали войну… Некоторые еще живы. Может быть, там вам помогут.

«Что за богадельня! – Лиза сердито щурилась на солнце. – РОЛ, ДОБАК, узники малолетние… Может, на кафедре повезет встретить нормального историка. Все-таки университет, хоть и Даугавпилсский».

Она прошла пару кварталов по Ригас и сверилась с навигатором: до старого здания минут пять пути – через сквер с фонтаном, где из достопримечательностей гугл-карта предлагала осмотреть православную часовню и памятник жертвам красного террора. Впрочем, «Русская община Латвии» оказалась еще ближе. Лиза нерешительно притормозила на перекрестке: «Почему бы не зайти сначала туда? Скорее всего, потрачу время впустую, но как не взглянуть на здешние реликты?» Она притопнула ногой, словно поставила точку в споре с собой, и свернула к двухэтажной сливочно-белой постройке, где под аркой таился вход в упомянутый РОЛ.

Наверх вела деревянная лестница, выкрашенная красно-коричневой палубной краской.

«Спасибо, что без медведя с балалайкой обошлось», – думала Лиза, налегая на тугую дверь, обитую черным дерматином: чтобы попасть в «Русскую общину», нужно было иметь хорошую физическую подготовку.

Сразу за дверью начиналась «зала»: стены в портретах советских командиров, облака дешевого сигаретного дыма, длинный стол под красной скатертью. В помещении было шумно и людно: человек пятнадцать – в основном мужчины в возрасте – сидели за столом и с заметным напряжением внимали какому-то парню, который был немногим старше Лизы. Видимо, мероприятие началось довольно давно. Парень злился, говорил громко и отчаянно жестикулировал.

– Услышьте меня, пожалуйста! Мы уже прос… проиграли прошлогодние выборы! К следующим нужно нормально подготовиться. Если и их сольем, то все! Другого шанса, может, вообще никогда не будет! Сейчас уникальные обстоятельства. Уникальные! Никто не хочет, чтобы закрыли русские школы – даже самые умеренные. Это реальная идея, способная сплотить людей. Способная объединить!

– Юра, ты сегодня угомонишься когда-нибудь? – устало сказал седой морщинистый дядька, сидевший во главе стола. Он махнул в сторону юноши рукой, в которой держал незажженную сигарету. Глиняная пепельница перед дядькой была переполнена окурками, и Лиза отметила про себя, что российский запрет на курение в публичных местах – безусловное благо.

Молодой человек заметно сник. Лизе даже захотелось поддержать его. Конечно, вся эта политическая абракадабра ее не вдохновляла, но сам Юра был ничего: синеглазый, скуластый, со взъерошенной челкой, и вообще на Камбербэтча похож.

– Николай Иванович! Я же очевидные вещи говорю!

– А я тебе говорю: хватит разводить панику! – внушительно перебил Николай Иванович. – Пока твое дело – слушать и выполнять решения территориального руководства. Уж Тамара Андреевна точно не глупее тебя. Все по плану идет. Люди за нас и так проголосуют. В тот день, когда Карлис продавил поправки о школах, русский избиратель, считай, уже стал нашим.

– Да не проголосуют они за нас! – опять заволновался Юра. – Не проголосуют, если пустим все на самотек! В который раз отдадут голоса за «согласосов»! Вот на днях был митинг в Риге. Сколько вышло? Две тысячи с небольшим. Пенсионеры в основном. А половина рижан – русскоязычные. Половина! Латыши смеются: у вас, дескать, за русские школы одни старики выходят, молодежь все устраивает. Видели карикатуры, на которых участники митингов – зомби? Неужели вас это устраивает?!

«Чисто комсомолец!» – Лиза попыталась придушить новорожденную симпатию с помощью иронии. Не хватало еще, чтобы ей, образованной, прогрессивно мыслящей барышне, понравился какой-то ватник! Между тем Юрий явно говорил искренне, а тембр голоса у него был такой, что прямо дух захватывало.

«Ролисты» от слов молодого человека тоже были не в восторге: неодобрительно перешептывались и кривили рты. С Николаем Ивановичем здесь не спорили. Даже Лизе это было ясно. Но Юрия ничего не останавливало.

– Латыши, заметьте, дважды на грабли не наступают! Пятнадцать лет назад, когда были протесты русских школьников, они поняли, что надо обрабатывать молодежь. «Граждан мира» надо воспитывать, а язык пока не трогать. Оставили билингвальную систему обучения. А пока суть да дело, большинство нелояльных «советских» учителей на пенсию ушло. Теперь даже учить некому! И национальное самосознание у русских детей не приветствуется. Вы же понимаете, о чем я говорю: латыши – хорошо, поляки, латгальцы – хорошо, а мы, русские, – оккупанты! Сегодня Шадурскис добился изгнания русского языка из школ нацменьшинств, а завтра в Латвии русский этнос и вовсе исчезнет, потому что произойдет полная ассимиляция!

– Хорош руками размахивать и умные слова говорить, – уязвлено буркнул Николай Иванович. – Если есть какие-то идеи – предлагай. Что все плохо – и без тебя известно!

Юрий немного снизил накал: продолжил так же энергично, но уже тише.

– Я уверен, что надо менять характер наших акций. Мы должны стать радикальнее. Не с плакатами самодельными стоять, а, например, наручниками приковаться к двери Минобразования или объявить голодовку в прямом эфире. Флешмобы, акции гражданского неповиновения. Если понадобится – будем на улицах машины переворачивать, как негры в Париже. Тем более что среди нас «негров» тоже предостаточно… Неграждан, я имею в виду.

– Провокатор! – одна из женщин не выдержала. – Иваныч, да не иначе его полиция безопасности подослала! Нас же теперь запретят или вообще арестуют!

Председатель шмякнул ладонью об стол.

– Хватит чушь пороть! – Он насупился и посмотрел на Юру со всей строгостью. – С кем ты, друг дорогой, собрался наручниками приковываться и машины переворачивать? С пенсионерами нашими? Или, может, с твоими балбесами с исторического факультета? И сколько человек соберешь? А на прошлогоднее майское шествие в Риге десять тысяч человек, между прочим, пришло. Десять тысяч! Вот тебя там не было… Молод ты еще. Молод и глуп. Не обижайся. Лет через десять, когда подрастешь, – послушаем, что скажешь, а пока…

Юрий мгновенно набух нервным румянцем, резко встал (Лиза отметила, что он высок и худ), буркнул что-то вроде «извините, я лучше пойду», стремительно пронесся мимо прижавшейся спиной к стене Лизы и со злостью рванул на себя монументальную дверь, даже не подумав ее за собой придержать. Дверь оглушительно хлопнула.

– Кто-нибудь еще хочет высказаться? – недобро улыбнулся Николай Иванович. Желающих не оказалось. – Тогда объявляю заседание закрытым.

Большинство заседавших обрадованно повскакивали со своих мест и потянулись к выходу, ловко огибая Лизу. Те, что остались, неспешно рассредоточились в пространстве, объединяясь в пары для кулуарных бесед или, напротив, уединяясь для чтения свежей партийной прессы.

Николай Иванович окинул взглядом комнату и наконец заметил Елизавету.

– Здравствуйте. Вы кого-то ищите?

– Добрый день! Меня зовут Елизавета Сперанская. Мне рекомендовали к вам… Женщина из музея… Она сказала, что мне нужно в РОЛ и еще в этот… ДОБАК…

«Господи, как же это все по-идиотски звучит!» – Лиза чувствовала себя крайне неловко и теребила ремешок сумочки, как двоечник ручку портфеля.

– А я – Николай Иванович Дроботенко, председатель даугавпилсского отделения «Русской общины Латвии» и по совместительству глава территориального отделения партии «Русский союз Латвии». Чем могу?

С тем же градусом косноязычия она объяснила цель визита. Повисла длинная пауза, во время которой Дроботенко, зажмурившись, разминал пальцами веки и задумчиво вздрагивал густыми «брежневскими» бровями, а Лиза изучала движение облаков за распахнутыми окнами.

– Мелдерис? Кажется, когда-то слышал эту фамилию… Как раз в контексте немецкой оккупации, да. Но… никак не могу вспомнить. Ветеранов бы наших расспросить, только их практически уже… М-да… В прошлом году умер их председатель Иван Николаевич Терехов. Девяносто пять лет… До самой смерти сохранял ясный ум и память. Вот кто про войну мог рассказать… – Николай Иванович снова взял задумчивую паузу. – Говорите, историческое исследование?.. Знаете, давайте поступим так: приходите завтра. Я подумаю, с кем можно поговорить про этого вашего Мелдериса… А сейчас, извините, дела… Вот, возьмите на всякий случай. Моя визитка.

Дроботенко царственным жестом протянул ей карточку, явно побывавшую уже в чьих-то руках, и неопределенно кивнул, что, очевидно, означало конец аудиенции. Лиза изобразила ужасное разочарование, попрощалась с председателем и с огромным облегчением покинула это Зазеркалье.

«И что теперь? Куда дальше? В университете вряд ли помогут. Здесь, похоже, все такие – из сериала про альтернативную реальность. Только время зря потеряла. В конце концов, если Мелдерис и бывал здесь в каком-нибудь сорок первом, то наверняка сразу сбежал. Захолустье всегда захолустье. Чем мог удержать Даугавпилс такого крутого парня?»

Она была раздражена и голодна. Еще по дороге сюда недалеко от подворотни РОЛа Елизавета заметила вывеску кафе и теперь направилась к нему.

Суши, фреш и капучино смогли немного примирить Лизу с действительностью.

Она подцепила ложечкой плотное облако молочной пены, рассеяно посматривая вокруг. За соседним столиком сидел тот Юра из РОЛа. Даже странно, что она только сейчас его заметила. Впрочем, теперь молодой человек выглядел довольно невыразительно: сутулился, вид имел кислый, радикализма не проявлял, только шевелил губами и пялился в чашку, словно искал пророчество в кофейной гуще. Лиза могла совершенно безнаказанно его разглядывать. «Все-таки он ничего. Даже красивый. Скулы высокие, подбородок с ямочкой… Жалко, что такой придурок…»

Тем временем к его столику подошла официального вида дама – бежевый брючный костюм, волосы (оттенок номер шесть, «горький шоколад») убраны в пучок. Дама сдержано поздоровалась и присела напротив.

– Спасибо, что нашли время встретиться, госпожа Янсоне. – Юрий пристроил диктофон поближе к собеседнице. – Не возражаете?

Теперь он выпрямился, расправил плечи и больше не походил на тинейджера в депрессии.

– Давайте подтвердим договоренности. Госпожа Янсоне, мы хотели бы услышать ваше мнение о легионерах. Вы согласны?

– Безусловно! – Дама тряхнула головой и немного выпятила нижнюю челюсть. – Надо говорить о несправедливости. Исторической несправедливости по отношению к этим людям. Легионеров можно назвать болью латышского народа. Они – жертвы войны. Их, особенно в советский период, любили выставить изуверами и убийцами. Утверждали, что легион запятнал себя кровью невинных людей: евреев, русских, латышей, цыган. А правда в том, что люди, участвовавшие в карательных акциях, к этому воинскому формированию имеют весьма условное отношение.

– Что значит «условное»?

– Объясню. Латышский легион – продукт сорок третьего года. Тогда армия Германии стремительно сдавала позиции, и ей потребовались свежие силы. Объявили незаконный призыв, и за уклонение от него санкции были весьма жесткими, вплоть до расстрела, так что ни о какой «добровольности» и речи не было. Да и немецкая пропаганда работала хорошо. Латышей обманом заманивали в легион. Девяносто процентов легионеров – обычные люди, которые между тюрьмой и фронтом выбрали фронт. Оставшиеся десять процентов – это все приблизительные цифры, вы же понимаете, – возможно, составили те, кто в сорок первом служил во вспомогательных полицейских батальонах и теоретически мог участвовать в карательных акциях. Я не отрицаю. Но подумайте сами: массовые убийства ломают человеческую психику. Большинство из тех, кто в них участвовал, спивались… И давайте не будем забывать, что германское командование использовало латышские воинские формирования как расходный материал, пушечное мясо. Их посылали на самые опасные, самые безнадежные участки фронта, где их безжалостно перемалывало в мясорубке войны…

– Правильно ли я понял, госпожа профессор, что вы не считаете легионеров военными преступниками? – уточнил Юрий. Его лицо сделалось жестче и скульптурней.

– Именно так! Считать их преступниками – это за рамками здравого смысла. Напротив, перед ними надо низко склонить голову. Они честно сражались на фронте, а не расстреливали в тылу мирных жителей. Они жертвовали своими жизнями ради будущего Латвии! Конечно, на войне случается всякое… А la guerre comme а la guerre. Исполнять приказы – долг солдата. И никто не имеет права судить его за это.

«А ведь эта профессорша – именно то, что нужно! – пронеслось у Лизы в голове. – Если уж она не знает про Мелдериса, то дальше здесь искать бесполезно… Но не могу же я прямо так, с бухты-барахты… К тому же во время интервью… – Лиза занервничала и, как всегда, начала сердиться. – Интересно, а почему они разговаривают по-русски? – Она прислушалась к другим голосам в кафе. – Почему все здесь разговаривают по-русски?! А еще возмущаются, что в школах будет только латышский! В Даугавпилсе это точно необходимо. Дети хотя бы узнают, как звучит государственный язык».

Тем временем госпожа Янсоне, попрощавшись, ушла, и Юрий остался за столиком один. «Оно и к лучшему, – решила Лиза. – Госпожа профессор – дама занятая, спешит, а этого деятеля можно пораспросить…» Она встала и, прихватив телефон и сумку, решительно пересела за столик к молодому человеку.

– Привет! Я Лиза.

Юрий поднял на девушку глаза, пятнисто покраснел, чуть привстал и быстро опустился обратно. При этом движении ножки массивного стула отвратительно клацнули по плиточному полу.

– Прости, я слышала ваш разговор. С той женщиной. Случайно. А до того я тебя видела в РОЛе… Забавно получается: я с тобой знакома, а ты со мной нет. Ты не возражаешь?

Лиза невинно улыбнулась. Юра растерянно кивнул, потом подумал и отрицательно замотал головой.

– Мне нужна помощь. Очень. Я только сегодня приехала. Из Риги. Я вообще в Питере живу, а в Риге – дед. Жил. Он умер недавно.

– Соболезную.

– Спасибо. Но я не об этом. Я тут ищу информацию об одном человеке. Ты случайно не слышал когда– нибудь про Герберта Мелдериса? В тридцатых годах он был крутым летчиком. Типа нашего Чкалова. Национальный герой, короче. Мне один профессор из Риги рассказал, что Мелдерис в начале войны, в сорок первом, в Даугавпилсе служил. А после о нем никто ничего не слышал. Как сквозь землю. Я в ваш музей пошла, а там – ни сном ни духом!.. В РОЛе этом вашем тоже пусто. Не знаю, куда еще обратиться. Есть, конечно, вариант – на истфак, но боюсь, на кафедре никого – лето ведь. В общем, я услышала, что ты у той женщины про легионеров спрашивал… Ты журналист, что ли?.. Я подумала, вдруг ты в теме…

Лиза заправила за ухо выплеснувшуюся прядь и вопросительно воззрилась на собеседника.

– Да, журналист. – В голосе парня послышалась многозначительная нотка. – Латгальский корреспондент газеты «Сегодня». Я – Рюмин.

Лиза машинально кивнула. Юрий как будто даже обиделся.

– Между прочим, «Сегодня» – главное русскоязычное издание в Латвии!

– Ну прости. Я ведь не в теме, – примирительно улыбнулась Лиза. – А я учусь в СПбГУ на историческом… Так поможешь?

Она откровенно заигрывала: мерцала глазами, вертелась, поправляла волосы, игнорировала поскуливающий уведомлениями телефон.

Юрий кивнул, челка просыпалась на лоб, и он с мальчишеским недовольством убрал ее на место.

– Надо подумать, кто может знать… Та же Янсоне… Могу сам позвонить ей или дать тебе ее номер… как хочешь… Кто еще?.. – Рюмин поскреб подбородок. – Мелдерис? Подожди! – Это «подожди» на фоне предыдущего рассеянного шелеста прозвучало внезапно громко. – Точно! Бронислав Давидович Фишман. Он мой хороший знакомый – я с ним как раз материал делал… Он, конечно, уже давно пенсионер, но очень позитивный. У нас есть такая организация – бывших юных узников нацизма. Я там немного помогаю… Ну, мелочи разные… И воспоминания записываю. Знаешь, – Юра внезапно очень серьезно посмотрел на Лизу, – они ведь уже очень старенькие… и столько пережили… Бронислав Давидович, например, здесь, в Даугавпилсе родился. Когда война началась, ему шесть лет было – вообще непонятно, как уцелел…

– Ты уверен?

– В чем? – Юра недоуменно вскинул брови.

– Ну что он помнит… Просто возраст уже… Прости, я не знаю, как сказать. Грубо получается.

– Нет-нет! Даже не представляешь, как он соображает! – заверил Юра. – Тебя надо обязательно с ним познакомить.

– Когда?

– Сейчас позвоню, узнаю. – Он полез в карман, достал пожилой айфон с истрескавшимся стеклом и стал медленно листать список контактов. – Бронислав Давидович – он офигенный! Профессор. В универе историю преподавал. Его лекции со всех курсов ходили слушать. И книгу написал – «Дети в гетто» называется. В Даугавпилсе во время войны было большое еврейское гетто и лагерь для военнопленных… Бронислав Давидович? Здравствуйте! Это Рюмин. Юра Рюмин. Да. Как вы себя чу… Хорошо-хорошо… Я не за этим… Вы гостей принимаете? С тортом, но по делу… Я не один, можно? Ну Бронислав Давидович! Просто знакомая одна… Она из Петербурга… Вы нам нужны как историк!.. Да, именно вы… Нет, только с тортом! Лия Брониславовна с меня слово взяла… Спасибо! До завтра, Бронислав Давидович!

Рюмин сунул телефон обратно в карман, почему-то смутился и, глядя куда-то мимо Лизы, пояснил:

– Завтра к одиннадцати ждет. Дня. Только я должен предупредить: у него такое чувство юмора… своеобразное… В общем, сама увидишь.

Повисла пауза. Лизе совершенно не хотелось прощаться. Ей было и весело, и чуть-чуть лестно от его неловкости. Похоже, она ему понравилась. А еще Юра так ворковал со своим Плейшнером, как будто тот был не старичок-профессор, а любимая девушка. Короче, Юра оказался супер. Требовалось срочно что-то придумать.

– Спасибо! Просто подарок, что я тебя встретила! Ты есть в Фейсбуке? Надо как-то договориться про завтра: где, во сколько… Только учти: я здесь совсем не ориентируюсь. Знаю только «Латголу» и вокзал.

– Диктуй номер. С утра созвонимся. Могу за тобой зайти… А у тебя какие планы? В смысле на сегодня? – как-то уж слишком непринужденно поинтересовался Рюмин.

– Я погулять собиралась… Посмотреть достопримечательности… Не в номере же сидеть.

Лиза не удивилась вопросу. Она привыкла нравиться. В университете, например, на нее западали и студенты и преподаватели. Хотя последние ничего лишнего себе не позволяли, но по косвенным признакам… Однажды они с ребятами играли в ассоциации, и Игорь Загорский сравнил ее с леденцом. Лиза сначала рассердилась на него, но позже простила. Да, леденец. Конфета, полупрозрачная, блестящая, сладкая, но береги зубы. Ей было приятно, когда за ней пытались ухаживать, но она предпочитала держать дистанцию, аккуратно поддерживая тлеющую надежду, но не давая ей разгораться.

– А хочешь, я тебе город покажу? – предложил Юрий. – Познакомлю с нашей компанией. Мы с друзьями собираемся в парке на «тарелочке». Это совсем рядом… Они люди интеллигентные и оригинальные. Один, например, депутат самоуправления, другой – сторож-богослов с дипломом, еще есть философствующий циник-романтик. Но если тебе станет скучно, то оттуда до «Латголы» совсем недалеко.

Лиза предложение благосклонно приняла.

Прогулка по центру Даугавпилса продолжалась часа два, и к восьми они уже подходили к «тарелочке». Это тоже был парк, но попроще, украшенный лишь одиноким фонтаном в виде плоской восьмиугольной чаши – «тарелочки», – в центре которой располагалась скульптура: щекастая бронзовая девочка с кувшином на плече.

Рядом стояла бело-голубая православная часовня, и Юра, вжившись в роль гида, провел девушку по периметру ограды, чтобы та оценила все архитектурные прелести. Лиза прелестей особенных не увидела: часовня как часовня. Ее скорее удивили трое типов без возраста в трениках, скучавших у церковной калитки, – словно косплеивших любимых папиных гопников. «Кто хлещет в жару портвейн, кто не греет пива зимой», – говорил он, когда они в детстве, прогуливаясь, встречали таких персонажей, а мама соглашалась: «Они мешают нам жить!»

По «тарелочке» расползлись длинные тени, накрывшие расположившуюся здесь рюминскую компанию.

– Это Витя Белов, наш депутат, это Славик, Санчес и Егорыч. А это – Лиза из Петербурга. – Название города Юра произнес как титул.

Парни, которых представил Рюмин, приветствовали Елизавету благожелательными кивками и поднятием вверх пластиковых стаканчиков.

– Лиза, ты как насчет пива? – Юра первым делом провел быструю инвентаризацию в сумке-холодильнике, стоящей у скамейки. – Если местное, то у нас есть «Алдарис», «Пилзенес» и «Латгалес Алус».

Лиза пиво не любила. Оно было горькое и невкусное. Фреш, кола или холодный чай – в сто раз лучше. Но признаваться в этом ей показалось неловким: подумают еще, что она маленькая совсем.

– Пусть будет латгальское, раз уж мы в Латгалии.

Лизу усадили на скамейку, вручили ей стаканчик с пивом и тут же снова заговорили, громко и о чем-то своем. Признаться, Лиза рассчитывала совсем на другой сценарий – она солирует, а парни восхищаются, – поэтому немного расстроилась, что фокус дискуссии оказался смещен в какую-то далекую от ее интересов область.

– Мы сейчас пожинаем плоды 2004 года! – Виктор держал бутылку с водой, как гранату, пробкой вниз. – Тогда! Тогда надо было! Люди нас поддерживали, на митинги ходили! Вы бы видели, какие толпы собирались! Настрой был самый что ни на есть боевой: казалось, мы вот-вот победим и заставим вернуть отобранные у нас права! Реального равноправия добьемся, блин!

Белов выглядел старше других: лет уже под тридцать, жилистый, невысокий, спортивный. К тому же он почти не улыбался и только иногда поджимал щеку, растягивая губы, как резинки, вправо или влево. Этот человек никак не походил на депутата городского самоуправления города Даугавпилс. Ни солидности, ни степенности. Такие, в Лизином представлении, должны пацанов на районе строить, а не политикой заниматься.

– И почему же, Витя, вы тогда ничего не добились? – не без ехидства поинтересовался очкастый Славик. – Я вот лично эти претензии не принимаю. Я тогда вообще еще только в третьем классе учился.

– Всегда, Слава, можно себе оправдание найти. – Строго сверкнул глазами Виктор. – Я, кстати, первый митинг организовал в девятом классе. А ваше поколение уже того… На европейских ценностях выросло, блин, вот и недоразвитое такое… Раньше люди были другие – крепче. Хотя как бы тоже всякого хватало…

– Богатыри – не мы, ага. А все равно ведь в итоге «слили» протесты, – продолжал подкалывать Славик.

– Потому что наивные были, идеалисты! Не привыкли к этим новомодным политтехнологиям, когда ни чести, ни совести – все годится. А некоторым главное было что? На этой волне самим подняться, имя сделать, чтобы потом в теплое место как бы попасть… М-да… Часть разосралась между собой потом, часть разочаровалась. А некоторые еще и засса… сорян, Лиза, испугались, что «закроют».

– Что значит «закроют»? – поинтересовалась Лиза.

– В тюрьму посадят. У нас с этим моментально. Раз – и под следствием. На мне лично два незакрытых дела висят. А незакрытые они потому, что крыть-то нечем – сфабрикованы полностью. Но власти удобно – в любой момент можно меня за яйца подвесить. Вот так!

– Какой такой власти? – не унималась Лиза. – Вы ведь, Виктор, и есть власть. Вы же депутат.

– Власть здесь латышская. Мы, русские, ничего не решаем.

– А какая еще должна быть власть в Латвии? Русская? – Лиза едва не подскочила на скамейке. – Хотите русскую власть, русский язык в школах – переезжайте в Россию и живите там себе на здоровье.

Молодые люди как по команде замолчали – и недобро уставились на девушку. Лиза растерялась. К такому повороту она оказалась не готова.

– Ты что, – тихо спросил Юрий, – из этих? Из «интеграстов»?

– Не знаю я, кого ты этим дебильным словом называешь! – огрызнулась она. – Я просто человек. Нормальный человек с нормальными взглядами. И я считаю, что если живешь в стране, то надо уважать ее язык, законы и традиции. Не понимаю, что вас всех так возмущает?

– У вас в России всегда так: чужих уважают, зато своих кидают через колено… – буркнул Виктор, глядя в сторону восьмиугольной чаши, как будто ничего занимательнее, чем радужный переплет фонтанных брызг, в мире не существовало. – К нам, вон, ваших демократов в последние годы понаехало… За европейскими ценностями, блин… И нас учат, как жить… Только вот незадача: мы-то у себя дома. Мы родились здесь, выросли. Это наша земля, наша! Почему мы должны отсюда уезжать, вместо того чтобы бороться за свои права?

– Друзья, по-моему, вы напрасно горячитесь, – мягко вклинился в разговор Егорыч.

Сначала Лизе показалось, что он очень юн – розовощекий херувим с длинными волнистыми волосами и книжными манерами, – однако она быстро поняла, что ошиблась. Егорыч был человеком без возраста, тип – «вечный студент». Такие в позапрошлом веке или умирали в двадцать лет от чахотки, или становились светилами науки. Не она одна чувствовала в нем масштаб: прочие, не исключая Виктора, к нему явно прислушивались.

Егорыч улыбнулся.

– Елизавета вовсе не обязана разделять нашу точку зрения. В конце концов, ситуация, в которой мы живем, со стороны может выглядеть принципиально иначе.

То, что о ней заговорили в третьем лице, рассердило Лизу.

– Вот именно. Не вижу смысла продолжать дискуссию. – Она независимо пожала плечами. – Пусть каждый останется при своем мнении. Я лично убеждена: отрицать оккупацию глупо. Это значит отрицать очевидное. Как вы сами-то не замечаете, что вы – продукт советской пропаганды? Или уже путинской?

– Знаете, очень просто все списать на пропаганду, – как можно нейтральнее произнес Егорыч. – Однако факты есть факты: первая русская школа появилась в Латвии при Екатерине Второй. У коренных, с позволения сказать, народов на тот момент литературный язык отсутствовал. Мы можем рассматривать русские школы как историческое наследие страны. Вы же не против сберечь историческое наследие, Елизавета?

Попытка перевести разговор в отвлеченное русло не удалась.

– Я плачу здесь налоги! – не унимался Виктор. – И хочу, чтобы в школах, которые на эти налоги содержат, учили по-русски! Чтобы моя дочка…

Но Лиза безжалостно отсекла конец его фразы.

– Ваша дочка, Виктор, будет учиться вместе с латышскими детьми, научится говорить на латышском языке и, когда вырастет, сможет жить в свободном, открытом обществе без границ. Без внешних и внутренних, кстати, границ. И не будет тратить свое время на войну с ветряными мельницами.

Виктор внезапным точным движением послал недопитую бутылку в ближнюю урну, взмахнул опустевшей рукой:

– Это мы еще поглядим! – фыркнул он.

Лиза насупилась и уставилась на белоснежные носы своих кед. Этим людям нравилось заблуждаться, им не нужна была правда. Глупо было распинаться перед ними.

– Лиза, вы зря расстраиваетесь. – Санчес легко тронул ее за рукав. – А бутылками кидаться некультурно, Витя. Ты просто злишься, что мы все с пивом, а тебе должность не позволяет. И это справедливо. Депутаты не должны выпивать в общественных местах.

Александра по имени никто в компании не называл: или «Санчес», или «Амиго». На испанца он никак не походил, чем-то напоминал Джонни Деппа в «Плаксе» и был одет в романтическом стиле восьмидесятых: черные джинсы, белая футболка, косуха.

– Между прочим, – продолжил он, укоризненно глядя на товарищей, – с нами прекрасная дама, а вы только о политике. Давайте уже поговорим о чем-нибудь интересном для гостьи. Скажите, Лиза, вам понравился наш городок?

– Да. Спасибо, – сердито выдавила она.

Этот куртуазный заход опоздал. Она не собиралась и дальше оставаться в обществе этих агрессивных ватников.

– Вы меня извините. Я пойду. Очень устала. – Лиза поднялась со скамейки и, не взглянув на Юру, стремительно зашагала прочь.

От неожиданности никто из собравшихся не попытался ее остановить.

«Правильно про Даугавпилс говорят, – яростно думала Лиза. – Страшно за будущее города, если тут у власти такие политики!..»

Утомленная и сердитая, она сразу отправилась к себе в гостиничный номер. Там упала на кровать и, злая на бездарный день, заснула, даже не раздевшись.

Разбудил ее телефонный звонок.

– Алло, – спросонья протянула Лиза.

Просто чудо, что телефон еще был жив – на зарядку она его, конечно, не поставила.

– Привет! – раздался мужской незнакомый голос. – Почти десять. Жду тебя у «Латголы» минут через двадцать. А то к Фишману опоздаем.

«Юра! – узнав собеседника, Лиза мгновенно проснулась. – Блин! А я в таком виде! И всего двадцать минут!»

– Доброе утро! – она добавила в голос бодрости. – Конечно. Я как раз собираюсь.

На душ и чистку зубов ушло десять минут, еще две – на платье и кеды, а оставшиеся восемь она обжигалась растворимым кофе из гостиничного набора для выживания и пыталась сжевать пару крекеров, которые валялись в сумке с незапамятных времен. Когда она спустилась в фойе, Рюмин уже переминался у входа.

Он оглядел Лизу и лаконично осведомился:

– Идем?

Лиза молча кивнула.

По дороге они почти не разговаривали. Лизе хотелось спать или, по крайней мере, валяться в кровати до полудня, полистывая френд-ленту. Вчерашние знакомцы представлялись ей людьми ограниченными, как религиозные фанатики, особенно этот Виктор. На Юру девушка откровенно дулась: вместо того чтобы поддержать ее во время спора, он скорбно помалкивал в стороне.

Рюмин тоже был разочарован. Когда он увидел вчера Елизавету в кафе, он придумал себе бог весть что – любовь с первого взгляда. Барышни Даугавпилса давно примелькались, казались привычными, как домашняя мебель. К тому же, на Юрин вкус, красавицы среди них встречались редко, а те, что встречались, сразу шли на экспорт в Европу. И еще – в них не было лоска, не было стиля. Их привлекательность никогда не разила наповал, а скорее, душила. От них веяло провинциальностью. Лиза была совсем другая, из другого измерения. Мало того что она выглядела как девушка с обложки, она еще и вела себя совершенно естественно. Юрий рядом с ней чувствовал себя неожиданно радостно и легко. Так легко и радостно ему никогда раньше не было.

«Как можно на серьезных щах нести всю эту либеральную пургу?! Да еще при друзьях?! Ну не может нормальный человек верить в европейский рай! Не может!» Ему было стыдно и за нее, и за себя: что теперь о нем подумают? Решат, привел какую-то дуру… Мало того, теперь он ведет эту девушку к любимому учителю: «А вдруг она и там… Кажется, теперь в России считается хорошим тоном все отрицать: и подвиги, и победы… Может, попросить ее… не то чтобы помолчать, но хотя бы не так резко высказываться?..»

Они прошли улицу Гимназияс, свернули на Райниса. Юрий не выдержал, блеснул:

– Имя самого известного латышского поэта здесь не просто так. Он в этих краях родился.

Лиза бесцветно угукнула.

Еще через несколько минут показался выводок светло-желтых трехэтажных домиков, к одному из которых уверенно и направился Рюмин. Дверь подъезда со следами сорванных объявлений была широко распахнута и для надежности подперта кирпичом. Видимо, здесь не опасались квартирных краж, бомжей или наркоманов.

Молодые люди поднялись по пахнущей кошками лестнице на второй этаж. Юрий трижды коротко позвонил. За обшитой вагонкой дверью завозилась жизнь.

– И кто же это там пришел? – наконец послышался насмешливый дребезжащий голос.

– Бронислав Давидович, это мы. То есть Юра.

В районе замочной скважины заскрежетало и защелкало.

– Вот что я тебе скажу, дорогой мой Юрочка: говорить о себе любимом «мы» – это таки очень дурная примета. Не дай бог! Все, кто так начинал, плохо заканчивали, чтоб ты был здоров! И это я еще ничего не сказал за Наполеона!

Дверь приоткрылась, и в сумерках коридора возник весьма невысокий и весьма пожилой мужчина с вьющимися волосами и узким вытянутым лицом, что делало его похожим на русскую борзую. Сцепив пальцы над круглым плотным животом, выпирающим из-под вязанной кофты, он качнулся взад-вперед на пороге, потом приглашающе распахнул дверь и стал отступать вглубь коридора перед входящими гостями. При этом он продолжал неожиданно бодро и без умолку говорить.

– Теперь, когда ты наконец пришел не один, я уже стал спокоен. И как зовут эту чудесную красавицу? Как вас зовут, чудесная красавица? Лиза! Вы знаете, Лиза, я не мог не волноваться, хотя Лиечка утверждает, что мои тромбы только этого и ждут, так вот я все равно не мог не волноваться, потому что этот прекрасный мальчик всегда приходит ко мне один. С вином, с тортом, даже как-то раз с цветами, но – один! Спасибо, что не приносил кольца! И вот теперь он пришел хоть и без торта, но зато с вами, и я теперь наконец совершенно спокоен за него. Совершенно!

– Бронислав Давидович, я принес пирожных. Торта вашего любимого не было. – Рюмин обескураженно развел руками, достал из рюкзака картонную коробочку, перевязанную сутажом, и вручил ее Фишману.

«А я-то хороша! – устыдилась Лиза. – Собралась в гости с пустыми руками! Как хорошо, что Юра не забыл!»

Старик усадил гостей в некогда плюшевые кресла с полированными подлокотниками – настоящий советский шик, – а сам умчался на кухню готовить чай. Не прошло и пяти минут, как он вернулся, держа перед собой потертый жостовский поднос, уставленный чашками, банками с вареньем, восточными сладостями и конфетами в обертках и без. Под мышкой Фишман держал початую бутылку шампанского.

– Бронисла-а-ав Давидович! Опять вы… Лия Брониславовна же меня…

– Дорогой Юра, – скорбно перебил его Фишман, – прямо сейчас ты должен выбрать сторону: ты за того, кто тебя учил только хорошему, или за ту, кто не дает родному отцу и шагу ступить? Поэтому или я выпью один, и это будет только хуже – и Лиечка, между прочим, тоже так считает, – или я принесу бокалы, и мы будем разговаривать не хуже других.

– Я же обещал! У вас давление… – Юра колебался, но уже больше для вида: он еще не капитулировал, но уже был готов сдать позиции во имя мужской солидарности.

– Юронька! Когда давление – это хорошо. Вот когда нет давления, тут только патологоанатом может помочь!

Он достал длинные бокалы, похожие на дымчатые тюльпаны, победно улыбнулся и налил в каждый по чуть-чуть. Они чокнулись и выпили.

– Бронислав Давидович! Давайте сразу, чтобы не забыть. Лиза – студентка-историк из России. Из Петербурга. Она ищет следы одного нашего летчика известного, даже знаменитого в тридцатые годы… Герберт Мелдерис. Вроде бы в начале войны он жил или бывал в Даугавпилсе.

Лиза умоляюще посмотрела на пожилого профессора.

– Вы что-нибудь о нем знаете? Может быть, помните?

Внезапно лицо Фишмана стало очень серьезным. Оно на глазах обвисало, как будто изнутри откачивали воздух. Теперь на нем остались только длинный костлявый нос и выцветшие голубые глаза под красными веками.

– Видите ли, деточка… Не всех людей, которых помнишь, хочется вспоминать…

Глава 4

Воскресенье 22 июня 1941 года началось для Герберта Мелдериса как обычно: проснулся в половине шестого, сделал зарядку, позавтракал и отправился на работу. У советских – свои порядки: воскресенье, не воскресенье – иди трудись. Впрочем, он уже приспособился, привык. Пару месяцев назад ему удалось устроиться мастером на электротехническую фабрику ВЭФ, и за свое место он держался. Взяли радиотехником – приемники собирать. Хорошее место, да и зарплата довольно приличная. Конечно, не для национального героя Мелдериса, но для бывшего офицера, который собирался в ближайшее время покинуть большевистскую Латвию навсегда – лучше не придумать. Работа чистая и должность незаметная.

В Риге война началась в семь утра, когда на город упали первые немецкие бомбы. Однако смена в радиотехническом цеху шла по графику, а утренний налет остался за проходной. Люди перешептывались, пересказывали друг другу подробности, непонятно как проникавшие на фабрику, но работали – упаси господь заподозрят в саботаже.

В полдень из радиоточки раздался голос народного комиссара Молотова:

– Граждане и гра́жданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города…

Работа замерла. Теперь уже точно, никакие это не слухи – война! Что-то мгновенно изменилось в людях, страх и неизвестность заморозили, побелили лица. Они обрели сходное выражение и стали похожи на предметы. Одинаковые предметы.

Герберту было тревожно вместе со всеми: потели ладони, неритмично стучало в висках, но где-то на краю сознания он вдруг ощутил облегчение. Сумятица и неразбериха первых дней войны давали Мелдерису шанс изменить судьбу, еще раз выбрать ее заново.

Последнее время он старался не думать про Швецию, не ходил на побережье проведывать спрятанную лодку, перестал прикупать золото. Лучше было не томиться ожиданием, не бередить задуманное, а то побег опять сорвется из-за глупой чепухи, как в прошлый раз.

Он собирался отплыть 16 мая. Идеальное время выбрал: поздним вечером в пятницу на взморье пусто, и погода по всем приметам должна была стоять подходящая… Черт понес его в проклятый кабак посидеть напоследок!

Накануне побега, в четверг, после работы Мелдерис отправился побродить по Риге. Он неторопливо мерил шагами знакомые улицы, вглядывался в дома, людей, прислушивался к случайным разговорам. Герберт не чувствовал тоски, не сомневался ни в чем, просто хотел попрощаться с городом, с которым сроднился.

Порядком нагулявшись, он завернул в какой-то неказистый трактир на улице Заля. Специально выбрал тот, где не бывал раньше. Ни к чему сейчас приятельские посиделки: он опасался, что может выдать себя случайным словом или даже интонацией. А такое место – тертое, с непрезентабельной публикой – было в самый раз. Герберт заказал пива и свинины с фасолью. Выпив и проглотив первые куски, он обмяк на стуле и рассеяно огляделся. Тогда-то Мелдерис и увидел того еврейчика – Андрея Левинса. Недаром говорят, что Рига – город небольшой, здесь всегда можно встретить знакомого.

Маленький мерзавец что-то жевал, не отводя взгляда от газеты, и его пальцы оставляли на странице жирные следы, заметные даже с такого расстояния. «Боже, какая свинья! – брезгливо поморщился Герберт. – Невоспитанное отребье! Я уезжаю, а он остается здесь победителем. Хозяином Латвии… и Линды».

Когда из памяти вырвалось заветное имя, Мелдерис потерял самоконтроль. Наверное, сказалось постоянное напряжение, которое он испытывал в течение нескольких последних недель – с тех пор, как начал готовить побег. Что-то лопнуло, сдетонировало внутри. Злость смешалась со страхом, и взрывная волна похоронила здравый смысл. Герберт встал и, буравя взглядом соперника, направился к нему. Подошел, резко отодвинул свободный стул и уселся напротив, опершись локтями на стол.

– Здравствуйте, товарищ Левинс, – он надавил на слово «товарищ». – Какая удивительная встреча!

Юноша дернулся, уставился на Герберта, перестал жевать и быстро заморгал. Очевидно испугался, но держал себя в руках и старался казаться спокойным.

– Здравствуйте, товарищ Мелдерис.

Андрей не поднялся, не подал руки.

«Уж не в портки ли ты напаскудил, дружочек, со страху?» – съязвил про себя Герберт и широко улыбнулся.

– Давно ли из Даугавпилса? Надолго к нам в Ригу?

– Сегодня приехал, через два дня – назад.

«Хорошо бы сейчас съездить ему в рыло, – размышлял Мелдерис. – Проломить нос, а лучше – челюсть, чтобы он, подбирая слюни, всю жизнь помнил об этой поездке. А Линда… Пусть знает, какого слюнтяя выбрала». Но он сдержался. Драка в общественном месте при свидетелях – в трактире было еще человек пять, не считая обслуги – грозила обернуться ночью в участке и вообще ненужным вниманием к его персоне. Разумнее всего было прямо сейчас попрощаться и уйти.

– Как поживает госпожа… товарищ Вилцане?

– Товарищ Левина. – Андрей едко улыбнулся. – Мы поженились.

Герберт сжал рот в плотную линию и сцепил пальцы, чтобы взрывная волна не вырвалась наружу словом или движением. Он сделал несколько медленных вдохов и выдохов.

– Поздравляю вас. И как поживает молодая коммунистическая семья? Жалования официантки на двоих хватает?

– Почему же официантки? Я тоже работаю. Преподаю историю в школе.

Мелдерис изобразил вежливое удивление.

– Неужели в школе? Не в иешиве? У вашего народа, насколько я понимаю, свои учебные заведения…

– Я, товарищ Мелдерис, прежде всего коммунист, а только потом уже еврей. – Андрей твердо посмотрел на собеседника. – Я верю в победу мировой революции, в победу пролетариата, а прежние национальные местечковые ценности – это уже история.

– Высокие убеждения! – ухмыльнулся Герберт. – Ваша решимость очаровательна. И что же, вы совершенно порвали с сородичами? Ну, с теми, которые придерживаются традиций. Разумный выбор. Дальновидный. Знаете, в некоторых странах Европы, например в Германии, жидов решительно изолируют от прочего населения. Чтобы ваши бывшие единоверцы не могли больше вредить нормальным людям. Тем же, кстати, немецким рабочим. Не придется им больше богатеть за чужой счет. Но к вам, товарищ Левинс, это теперь совершенно не относится.

Он нарочито хохотнул и сделал характерный жест – словно стряхивает с головы перхоть. При этом Герберт с удовольствием наблюдал, как лицо молодого человека сначала побледнело, а потом по щекам расплескался гневный румянец.

– Хочу спросить, Мелдерис. Все эти мерзкие вещи вы говорили сейчас потому, что вы – обычный подлец, или потому, что хотели оскорбить лично меня? Я полагаю, второе. Смиритесь уже! Линда моя жена. И вашей она никогда не будет.

Герберт снова сжал кулаки. Чудо, что сдержался, не вбил передние зубы в этот нагло ухмыляющийся рот, не вдавил птичий кадык в тощее горло, чтобы никогда больше не мог мелкий слюнтяй говорить ему, Мелдерису, такое. Снова: глубокий вдох, выдох.

– Не хочу вас разочаровать, но ваша супруга меня не интересует, – сказал он, яростно улыбаясь. – У меня не было в отношении госпожи Вилцане серьезных намерений, – он слегка наклонился к Андрею и продолжил громким шепотом: – Вы как мужчина меня поймете. Просто немного женской ласки… Линда, конечно, прелестна, но, мягко говоря, не моего круга. Зато вам вполне подходит…

– Убирайтесь! – заорал Андрей, вскакивая из-за стола. – Пошел вон!

– Успокойтесь. – Герберт откинулся на спинку стула и победно улыбнулся. – Ведете себя как невоспитанный дурак. Впрочем, жена ваша тоже умом не блещет. Была бы чуть расторопнее – взяла бы деньги. Я не скуплюсь, когда речь идет об удовольствиях.

Андрей зарычал, одним движением оттолкнул в сторону стол и под аккомпанемент разбивающейся посуды вцепился в Герберта. Драться Левинс явно не умел, но сейчас иначе было невозможно. Он не мог сообразить, бить ли, душить, поэтому в ярости хватал обидчика, как будто намеревался разорвать на части, пока Мелдерис методично выколачивал его, как старый ковер.

Их довольно быстро растащили. Мало того, не в меру законопослушные граждане отвели обоих под руки в милицейский участок, где и пришлось заночевать. Мелдерису ничего особенного не грозило – свидетели единогласно указали, что первым напал Левинс, а летчик лишь защищался.

Впрочем, не все было гладко. Пара кровоподтеков Герберта выглядели невыразительно по сравнению с распухшей физиономией и сломанным ребром молодого коммуниста. Вдобавок очевидцы утверждали, что Мелдерис порочил жену обвиняемого и тем спровоцировал драку. Дошло до суда. И пока машина юстиции неспешно раскачивалась, пришлось отложить побег. Он не хотел, чтобы во время последних приготовлений ему в спину жарко дышала советская милиция.

Левинсу светило полгода принудительных работ – это, безусловно, искупило бы задержку, но советский суд назначил лишь сто рублей штрафа. Видите ли, драка началась «под влиянием внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного тяжким оскорблением со стороны потерпевшего». Мелдерис был опустошен и разочарован.

А через неделю после этой истории произошло еще кое-что.

В те дни Герберт старался чаще бывать на людях: в четырех стенах ему становилось тревожно и тоскливо. Питейные заведения он теперь обходил стороной и обычно после работы прогуливался по зазеленевшим и усыпанным цветами рижским паркам.

Как-то, повинуясь весне, он заглянул в дансинг. Там он сразу заметил чудесную юную блондинку, свежую и нежную, как майский вечер. Недолго думая, Мелдерис пригласил ее на фокстрот.

– Разрешите представиться: Герберт Мелдерис. Позволите узнать ваше имя? – сказал он, любуясь собственной старорежимной галантностью.

– Я Магда… Медем. Простите, а вы тот самый Мелдерис? Летчик?

– Скорее, бывший летчик. – Он тепло улыбнулся в ответ на расцветающий в ее глазах восторг.

– Я сразу вас узнала! Только не могла поверить… Я до сих пор храню газетные вырезки. Я так восхищалась вами, еще когда была школьницей. Вы же настоящий герой!

Она зарозовела, привстала на цыпочки и посмотрела на него так… Раньше на Герберта так смотрели многие девушки, не то что теперь.

После танцев он проводил Магду домой, а через пару дней ее родители пригласили Мелдериса на ужин. Большевистские порядки как будто не коснулись семьи Медемс, и тем вечером он упивался домашним теплом, светской беседой, полузабытым вкусом славы и обходительностью хозяев.

Шли дни, а он все откладывал побег. Нельзя сказать, что Мелдерис страстно увлекся Магдой, хотя она была естественна, мила, образованна, а главное, ежеминутно тешила его самолюбие бескорыстным благоговением и обожанием. Он, скорее, влюбился в ее семью: в отца, чей предок, рыцарь Тевтонского ордена, участвовал еще в битве при Раквере; в незаметную, с безупречными манерами мать; в экономку, которую выдавали за дальнюю родственницу, – безмолвную, ширококостную, с единственным выражением лица; во весь этот чудесный быт – отполированный, накрахмаленный, отлаженный, как швейцарские часы. Его засасывало в воронку отнятого большевиками будущего. Возвращаясь от Медемсов, Герберт каждый раз думал одно и тоже: если бы не проклятая новая власть, ему не пришлось бы бежать. Он открыл бы свое дело, завел приличную квартиру, с прислугой, белыми скатертями и столовым серебром; женился бы на девушке из хорошей семьи. Он бы летал, конструировал, писал книги… А теперь ему придется начинать жить сначала, как будто этих сорока лет вообще не было. Большевики их украли.

Мелдерис хотел и не хотел бежать. Он безотчетно ждал какого-нибудь знака, чтобы наконец решиться. И судьба в одно движение высыпала перед ним знаки, как неопытный шулер два комплекта козырей.

Сначала Латвию залихорадило от подоспевшей депортации. Советский Союз пускал кровь всем вновь приобретенным территориям: «неблагонадежных» вагонами отправляли в Сибирь. Никто не знал точное число высланных – ходили слухи о сотнях тысяч. И хотя реальные цифры были на порядок скромнее, паника росла день ото дня.

Официальные формулировки не вносили ясности. Жернова «мероприятий по очистке от антисоветского, уголовного и социально опасного элемента» мололи без разбора: членов упраздненных политических партий, бывших офицеров, «белоэмигрантов», ремесленников, лавочников, зажиточных хуторян, клириков любых конфессий. Кто угодно мог быть опасен, если как следует присмотреться.

Герберт удивился, что его не тронули. Он, конечно, в последнее время вел себя разумно, даже осторожно. Как сменилась власть – пригнулся, ни с кем особенно не откровенничал. Если начинался опасный разговор, помалкивал: плевать против ветра – себе дороже. А еще был тот визит в Москву, в КБ Яковлева. Возможно, большевики все еще имели на Мелдериса виды. Но расслабляться не следовало.

Среди приятелей и знакомых Герберта настроения были отнюдь не радужные. Не он один – многие латыши существенно потеряли при Советах, а теперь еще ледяным призраком маячила Сибирь. Мелдерис старался поменьше говорить и побольше слушать. Бывшему герою-летчику обычно доверяли.

– Среди комиссаров большинство – жиды, – тощий сутулый Артис всегда говорил невнятно, будто с кашей во рту. – Как утвердилась их власть, сразу повсюду своих расставили… Недавно ездил навестить тетку в Варакляны. Там новый городской начальник. Кто, думаете? Жид! В Ливанах, в Прейли – то же самое. И здесь, в Риге, они теперь все решают. Давно списки латышей составлены – кого к стенке, кого в Сибирь… Мало у нас было своих жидов, еще чужие прикатили. А с пришлыми они силу-то почуяли! Вот и началось… Больше мы не хозяева на своей земле.

Не только Артис так считал. Трудно спорить с очевидным. Мелдерис молчал, но внутри все пылало от гнева. Жидам оказалось мало украсть его любовь, они теперь насиловали его Латвию! Какого еще знака он ждал?!

Для побега все было приготовлено, а он хоть и понимал – пора, по-прежнему тянул. И вот – война!

Вечером двадцать второго объявили мобилизацию. Призыв касался тех, кто родился с 1905-го по 1918-й и был гражданином СССР до 1940 года. В общем, обошлось. Мелдерис со своим девятисотым оказался староват и при Советах прожил только последний год. Но расслабляться не стоило: сейчас не подошел, а завтра еще как сгодится. Герберт был точно уверен в одном: сражаться за красных он не пойдет. Он понимал, что с дезертирами нянчиться не будут: поймают – поставят к стенке; но лучше быть расстрелянным, чем идти против совести.

Он еще раз просмотрел спецвыпуск газеты Сīņa[3]. Страницы пестрели призывами: «За родину! За Сталина!» Статьи подхватывали: «Латышский народ не забыл звериной немецкой оккупации в 1918 году», «Немецкий черный рыцарь снова хочет прийти на нашу землю, чтобы отнять нашу свободу…»

«Vilks ganam nejautā, vai var aitas ķert[4]», – усмехнулся про себя Герберт.

На следующий день он купил ради разнообразия свежий номер «Пролетарской правды». На первой полосе красовались фотографии Сталина и Молотова. Оптимистический заголовок передовицы «Поведем победоносную Отечественную войну!» Герберт прочел с нескрываемым сарказмом в душе. Он, естественно, следил за ходом военной кампании. Мощь немецкой армии, которая за пару лет по куску сжевала всю Европу, впечатляла. Кто мог ей противостоять? Уж конечно, не рабоче-крестьянские солдатики! Красная армия обделалась даже в стычке с мирной маленькой Финляндией. Не у одного Мелдериса, у многих сторонних наблюдателей мнение о боеспособности молодого советского государства складывалось невысокое.

В том же номере газеты был напечатан указ о введении в Прибалтике военного положения. Во всех приграничных районах – и в Латвии, конечно, тоже. Гражданскую власть передали командирам, и они получили право распоряжаться людьми, их имуществом: «привлекать граждан к трудовой повинности, устанавливать военно-квартирную обязанность, изымать транспортные средства и иное имущество, ограничивать уличное движение, производить обыски и задержания подозрительных лиц». Всякое движение по городу с двадцати вечера до пяти утра запрещалось. Советы закручивали гайки, срывая резьбу.

«Если бы мы смогли договориться… – Герберт привычно включил в это „мы“ не только латышей, но эстонцев и литовцев. – Если бы мы смогли объединиться тогда, год назад, и еще раньше… Если б боролись, сопротивлялись – красные не хозяйничали бы сейчас в Риге!»

Однако теперь эта мысль, ставшая за год привычной, больше не погружала его в безысходность. У Мелдериса появилась надежда, что Гитлер заставит коммунистов расплатиться за все.

Эта надежда крепла с каждым часом. Она приобрела имя – Совинформбюро, и голос – густой, гулкий, как церковный колокол.

– Сегодня, двадцать четвертого июня, – речь диктора торжественно текла из воронки под потолком цеха, – противник продолжил наступление на Шауляйском, Каунасском, Кобринском, Владимир-Волынском и Бродском направлении, встречая упорное сопротивление войск Красной армии…

«Наступают! – Мелдерис старался сохранять лицо бесстрастным, не показывать радость. – Советы долго не протянут. Немцы быстро наведут в Латвии порядок… Хорошо, что я остался, не бежал тогда в мае. Кто знает, как бы все повернулось?..»

На ВЭФе теперь постоянно проводились митинги, хотя выработку никто снижать не собирался – нормы только повышали. Завод переориентировали на военные нужды, и теперь предприятие выпускало радиооборудование для армии. Присутствие на митингах было обязательным. Ораторы сменяли друг друга, повторяя слово в слово одно и тоже: «Мы, рабочие Советской Латвии, отдадим все наши силы, чтобы защитить нашу социалистическую Родину! Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Смены увеличили до двенадцати часов. Работать к концу дня становилось невыносимо: от мелких радиодеталей рябило в глазах, а веки чесались и краснели, как засыпанные песком. Партийные активисты в перерывах между митингами начали формировать отряды добровольцев – рабочие батальоны.

«Паразиты! – Мелдерис и раньше с трудом выносил этих горлопанов, но сейчас его брезгливость обратилась в ненависть. – Сами не воюют, не трудятся, только агитировать горазды. Привыкли! Скорее бы немцы…»

Кроме военных сводок, по радио то и дело передавали распоряжения и приказы. Они усиливали всеобщую тревогу: возбуждали умы горожан и выплескивались на рижские улицы паническим хаосом.

Особенно взбудоражил рижан приказ, который предписывал «гражданскому населению оказывать помощь войскам в борьбе с диверсантами, бандитскими группами и парашютистами врага». По нему выходило, что не только «засланных», но и всех «содействующих» следовало арестовывать и судить по законам военного времени.

Никто толком не знал, как должен выглядеть лазутчик: им мог оказаться каждый. «Охота на ведьм» шла полным ходом – почти никто никому не верил, все подозревали всех.

Эту гнетущую пелену страха советские газеты не то чтобы игнорировали, но толковали по-своему, обвиняя во всем фашистскую пропаганду. В «Пролетарской правде» писали, что «среди населения округа с началом военных действий противник стал распространять ложные слухи с целью посеять панику, нарушить работу тыла, ослабить оборону». Герберт понимал: красные сдают на всех фронтах – и военных, и идеологических.

Бомбили все чаще – городской аэродром, железнодорожный узел, другие «объекты». Рига раз за разом окутывалась пылью и черным дымом. На ВЭФе рабочим раздали памятки, в которых разъяснялось, как вести себя во время воздушной тревоги. В обязанности граждан входило: «Приготовить средства индивидуальной защиты, незамедлительно погасить огонь в печи, выключить обогревательные приборы, газовые плиты, примусы. Перекрыть в квартире газопровод, укрыть бьющиеся предметы, завернуть в плотную бумагу продукты. Закрыть окна и двери, дымоходы и вентиляцию…»

Герберт рассеянно листал брошюрку и думал, что главная его задача в эти дни – не погибнуть нелепо от случайной бомбы, а обязательно дождаться прихода немцев. Он чувствовал: уже скоро.

Мелдерис был не единственный, кто радовался победному маршу вермахта: многие ждали гитлеровцев, как ждут освободителей. В Риге на улицах постреливали, нападали на советских активистов, портили линии связи. Вряд ли это было исключительно делом рук вражеской резидентуры. А она, резидентура, была – вскоре Мелдерис узнал, что в Латвии перед войной действовало несколько подпольных организаций, державших контакт с немцами: «Страж отечества», «Младолатыши», КОЛА, Латвийский национальный легион. Уж очень многим не нравилась нынешняя власть, многие надеялись на ее поражение. Позже он искренне удивлялся, что в тот советский год ничего не знал об их деятельности – хотя в рядах этих организаций состояло немало старых армейских знакомых.

Сейчас, в первые дни войны, Герберт был осторожен как никогда: даже из дома по пустякам не выходил – только на работу. Перестал навещать Магду и ее семью, почти не гулял, старался лишний раз не появляться в общественных местах. А главное, избегал любых разговоров, особенно с коллегами на фабрике – в такое смутное время никому нельзя доверять.

Фронт неумолимо подползал к Риге – германская армия наступала со стороны Елгавы. Началась эвакуация жителей на восток, в сторону Резекне, Даугавпилса, на Полоцк, Опочку и Остров. Все это только усиливало неразбериху. Лихорадочно восстанавливали недавно расформированные части Рабочей гвардии, которые патрулировали город. Поговаривали, что в эти батальоны записывались в основном рижские евреи. И это понятно: с приходом Гитлера они должны были лишиться всего, переселиться в гетто – ничего удивительного, что они взялись за оружие. Но среди гвардейцев немало было и латышей. Вот кого следовало считать предателями и отступниками! Единственное объяснение этому факту, которое нашел для себя Мелдерис, – этих людей обманули. Обманули евреи-коммунисты: наобещали с три короба, заманили, запугали, дали на сантим, а обратно потребовали на лат. Порченая порода! Он холодел от ненависти, даже дышал с трудом, как в кабине самолета на большой высоте.

С начала войны прошло меньше недели, а Герберт уже привык к воздушным тревогам – они случались по нескольку раз на дню. Гораздо хуже было то, что перестали ходить трамваи. По некоторым центральным улицам и по мостам через Даугаву запретили передвигаться даже пешеходам. Впрочем, ВЭФ, как и другие заводы и фабрики, закрыли, так что теперь он сидел дома и из окна, как из театральной ложи, наблюдал за развитием сюжета. Внизу время от времени дребезжали телеги, груженные мебелью и разным барахлом: тюками с одеждой, домашней утварью, детскими игрушками, колясками. Видимо, некоторые еще надеялись спасти имущество, спрятать его подальше от войны.

Как-то вечером Мелдерис, спустившись за свежими новостями во двор, увидел на стене листок-объявление. Текст в нем был отпечатан на машинке под копирку: «За контрреволюционные действия – акты диверсии, террористические действия, помощь противнику – были арестованы граждане: Лукинс Миервалдис Янович, Райницс Николай Георгиевич, Нейбергс Хейнрихс Янович, Кузнецов Матвей Николаевич, Каганс Язепс Абрамович, Чуйбе Арнольдс Янович. Арестованные приговорены к смертной казни – расстрелу. Приговор приведен в исполнение немедленно, без суда и следствия. Начальник Рижского гарнизона генерал-лейтенант Сафронов».

Этот листок вызвал у Герберта внутренний спазм.

«Что может быть хуже такой бессмысленной, глупой смерти?! Через несколько дней, может недель – но в любом случае совсем скоро, – немцы войдут в город. А они не дожили! И я могу не дожить… Вся моя осторожность окажется напрасной. Какой-нибудь Левинс покажет, что я вредитель, шпион, и сам же шлепнет из комиссарского нагана. Без суда и следствия. Ну нет, товарищ большевик! Такой радости я вам не доставлю…»

Мелдерис вернулся в квартиру и решил выходить теперь только в случае крайней необходимости. Снаружи все равно делать было нечего. Советская власть разграбила, выпотрошила Ригу. Из города выскребли все, что представляло хоть какую-то ценность: от велосипедов до льна-сырца. Рестораны, кафе, пивные, магазины и лавки стояли брошенными, зияли выбитыми окнами, пустыми витринами, черными провалами снятых с петель дверей. По утрам, правда, еще привозили свежий хлеб и молоко, но это почему-то не казалось важным. Может быть, рижане не успели еще устать от войны – оголодать, замерзнуть, натереть мозоли, – чтобы ценить эти маленькие радости.

Немецкая армия взяла Елгаву и Даугавпилс. По железной дороге перестали ходить поезда. Потом закрыли порт. Последний караван судов двигался уже под непрерывной бомбежкой. Красноармейцы и гвардейцы из рабочего ополчения рыли окопы прямо на набережной Даугавы, строили из булыжников укрытия. У железнодорожного моста установили зенитную батарею, а недалеко от вокзала встал бронепоезд.

Очень жаль было радиоприемника СВД-9, который Герберту пришлось сдать по предписанию властей. Раньше он слушал передачи германских радиостанций, восхвалявших громкие победы германской армии, рассказывавших о десятках тысяч сдавшихся в плен красноармейцах и огромных трофеях. Теперь приходилось довольствоваться сводками Совинформбюро из дворового громкоговорителя. Эти сообщения были беспомощно лживы и шли вразрез с логикой происходящего.

– На одном из участков фронта немецкие войска вступили в бой пьяными и понесли большие потери убитыми и ранеными. Пленные немецкие солдаты заявили: «Перед боем нам дают водку…»

«Какая глупость! Неужели Советы не способны придумать что-то более убедительное? – Мелдерис вглядывался в лица соседей, которые, казалось, верили, согласно кивали, надеясь на чудо. – Что за бараны! Разве они не понимают, что их обманывают, что дисциплина и порядок у немцев в крови? Пьяные – в бой?! Скорее это большевистские свиньи не могут сражаться без водки!»

Герберту было совершенно не жалко этих обывателей. Они заслуживали любой участи, потому что потеряли способность здраво мыслить и действовать. Они хотели верить вранью, льющемуся из черной радиоворонки, хотели быть обманутыми. Ну что ж, им же хуже.

В субботу, 28 июня, с самого утра во всем городе перекрыли движение. На улицах попадались случайные прохожие, но в основном рижане старались не высовываться, сидели по домам. То и дело раздавались выстрелы, пулеметные очереди. После обеда по радиоточкам неожиданно передали приказ всем явиться на рабочие места. Конечно, Мелдерис никуда не пошел. Только глупец мог откликнуться на приказ агонизирующей власти, а он глупцом не был.

Миновал еще день. Вечером 29-го прогремели взрывы, такие мощные, что их можно было принять за землетрясение: на воздух взлетели склад боеприпасов в Межапарке и бензина в Милгрависе; ближе к ночи были подорваны все мосты через Даугаву. После этого фейерверка, утром в понедельник, советские войска ушли окончательно, сдав правобережную часть города. Рига освободилась от власти красных.

Самое удивительное, что в эту первую неделю войны городские телефоны работали без перебоев: можно было звонить даже через линию фронта. Мелдерис связался с Вилисом, старым приятелем, который жил в Пардаугаве. Рассказу Вилиса он доверял больше, чем радиосводкам.

– Ходил смотреть поле боя. Да, вот только вернулся… Пробирался по Виенибас-гатве, мимо Баускас и кладбища Мартиня – до набережной. Прошел мимо взорванных мостов, понтонного и железнодорожного, до Валгума. У понтонного моста видел, как на правом берегу немцы тащили пушку. Со стороны железки. Несколько раз пальнули через Даугаву в сторону Ильгюциемса и аэродрома Спилве. Там еще оставались красноармейцы… Обратно шел на площадь Узварас мимо товарной станции Торнякалнса. Повсюду трупы русских, мертвые лошади, разбитые машины, повозки. Оружие брошено… Можно было целый арсенал набрать, но решил не рисковать. Убитых немцев не видел. Посредине Баускас вкопана немецкая пушка – направлена через Виенибас-гатве на кладбище Мартиня. Там русские собирали убитых…

В последний день июня части 26-го корпуса вермахта форсировали Даугаву в районе Катлакална, и уже первого июля немцы вошли в Ригу. Герберт увидел, как из домов напротив выбегают люди – смеются, обнимаются. На некоторых зданиях появились трехполосные красно-белые флаги. Мелдерис ликовал! Его мечта стала реальностью. Весь последний год он надеялся, что над Ригой опять взовьется знамя Латвийской Республики – знамя, которому он присягал!

Люди кидали шапки, кричали «Lai dzīvo![5]». Вдали показался военный отряд. Немцы! Освободители! Мелдериса охватило радостное возбуждение. Он был больше не в силах оставаться дома и выбежал на улицу. Солдаты приблизились, и стали заметны цветы, вставленные в петлицы. Они шагали, потомки нибелунгов, уверенно, твердо, гордо и неумолимо. Им кричали «Ура!», махали руками. И куда подевались те, кто еще недавно в тревоге внимал громкоговорителям? Эвакуировались? Затаились?

Мелдерис радовался вместе со всеми. Он чувствовал себя пьяным от свободы, от счастья. Теперь наконец его жизнь наладится! Теперь ему не нужно бежать в чужую страну, скитаться в поисках новой родины. Он остается! Он снова сможет ходить с высоко поднятой головой, не прятать взгляда, не страшиться случайных встреч и откровенных разговоров. Конечно, война не окончена. Для того чтобы колосс СССР пал, нужно время. Время и силы. И он, летчик Мелдерис, все свои силы отдаст великой Германии! Да, в люфтваффе служат настоящие асы, но и он ведь не простой пилот.

Герберт не сомневался, что его услуги понадобятся. Не следовало поддаваться эйфории – нужно было составить четкий план действий на ближайшие дни. Во-первых, пока Ригу окончательно не очистят от красной заразы, необходимо по-прежнему сохранять максимальную осторожность: в уличных боях трудно разобрать, где чужие, где свои, а от немецкой пули хотелось умереть еще меньше, чем от советской. Во-вторых, как только в городе установится порядок, нужно отправиться в ближайшую комендатуру. Мелдерис полагал, что достаточно будет просто назвать себя. Его имя, которое еще недавно не сходило со страниц европейских газет, сможет обеспечить ему место в ВВС Германии.

Однако усидеть в четырех стенах оказалось трудно. Слишком долго он ждал свободы, чтобы теперь не поддаться ее хмельному зову, а проявить выдержку и благоразумие. Он везде замечал приметы новой, бессоветской жизни. Громкоговоритель во дворе теперь передавал последние новости на латышском, а недалеко от дровяных сараев прямо на земле кучкой бурой бумаги валялись разорванные второпях партбилеты. Казалось, Рига стряхивает с себя прошедшее, как лохмотья, и вот-вот станет прежней гордой красавицей.

Воодушевленный Мелдерис вышел из дома, чтобы вместе со всеми послушать радио.

– Конец садистскому еврейско-большевистскому режиму! Латвия опять свободна! – длинные звуки родного языка радовали его слух не меньше, чем смысл произносимых слов. – Я обращаюсь к каждому латышу, которому дорога Родина! Я призываю всех мужчин, способных носить оружие, собраться у Пороховой башни!..

Эта речь возбудила Герберта, мгновенно отозвалась внутри. Теперь он отсиживаться не хотел. Не раздумывая, даже не дослушав до конца, он отправился в Старый город, туда, где собирались ополченцы. Мелдерис шагал быстро, но замечал, что на улицах неспокойно: кто-то мародерствовал, обчищая продовольственные магазины, из дворов раздавались пьяные выкрики, у стен лежали трупы советских и германских солдат. Он брезгливо поморщился: «Вот какое наследство оставили большевики! Что можно ждать от обывателей, когда сама власть велит грабить награбленное?! За какой-то год сумели развратить людей, сделать их скотами, не знающими закона и порядка», – пронеслось в голове.

Мимо промаршировал немецкий отряд, сопровождаемый военной техникой. Прохожие останавливались, махали руками, шляпами, некоторые бросали цветы. Это успокоило Герберта: «Главное, что советских оккупантов вышвырнули из Риги. А люди… люди снова привыкнут вести себя как должно. При Гитлере беспорядки станут невозможны».

Он отправился к Пороховой башне не напрямую, а сделал солидный крюк – прошелся по Старой Риге. На улицах «Старушки» оказалось тесно. Даже небольшие компании наглухо перекрывали узкие проходы, пробираться приходилось с трудом. Улочки заполняли в основном молодые мужчины. Ораторы с разной степенью воодушевления говорили об одном и том же: «о борьбе плечом к плечу с немецкими друзьями». Мелдерис задержался у одного такого стихийного собрания. Ему понравилась речь выступавшего, эмоционально, но верно.

– Наш внутренний враг еще очень силен, – голос звучал резко и гулко, как набат. – Смотрите, братья, что сделали с нашей страной проклятые коммунисты и евреи… Мы не должны позволить им снова сесть нам на шею! Латвия наконец свободна! Да здравствует наш освободитель Адольф Гитлер!

Мелдерис был согласен с каждым словом: медлить нельзя, свободу надо защищать с оружием в руках. Он двинулся дальше. Старый город выглядел удручающе: бомбы повредили Ратушу, дом Черноголовых, церковь Петра – развалины еще курились дымом. Знаменитый золотой петушок, украшавший шпиль церкви Святого Петра, валялся на земле, черный, обгоревший. Герберт никогда не видел навершие вблизи и почему-то удивился размерам: петушок оказался величиной с лошадь. Во рту скопилась горечь: поверженный символ чем-то напоминал сбитый самолет. Мелдерис снял шляпу и склонил голову. Рядом остановился немолодой мужчина.

– Люди видели, как русские подвозили сюда канистры с горючим, – сказал он, обращаясь то ли к самому себе, то ли к случайному собеседнику. – Говорят, готовили церковь к поджогу…

– Варвары! Они за это заплатят, – ответил Герберт. – А Ригу отстроим. Дайте срок.

Он слегка поклонился незнакомцу, нахлобучил шляпу и двинул прочь.

До Пороховой башни добрался быстро. Вокруг собралось уже порядочно народа, в основном мужчины. Герберт сразу решил выяснить, кто здесь главный, чтобы предложить свои услуги опытного офицера. Одного взгляда на нестройную, рассеянную толпу было достаточно, чтобы понять, что его организаторские и командные навыки будут как нельзя кстати.

Он начал пробираться сквозь людской водоворот, одновременно задавая вопросы:

– Где командир? Кто руководит сбором?

Неожиданно он почувствовал, что его схватили за плечо. Мелдерис обернулся: возможно, здесь оказался какой-нибудь приятель. Он на мгновение замер, вглядываясь в невысокого коренастого человечка с плоским незнакомым лицом.

– Прошу прощения?

В ответ человечек пронзительно завопил:

– Держите его! Это коммунистический шпион!

В первые несколько секунд Мелдерис не мог разобраться, кого имеет ввиду крикун. Предположить, что речь идет о нем, герое Латвийской Республики, было немыслимо. Герберт растерянно оглядывался, пытался что-то невнятно объяснять, даже вырывался, пока его скручивали несколько ретивых добровольцев. Одному из них он сумел смазать кулаком в ухо, и тот подвывал на мостовой, пока остальные орали «Шпион большевиков!» и «Смерть предателю!».

Слово «смерть» вывело Герберта из оцепенения. Он вдохнул побольше воздуха и заревел громче, чем эти доморощенные ловцы шпионов:

– Немедленно отпустите! Я латыш! Я – летчик Мелдерис!

Его никто не слушал. Наоборот, он получил резкий удар под дых, в солнечное сплетение, и на некоторое время потерял способность не только говорить, но и дышать.

– Теперь-то не уйдешь, гадина, – удовлетворенно улыбался коренастый. – Придется отвечать!

Мелдерис пытался сосредоточиться: где он мог видеть этого человека, когда? Но круглое, невыразительное как тарелка лицо не вызывало никаких воспоминаний.

– Ты кто? – просипел летчик.

– Не узнаешь? – злорадно крикнул коротышка. – Смотрите-ка, не узнает! А я вот тебя узнал, будь спокоен! Слушайте! Этот человек полгода тому назад в Москву ездил! Его четыре чекиста возили! Я сперва подумал: забирать пришли. Ан нет! Через неделю вертается как ни в чем не бывало – и снова к себе на Дзирнаву! Предатель! За ним машину присылали! Он не просто какой-то большевичок, он птица важная!

Толпа угрожающе рокотала. Герберт подумал, что его могут сейчас просто разорвать на куски. К счастью, некоторые здесь все-таки сохранили способность мыслить здраво.

– Подождите! А доказательства? С чего решили, что он говорит правду? – крикнул какой-то крепкий белобрысый парень, пробираясь поближе к центру события. – Странно как-то… А ну отвечай, сам-то кто такой?! И откуда знаешь, что этот тип в Москву ездил?

Блондин явно пользовался авторитетом – его пропустили вперед. Кровожадные реплики стали глуше.

– Я – Алдис Калейс, – коротышка сплюнул себе под ноги. – Я дворником служу в их доме на Дзирнаву. Уж я все замечаю, будьте спокойны. Своими глазами видел, как его четверо в форме из квартиры вывели – как бы под конвоем, а назад потом под ручки привезли и под козырек брали. А двоюродная сестра моя – она в Угловом доме, где НКВД был, уборщицей… Так вот! Анда слышала, как распорядились его в Москву доставить. Этого вот типчика. Туда опять же под конвоем, а обратно – так со всеми удобствами. И никто за ним больше не приходил. Не беспокоили, значит, шпиона своего. Завербовали гада в Москве, точно говорю! Могу поклясться! И Анда присягнет, если что.

Герберт совершенно ясно осознал, что жизнь его сейчас закончится. Причем это будет еще нелепее, еще обиднее, чем сгинуть при большевиках «за антисоветскую деятельность» или угодить под случайную немецкую пулю. Его казнят свои же по доносу этого честного дурня-дворника. И кому есть дело до того, что он Мелдерис – знаменитый летчик и национальный герой? Разве коммунисты не могли завербовать летчика и героя?!

– Надо разобраться, – властно отрезал белобрысый. – Отведем его в префектуру. И ты, Алдис Калейс, тоже пойдешь с нами.

Глава 5

Лиза внимательно посмотрела на профессора. Раньше, скорее всего, она бы не заметила перемену в его настроении, но после смерти деда, после того, как она по три раза на дню измеряла Инте давление и капала в хрустальную стопку вонючий валокордин, гадая, вызывать скорую или обойдется, девушка забеспокоилась.

«В этом возрасте все имеет значение! Вдруг у него с сердцем плохо?!» – она растерялась и красноречиво посмотрела на Юру.

Рюмин уловил ее мысленный сигнал.

– Бронислав Давидович, с вами все в порядке? Как вы себя чувствуете? – Юрий непроизвольно привстал, наклонился к старику с явным беспокойством.

– Ой, Юра! Этот ответ уже с такой бородой, что прямо неудобно при девушке: не дождетесь! – Он тихо улыбнулся. – В моем возрасте чувствовать себя хорошо – это даже неприлично. И не смотри на меня так, словно я собираюсь зачитать завещание. Просто вспомнилось, знаете ли… В старости почему-то детские впечатления становятся острее. А имя, которое вы назвали… Я правильно вас расслышал: Мелдерис? Это, пожалуй, самое гадкое для меня имя в жизни.

– Гадкое?!

Лиза опешила. Она ожидала чего угодно, только не такого эпитета. И лицо у профессора, когда он произносил «Мелдерис», так брезгливо сморщилось, будто ему предложили лизнуть жабу.

«Напутал что-то, – подумала она. – Знаменитый летчик, герой Латвии гадким точно не может быть. Только не гадким! Наверное, припомнил какого-то однофамильца».

– Я говорила о Герберте Мелдерисе. Он до Второй мировой войны был известным человеком. Совершил беспосадочный перелет в Америку, сам сконструировал свой самолет… Его даже орденом наградили! Я узнала, что он какое-то время жил в Даугавпилсе. Вы можете что-то рассказать о нем? Об этом Мелдерисе?

Лизе показалось, что профессор смотрит на нее с жалостью, как на чужого ребенка, который лопает вредную дрянь, и запретить ему это никак невозможно.

– Я вот сейчас спрошу, а вы меня сразу простите или сделайте вид, что простили, потому что отвечать вопросом на вопрос – моя национальная привилегия. Вы случайно не еврейка? Нет? Ну ничего страшного. Так с какой целью, милая барышня, вы интересуетесь этим, с позволения сказать, Мелдерисом?

Лиза на секунду задумалась. Вообще, изначально она не собиралась врать Юриному профессору, наоборот, хотела выложить историю с дедушкиным архивом и откровенно признаться, что дело – семейное, родственное. Но слово «гадкий» предполагало другую линию беседы. Кроме того, Рюмину она тоже правды не сказала, поэтому, чтобы не путаться, повторила вчерашнюю легенду: она студентка исторического факультета из Петербурга, заинтересовалась латышским Чкаловым, стала собирать материал, обнаружила, что в биографии знаменитого некогда летчика отсутствует внятная концовка, и решила докопаться до истины.

– И что же? Сведения действительно отсутствуют? – Фишман явно был удивлен, даже как будто раздосадован.

Лиза кивнула.

– Странно. – Он по-птичьи наклонил голову набок и вниз, сцепил наверху живота узловатые веснушчатые руки и забормотал под нос. – Это очень странно. Как же так? За столько лет больше никто? Ни монографии, ни статьи? Не может быть… А с чем работали? Архивы? Интернет? Обращались к кому-нибудь из историков?

– Да. Я встречалась с Гунтисом Упениексом.

Фишман грустно улыбнулся.

– Ну да, Гунтис… Бойкий паренек был… Помню его. И что же он вам рассказал?

Лиза хмыкнула. Слово «паренек» в отношении маститого профессора Упениекса, по ее мнению, звучало диковато.

– Сказал, что Мелдерисом серьезные ученые не занимались, потому что все ресурсы латвийской исторической науки направлены на другой исторический период – советскую оккупацию.

– Вот как? Очень интересно… А мою книгу «Дети в гетто» он не упоминал?

– Нет… – Лиза пожала плечами и откусила кусочек пирожного, решив, что хватит ему томиться на тарелке, раз уж она сегодня осталась без завтрака.

Юрий, на время выпавший из разговора, доедал уже второй эклер.

Лицо Фишмана приобрело какое-то нарочито скорбное выражение.

– А ведь меня это совсем не удивляет. Сов-сем. И не потому, что ваш Упениекс – ангажированный националистами выскочка. Да если бы он один! Я бы прямо-таки сильно изумился, если бы он не доил титьку «советской оккупации». Но в частной-то беседе мог бы и упомянуть старика. Мог бы. Впрочем, с этой монографией с самого начала все складывалось не очень. Представьте, мне ее чуть было не пришлось издавать на собственные деньги. Как будто «Дети в гетто» – не исторический труд, а какой-нибудь литературный опус, где автору лишь бы тщеславие свое потешить.

Юра стремительно проглотил пирожное:

– Да-да, это потрясающая книга! Бронислав Давидович сам все видел, собственными глазами. Он чудом выжил в даугавпилсском гетто. Он собрал воспоминания других уцелевших. Он перелопатил горы документов! И после этого никто в Латвии не захотел ее издать.

Профессор смотрел на Рюмина с отцовской нежностью.

– Юронька, вот опять ты за свое. Ну кому тут могут быть интересны еврейские дети? Я вас умоляю! Ну что на них можно заработать? И потом, они же никак не иллюстрируют советскую оккупацию. Нет, конечно, я должен радоваться, что она вообще вышла, эта книжка. Небольшие деньги пришли от «Яд Вашем». И латвийское правительство дозволило. Хотя там их некоторые новые герои являются во всей исторической красе! Но в правительстве считают, что исторически достоверно только то, что полезно для национальных интересов. А я ведь все, понимаете, все могу доказать! Ручаюсь за каждое слово. Перепроверено и подтверждено источниками. Между прочим, там немало и про этого вашего Мелдериса.

Каждый раз Фишман как будто с трудом произносил имя летчика. Щурил глаза и делал небольшую паузу, словно само слово звучало неприлично. Лиза почувствовала раздражение. Туман, который напускал старый профессор, выглядел, по ее мнению, неестественно – просто театр какой-то.

– А вы не могли бы все-таки рассказать? – холодно попросила она.

– Могу. Дело в том, что Мелдерис бывал у нас в гетто. Я его хорошо запомнил. Он был не просто какой-то эсэсовец. Узнаваемое лицо. Папа и дядя Йося шептались, что его фотографии одно время в каждой газете печатали. После надзиратели отца палками забили насмерть. У меня тот день поминутно в память впечатался…

Лиза не сразу осознала услышанное.

– Простите, Бронислав Давидович… А вы уверены? Может, что-то напутали? Вы же были совсем ребенком. И потом, мало ли кто где бывал. Что он делал в гетто?

– Руководил расстрелами, – обрубил Фишман. – Он приезжал во главе ликвидационной команды.

– Такого просто не может быть! – Лиза, не сдержавшись, повысила голос. – Вы ошибаетесь! Мелдерис был гуманистом! Даже вегетарианцем. А тогда, между прочим, почти никто о животных не думал. А он думал!

– Этот вегетарианец и гуманист лично стрелял беззащитным людям в головы, – холодно отчеканил профессор.

Лизе захотелось закричать или разбить о стол чашку. Ледяной, не допускающий сомнений тон показался ей особенно несправедливым. Фишман как будто поставил на Герберте клеймо, гнусное, как воровская татуировка на лице, и его теперь не отмыть, не стереть никогда. Теперь всякий сможет ткнуть пальцем в прадедушку, обозвать палачом, погано поморщиться, встретив где-то его имя. Лиза плотно сжала губы, чтобы не расплакаться, не наговорить грубостей, и принялась обиженно разглядывать книжный шкаф справа от профессора.

Юрий понял, что надо срочно спасать ситуацию.

– Бронислав Давидович, – в нем проснулся журналист, – если не трудно, расскажите подробнее.

– Ну, подробнее всего в моей книжке. Читать вы, молодые люди, конечно, разучились. «Много букв»? Так теперь про книги пишут? Но если схематично, в двух словах… Ты наверняка слышал про команду А`райса?

Фишман теперь обращался исключительно к Рюмину, на Лизу не смотрел, взглядом вычеркнул из разговора.

– Разумеется, – фыркнул Юра. – На ваших же лекциях еще в университете. В эту команду шли добровольцы, которые служили фашистам. Им поручали самые жуткие вещи. Люди Арайса заживо сожгли евреев в рижской хоральной синагоге, они же занимались расстрелами в Бикерниекском лесу.

Сердитая Лиза слушала диалог даже не в пол, а в четверть уха, но обратила внимание на реакцию Рюмина: «Это же давно было, его вообще никак не касается, а он переживает».

– Все так. Будем считать, ты был хороший студент, ну или я – хороший учитель, – профессор удовлетворенно кивнул. – Да. К Арайсу шли особые… существа. Я бы не стал их людьми называть. Массовые убийства – на это даже не всякий преступник согласится. Там собрались настоящие подонки, из которых Арайс выпестовал «профессионалов», способных воспринимать расстрелы и пытки как обыденную работу. Когда их услуги потребовались здесь, в Даугавпилсе, они приехали в наше гетто. Этой выездной командой руководил Герберт Мелдерис.

Лиза не могла, не хотела этого слышать: «Или вранье, или старческий маразм! Сколько этому Фишману тогда было? Лет пять? Шесть? Я себя в таком возрасте вообще не помню! Конечно, эти советские обломки готовы любому служившему на стороне немцев приписать разные зверства. Кто дожил – того и правда! А за Мелдериса вступиться некому. Может, он шофером был или механиком. Или где-нибудь в штабе бумажки перебирал. Фишманы разбираться не будут: убийца – и точка!»

– Бронислав Давидович, а в каком возрасте вы попали в гетто? – вежливо, точно врач, поинтересовалась Лиза.

Она старалась не глядеть на профессора, исследуя взглядом старомодную обстановку: дубовый письменный стол с потрескавшимся дерматином вместо сукна, на котором монументом возвышался допотопный монитор, плюшевые портьеры в пол, торшер на витой ноге с махрящимся абажуром, янтарного цвета радиола «Латвия» с зеленым глазком и желтыми, словно прокуренные зубы, клавишами, часы с кукушкой, ряды книг на полках с корешками всех мыслимых форматов и расцветок.

Профессор задумчиво пожевал блеклым старческим ртом.

– В четыре года… Нам тогда повезло: отправили в гетто, а не застрелили на месте. В первые дни оккупации в Даугавпилсе евреев убивали безо всяких бюрократических проволочек. Некоторых расстреляли, а некоторых просто загнали в одну из городских синагог и подожгли.

У Юры сделалось такое лицо, как будто он сейчас заплачет. Лиза же обратила внимание, что Фишман оккупацией называет власть фашистов – не коммунистов. Ей стало неловко и стыдно: «Хорошо, что мысли никто не слышит. Если для меня события Второй мировой – лишь исторический материал, то для этого старика – разрушительная детская психотравма».

Какое-то время все молчали. После паузы Рюмин заговорил хриплым голосом, словно за считанные минуты успел простудиться:

– Неужели евреи не понимали, что их ждет?! Гитлеровцы уже тогда по всей Европе… Почему не уехали?!

– Дорогой мой мальчик, вот зачем кричать сейчас? Понимали – не понимали… Те, что поумнее, – ушли, а те, что понаивнее, – остались. Как в анекдоте про умирающего еврея: кто-то непременно должен остаться в лавке. И потом, людям всегда кажется, что именно их как-нибудь пронесет. В Европе – зверства, да. А к нам в Даугавпилс придут совсем другие, «хорошие» немцы. Как в Первую мировую. Тогда ее многие помнили. Недалеко от Двинска – так, милая барышня, звался тогда Даугавпилс – довольно долго проходила линия фронта. Город несколько раз переходил из рук в руки. Сначала тут были российские власти, потом – войска кайзера, затем большевики, латвийская, польская армии… В итоге Двинск вошел в состав Латвийской Республики. Каждая власть к евреям относилась по-своему. Так вот немцы как раз обращались с евреями очень хорошо: например, мэром при них стал Яков Мовшензон. Потом пришла Красная армия, и Мовшензона, конечно же, расстреляли. И вот представьте себе: меньше чем через четверть века немцы возвращаются. Евреи решили, что им дадут нового Яшу Мовшензона, и они заживут как заново родились. Мои родители, например, и не думали бежать. Думали: раз они мирные сапожники, не коммунисты, то кто станет их трогать? В крайнем случае надеялись откупиться. В общем, когда папа с мамой все поняли, было уже поздно…

– А в синагоге? Это команда Арайса? – спросил Рюмин.

– Нет. Это было чисто по-соседски. Пошли слухи, что евреи прячут золото. И конечно, в синагоге – где же еще? Нашлись «очевидцы». В синагогу ворвались, все перевернули, но ничего не нашли. Хочешь сказать, они могли просто уйти? Загнали несколько десятков евреев внутрь, заколотили двери и подожгли. У дверей выставили охранников с белыми повязками на рукавах… Говорят, умирающие кричали так, что было слышно не только в Гайке, но и в центре…

Лиза после этого рассказа совсем притихла и смотрела исключительно в трещину на паркете.

– А когда появилось гетто? – спросил Рюмин.

– Пятнадцатого июля. Тогда новый префект Блузманис издал приказ: всем евреям явиться в предмостное укрепление городской крепости. Примечательно, что соседи охотно показывали на еврейские дома. Так сказать, помогали «очистить» город. Не все, конечно… Большинство просто стояли в стороне и наблюдали, как другие избивают, кидают камни, плюют в тех, с кем жили рядом не одно поколение. Знаете, из местных добровольцев даже формировали расстрельные команды. Нацисты только руководили. Основную работу выполняли «сознательные граждане»: искали спрятавшихся, разоблачали евреев, пытавшихся скрыть свое происхождение.

– Как такое могло произойти? – пробормотал Юра. – Конечно, везде есть подонки, но чтобы всем миром…

– Ну-ну, не преувеличивай. Статистически таких было не больше пятнадцати процентов горожан. Остальные просто предпочитали не вмешиваться. И потом, кроме обычных претензий, что ростовщики и Христа распяли, в Даугавпилсе посчитали, что все евреи за Советскую власть. Даже желтые звезды, которые евреям предписывалось пришивать на одежду, здесь были пятиконечными, а не в виде могендовидов, как в других местах. Еще фашисты вели «разъяснительную работу». Мол, раз жиды – поголовно коммунисты, а то и вовсе комиссары, то ясно, кто ответственен за депортацию местных. А это была чушь собачья, потому что многие из высланных как раз были сионистами или евреями из зажиточных: владельцы хороших домов, магазинов, лавок и складов. В общем, сливки. Их-то в первую очередь и отправили в Сибирь, потому что сталинские репрессии были не национальными, а классовыми.

– Получается, только благодаря депортации и спаслись, – горько усмехнулся Рюмин.

– Да. Такое наше еврейское счастье. – Фишман закряхтел, прокашлялся. – Палач Сталин спас от палача Гитлера. В Сибири почти все сумели продержаться, а здесь только крохи остались в живых после холокоста…

– Бронислав Давидович, а те евреи, что были за коммунистов, они смогли эвакуироваться до прихода немцев? – спросил Рюмин.

По его тону Лизе показалось, что он обо всем этом и так знает, а этот разговор завел исключительно для нее.

– Какое там! Война началась двадцать второго июня, а уже днем двадцать шестого танковая дивизия Манштейна входила в Даугавпилс. За четыре дня такое важное решение принять да при противоречивых вводных – это, я вам доложу, не каждый готов. Никто не знал, что делать. Указаний же ведь не было никаких. Даже те, кто быстро разобрался, что к чему, не все смогли бежать: старики, больные, у кого-то грудные дети на руках… Из транспорта – только телеги да велосипеды. А в основном – пешком… К тому же выехать из города было только половиной дела. Патриотически настроенные латышские граждане устраивали засады на дорогах, и многие советские солдаты и евреи были ими убиты. А на латвийско-советской границе стояли заградотряды и разворачивали беженцев. Говорили: «Вы паникеры, возвращайтесь назад, Красная армия уже отбила гитлеровцев!» К паспортам цеплялись. Не все успели выправить себе паспорта советского образца, а со старыми удостоверениями – сразу до свидания: «Среди вас могут оказаться шпионы». Даже предупредительный огонь открывали… Оцепление сняли только четвертого июля, когда уходили танки генерала Лелюшенко. Кому-то, конечно, удалось спастись. Мне рассказывал один человек, как он с приятелями перебирался через границу на велосипедах. Их остановили, развернули было обратно, но рядом оказался офицер-артиллерист, попросил помочь переправить пушку через речку. Так и оказались на той стороне. Случай – великое дело!.. Официальные цифры гласят, что из Даугавпилса уехало что-то около трех тысяч евреев. А проживало, согласно переписи, больше одиннадцати тысяч.

– Но не все же, кто попал в гетто, умерли? – подала голос Лиза.

– Не все и до гетто-то дожили! В первый раз постреляли еще в железнодорожном садике, который за тюрьмой «Белый лебедь». Там убили больше тысячи мужчин от шестнадцати до шестидесяти лет. И наших местных, и заодно заезжих литовских. А уж потом только организовали гетто. Я, когда писал книгу, так часто слушал рассказы про евреев, которые волокли по дороге свои пожитки, перебираясь в это поганое место, что иногда мне кажется, я сам все помню: этих мужчин, нагруженных тюками, женщин с детьми, ковыляющих стариков… Но нет, конечно. Почему-то дорога туда совершенно не отложилась в памяти. И как мы жили до войны, я тоже ничего не помню. А вот про гетто – все сохранилось… Теснота там была неимовернейшая. Под Даугавпилс согнали всех окрестных евреев из Гривы, Вишек, Краславы, Дагды, Резекне – отовсюду… Многие жили прямо под открытым небом. Длинные очереди к ямам-сортирам. Вонища. Мыться негде и нечем – ни водопровода, ни бани. Мыла, кстати, тоже не было… Разрешали купаться в реке утром и днем. По два часа. Сначала мужчины, потом женщины. Еду готовили во дворе: между камнями разжигали огонь, и на нем что-то могли сварить, если было что. В день полагалось сто двадцать пять граммов хлеба и половник супа – вода с капустой. Спасались лишь за счет тех продуктов, которые удавалось раздобыть на работах в городе и пронести мимо охраны на воротах. Юденрат – так назывался еврейский совет в гетто, если вы, молодые люди, не знаете, – так вот юденрат попытался устроить школу. Не получилось… Но помню, что в одной из казарм собирали детей постарше и учили молитвам. Еще помню, что есть все время хотелось, и еще, что смерть казалась совсем не страшной – такое обычное дело… А когда немцы жгли Тору и Свитки, во дворе вырыли специальную яму, куда бросали книги. Костер был большой. Я старался подобраться поближе к теплу, но не пускали. И тетя Эсфирь… Ладно, нечего ворошить… Не будем забывать, что я прежде всего историк. Да… Тем, кто сумел устроиться в казармах, приходилось не лучше. Это же не дома были – каменные мешки: без стекол, всегда холодно и промозгло – кашель, ревматизм. Здоровых там через месяц уже не осталось… Нацисты как могли боролись с кучностью. Например, время от времени устраивали «сортировки»: делили людей произвольно на две группы, одна уходила на работы, а вторая – в расход. А в конце июля собрали всех стариков по спискам и куда-то увезли. Говорили, в «специальный лагерь», но конечно, просто расстреляли… В Погулянском лесу, за городом. Там потом все время расстреливали: четыре тысячи в начале августа, тысячу сто – в ноябре. У немцев была строгая отчетность. Даже обручальные кольца, которые снимали с трупов, взвесили и учли – сто пятьдесят пять килограммов. И еще шестьдесят пять кило золотых серег. Я, когда работал над книгой, видел документы СС. Там такие формулировки попадались… «Евреи представляют собой квалифицированную рабочую силу, незаменимую для поддержки хозяйства, особенно военного». Видимо, золото, что с убитых снимали, очень поддерживало немецкое хозяйство… В общем, чтобы выжить в гетто, необходимо было чудо.

– Бронислав Давидович, а вы знали лично тех, кто тогда уцелел? – спросил Рюмин.

– Из близких моих никто не сподобился. – Фишман наклонил подбородок к животу, тихонько раскачивался и кивал. – А так – конечно. Кое-кому удалось сбежать. Обычно такие до конца войны прятались по соседям. Не все же против евреев были. Некоторые, наоборот, спасали. Рисковали собой, детьми своими… Еще бывали всякие случаи. Вот мне рассказывали, как человека уже на расстрел повели, а он стал громко молиться. Офицер посмотрел-послушал и велел его оставить, потому что «раз молится – значит, не коммунист». В общем, разные истории случались…

Профессор замолчал и словно бы потух, как экран при разряженном аккумуляторе. Лиза с облегчением потянулась. Последние полчаса она мечтала закончить этот неприятный визит.

– Спасибо вам, – неубедительно поблагодарила она. – То, что вы рассказали, – чрезвычайно интересно. Я попробую найти вашу книгу в Сети. Еще хотела спросить: а сохранились ли документы, немецкие документы, где можно было бы посмотреть цифры? Наверняка существовали если не расстрельные поименные списки, то хотя бы краткие отчеты: сколько человек казнили, когда, при каких обстоятельствах.

– Нет. Фашисты уничтожили практически все бумаги перед концом войны, в сорок пятом. – Фишман сделал такое движение, словно собрался пожать плечами, но передумал. – Гетто, конечно, перестало существовать гораздо раньше – в мае сорок второго. Первого мая был последний массовый расстрел. Им, кстати, руководил этот ваш Герберт Мелдерис… Известно, что немцы там лишние пули не тратили. Маленьких детей брали за ноги и разбивали им головы о стволы деревьев… В тот день убили пятьсот человек. Маму мою… Ее брат, дядя Иля, уцелел. Он и рассказывал.

– А вы? Как спаслись вы? – без выражения спросила Лиза. Она решила не обращать внимания на слова про Мелдериса.

Профессор довольно долго в молчании рассматривал ее лицо. С каждой секундой он становился все больше похож на усталого бладхаунда, так что девушке стало неловко за вопрос и тот нейтральный тон, которым она его задавала.

– Я жил в гетто до двадцать восьмого апреля. За пару дней перед тем пошли слухи, что немцы сворачиваются, а значит, перебьют всех без лишних церемоний. Мама договорилась с тетей Фирой – двоюродной сестрой отца, которая служила в прачечной для немецких солдат, что она вынесет меня из гетто в большом мешке, с которым ходила на работу. Эта прачечная была в Доме единства – там, где сейчас театр… Тетушка как-то, уж не знаю как, передала меня Лидии Балоде. Эта женщина до войны несколько лет была няней в нашей семье. Я жил в ее курятнике больше двух лет, до самого освобождения. Помню, что очень боялся дневного света, людей и ни с кем не разговаривал. Врачи думали, что я так и останусь немым.

– Бронислав Давидович, вы сказали, что ваш дядя тоже спасся? – подал голос Рюмин.

– Да. Он и еще несколько человек первого мая утром ушли, как обычно, на работу, а когда вернулись – в гетто уже никого не было. В расход не пустили только мастеров – около пятисот человек. Их поселили в Даугавпилсской крепости. Позже кого перевели в Кайзервальд, кого в другие места. До освобождения из них дожило человек сто, не больше… Дядя Иля был шорником с золотыми руками. Его руки его и спасли. Он побывал везде: в даугавпилсском гетто, в лагере Кайзервальд, потом в Данциге, Штутгофе. И везде делал ремни, портупеи, даже тенты для офицерских автомобилей. Хорошо делал. Я был еще ребенком, когда как-то спросил у него, разве не было бы правильнее не признаваться фашистам в своем мастерстве, а делать что-то простое, неважное, как другие. Мне тогда казалось, что, если человек работал в лагере на совесть, он тем самым мешал нашей победе. А дядя… Он в ответ спросил, знаю ли я, что в Штутгофе, например, «обычной» работой было набивать автомобильные сиденья волосами казненных женщин?.. М-да… Когда наши войска освободили дядю из лагеря, он вернулся в Даугавпилс и нашел меня. Они с тетей Риммой стали моими вторыми родителями.

Лиза уже совершенно изнемогала от этой душной квартиры, пыльных историй и прочего нафталина, который сочился в этом уездном городе из всех щелей. Она посмотрела на Рюмина: вот он, очевидно, не скучал. Судя по энергичному выражению его лица – так бы слушал и слушал! «И зачем я только повелась?! Еще вчера было ясно, что здесь захолустье: ни историков нормальных, ни архивов. На что я рассчитывала? Скорее обратно в Ригу! Посижу в архивах – разберусь. В конце концов, еще раз поговорю с профессором Упениексом».

– Спасибо, Бронислав Давидович, что уделили мне время. – Она резко встала. – Вы очень-очень помогли. И тебе, Юра, спасибо. Извините, что я так внезапно, но у меня автобус…

Она подцепила сумку и пулей унеслась в прихожую. Растерявшийся Рюмин вышел следом. Она как раз успела зашнуроваться.

– Подожди, я тебя провожу. Только с Фишманом попрощаюсь, – бормотал Юра, беспомощно глядя на мгновенно собравшуюся девушку.

– Не-не-не. Спасибо. Сама доберусь. Я не люблю, когда меня провожают, – жестко отрезала Лиза, открывая дверь. – Спишемся!

Юра послушал, как затихает звук шагов в лестничном пролете, и вернулся в комнату, в которой все еще витал запах ее дезодоранта.

– Вы уж простите меня, Бронислав Давидович! Я только хотел, чтобы она из первых рук…

Рюмин плюхнулся обратно в кресло, мрачно глянул на недопитую Лизину чашку и уткнулся взглядом под ноги.

– Ну и что за глупости ты придумал – извиняться? – Фишман укоризненно покачал головой. – И что за глупости сидеть сейчас здесь, изучая свои тапочки? Лучше бы догонял свою беспокойную подругу. Мне она, кстати, понравилась. Хорошенькая, не дура – чего тебе еще надо? Не понимаю.

Юра взглянул на Фишмана с некоторой обидой.

– А почему вы решили, что не дура? Она же уперлась как овца и никаких аргументов не слушала. Умные люди так не поступают! – Он набычился, сжал зубы. «Нет, дура! Она просто дура! Как можно было так вот просто взять и уйти?! Меня кинула, старого человека обидела. Дура!» – не умолкал внутренний голос.

Профессор, похоже, расслышал его мысли.

– Обижаться на факты – это нормальная реакция юности. Ну не смогла девушка справиться с чувствами, так это не от малого ума, а от того, что чувств в избытке. Она себе этого упыря-Мелдериса уже успела придумать: красавец, летчик, писатель и защитник зверушек. Практически латышский Экзюпери. Может, даже влюбилась в фантазию свою – у барышень это, знаешь ли, моментально случается, – а тут я…

– Бронислав Давидович, а есть хоть малейшая вероятность, что был еще один Герберт Мелдерис? В смысле что ее летчик и ваш палач – это два разных человека? Бывают же всякие совпадения.

– Юронька, если ты меня сейчас спросишь, есть ли у нас вероятность встретить на улице Ригас динозавра, я отвечу: всякое в жизни бывает. Но в случае с Гербертом Мелдерисом – нет. Никаких совпадений. Это тот человек. И дело не в моих детских воспоминаниях. Люди, с которыми я встречался – те, что рассказывали о нем, – были в здравом уме и в твердой памяти. Они приводили подробности, мелкие детали… Когда твоя жизнь полностью в чьей-то власти, становишься очень внимателен, любой пустяк обретает важность космического масштаба. Все в гетто знали, кем в прошлом был Мелдерис, – никакого секрета из этого не делали. Наоборот. Многие эсэсовцы заискивали перед ним, гордились тем, что приятельствуют с «живой легендой»… Но я тебе скажу вот что: ни один исторический факт не стоит того, чтобы бросать прелестную девицу по имени Елизавета одну-одинешеньку на автовокзале. Поэтому прекращай уже мозолить мои старые глаза и живее отправляйся к ней.

– Вам бы, Бронислав Давидович, в брачное агентство… – Юра помимо воли глуповато улыбнулся и даже покраснел. – Она сказала, что не хочет, чтобы я ее провожал. В конце концов, может быть, я ей не нравлюсь.

– Нравишься. За это даже не беспокойся. И хватит уже просиживать кресло. Беги уже!

– Прогоняете, значит, – укоризненно покачал головой Юра.

– Не то слово!

Фишман встал, подошел к молодому человеку и аккуратно приобнял его за плечи сухими короткими ручками, одновременно подталкивая к выходу. Рюмин засмеялся, обнял профессора в ответ и побежал вниз по лестнице, с каждым шагом набирая ускорение.

Сначала Рюмин шел к автовокзалу довольно быстро, но через некоторое время замедлил ход, а потом и вовсе замер, задумавшись. Не то чтобы он не доверял словам учителя, но Фишман вполне мог и ошибаться. Возможно, Юра ей совсем не понравился. Но даже если понравился, то это вовсе не означало, что она будет рада видеть его после того, как сама же просила не провожать… В любом случае не стоило появляться перед ней на вокзале супергероем из комикса. Рюмин написал ей в мессенджере. Потом не сдержался и позвонил. Лиза не ответила. Он хотел было набрать ее номер еще раз, но вовремя остановился – вдруг решит, что он слишком назойлив. В конце концов, ну что в ней такого? Просто девчонка. Разве что из Питера – экзотика. Безусловно, она Юре понравилась, даже очень. Но вот то беспокойное чувство, которое заставляло его каждые пять секунд проверять сообщения, ему не понравилось совершенно. Было необходимо срочно перестать думать о ней, переключиться на что-то другое… В этот момент в кармане загудел телефон. Рюмин достал его так быстро, что чуть не выронил на асфальт. Увы, звонил редактор.

– Юрий? Срочно! Ты в городе? Давай пулей в Думу! Там сейчас премьер выступает. Запиши что успеешь. Потом будет прессуха. Я жду от тебя парочку вопросов пожестче. И пусть он ответит. Не дай соскочить! В общем, сам все знаешь. Отбой.

Рюмин даже не успел слово ввернуть.

«Чертов премьер! Чертов редактор! – злился он про себя, неспешно направляясь к зданию Городской думы. – Почему чуть что – сразу я? У меня выходной сегодня, между прочим. Мог же сказать, что на даче или вообще в Вильнюс уехал с друзьями. Но нет! Непременно надо правду! Идиот!»

У двухэтажного здания из темно-красного кирпича с белым декором, игнорируя запрещающие знаки, плотно льнули друг к другу дорогие лимузины, что было верной приметой присутствия чиновника самого высокого ранга. Рюмин раскланялся с белокурыми дамами, охранявшими проходную в коридоры власти – они хорошо знали Юру в лицо, даже удостоверение не попросили. Он быстро поднялся по лестнице на второй этаж, махнул редакционными корочками перед томящейся скукой охраной премьера и с разбегу уткнулся в густую толпу, которая заполняла весь узкий коридор и закуток перед входом в конференц-зал.

В последние несколько лет, благодаря редактору, который нещадно гонял молодого журналиста на подобные мероприятия, Рюмин научился мастерски маневрировать в плотных народных массах. Главное было сохранять на лице выражение «имею право», проталкиваться твердо и уверенно, не останавливаться и извиняться не слишком часто. В общем, через семь с половиной минут он уже стоял в центральном проходе конференц-зала, буквально в двух шагах от низкой полукруглой сцены.

Премьер опирался руками на трибуну и, как обычно, не зажигал: говорил в микрофон скучно, монотонно, то и дело подглядывая в распечатку. И сам был скучный: серый костюм, серый галстук, серое лицо, серые волосы. От его тембра голоса и манеры говорить Рюмина сразу же стало клонить в сон, так что даже хорошо, что приходилось слушать стоя.

– Каждое местное самоуправление – неотъемлемая часть Латвии, – вещал премьер. – И каждый муниципалитет способен внести свой вклад в реформы, которые мы проводим для долгосрочного развития Латвии, в том числе регионального. Правительство заявило и осуществляет реформы в таких важных сферах, как налоговая система, здравоохранение, образование и наука, госуправление. Особо хочу выделить необходимость реформирования системы образования…

Последняя фраза прозвучала для Юрия, как сигнал будильника. Мысли в его голове перестали течь плавно, заострились и выстроились в боевой порядок. Он выпрямился, слегка подался вперед и стал слушать очень внимательно, пытаясь вникнуть в ускользающий смысл произносимых слов. Между тем речь подходила к концу.

– …дальнейшее развитие различных форм образования играет важную роль в формировании направлений прогрессивного развития. Мы живем в особом экономическом пространстве. С одной стороны, предприниматели жалуются на нехватку рабочей силы в очень многих отраслях. С другой – говорят о бедности и нехватке рабочих мест. Латвийские муниципалитеты очень отличаются друг от друга по числу жителей, географическому местоположению, экономическому потенциалу и многим другим показателям, но каждый из них является частью государства. Если у кого-то из присутствующих есть вопросы, я с радостью готов на них ответить. Прошу вас, не стесняйтесь.

Премьер сдержанно улыбнулся и сделал рукой приглашающий жест.

Пока коллеги выжидали положенную паузу, как бы обдумывая слова оратора, Юрий уже ринулся в атаку.

– Юрийс Рюминс, газета «Сегодня». Господин Кариньш, скажите, пожалуйста, почему вы так торопитесь изгнать русский язык из школ нацменьшинств? Чем русские школьники так перед вами провинились?

Премьер изобразил вежливое недоумение. Мэр и прочие городские чины в хороших костюмах негодующе переглянулись, зашелестели в президиуме: «Кто впустил?», «Что за провокация?» Однако вопрос уже прозвучал и требовал ответа. Телевизионщики, почуяв скандал, с интересом брали Юрин крупный план. Клацали затворами фотоаппараты.

– Язык, – продолжал вежливо недоумевать премьер. – Язык – это тот элемент, который объединяет нацию и создает ее идентичность. Только сплоченное общество может успешно развиваться. Поэтому в интересах Латвии добиваться, чтобы все живущие в нашей стране люди владели латышским языком.

Но Юру уже было не удержать.

– Как билингвальное обучение может помешать детям учить латышский язык? Почему вы игнорируете акции протеста и митинги? На них ходит народ. Народ Латвии, о котором вы сейчас говорили.

– При чем здесь народ?! – Кариньш начал горячиться. – Эти протесты срежиссированы! Срежиссированы Кремлем! Это хорошо продуманные и тщательно спланированные акции, направленные на дискредитацию власти, что было видно с самого начала. Известно, что представители «Русского союза Латвии» побывали в Москве, в Госдуме. Конечно же, Россия крайне заинтересована сохранять удельный вес той части латвийской молодежи, которая слабо знает государственный язык. Именно эта часть нашего общества, наиболее внушаемая и чувствительная – а сейчас это примерно двадцать процентов, – главная мишень пропутинской пропаганды.

– Но, господин Кариньш…

– Извините, я должен ответить и на другие вопросы, – отвернулся от Рюмина премьер.

Камеры как по команде тоже разочарованно отвернулись. Дальше оставаться было бессмысленно. Очевидно, что крутануть главу правительства еще по какой-нибудь неудобной теме больше Юре не удастся. Он стал пробираться к выходу.

Обратное движение сквозь толпу было математически бесстрастным, без улыбок и извинений. Через пару минут Юра выкатился наружу и с облегчением вздохнул: «Ну все! Больше никакой работы до завтра!»

На улице он первым делом посмотрел в телефон: Лиза не написала и не перезвонила.

«Ну и ладно! Пусть катится! В Ригу, в Питер – к черту! Можно подумать, кроме нее, других девок нет! И не до нее сейчас. Надо статью про премьера сделать…»

Однако вместо того чтобы пойти домой к компьютеру работать, Юрий направился к автовокзалу. Там он около часа бесцельно шатался, подпирал стенку, курил и рассматривал отъезжающих. Он проводил рижский автобус, убедился, что Лиза на нем не поехала, и уже подумывал, не дождаться ли следующего. Потом мысли его переключились на поезд. Решил прогуляться до железнодорожной станции. Окончательно разозлился на себя и стал набирать длинное и бессвязное сообщение. Отправить его помешал телефонный звонок.

– Юрка, привет! Ты где? Что делаешь? – радостно забулькал в трубке голос Егорыча. – Бросай все и дуй ко мне! Не, не домой. Прямо в гараж иди. Наши уже все собрались. Праздновать будем! Как что? Тебя в новостях крутят! Как ты Кариньша интервьюировал. Виктор говорит, что это политический капитал, который пригодится партии. Особенно если за тебя возьмется госбезопасность. Это он так шутит. В общем, скорей иди уже.

– А выпить у вас есть?

– Все у нас есть. Только тебя нет. Давай не тормози!

– Ладно, скоро буду.

Юрий с облегчением рванул в сторону трамвайной остановки. Какое счастье, что есть друзья, которые спасут и от любви, и от работы.

Глава 6

Герберт с трудом отлепил голову от подушки: лицо опухло, глаза едва проглядывали из-под нависших век, волосы всклокочены. Да и сама постель – влажная, потная, замятая беспокойными складками, словно он не спал, а всю ночь таился там от опасного врага. В общем, состояние напоминало тяжелое похмелье, однако он давно не употреблял. Даже с пивом соблюдал умеренность. При такой жизни стоит немного ослабить волю, разрешить себе – и ты уже вечно пьяная трясущаяся развалина, жалкий недочеловечишко. Сколько его товарищей пошло по этому пути – не сосчитать! Но Мелдерис никогда не забывал, что он – ариец. Он должен быть безупречным.

Последнее время это давалось ему непросто. Шла война, и хотя в Даугавпилсе не велось боев, здесь проходил другой фронт, неявный, но от того не менее тяжелый. А ведь Герберт уже не молод. Конечно, телом он оставался крепок, но духом… Или возраст ни при чем? Просто совершенно невозможно отдохнуть, отвлечься, посидеть с легким романом у печки, подышать сосновым смолистым ветром по дороге в Стропы. Ночью Мелдериса изматывали проклятые сны, а днем он не мог избавиться от назойливых воспоминаний.

Последние месяцы для кого угодно могли стать кошмаром, а он не стальной. К тому же совершенно неизвестно, сколько понадобится времени, чтобы дочиста отмыть Латвию от жидовского налета и коммунистической ржавчины. Когда кончится война – тоже неясно. Как ему рассчитать запас собственной прочности, душевных сил, чтобы хватило пожить потом?..

Мелдерис поднялся, уцепившись правой рукой за тумбочку у кровати. Под пальцами зашуршала бумага – номер газеты «Курземское слово». Интересно, как долго она там пылится? Пока Герберт зевал и почесывался, он машинально пробежал глазами по строчкам. Передовица гласила: «Латышский народ никогда не освободился бы от жидовского ярма, если бы в Латвию не вошли наши освободители – немецкие вооруженные силы… следует очиститься от жидовских нечистот… расово неполноценного элемента… свободно строить свою жизнь… новый порядок в Европе».

Босые ноги неприятно скользнули по холодному полу. Раньше он сделал бы зарядку, непременно с гантелями, а после окатил бы себя ледяной водой из ведра, а теперь – нет. Крикнул принести горячей воды, намылил кисточку, побрился, косясь глазом в квадратик мутного зеркала, поплескал в горящее после бритья лицо из умывальника, прополоскал рот, сплюнул, пригладил мокрыми руками волосы и сверху смазал бриолином – офицер все-таки.

«Точно – возраст, – подумал Герберт. – Если сейчас уже так, то что же дальше? А дальше наверняка хуже и хуже…» Он представил себя лет через двадцать пять. Ему будет далеко за шестьдесят – старик. Сейчас бы жить… Он одернул себя: весь мир воюет – глупо планировать будущее. Сейчас он здесь, в Даугавпилсе, но кто знает, куда отправят его завтра? Впрочем, большевики отступают, и Мелдерис надеялся, что их полный разгром – вопрос ближайшего времени.

Из-за стены доносились неразборчивые голоса, слышался топот сапог. Это проснулось чертово гетто: зашевелилось, заворошилось жалким бытком, забормотало испуганным шепотом. Герберт старался никогда не думать об этих существах по отдельности. Он относился к гетто как к болоту, которое его отправили осушать. Или как к полю, поросшему сорняками. Землю следовало прополоть и удобрить, чтобы там росли здоровые, благородные культуры.

Конечно, это была грязная работа – сам себе такую не выберешь! Но кто-то же должен… Часть его существа по-прежнему не могла смириться, привыкнуть. Он невольно вычленял из человеческой массы, которую пускал в расход, отдельные лица. Эти лица потом выскакивали из памяти в самых неожиданных ситуациях. Тогда подкатывала тошнота, и он до изнеможения блевал, пытаясь извергнуть из себя воспоминания вместе с желудочным соком. Лучше бы его послали на фронт! Воевать – честное дело, мужское. Солдат на солдата – равные шансы выжить и умереть.

Как много бы он отдал, чтобы эта служба закончилась поскорее, а лучше всего – вообще оказалась сном. Он же летчик, его место – в небе, в кабине самолета. Что он делает здесь, в аду?! Да то же, что и в Риге! Он занимается этим практически с того дня, как немцы вошли в Латвию. Согласен ли он? Разве кто-то спрашивал самого Мелдериса? Нет конечно. И потом, он уже ни в чем не был уверен. Ему все время казалось, что немецкие методы слишком радикальны. Или даже бессмысленно жестоки. Герберт почти перестал спать… Наверняка в гениальном мозгу фюрера есть разумное и четкое объяснение тому, что происходит сейчас. Наверняка Герберт просто недостаточно умен, плохо образован, слишком увяз в гуманистических предрассудках, чтобы видеть, какое прекрасное будущее ждет человечество после этой кровавой жатвы. Он только скальпель в руках хирурга – великого Адольфа Гитлера. Или не только?

Этим утром Мелдерис слишком пристально посмотрел правде в глаза. То, что он делал, точнее делали они с Виктором, не всегда случалось по приказу. Многое раньше и теперь зависело от их воли, находилось в их власти. Особенно тогда, в начале июля…

Герберт оделся: рубашка, галстук, темно-серый китель, галифе, сапоги, ремень с кобурой, фуражка. Надо заставить мысли умолкнуть, иначе он не сможет работать. Жиды, а за ними и коммунисты, пришли незваными, осели здесь, на его родине, в Латвии, проросли, закрепились, завели свои порядки. Но он, Мелдерис, не зарился на чужое. Он был на своей земле, а они – паразиты, кукушкины дети, что выпихивают из гнезда птенцов и жируют, обманом получая приют и заботу… Вообще, в военное время преступно миндальничать.

Герберт огладил складки на форме и вышел за дверь.

Сегодня никаких особенных дел не намечалось. Последняя операция по сокращению еврейского элемента прошла несколько дней назад в Межциемсе. До следующей – примерно недели две-три.

На глаза попался Биркс, который мгновенно вытянулся во фрунт, вскинул руку в приветствии.

– Вольно, – буркнул Герберт.

Сегодня, пожалуй, ему стоит провести инспекцию гетто, чтобы прикинуть, когда лучше назначить следующую «чистку». «Чистка» – самое неподходящее слово для этого места. Здесь нет ничего чистого. Даже там, где расквартированы служащие, воздух пахнет гнилью, грязью, болезнями, дерьмом. И почему его поселили именно тут: в сырости, при отсутствии даже мизерного уюта?! Мелдерису как начальнику могли бы позволить снять квартиру где-нибудь в городе. Но нет, Заубе и Табберт настояли, чтобы он жил внутри ограды, словно он часть этой клоаки.

Ему вспомнился первый разговор с комендантом Заубе, когда Герберт только приехал в Даугавпилс со своей командой.

– Откровенно говоря, господин капитан, – говорил ему комендант, доверительно подцепив под локоть, – я вами восхищаюсь. Вы настоящий герой, сверхчеловек! На ваши плечи лег труд, который мало кому по силам.

Они оба были латышами, и это как будто располагало к взаимному доверию. Герберт рискнул спросить:

– А что же оберштурмфюрер[6] Табберт? Неужели здесь столько работы, что потребовалось вызывать нас?

– Ах, дорогой господин Мелдерис! Ни у Табберта, ни у меня в распоряжении нет профессионалов. – Заубе картинно развел руками. – А подразделение майора Арайса так хорошо зарекомендовало себя в Риге, что, конечно же, мы ходатайствовали, чтобы вас с вашими молодцами отправили сюда.

Герберт чуть заметно пожал плечами – этот жест можно было истолковать как угодно.

Интонация, полная взаимных реверансов, сменилась, как только комендант показал комнату и предложил Мелдерису «располагаться».

– Воля ваша, но жить в таких условиях мне, офицеру, просто невозможно. Вы на самом деле собираетесь поселить меня здесь?!

– Я понимаю вас. Поверьте. Понимаю и разделяю отчасти ваше… недоумение. Но выбор квартиры связан с известной… ммм… конфиденциальностью вашей работы. Поймите: чем меньше людей будет знать о вашем пребывании здесь, тем лучше!

– Не хотите привлекать лишнее внимание к операциям по устранению?

– Разумеется. Не то чтобы в городе было много сочувствующих евреям, но все же…

Этот аргумент тогда показался Мелдерису достаточным, и он остался жить при гетто. Табберт настаивал, чтобы всеми расстрелами Герберт руководил лично, и эти «операции» были единственной причиной, по которой он покидал еврейскую территорию.

Здесь, в даугавпилсском гетто, он уже бывал раньше – в сентябре. Сразу стало понятно, что местное подразделение не справляется – нужна помощь. Герберт приехал один, без своих людей. Он получил приказ просто «ознакомиться с ситуацией».

Однако Мелдериса немедленно взяли в оборот – попросили найти подходящее место для ликвидации. Как будто здесь, в Даугавпилсе, не было своего знающего человека! Требовалось подыскать площадку за городской чертой, но не в самом гетто – это могло бы спровоцировать нежелательные волнения контингента и разные издержки санитарного характера. Герберт сразу понял, что местному начальству просто было лень приподнять задницы с кожаных кресел и прокатиться по окрестностям, но мнение свое оставил при себе. Ему-то найти подходящий участок было нетрудно. Еще в досоветские времена он объезжал предместья Даугавпилса, когда искал поле под аэродром – исколесил все вдоль и поперек.

В общем, лучше места, чем Погулянка, для массовых расстрелов было не придумать: полчаса ходьбы от города, лес, железнодорожная станция рядом. Станция удобна тем, что можно привозить евреев не только из Даугавпилса, но и из других мест. Неподалеку, правда, находилась деревенька Визбули, но несколько крестьянских дворов вряд ли помешают. На всякий случай Герберт прикинул запасные варианты: около городского льнозавода и в Старофорштадтском лесу. Он предусмотрительно велел подготовить ямы заранее во всех трех местах. Заубе и Табберт руководили первыми акциями, а Мелдерис вернулся обратно в Ригу. Тогда все прошло спокойно, в городе ничего не узнали.

Герберт стал настоящим профессионалом. Мог действовать как машина, без лишних сантиментов. Что-то непоправимо надорвалось в нем еще во время первых «акций». После того как они с Виктором сожгли хоральную синагогу, он жил будто не по-настоящему – словно смотрел кино, где сам был актером.

С Виктором Мелдерис познакомился за пару месяцев до войны.

В пивной на Дзирнаву было тесновато, и он оказался за одним столиком с мужчиной лет тридцати – высоким, широкоплечим, крепким, с хорошим открытым лицом. Герберт невольно почувствовал расположение: на таких, подумал он, заглядываются не только женщины, но и мужчины. Тогда большевики хозяйничали вовсю, и бывший летчик предпочитал молчать даже с хорошими знакомыми. Но с этим человеком Герберт почему-то разговорился. Тем более что собеседник выказал подробное знакомство с его биографией и восхищался его прежними подвигами. Больше всего Мелдериса подкупило то, что Виктор был, судя по всему, доверчив как младенец – выложил ему про себя все в первые же пятнадцать минут. Родился в Балдоне в семье кузнеца, отец – латыш, мать – немка, после войны какое-то время болтался в беспризорниках, потом удалось устроиться батраком на хутор. Пятнадцати лет от роду впервые сел за парту: сначала школа, затем гимназия. Учиться старался превосходно, так как страстно желал вырваться из нищеты. Пошел в армию, дослужился до капрала, демобилизовался, чтобы поступить на юридический в Латвийский университет, а окончив, устроился на работу в полицию.

Мелдерис пил пиво и сочувственно кивал: история тронула его, отозвалась собственными юношескими мечтами о небе, о славе, о достатке.

Виктор был моложе на целых десять лет – может быть, поэтому власть большевиков он вначале принял довольно лояльно. Снова поступил в университет, успешно сдав экзамен по марксизму-ленинизму, и получил диплом юриста советского образца.

Однако к моменту встречи с Гербертом Виктор не просто разочаровался в новом социальном укладе. Он открыто фрондировал:

– Сначала я думал: вот власть, при которой всем будет хорошо. Да, я простой парень. Я верил тому, что коммунисты говорили. И не я один. Я, словно идиот, ждал светлого будущего, а они начали арестовывать!.. Господин Мелдерис, красные метут не разбирая, словно они – метла, а люди – мусор. Недавно схватили адвоката, у которого я работал… А он был славный, честный парень.

Виктор обвел взглядом пивную, нервно сглотнул и наклонился к самому Гербертову уху:

– Я уверен, вы меня понимаете. При Ульманисе вы были национальным героем, кумиром – и заслуженно! А сейчас?! Я заметил, как вы заволновались, когда я вас узнал. Подумайте: если даже вам, герою, приходится прятаться и опасаться, то значит, никто не в безопасности. Никто! Ничего хорошего при большевиках не будет… Провались они к черту!

Мелдерис неопределенно покачал головой. Это движение можно было истолковать как угодно. Виктор принял его за согласие и продолжил:

– Вы когда-нибудь слышали об организации «Стражи отечества»?

Он по-прежнему шептал, но теперь его горячее дыхание нервировало Герберта. Мелькнула мысль: не агент ли НКВД этот славный малый? Специально подослали, чтобы спровоцировать его, Мелдериса, на неосторожные, нелояльные высказывания? Он собрался было уйти, но почему-то передумал. В конце концов, если и агент – прежде чем съесть рыбку, надо ее поймать. Он пожал плечами и безмятежно посмотрел на Виктора.

– Нет, не слышал. И, честно говоря, не вижу смысла обсуждать нынешнюю власть: как бы то ни было – нам с ней жить.

– Вы мне не доверяете. – Виктор нахохлился, как мокрый воробей. – Что ж, имеете право. Сейчас никто никому не доверяет. Не могу вас осуждать. Искренне надеюсь, что у вас все будет хорошо. Будет жаль, если красные шлепнут вас как сторонника прежнего режима. А я лично уезжаю в деревню. Хватит с меня Риги!

Тогда, попрощавшись с Виктором, Герберт и думать о нем забыл. Его странный недороман с Магдой занимал все свободные вечера и свободные мысли. Интересно, что с ней теперь? Не так уж много времени прошло – если, конечно, по мирному счету. В войну дни считаешь иначе. В общем, уже вечность, как он ничего о ней не слышал.

Герберт зашел в столовую для охранников. Взял себе овсянку, творог, мармелад и чай. Едва он успел съесть пару ложек каши, принесло Табберта.

– Хайль Гитлер!

– Доброе утро, герр Мелдерис! – Он уселся напротив. – Пожалуйста, продолжайте свой завтрак. Я к вам с новостями.

Герберт посмотрел на Отто Табберта – скучное продолговатое лицо оберштурмфюрера, как обычно, ничего не выражало. Покачал головой:

– И какую новость вы принесли? Хорошую или плохую?

– Ну это как посмотреть… Приказано ликвидировать наше учреждение. Там, – Отто выставил указательный палец вверх, – решили, что нет надобности содержать здесь евреев в таком количестве. Экономически неоправданно. Ну вы же понимаете, у нас сейчас экономия превыше прочих мотивов.

– И как предписано поступить с контингентом? Развезти по другим лагерям или здесь утилизировать? Сразу скажу: если второе, то мне понадобятся дополнительные люди. Моих не хватит, чтобы выполнить приказ в короткие сроки. Одна подготовка на местности отнимает кучу времени и рабочих рук.

Герберт разозлился. Так всегда: прикажут – вынь да положь. А как это сделать, и возможно ли это вообще – не подумают разобраться.

Табберт заметил его недовольную мину и покровительственно похлопал по плечу.

– Самых ценных – мастеров с высокой квалификацией – решено оставить. Остальных – в расход. Но вы не беспокойтесь. В вашем распоряжении еще целый месяц. Учреждение должно быть полностью расформировано к началу мая. За это время управимся?

– Да. Месяца хватит, – мгновенно остыл Мелдерис. – За месяц даже без спешки управимся.

Если гетто закроют, больше не будет смысла торчать в этом осточертевшем Даугавпилсе, он сможет вернуться в Ригу. Что ж, новость Табберта – хорошая новость.

Он подумал о своих рижских знакомых, о превосходном пиве в ресторанчике на набережной, о Магде. Несколько месяцев он даже не вспоминал о ее существовании, а сегодня – уже второй раз за утро. Что-то сладко кольнуло внутри. Неужели он еще способен на чувства?

Оберштурмфюрер попрощался, а Герберт продолжил ковырять остывшую кашу.

На этот раз потревоженная память вместо воспоминаний о приятных вечерах в кругу семьи Медемс извлекла на свет историю совсем иного свойства. Мелдерису вспомнился день первого июля сорок первого, когда Рига праздновала освобождение от Советов. День, когда его, национального героя Латвии, летчика с мировым именем, чистокровного арийца Герберта Мелдериса, едва не казнили свои же. Безвластие, разгоряченная толпа и абсурдное обвинение – самое опасное сочетание.

«Большевистский шпион!» – он немедленно вспомнил бьющие в уши вопли, даже почувствовал песье дыхание парней, крутивших ему руки за спиной. Мелькнуло сожаление о совсем новой недавно купленной шляпе, растоптанной и сгинувшей в потасовке. Чудо, что его тогда не прикончили на месте, а отвели в полицейскую префектуру, в Угловой дом. Как раз туда, где по иронии судьбы за полгода до этого он уже однажды ожидал расправы, но от НКВД.

Пока в сопровождении четверых дюжих парней и коротышки-дворника Герберт шагал к углу улиц Бривибас и Стабу, он молился от страха. И сейчас ему не стыдно вспоминать об этом: есть такие минуты, когда любой храбрец имеет право испугаться. Вокруг то и дело вспыхивали драки с поножовщиной и стрельбой, пьяное мужичье громило и грабило магазины – чернь спешила воспользоваться безнаказанностью. Конвоиры Мелдериса откровенно сожалели, что не могут принять участие в общей вакханалии. Он чувствовал: любой повод – и они тут же порешат его, не дожидаясь никакого разбирательства.

Когда наконец дошли до Углового дома, Герберт испытал такой прилив нежности к помпезному шестиэтажному зданию в духе неоклассицизма, словно встретил старого друга. Он почему-то рассчитывал, что здесь сохранился порядок, и немецкие власти во всем быстро разберутся. Однако восстанавливать справедливость никто не спешил – он оказался в подвале, в крошечной душной камере, где уже изнемогали от неизвестности трое бедолаг в вылинявших мятых пиджаках, засаленных поддевках и растянутых на коленях штанах, заправленных в сапоги. Мелдерис просидел там почти сутки. Их не кормили и не выводили. Один раз принесли воды, и на том спасибо. Ночью никто не сомкнул глаз: сидели молча, каждый в своем углу, скованные страхом. Было логично предположить, что в суматохе немцы не станут разбираться, кто действительно большевик, а кто случайно попал под раздачу. Наутро выведут во двор и – «Лицом к стене!».

Неизвестность тяготила Мелдериса гораздо больше, чем голод, бессонница или гнилостная вонь отхожего места и отсыревшей штукатурки. Даже поделиться тревогой ему было не с кем: соседи по камере, как он понял из их редких реплик, были сторонниками коммунистов. К утру Герберт так устал от своих страхов, что задремал, скрючившись на краю железной шконки.

Он не заметил, когда зажглась электрическая лампочка в армированном колпаке над дверью – проспал. Вслед с этим свидетельством начала нового рабочего дня пришли двое немцев-эсдешников и увели одного из «товарищей». Через полчаса вернулись и забрали второго, а потом и третьего. Герберт остался один. Вглядывался в узкий прямоугольник зарешеченного окошка под потолком, напрягал слух, ожидая услышать выстрелы, но снаружи не доносилось никаких звуков.

Наконец, пришли и за ним. Штурмманн[7], чье лицо выражало брезгливое безразличие, отвел Мелдериса на третий этаж, уткнул лицом в стену рядом с нужной дверью, постучал, доложился, втолкнул в кабинет и усадил на деревянный табурет. Кабинет был не из начальственных, с одним окном: места здесь хватало только для шкафа, вешалки с фуражкой, стула и письменного стола, застланного прикнопленной бумагой. На стене выделялся темным прямоугольником след от снятого портрета. За столом сидел немолодой мужчина заурядной внешности, жилистый, в светло-сером кителе и белой рубашке, в несоответствующем его возрасту чине оберштурмфюрера. Он без всякого выражения посмотрел на Герберта и спросил на довольно приличном латышском:

– Имя, фамилия?

Мелдерис постарался говорить быстро и убедительно.

– Господин офицер! Меня зовут Герберт Мелдерис. Я летчик… Беспосадочный перелет… В газетах писали… Еще конструктор… Я сам собрал свой аппарат… Я всегда был другом немецкого народа! Я верю в идеи национал-социализма… Поймите, произошла чудовищная ошибка! Меня ложно обвинили. Оболгали! Нет, я никого не обвиняю! Просто прошу вас разобраться.

Во время этой страстной речи в кабинет зашел несвежий роттенфюрер[8] с папкой в руках. Он положил ее на стол и тихо вышел. Оберштурмфюрер не торопясь развязывал тесемки на папке и осуждающе смотрел на Герберта:

– Дворник Алдис Калейс показал, что видел, как вас забирали в НКВД. После чего вы вернулись домой спустя всего несколько дней. Дворник также ссылается на свою двоюродную сестру Анду Рейзниеце, которая видела, как вас отправляли в Москву в сопровождении двух служащих НКВД. При этом вы были без наручников…

Мелдерис не дал договорить. Он принялся торопливо рассказывать о поездке, упирая на то, как принципиально отверг службу в советском конструкторском бюро. Немец скривил губы и иронически покачал головой.

– Значит, вы отказались – и вас просто отпустили? Даже домой проводили? Не арестовали, не отправили в ГУЛАГ, не расстреляли как врага народа? Неужели нельзя было придумать более правдоподобную историю?

Герберт поначалу хотел обойти некоторые подробности, но, видимо, сейчас следовало быть предельно честным. Он посмотрел оберштурмфюреру в глаза, стараясь, чтобы его взгляд выглядел прямым и открытым. Труднее всего было сдержаться и не моргать.

– Не совсем так. Я, конечно, не стал отказывать Яковлеву наотрез. Мне нужно было выиграть время… Я сослался на плохое здоровье и попросил отсрочку. Он согласился мне ее предоставить… Господин офицер, я ни на секунду не допускал для себя возможности работать на красных! Они же уничтожили все, что было мне дорого. Они надругались над Латвией! Я собирался бежать. Готовился отплыть в Швецию…

Голос немца преисполнился сарказма:

– Вот как? Какой поворот сюжета, господин летчик-писатель! И что же задержало вас в Риге?

– Я планировал в первых числах июля… У меня были личные обстоятельства… И если бы не…

– Достаточно! – Офицер махнул рукой, словно отгоняя муху. – Все это так неубедительно… Вы, кажется, держите меня за глупца. Лично мне абсолютно очевидно, что вас завербовали.

– Но, господин офицер, тогда зачем большевикам было возвращать меня в Латвию? Я после поездки в Москву работал на ВЭФе – это очень легко установить. Какую пользу я мог принести Советам на фабрике, где собирают радиоприемники? Я же летчик…

Немец пожал плечами:

– Наверное, польза от вас как от летчика была бы совсем ничтожна. Возможно, в Латвии вы и считались асом, но даже для советской авиации ваших навыков оказалось недостаточно. И как конструктор вы, скорее всего, тоже не оправдали их ожиданий. Тогда вас внедрили информатором на стратегически важное предприятие – не пропадать же добру…

Оберштурмфюрер устало отвернулся от Мелдериса.

Герберт разом обмяк. Руки и ноги сделались ватными, тело отяжелело и осело, как мешок с картошкой. Он понял, что следствие окончено. Никакой надежды. Сейчас его выведут во двор и… Все чувства онемели, осталась одна жуть и тоска. Если бы сейчас было мирное время, он нанял бы адвоката, нашел свидетелей, затребовал документы, оставленные в спешке прежней властью. Грамотные юристы поверили бы ему. Ведь теперь здесь снова Латвия, а не проклятая Совдепия, где человека можно казнить без всяких на то оснований. Но у войны свои законы и правила, а значит, жить ему оставалось недолго.

В дверь постучали, и в кабинет, не дожидаясь приглашения, вошел какой-то мужчина. В тот момент Герберту было не до деталей, но он все равно обратил внимание, что офицерская форма на вошедшем была досоветская, латвийская, еще времен Республики, хоть и без знаков отличия. Только на левом плече – повязка с черепом, перекрещенными костями и какой-то надписью.

– Хайль Гитлер, герр Кранке, – мужчина приятельски улыбнулся оберштурмфюреру, арестованного взглядом не удостоил. – Прости, что так ворвался. Не знал, что ты занят. Требуется кое-какая помощь по снабжению.

– Пустяки, Арайс, – офицер благожелательно кивнул. – Я уже почти закончил. Еще пара минут: надо приговор занести в дело, и со шпионами на сегодня все.

Арайс рассеяно посмотрел в сторону осужденного и изумленно воскликнул:

– Господин Мелдерис! Дорогой господин Мелдерис! Как?! Что вы здесь делаете?!

Герберт, совершенно ошалев от такого обращения, не сразу узнал своего случайного собеседника из пивной на Дзирнаву. Но тон, которым Виктор говорил с ним, породил смутную надежду. В любом случае терять уже было нечего.

– Я здесь по ложному обвинению. Какой-то дворник возомнил себя Натом Пинкертоном и решил, что я большевистский агент. Я попытался объяснить господину оберштурмфюреру… Но мне, в отличие от дворника, он не поверил.

– Это просто какая-то ошибка! – Виктор обернулся к Кранке. – Я ручаюсь, что это действительно ошибка. Я очень хорошо знаю господина Мелдериса и уверен, что он ни при каких обстоятельствах не стал бы служить красным. Что с тобой, Михель?! Ты же всего два года назад уехал из Латвии… Это же сам Герберт Мелдерис! Великий летчик! Герой!

Кранке скривился. Он выглядел несколько сбитым с толку.

– Ну и что, что Мелдерис? А что, Мелдериса не могут завербовать красные?

Виктор покраснел и навис над Кранке, широко упершись руками в его стол.

– Я лично за него ручаюсь! – Виктор говорил так громко, что окончания фраз звенели в ушах Герберта. – Я готов взять на себя ответственность за все последствия! Мне-то ты доверяешь?! Или, может быть, я тоже завербован Советами?!

Арайс убеждал еще добрых полчаса: в ход шли и интересы нации, и аргументы нравственного свойства. В итоге Кранке то ли под напором его красноречия, то ли чтобы избавиться от шума черканул что-то в бумагах, захлопнул папку и объявил Мелдерису, что тот свободен. Виктор моментально стих, попрощался с оберштурмфюрером и, приобняв Мелдериса за плечи, вывел его через охрану наружу.

– Быстрее отсюда, – подмигнул он Герберту, – пока Кранке не отдумал. Если бы не эта неразбериха, он не отпустил бы вас так просто. Нормальные органы власти еще не созданы. А пока немцы заняты наведением в Риге порядка, можно успеть сделать небольшое доброе дело для старого друга. Не так ли?

И он снова подмигнул.

Герберт сообразил, что пришла пора благодарности. Он был оглушен, обессилен стремительными поворотами судьбы. Щеки его пылали, сердце колотилось как бешеное. Однако же он остановился, взял обеими руками правую руку Виктора и с чувством пожал. Потом волевым усилием собрал остатки красноречия:

– Виктор! Вы спасли мне жизнь. Одного этого достаточно, чтобы я до последней своей минуты был вам обязан. Но еще вы спасли мое доброе имя. Если бы меня расстреляли сегодня как агента Советов… Я никогда не смогу оплатить этот долг!

Арайс улыбнулся и похлопал Мелдериса по плечу.

– Дружище, ну правда, я так рад, что смог помочь. Давайте не будем про долги. Вы гордость Латвии. Это честь для меня.

Они не торопясь пошли по залитой июльским солнцем улице. Герберт чувствовал себя счастливым и легким. Всякая мелочь – трава на обочине, блики на окне дома, бродячая кошка – вызывала в нем восторг. Его переполняла любовь ко всему на свете и особенно – к благородному Виктору Арайсу, который, словно Зигфрид, сразился с драконом несправедливости и победил. Чтобы не выглядеть в глазах Виктора сентиментальным идиотом, Мелдерис попытался продолжить разговор в светском ключе:

– Расскажите, чем вы занимались после того вечера в пивной? Я смотрю, вы уже состоите в немецкой администрации? – он указал на повязку с эсэсовской «Мертвой головой».

Виктор вытянул руку так, что стала видна надпись: «Вспомогательная полиция безопасности».

– Позвольте представиться: сотрудник вспомогательной полиции Виктор Арайс. Я пока без официального звания, но у меня под началом – собственное подразделение. Помнится, мы познакомились как раз перед моим отъездом в деревню. Там я собрал отряд национально думающих латышей. Мы сначала просто вредили красным как могли: устраивали засады, нападали на отбившиеся от основных сил небольшие группы и уничтожали. Неделю партизанили в лесах, а когда Советы совсем сдулись, добрались до Риги и заняли префектуру. У меня четыреста человек.

Было видно, что он красуется и хвастает, но Герберта все равно переполняло восхищение. Выходит, пока он отсиживался в Риге, стараясь быть тише воды и ниже травы, Арайс занимался настоящим делом. Зря Мелдерис не поверил ему тогда. Если ушел бы с ним – все было бы сейчас иначе.

Они присели в тенек на скамейку. Герберт с удовольствием угостился сигаретой из предложенного портсигара. Виктор говорил без остановки. Ему безусловно льстило, что легендарный летчик слушает его с таким вниманием.

– Пришли немцы и решили выкинуть нас из префектуры. Сам Шталекер явился – знаете, кто такой? Нет? У-у-у… Это, друг Герберт, большая шишка – бригадефюрер СС[9], командир айнзатцгруппы[10]. А при нем мой довоенный приятель Ганс Дреслер. Он из наших, из балтийских немцев, как и Кранке. Репатриировались перед войной, как вы помните… Вы не представляете, как я обрадовался, узнав Ганса. Дреслер – мой однокашник по гимназии, мы и в армии вместе…

– И что же? Дреслер помог?

– Еще как! Ганс познакомил меня со Шталекером. Отрекомендовал в самых лучших выражениях. Как думаете, от кого я шел, когда встретил вас у Кранке? От Шталекера. Получил разрешение на командование отрядом. Сейчас у немцев недостаток в полиции, а порядок в Риге нужно навести как можно скорее. Вот мы и будем наводить. Не забудьте, кстати, перевести часы на час назад – сегодня вечером Латвия перейдет на немецкое время.

Мелдерис все же решил задать вопрос, вертевшийся на языке с того момента, как Арайс вывел его из Углового дома.

– Виктор, скажите, вот вы поручились за меня перед Кранке… Но вы же меня совсем не знаете. Сколько мы были знакомы? Пару часов в пивной? Да и то… Я подозревал вас тогда. Думал, вы большевистский доносчик. Простите меня! Почему все-таки вы вступились? Почему мне поверили?

Арайс посмотрел на него с радостным, почти детским изумлением.

– Смотрю, Герберт, вы снова мне не доверяете. – Он улыбнулся и продолжил с некоторой торжественностью: – Разве можно было хоть на миг допустить, что коммунисты вас сломили?! Я столько лет зачитывался рассказами про настоящего латышского героя Герберта Мелдериса. Я мечтал стать похожим на вас. После той удивительной встречи я думал, что вряд ли мне когда-нибудь еще удастся вот так сидеть и разговаривать с вами. Но сегодня… Согласитесь, что я счастливчик?

Такой благодарности до этого момента Мелдерис никогда ни к кому не испытывал. Он привык всего добиваться сам, единолично принимать решения, нести ответственность и не быть обязанным никому. По большому счету даже не заводил друзей: приятели, коллеги, фронтовые товарищи – ни с кем из них он не был по-настоящему близок. А сейчас чувствовал, что для Арайса готов на все. Прямо сейчас мог отдать за него жизнь.

– Кстати, чем теперь собираетесь заняться? – неожиданно спросил Виктор.

Герберт задумался. Над скамейкой сквозь листья проглядывали лоскуты летнего неба, у ног бесстрашно топтались пепельного окраса голуби.

– До недавних событий… Еще вчера утром, если быть точным, я как раз собирался предложить себя люфтваффе. Думал, если не пилотом, то механиком… Соскучился по самолетам. А теперь уже и не знаю. После этого ареста, если приду проситься в ВВС – могут возникнуть подозрения. Решат, точно шпион, раз к военным самолетам подбирается… Так что понятия не имею, чем буду заниматься.

Он пожал плечами. Арайс смотрел на него с сочувствием.

– Уверен, что это глупое недоразумение с арестом скоро забудется. Нужно просто выждать время. Знаете, а у меня есть предложение.

Герберт кивнул:

– Я весь внимание.

– Не хотите вступить ко мне в отряд? Это, конечно, не авиация, но по крайней мере – возможность послужить правому делу и проявить себя. Мне очень нужны смелые, волевые люди. Здесь в Риге много работы. Сложной и, что греха таить, опасной. Красную армию немцы выбили, но город буквально кишит этими… Ну, вражескими агентами, агитаторами, шпионами, вредителями, диверсантами… А еще цыгане… жиды… Жидов особенно много. Я думаю, вам, Герберт, не надо объяснять, что они представляют особую опасность?

– Я понимаю. – Мелдерис вспомнил ухмыляющееся лицо Андрея Левинса.

– Наша задача – окоротить негодяев и очистить Ригу от этого сброда. Отряд почти укомплектован, нам не хватает только толкового механика. Если вы согласитесь… Нужен свой автомобильный парк. У нас уже есть несколько машин, которые мы конфисковали. Но их, во-первых, недостаточно, а во-вторых, требуется следить за их состоянием и содержать в полной технической исправности. Непростая задача в военное время, я понимаю. Деталей, запчастей не достать… Но вы же конструктор, инженер. Даже не представляю, кто, кроме вас, сможет с этим справиться.

Мелдерис принял решение мгновенно. Он был так благодарен Арайсу, что предложи тот ему сейчас драить сортиры – согласился бы не раздумывая. Кроме того, служба в полиции безопасности наверняка смоет с Герберта сомнительные в глазах Рейха эпизоды его биографии. А еще он сможет отомстить жидам и коммунистам за унижения последнего года. Эта мысль отозвалась внутри сладким торжеством, хоть и стыдно было себе в этом признаваться.

– Согласен! – Он крепко пожал Виктору руку.

Разве мог он тогда знать, что это рукопожатие станет чертой, преступив которую, уже не вернуться в прежнюю жизнь? Проклятый день! А если бы он отказался? Сказал бы «нет» человеку, только что спасшему его жизнь и поручившемуся за него своей головой. Невозможно… А если бы знал тогда, чем он будет заниматься в прославленной команде Арайса? Наверное, повернулся, ушел бы – и будь что будет…

Мелдерис встал из-за стола, оставив завтрак почти нетронутым, и отправился во двор. Это гетто отличалось от других, в которых ему приходилось бывать. Оно разместилось на левом берегу Даугавы в предмостных укреплениях. Укрепления возводились по единому плану с крепостью при каком-то русском царе в прошлом веке. Основная часть крепости возвышалась по другую сторону реки.

Евреев расселили внутри каменного мешка, образованного высокими, с двухэтажный дом, крепостными стенами с окнами-бойницами. Кирпичная дуга тянулась на несколько сотен метров и примыкала к Даугаве. С внешней стороны к гетто вела дорога, огражденная высоким валом. На валу располагались площадки со сторожевыми будками. Подходить к ним близко узникам строго воспрещалось, за это полагался расстрел.

Евреи ютились в темных каменных помещениях без окон в неимоверной тесноте. Спали вповалку на многоярусных деревянных настилах, накрытых всяким тряпьем, в котором в изобилии водились вши и клопы. Те, кому не хватило места внутри, а таких было немало, ночевали на склоне вала под открытым небом.

Начальство справедливо беспокоилось, что гетто станет для города источником эпидемий. Контингент регулярно сортировали: отбирали больных и пожилых. Затем их на грузовиках отправляли в «другой лагерь». Эта фигура речи прижилась во всех подобных учреждениях. Считалось, что она успокаивающе действует на оставшихся – позволяет избежать бунтов или саботажа.

Для стариков из даугавпилсского гетто «другим лагерем» служили расстрельные рвы в Погулянском лесу. Несмотря на секретность операции, слухи об этом тут же расползлись по гетто. Табберт с Заубе никак не могли понять как. Они не сомневались, что члены расстрельной команды держат язык за зубами, а Погулянка – место глухое, нелюдное… Впрочем, что уж, узнали так узнали. Теперь каждый день, когда крепкая часть контингента отправлялась на работы, он, Герберт, вынужден был наблюдать тоскливые сцены прощания, которые действовали на нервы. И это вдобавок к тому, что безысходность и животный страх ощущались тут как нечто материальное, словно вонь или грязь.

«Человек не может жить в таком месте! – в очередной раз подумал Мелдерис. – Никакими соображениями секретности нельзя оправдать то, что меня поселили здесь. И еще рассказывают, как высоко меня ценят!»

Во дворе тем не менее жизнь шла своим чередом. Самое невероятное, что посреди всей этой безысходности евреи продолжали есть, вести беседы, спорить – временами даже слышался смех. При виде Мелдериса обитатели гетто, и без того походившие на невзрачные серые тени, старались стать еще незаметнее: замолкали, прятали взгляд, передвигались аккуратно, не привлекая внимания. Здесь он был хищник, а они – мыши или цыплята, подброшенные ему в вольер. Стало противно: в последнее время евреи не вызывали у него никаких чувств, кроме брезгливости. Его ненависть к ним давно утихла, а жалости так и не появилось. Очевидно, этим существам лучше было вообще не появляться на свет, они – лишние. Его задача – освободить мир от их присутствия. Да и стоит ли цепляться за такое гадкое унизительное существование? Возможно, он даже оказывает им услугу…

Герберт посмотрел по сторонам. Никто не смел бросить на него встречный взгляд – только его подчиненные внимательно, как собаки, заглядывали ему в лицо, ожидая приказов. Он сделал несколько шагов. Его обдало помоечным запахом подогреваемой капусты. Капуста и хлеб со жмыхом составляли обычный рацион гетто, но он так и не смог привыкнуть к этой вони.

К Мелдерису, почтительно скривив шею, семенил рыжий бугай в кожаном пиджаке, на рукаве которого белела повязка с голубым могендовидом и надписью «Oberkapo». Пастернак, начальник еврейской полиции, остановился на некотором расстоянии и подобострастно вытянулся. Герберт относился к еврейской администрации с тем же безразличным презрением, что и к прочим обитателям гетто. Ясно, что в полицию гетто евреи шли не из сознательности, а ради спасения собственной жизни и разных послаблений. Они угодничали, доносили на товарищей, напоказ мучили своих сородичей и издевались над ними, разыскивали беглецов и привлекались к карательным акциям.

В памяти Герберта еще свежа была история Маши Шнайдер. Эту красавицу задержали в Даугавпилсе. Выяснилось, что она жила по фальшивым документам. Даже собиралась выйти замуж за немецкого солдата из городского гарнизона. Ее привезли в гетто и приказали Пастернаку повесить девушку. Должного опыта у оберкапо не было, и Маша трижды срывалась из петли, пока наконец другой капо не завершил дело.

– Позови-ка Якобсона, – велел Герберт Пастернаку.

Леонид Якобсон был главой юденрата – еврейского самоуправления. Евреи цеплялись за атрибуты прежней жизни: собственная полиция, лечебница, синагога, даже детский сад. Естественно, всем этим должен был кто-то руководить и следить за дисциплиной.

Мелдерис брезговал заходить в тесную и грязную клеть, служившую конторой для еврейской администрации. Предпочитал разговаривать под открытым небом.

– Поступили сведения, что на руках у контингента все еще имеются ценности, – строго начал Герберт.

Никаких сведений на самом деле не было, но если как следует прижать, то наверняка в жидовских подкладках отыщутся какие-нибудь серьги, кольца, а то и монеты.

Якобсон шумно дышал, переминался с ноги на ногу, потел. Вытереть пот он не осмеливался, и капли стекали к бороде, поблескивая на солнце.

– Это какая-то ошибка, – бормотал он. – Мы еще в ноябре издали приказ, что если кто имеет деньги, серебро, золото и шубы, то должен сдать все в комитет. И все сдали, не извольте сомневаться, потому что известно, что нарушителей казнят. Я не говорю, что сразу вот так взяли и принесли. Некоторые сначала утаили. Пытались обменять свои цацки на хлеб. Но теперь точно ничего не осталось!

– Значит, ничего ценного больше нет? А головой своей поручишься? – Герберт сделал свирепое лицо и не без удовольствия наблюдал, как физиономия Якобсона меняет цвет и наливается желтым воском. – Чую, что и ты, мошенник, и другие из юденрата что-нибудь да припрятали. Пора как следует переворошить ваши норы. Если найдем тайники, знаешь, что с тобой за это будет?

Якобсон шумно зашлепал губами, полетела слюна. Герберт сделал шаг назад.

– Я… мы сдали все! Клянусь вам! Сразу же все сдали!

Мелдерис был уверен, что жид, по обыкновению своего племени, врет: смотрит в сторону, запавшие глаза бегают, потеет как в бане. Наверняка припрятал – и немало. Видимо, всерьез рассчитывает выйти из гетто живым. Толстый дурак! А вот Герберту деньги как раз очень пригодились бы.

Война излечила Мелдериса от бескорыстной преданности идеалам. Когда он только попал в команду Арайса летом сорок первого, та жадность, с которой люди Виктора набрасывались на еврейское добро, казалась ему отвратительной. Тогда он считал: служишь идее – служи, а не наживайся на ней. И вообще, брать что-то у врагов Латвии казалось ему недостойным, грязным, безнравственным.

Что ж, пока он чистоплюйствовал, другие не просто брали – лопатой гребли. Потом он, конечно, тоже начал пользоваться своими возможностями «доставать» товары и продукты в условиях карточной системы. Даже успел отложить немного на черный день. Но это – крохи, если сравнить с тем, как сумели распорядиться обстоятельствами остальные. В общем, самое время посмотреть, что там осталось у юдендрата. Герберт нарочно припугнул Якобсона: Леня занервничает, засуетится, предупредит своих, те кинутся перепрятывать понадежней. Искать долго не придется – сами себя выдадут.

Опять отвлекся, а пора подумать о работе. У него только месяц. Надо так наладить процесс, чтобы и в срок уложиться, и не измотать своих людей. Но прежде предстоит провести осмотр контингента: крепких, молодых и мастеров с высокой квалификацией пока приказано оставить в живых. Их предстоит развезти по другим местам, и это все, конечно, тоже придется организовывать Герберту.

Мелдерис оценивающе посмотрел на людей во дворе и неожиданно наткнулся на ответный взгляд. Один из мужчин тайком следил за ним и не успел вовремя опустить лицо. Герберт вскинулся, чтобы разглядеть наглеца. Тот был метрах в тридцати и попытался затеряться среди других таких же землистых и тощих. Для невнимательного взгляда все эти евреи были на одно лицо, даже женщины от мужчин почти не отличались. Однако Мелдерис успел уловить что-то знакомое в чертах этого человека.

– Эй ты! – Герберт указал пальцем. – Ты что прячешься? Затеваешь что-то, негодяй?!

Стоявшие вокруг подозрительного еврея отшатнулись. Посредине образовавшейся пустоты остался некто в драном пиджаке, который был ему заметно велик.

– Да, ты! Подошел сюда, живо!

Пока жидок ковылял, Мелдерис щурился, вспоминая, когда, при каких обстоятельствах видел это лицо… Узнал! Лицо бывшего летчика оскалилось в зловещей улыбке.

– А судьба – дама веселая, любит пошутить при случае. Ну что же, продолжим нашу беседу, господин Левинс? Не стану спрашивать, какими судьбами здесь оказались, но тут вы определенно на своем месте. Я рад вас видеть. А вы?

Андрей молча уставился на свои замызганные ботинки. Как он запаршивел! Несет как от бродяги. Узнав его, Герберт даже несколько растерялся: почему-то не ожидал встретить здесь своего недруга. А ведь очевидно: если Левинс не сгинул в хаосе первых шальных расстрелов, то должен был попасть именно сюда, в гетто Даугавпилса. Мелдерис совершенно не вспоминал о нем последние месяцы. Жизнь, которую он вел теперь, сделала все, что было с ним до войны, мелким и ничтожным.

– Как ваша супруга? – продолжил он, не меняя издевательского тона. – От души надеюсь, что у нее хватило ума вовремя развестись с вами.

Андрей продолжал молчать. Он прикрыл глаза, отчего лицо его приобрело отрешенное выражение, словно здесь, во дворе гетто, осталась лишь его человеческая оболочка, а сам Левинс пребывает в тихом, бестревожном, недостижимом для других месте.

«Этот мерзавец или что-то скрывает или выказывает мне свое презрение. – Мелдерис не на шутку разозлился. – Как я не заметил его раньше?»

Он действительно не понимал, как такое могло произойти: последние два месяца вся жизнь гетто протекала у Герберта на глазах. Или Левинс чертовски ловок по части мимикрии, или Мелдерис стареет и теряет бдительность.

Он не спеша извлек из кобуры парабеллум и с оттяжкой ударил им Андрея по лицу. Из разбитых носа и губы закапала кровь. Герберт всегда был противником бессмысленной жестокости, но демонстративная наглость этого жида, который даже сейчас умудрился выказать свое неуважение Мелдерису, мгновенно воскресила всю былую неприязнь. Это чувство оказалось неожиданно сильным. Герберт размахнулся и еще раз впечатал Левинсу по зубам, а потом по лбу. Последний удар глубоко рассек Андрею бровь, и он часто заморгал – кровь заливала левый глаз.

Больше всего Мелдериса распаляло то, что упрямый еврейчик не стонал, не уклонялся от ударов, не пытался прикрыться. Как будто сумел перейти черту, за которой не чувствуется боль. Герберт окинул Левинса взглядом, как художник картину, обошел и со всей силы саданул по шее. Андрей не удержался, упал сначала на колени, а потом завалился набок.

– Господин Мелдерис! Прошу вас! Не трогайте его! – женский крик разрезал тишину.

Герберт резко повернулся: кто посмел? Хоть, конечно, уже догадался кто… Из-за понурых спин выскочила молодая женщина, в которой Герберт с трудом узнал предмет своих былых воздыханий. Люди Мелдериса потянулись за оружием, но он жестом остановил их. Линда, ни на кого не обращая внимания, подбежала к мужу, опустилась рядом на колени и обхватила руками его голову, отирая кровь рукавом выцветшей кофточки.

– Здравствуйте, Линда! И вы тут. Господину Левинсу повезло с супругой. Но выглядите вы, признаться, не очень… Рискну предположить, что вы не слишком счастливы в браке. Хотя все так же самоотверженны. Не боитесь замараться о вашего никчемного муженька? Раз уж вы тут, разъясните ему, что мои вопросы не следует игнорировать. Я этого, признаться, не люблю.

– Пожалуйста! Пощадите его! – повторяла Линда, не поднимая глаз. – Господин Мелдерис!

Она уложила голову Андрея себе на колени и чуть заметно покачивалась, как будто держала младенца на руках. Линда заметно похудела, подурнела, и в довершение всего веки ее опухли от слез, отчего глаза сделались невыразительными.

Герберту вдруг стало жалко ее: «Бедная дурочка, на кого ты потратила свою свежесть и красоту?» Он пожал плечами, отвечая собственным мыслям, щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету.

– Вам нет надобности находиться здесь, госпожа Вилцане. Вы же не еврейка. Если понадобится, я сам готов свидетельствовать в вашу пользу. Никаких сомнений, что вам позволят уйти и восстановят в правах. Сможете вернуться в Даугавпилс или уехать… Куда-нибудь, где никто не знает об этой позорной странице вашего прошлого. В конце концов, все мы совершаем ошибки.

Он с сочувствием посмотрел ей в глаза.

– Моя фамилия Левина, – тихо ответила Линда. – Спасибо, господин Мелдерис. Мое место здесь, рядом с мужем.

– Очень благородно. – Герберт иронично улыбнулся. – Благородно и глупо. Вы уже не ребенок, Линда. Должны понимать, что такие жесты красиво выглядят только в книгах. Здесь реальная жизнь, к тому же война – не лучшее время для сантиментов и фантазий. Полагаю, вы понимаете, что здешние условия не самые подходящие для женщины, в чьих жилах течет нормальная кровь. Посмотрите, на какие ухищрения идут сородичи вашего, с позволения сказать, мужа, чтобы удержаться на плаву: доносят на своих же за лишний кусок хлеба и койку под крышей. И с этими людьми вы желаете породниться? Хотите разделить их судьбу?! Я готов вам помочь… в память о нашем знакомстве. Только учтите: если вы и дальше намерены ломать комедию – воля ваша. Другого шанса не будет. Не терплю, когда добротой пренебрегают.

Он распалился и говорил горячо. Как будет славно, если Линда примет предложение! Этот жиденок должен наконец понять, чего он стоит и где его место. А Линда… Может быть, если ее вымыть, накормить, она окажется еще ничего…

– Спасибо за заботу, господин Мелдерис. – В голосе женщины было столько презрения, что Герберту захотелось ее ударить. – Вынуждена отказаться от вашего щедрого предложения. Я вышла замуж за еврея и теперь считаю себя еврейкой. Кроме того, я люблю своего мужа и не собираюсь с ним расставаться.

Линда подняла голову и дерзко посмотрела на него. Герберт еле сдержался. Она сидела на земле заплаканная, страшная, грязная, вся измазалась кровью, обнимая этого наглого доходягу… Он мог бы забить их обоих до смерти прямо сейчас, но не стал этого делать. Он останется джентльменом, не ударит женщину, даже если она совершенно зарвалась. Герберт взял себя в руки и сказал спокойно и холодно:

– Ну что ж… Amor, как говорится, caecus[11]… И помните, что вы сами выбрали себе судьбу.

Глава 7

Юрий любил приезжать в Ригу, как любил перечитывать знакомые с детства книги. Город – естественно, старая его часть – был похож на антресоли, где жильцы хранят милые антикварные штучки, совершенно ненужные в хозяйстве, но тем не менее весьма ценные.

Когда поезд миновал Яняварты, Рюмин захлопнул ноутбук, сунул его в рюкзак и поспешил к выходу, хотя знал, что пока вагон не остановится, двери все равно не откроют. Но сидеть он больше не мог. Он даже себе не хотел признаваться, как сильно нервничал. Эта поездка за Лизой в Ригу казалась ему то самым дурацким поступком из всех возможных, то, наоборот, вполне красивым, даже изящным жестом, который непременно оценит всякая культурная барышня.

Он первым выскочил из поезда, пробежался по перрону до лестницы и слетел по ступенькам. Стало немного легче. В зале ожидания он купил колу и пару классических вокзальных пирожков: с повидлом и с мясом. Голода он не чувствовал, но еда помогла унять бурлящий в крови адреналин. Разделавшись с пирожками, уселся на лавочке на привокзальной площади перед торговым центром Origo и достал сигареты.

Нет, все-таки ехать в Ригу было глупо. Позвонит он, и что? А если она не ответит? Может, у нее неотложные дела. Или просто не захочет с ним встречаться. Отправит СМС: «Извини. Не звони мне больше никогда» и подходящий смайлик. А Рюмин уже здесь, полный пирожков и колы.

Юрий выкинул в урну недокуренную сигарету, вздохнул и набрал Лизин номер. Девушка ответила через десяток гудков, когда он уже собрался сбросить вызов.

– Юра, привет!

Голос у нее был детский и сонный. Рюмину в голову немедленно загрузилась картинка: Лиза в постели, теплая, лохматая, как пион…

– Привет… Э-э-э… Я тут сегодня в Риге по делам… Может, встретимся?

Он вспотел от волнения.

– Давай. Только я еще не проснулась. Часа через полтора, нормально?

– Вполне. Могу пока посмотреть, что в кино…

– Да ну его, это кино! Погуляем лучше. Не хочу солнце упускать. Знаешь сколько в Питере безоблачных дней в году? Двадцать три! И почти все зимой!

Ее голос звучал воркующе сладко. Будь Юра смелее, он бы ответил: «Знаешь что, ты лучше лежи, не вставай. Скажи адрес – я приеду». Но он ответил иначе:

– Отлично! Давай встретимся на Бривибас у памятника Свободы и пройдемся по «Старушке»? Покажу тебе мои любимые дома. Я знаю там пару хороших кафе – есть где посидеть.

Она хрипловато усмехнулась.

– Вообще-то, Рига для меня такой же родной город, как и Питер. Но можем поиграть в туристов – не вопрос.

Рюмин глубоко вдохнул, а потом до предела выдохнул, упорядочивая сердечный ритм. В Даугавпилсе, когда девушка была рядом, естество не позволяло себе никаких шалостей: его настрой был вполне целомудренным – он ее даже как будто побаивался. Зато теперь Лизин голос, отделенный от насмешливого взгляда и ядовитых улыбочек, обволакивал и дразнил.

– Я не говорил, что ты не знаешь города. Я хотел, чтобы ты посмотрела на Вецригу моими глазами.

– Поэтично. – В голосе Елизаветы послышались ирония и задор, видимо, она окончательно проснулась. – Ну все! В тринадцать ноль-ноль. И учти: я не опаздываю.

– До встречи! – сказал он коротким гудкам.

Рюмин снова закурил. Наверное, в вопросах женской психологии он так и останется невеждой. Лиза уехала из Даугавпилса разобиженной на весь мир в целом и на него в частности. Почему она согласилась встретиться? Он, конечно, рад, но все-таки… Может, прав Бронислав Давидович, и он ей на самом деле нравится?..

Эта мысль настолько увлекла Юру, что он счел за лучшее занять себя чем-нибудь, пока воображение не сорвалось с поводка.

Открыв ноутбук, он подумал, что хорошо бы сделать очерк о Фишмане. Профессор был не просто воплощением ушедшей эпохи, он умудрился сохранить ее у себя в памяти со всеми подробностями – теми незначительными деталями, которые столь любезны всякому настоящему историку. «Надо сейчас писать, а то снова всякая ерунда навалится, опять отложу на потом и всю жизнь жалеть буду – Давидыч уже старенький, что угодно может случиться».

Рюмин принялся составлять план статьи, но сосредоточиться не получалось. В голове снова и снова всплывали фрагменты разговора с Лизой – интонации и обертоны ее голоса. Мысли крутились вокруг предстоящего свидания: «О чем с ней говорить? Вряд ли стоит спрашивать, продвинулась ли она в поисках. Во-первых, этот Мелдерис – гад. Сгинул – и поделом! А во-вторых… В какое кафе ее отвести?.. Вдруг она вегетарианка? Не помню, ела ли она при мне что-нибудь… А если она феминистка? Предложу, например, за нее заплатить, а она возьмет и обидится…»

Час пролетел бессмысленно и незаметно. Юрий закрыл ноутбук и рванул рысцой по бульвару Аспазияс к Свободе. Лиза уже стояла у памятника. На ней было кукольное бело-розовое платье, отчего ее загорелые ноги казались деревянными шпажками, на которые накололи клубничный зефир. Ноги эти заканчивались белоснежными, без единого грязного штриха, кедами.

«По воздуху она ходит, что ли?» – восхитился Юра, невольно опуская взгляд на свои бывалые кроссовки.

– Ну? И где ты болтаешься? Я же сказала: не опаздывай! – насмешливо встретила его Лиза.

Он смутился и попытался отшутиться:

– Ты сказала, что сама не опаздываешь. Я про себя такого не утверждал.

Внезапно рассмеявшись, она взяла его под руку:

– Ладно, раз вызвался гулять меня по Старой Риге – гуляй!

– Может, сначала кофе?

– Ой, вот только не в «Лайму»! Мы же в конце концов не туристы!

– Хорошо. Тогда гуляем.

Какое-то время они брели молча, жмурясь на солнце и глазея по сторонам. Юра решительно переложил Лизину руку в свою ладонь и вел девушку, как маленькую, по щербатой мостовой, с восторгом ощущая живое тепло ее пальцев.

– Твой профессор сильно на меня вчера обиделся? Ты не думай, он мне понравился – симпатичный такой дед и не зануда… Конечно, ему досталось!.. Такая психотравма, а он живет и радуется…

– Бронислав Давидович – супер. И вовсе он не обиделся. Скорее расстроился, да и то не из-за тебя, а… – начал было Рюмин, но тут же осекся, осознав, что невольно сам вызвал тень Мелдериса.

– Из-за того нациста, которого он перепутал с моим летчиком? Да?

– Сама понимаешь, от таких воспоминаний кто угодно расстроится… Кстати, еще вчера хотел тебе сказать, но ты сбежа… так быстро уехала, что не успел… В общем, Мелдерис – довольно распространенная у латышей фамилия. Я, пока ехал в поезде, специально погуглил… Пик раздачи латышских фамилий был в начале девятнадцатого века. Этим занимались немецкие бароны, которые всем здесь тогда рулили. Чаще всего фамилии образовывали от слов, которые обозначали национальность, местность, флору-фауну или род деятельности. Мелдерис – от немецкого Melder – мельник. Уверен, что мельников в Лифляндии и Курляндии было навалом. Герберт – тоже имя нередкое. Чисто статистически в сороковых годах двадцатого века должно было существовать несколько десятков, если не сотен, полных тезок твоего летчика.

– Я не сбежала, – фыркнула Лиза. – Просто побоялась, что наговорю лишнего, потому что разозлилась. Твой Фишман слишком упрям для историка. Ты за полчаса выяснил, что могли быть всякие варианты, а он, уж прости меня, уперся рогом. Мой Герберт Мелдерис – благородный человек. Его жизнь до Второй мировой довольно подробно описана. Куча источников. Ну не мог он так: раз – и записаться в каратели! Зачем?! Когда ему евреи насолить успели? Когда он над Африкой летал или когда свой самолет проектировал?

Город казался непривычно тихим. Несмотря на солнечную июльскую погоду, людей на улицах было немного и все сувенирное средневековье вокруг принадлежало сейчас только Лизе и Юрию.

– О! Вот здесь я хотела бы жить, – неожиданно меняя тему, девушка показала на один из домов.

Фасад здания, с двух сторон зажатого постройками покрепче, в ширину был не больше пары метров и выглядел, как ломоть хлеба, обвитый побегами плюща

– А тебе в плечах жать не будет? – усомнился Юра. – Наверняка там из удобств – только интернет в ближайшем кафе. Не уверен, что туда воду и электричество-то провели.

– Ради такого жилья я готова мыться из кувшина при свечах. Посмотри, какой он безумный! Представляешь, как там внутри? Комнаты, наверное, размером со шкаф.

– Пойдем, теперь покажу, где я хотел бы жить.

Рюмин торжественно вывел девушку на Ратушную площадь и широким жестом указал на Дом Черноголовых.

– Не-е-ет! – Лиза театрально закрыла руками глаза. – О боги! Я гуляю с человеком, который хочет жить в огромном красном леденце! Опомнись!

Она схватила Рюмина за рукав и потащила в сторону одной из боковых улиц. Юра послушно пошел за ней – мимо сувенирных лавок, распахнутых дверей кофеен и открытых террас со столиками.

Какое-то время они слонялись по улицам, разглядывали старинные здания и продолжали игру в «дом мечты». Когда их в очередной раз вынесло на площадь, теперь со стороны ратуши, Юрий замер в нерешительности:

– Была у меня одна смелая идея, но теперь уж и боюсь тебе предлагать…

– Заинтриговал. Жги!

– Ты поднималась когда-нибудь на башню Святого Петра?

– Конечно. В детстве. Меня дед водил. А что?

– И я в детстве… Пошли как взрослые? Я приглашаю.

– Даже так… – улыбнулась Лиза, прищурив один глаз. – Надеюсь, речь идет о честно заработанных?

– Гонорар получил, – буркнул Рюмин, глядя в сторону, – ему не понравилось сомнение в его кредитоспособности.

– Идем!

Они поднялись на лифте наверх. По окружности тесной смотровой площадки на них неотвратимо надвигалась монолитная группа китайских туристов, и Лизе с Юрой пришлось вплотную приникнуть к решетке ограждения. Они впервые оказались так близко друг к другу. На высоте резко, даже пронизывающе, сквозило. Крыши домов на солнце казались пряничными, блестела синяя, как оберточная лента, Даугава, бегали марципановые машинки, ползли мармеладные человечки…

– Знаешь, – сказал Юра, как бы случайно поместив руку Лизе на талию и склонившись к ее уху так близко, что его губы почти коснулись розового края ушной раковины, – во всех путеводителях написано, что город основал епископ Альберт в 1201 году. Но известно, что и до этого в излучине реки Риги уже было поселение ливов. А еще раньше здесь жили венды… Иногда я пытаюсь представить, как выглядело это место тысячу лет назад. Средневековье благодаря книжкам и сериалам еще можно себе представить, а вот до того?..

– А до того – по мшистым топким берегам чернели избы здесь и там. Тысячу лет назад я умерла бы от родов в прошлом году. И после меня осталось бы двое-трое бедных сироток.

– Не волнуйся. Я вырастил бы их. Тем более что старшая у нас – девочка. Она вполне могла бы присмотреть за братом, пока я рыбачу.

– Так ты рыбак? А я надеялась на что-то более героическое…

Лиза поджала губы, скорбно покачала головой. Юра не выдержал и рассмеялся:

– Это вряд ли. В этой глуши социальные лифты тогда плохо ездили.

Они спустились вниз и отправились бесцельно бродить дальше. Общее семейное прошлое тысячелетней давности сделало их гораздо разговорчивее: Лиза рассказывала смешные случаи из своего детства, а Юра, набравшись смелости, зачем-то поделился историей первой безответной любви.

Разоткровенничавшись, Лиза стала теплее и проще. Они съели по мороженому, и Рюмин почувствовал, что сейчас самое время для какого-нибудь романтического жеста.

– Знаешь, есть у меня один знакомый – Михаил Александрович. Между прочим, серьезный историк… Он рассказывал, что дуб у Дома Конгрессов был посажен императором Александром Третьим. И не просто так, а в память о его юношеской любви к Марии Мещерской. В общем, считается, что дуб исполняет желания. Надо прижать обе ладони к стволу и пошептать в складку коры свое желание. Миша, в смысле Михаил Александрович, утверждает, что он лично этот метод опробовал – работает.

– Было бы неплохо, – улыбнулась Лиза. – У меня тьма неисполненных желаний!

– Вот! Предлагаю попробовать. Пойдем?

– А и пойдем! Прикладываться к дубу, посаженному императором, – очень в нашем стиле. В Питере на Каменном острове тоже был дуб, который якобы Петр Первый сажал. Правда, его в итоге спилили, и там теперь молодой – из желудя того, старого. Родители утверждают, что они видели то дерево, но я застала только пень.

Они отправились к Дому Конгрессов: сначала по набережной до Вантового моста, потом свернули на улицу Кришьяна Валдемара. Когда они поравнялись с автобусной остановкой, в паре метров от них резко притормозил матово-черный микроавтобус с тонированными стеклами. Машина включила аварийку, задние двери распахнулись, и оттуда выскочили трое здоровых мужиков в черном. Пока Лиза растеряно озиралась по сторонам, двое ловко сгребли упирающегося Юру, сдернули с него рюкзак, заломили ему руки и деловито принялись запихивать в минивэн, что-то быстро и зло говоря на латышском. Лиза не смогла разобрать ни слова. Третий невозмутимо стоял рядом – контролировал обстановку, окидывая взглядом окрестности.

Потом все трое забрались вслед за Рюминым внутрь и захлопнули за собой дверцы. Минивэн рванул с места, подрезав подходящий к остановке автобус, и скрылся за поворотом.

«Так не бывает! Мы же не в кино американском! – Лиза ошалело вглядывалась вдаль. – Номера! Надо запомнить номера!»

Номеров не было. Она беспомощно посмотрела по сторонам. Прохожие, оказавшиеся свидетелями, застыли с тревожно-ошарашенными лицами. Немая сцена длилась недолго. Первым пришел в себя седой, с усами щеточкой, мужчина в белой рубахе с латышским орнаментом, полотняных штанах и шлепанцах:

– Совсем озверели… Хватают прямо на улице… Европа, блин.

Лиза посмотрела с надеждой:

– Кто? Кто хватает?!

Вопрос повис в воздухе – мужчина махнул рукой, зло плюнул и пошел прочь.

– Надо звонить в полицию! – последовал совет от толстого и румяного парня в панаме.

Его поддержали:

– Скорее звоните! В полиции разберутся!

Елизавета всхлипнула, достала телефон и уставилась на экран, силясь вспомнить номер экстренного вызова.

– Один, один, ноль, – благожелательно подсказала какая-то складчатая дама.

Лиза набрала. Ей ответили почти сразу. Путая от волнения латышские слова, она представилась и попыталась как можно точнее описать произошедшее. Ее вежливо выслушали, спросили, как в случае чего с ней можно связаться, и заверили: «Ожидайте. Вам сообщат».

Лиза была ошарашена, но ее натура требовала хоть каких-то действий. Сначала она побежала по Валдемар в том же направлении, куда поехал черный минивэн, потом зачем-то повернула обратно в Старый город. Вскоре ноги ее заныли, закололо в боку, но страх в голове ослабил хватку. Она в изнеможении плюхнулась за столик летнего кафе и заказала колу. Сделав пару глотков, Лиза обмякла и немного пришла в себя. Надо было срочно действовать, но действовать осмысленно. Она открыла Юрину страницу в Фейсбуке, нашла среди его френдов всю даугавпилсскую компанию, включая неприятного депутата Виктора и написала: «Юру похитили в Риге час назад. У меня на глазах. В полиции обещали ответить, но пока молчат. Кто может помочь?» Никого из них в сети не было. За три минуты она раз десять обновляла мессенджер, но ее сообщения оставались непрочитанными, а запросы на переписку – неподтвержденными. Хорошо было бы сообщить Юриным родителям, но найти их аккаунты ей не удалось.

Пока Фейсбук молчал, она на всякий случай пролистала новостные сайты: Delfi.lv, Mixnews.lv, Tvnet.lv. Нигде похищение журналиста Рюмина не упоминалось. Она вернулась к Фейсбуку – и там тихо.

«Как котиков лайкать, так все на месте, а если что-то серьезное – никого в сети нет!» – зло подумала Лиза.

Она пошевелила затекшими ногами в серых от пыли кедах и заказала кофе. Надо было как-то сдвинуться с мертвой точки, и Лиза решила еще раз позвонить в полицию – вдруг за последний час что-то прояснилось. В любом случае ее показания должны были записать… Или, что даже вернее, на место происшествия должен был поехать наряд, а ей следовало его дождаться и дать показания «под протокол» – здесь или в участке… Однако в реальности полицию подробности почему-то совсем не интересовали.

Ее тревога за Юру стала невыносимой, и она решительно взялась за телефон:

– Алло, здравствуйте! Я вам звонила час назад… Это Элизабете Сперанска… по поводу похищения журналиста из Даугавпилса Юрийса Рюминса… На Валдемара… Объясните, почему со мной никто не связался? Вас не интересуют мои показания? Человека украли на глазах у всей Риги!

– Минуту… Подождите, пожалуйста… Сейчас уточню… Оставайтесь на линии.

Пришлось ждать не минуту – гораздо дольше. Телефон почти разрядился, и, когда полицейская дама вернулась к разговору, Лиза была готова орать от злости и страха. Собеседница же, напротив, была спокойна и вежлива:

– Спасибо, что дождались. К сожалению, на данный момент никакой официальной информацией мы не располагаем. Номер вашего мобильного телефона и адрес были записаны во время вашего первого обращения. Если понадобятся дополнительные сведения, с вами свяжутся.

Этот бессмысленный разговор ничего не прояснил.

Будь она сейчас в Петербурге, позвонила бы папе, и тот немедленно вспомнил бы какого-нибудь одноклассника, бывшего соседа, брата жены сослуживца или еще кого-нибудь, способного ей помочь. А здесь… Даже дедушки здесь больше нет… От этой мысли на ресницах тут же повисли маленькие злые слезы. Лиза шумно высморкалась в салфетку и вспомнила про Упениекса. Как же она раньше не подумала о нем? Профессор – человек публичный, уважаемый, одно время даже был депутатом сейма.

Она набрала номер. Пятипроцентный заряд батарейки не располагал к долгим разговорам, но Рига – город маленький, в конце концов, она приедет куда нужно, только бы он ответил, только бы ответил!

– Здравствуйте, господин Упениекс! Это Элизабете Сперанска… внучка Германа Медемса. Простите, что я вас опять беспокою…

– Здравствуйте, моя дорогая! Ну, как ваши исторические изыскания?

– Изыскания? А, да… Ничего конкретного пока… У меня к вам просьба… – быстро начала Лиза, но осеклась: все что она сейчас скажет – это же полная дикость, вдруг профессор и слушать не станет… – Не могли бы вы меня принять сегодня? Это личный разговор… Не хотелось бы по телефону…

«Который вот-вот вырубится», – закончила она про себя.

– Если хотите, можете подойти ко мне на кафедру. Я сегодня здесь весь день. Когда вам удобно?

– А если через двадцать минут?

– Пожалуйста!

– Спасибо! Большое спасибо!

«Какой все-таки чудесный человек!» – Лиза вылетела из кафе и понеслась на Райниса, 19. После предыдущей пробежки она, конечно, потеряла в скорости, но в двадцать минут уложилась. Домчавшись до университета, она чинно, чтобы успокоить дыхание, поднялась по широкой лестнице на третий этаж и тут же, в коридоре, столкнулась с Упениексом – даже не успела привести в порядок прическу. Он тепло улыбнулся и вежливо пожал ее вспотевшую ладонь.

– Прошу, вот мой кабинет. А через дверь, кстати, был кабинет вашего деда. Светлая память.

Профессор пропустил Елизавету вперед и галантно указал ей на кожаный диван у окна. Сам уселся рядом.

– Итак, что случилось?

Пришлось начать с поездки в Даугавпилс, иначе никак.

Лиза очень волновалась, очень старалась быть убедительной. В результате получилась эпическая повесть о том, как молодой талантливый журналист и историк, отринув все дела, решительно бросился на помощь незнакомому человеку – иностранке из Петербурга, а после того как возможности Даугавпилса были исчерпаны, отважный юноша, превозмогая препятствия, поехал за ней в Ригу, чтобы быть полезным Лизе и здесь. И вдруг в столице его похищают прямо у нее на глазах! Полицейские на вопросы не отвечают, и она подозревает, что следствие ведется не должным образом, если вообще ведется. Будь жив дедушка, он бы знал, что делать. По крайней мере, он сумел бы узнать, что случилось с ее знакомым. А теперь ее единственная надежда – это он, профессор Упениекс, которому, разумеется, никто не посмеет отказать в правдивой информации.

Профессор слушал, постепенно мрачнея. Его лицо сделалось одновременно злым и озабоченным.

– Где, напомните, работает ваш приятель? – произнес он после некоторой паузы.

– В газете «Сегодня». Это самое популярное в Латвии издание на русском языке, – зачем-то прибавила Лиза, хоть было совершенно ясно, что в местных СМИ Упениекс разбирается лучше петербургских студенток. – А еще в этом… «Русском союзе»… Нет, в «Русской общине Латвии». Но там, насколько я понимаю, он просто волонтер.

– М-да… – вздохнул профессор и посмотрел на нее с какой-то брезгливой жалостью, почти так же, как вчера Фишман. – Только не подумайте, что я вас осуждаю. Упаси бог. Конечно, вы не могли знать! Откуда? Где вы могли бы услышать об этих «русских союзах»? Уж конечно, не в доме вашего дедушки. Мне бы предупредить вас… Но я и предположить не мог…

– О чем предупредить? – пробормотала Лиза. – Я не понимаю…

– Дорогая моя! Я обязан предостеречь… как друг Германа… Ваша судьба мне небезразлична… Что вы знаете про этот «Русский союз Латвии»?

– Честно говоря, ничего… – Она недоумевающе посмотрела на собеседника. – Я их видела – смешные такие старички, какие-то персонажи из советского кино.

– Не все так безобидно, увы. Кроме старичков, чьи взгляды еще как-то можно оправдать преклонным возрастом и социалистическим прошлым, к этой организации прибилось множество всяких маргиналов, опасных людей, которые не хотят видеть Латвию свободной европейской державой. Эти люди отрицают все, что дорого нам, патриотам. Мало, что они не признают оккупацию, – они пытаются навязать нашей стране язык оккупантов! Это проходимцы, я бы даже сказал – враги, которые разрушают государство изнутри. И они не успокоятся, пока не устроят на нашей мирной балтийской земле новый Крым или Донбасс. Посмотрите, что творится на Украине!

Лиза энергично кивнула. Подобный сценарий в Латвии – страшный сон.

– Ради памяти моего уважаемого друга, – торжественно продолжил Упениекс, – я просто обязан предупредить вас о последствиях общения с членами этого так называемого «Русского союза». Если вы окажетесь под подозрением… Ведь вы – по крайней мере, пока – гражданка России… Наш МИД может занести вас в черный список, если там решат, что вы поддерживаете антигосударственные объединения. Границу закрывают и для политиков, и для деятелей искусств, и для известных журналистов – и вы, если что, мгновенно окажитесь в стоп-листе.

– Я? За что? – пролепетала ошеломленная Лиза.

– Поймите, дорогая, Латвия – мирная маленькая страна. Мы лишь недавно завоевали свою независимость и не можем ею рисковать. Я буду чрезвычайно огорчен, если из-за какой-то нелепой случайности вы навсегда потеряете возможность приезжать сюда.

– Но я не собираюсь иметь дел ни с какими «русскими союзами», «русскими общинами» и тому подобными организациями! – Лиза тряхнула головой: «Что за глупости, какое это все имеет отношение к Юркиному похищению?» – У меня на глазах похитили человека! Моего… друга. Пожалуйста! Вы можете мне помочь?

– Я не думаю, что вашего знакомого журналиста похищали. Скорее всего, он, как принято у этих господ, проигнорировал повестку, и на этом основании был задержан сотрудниками Службы государственной безопасности в рамках оперативных мероприятий.

– Задержан?! Его скрутили и запихнули в машину без номеров!

– Естественно. Это особое подразделение, с особыми полномочиями. К тому же у нас не какая-нибудь Колумбия или Чечня – у нас людей на улицах среди бела дня не воруют!

– И что мне теперь делать? – вопрос был риторическим.

У Лизы голова шла кругом от таких «объяснений». Нельзя сказать, чтобы она совершенно не поверила в версию о спецслужбе, однако Рюмин, по ее представлениям, никак не тянул на государственного преступника. Пока Упениекс говорил о полиции безопасности, она вспомнила, что Юра призывал приковываться цепями в защиту каких-то русских школ, но было не похоже, чтобы он уже делал это раньше. Мало ли, что парни болтают…

– Как что? Просто забудьте об этой истории. В юности у всех бывают, так сказать, неловкие знакомства. Уверен, на вас этот глупый случай никак не отразится. И не сомневайтесь: жизни и здоровью господина журналиста ничто не угрожает. Не волнуйтесь, поезжайте домой, отдохните. Кланяйтесь от меня Инте.

– Да. Спасибо. Хорошо.

Лиза послушно, словно лунатик, встала с дивана. Профессор пожал ей руку и похлопал по плечу:

– Очень рад, что оказался полезен. Если понадобится помощь в исследованиях по Мелдерису, помните: я всегда к вашим услугам.

– Конечно. Еще раз спасибо. До свидания.

Она вышла за порог кабинета совершенно потерянной. Следовать совету Упениекса Лиза не собиралась, но стоило осмыслить эти новые вводные.

Сейчас, вспоминая подробности задержания, она почти согласилась с тем, что те дядьки в черном не были похожи на бандитов: они действовали профессионально, быстро, не обращали внимания на свидетелей. То есть, скорее всего, Юра жив-здоров, что уже хорошо. Оставался важный вопрос: что мог учинить ее новый приятель, чтобы в его честь устроили эти маски-шоу? Представить застенчивого и наивного Рюмина в роли латвийского Че Гевары она не могла.

Из университета Лиза переместилась в ближайшее кафе, где добросердечный официант разрешил ей воспользоваться своей зарядкой для телефона. Она ковырялась ложкой в чашке с капучино, пытаясь унять дрожь, и хмуро наблюдала за тем, как батарейка на экране всасывает в себя электричество. «А что, если позвонить в Даугавпилс? Номер председателя “Русского общества” же есть на визитке».

Лиза расплатилась и вышла наружу. После встречи с профессором разговаривать с этим сомнительным персонажем в присутствии даже случайных людей как-то не хотелось – еще подумают, что она с ними заодно…

– Дроботенко слушает, – густо забасил господин председатель.

– Здравствуйте. Это Елизавета Сперанская. Я к вам позавчера заходила… Я студентка из Петербурга, спрашивала про Мелдериса. Не помните?.. Дело в том, что сегодня в Риге на моих глазах Юру Рюмина… арестовали или похитили… Я не уверена. Его увезли какие-то люди в форме… Черный минивэн… Вы что-нибудь знаете?

Собеседник звонко кашлянул в трубку, у Лизы зазвенело в ухе.

– Забрали, значит… А я ведь говорил ему: сходи, не кривляйся! Но разве ж вы кого-нибудь слушаете!

– Кто забрал? – уточнила Лиза на всякий случай, хотя в ответе была почти уверена.

– Кто-кто? Известно кто. Полиция безопасности.

– Как же так… Что он сделал-то?!

Она почувствовала, что вот-вот заплачет.

– Да ничего особенного – на конференции выступил. Мы конференцию в Риге месяц назад проводили… По вопросу русских школ. Без экстремизма, конечно! Юрий там произнес речь. Я, честно говоря, ничего противоправного не услышал, но в полиции заинтересовались. Пригласили парня прийти – «для беседы». Он мне тогда сказал, что пока официальную повестку не пришлют, ноги его там не будет. Вот и довыпендривался!

– И что? Вы что-нибудь собираетесь делать?!

– Не надо кричать, девушка! Конечно, мы это так не оставим. Спасибо за сигнал. Завтра же подготовим официальное заявление, – веско пообещал Дроботенко. – «Русский союз Латвии», «Русская община Латвии», мы все считаем такое поведение полиции незаконным и не отвечающим интересам гражданского общества. Если, скажем, человек не скрывается и готов к диалогу, то нужно действовать в рамках протокола и не забывать про права человека. Вот примерно так и сформулируем.

Лиза даже поперхнулась от негодования.

– Значит, пока вы будете писать письма, Юра будет сидеть в тюрьме? Так?!

– Ничего с вашим Рюминым не случится! Подержат денек да отпустят. Сейчас главное – заявить официальный протест: зафиксировать, так сказать, нашу позицию по этому вопросу и дать принципиальную оценку действиям полиции…

Лиза оборвала разговор, не дослушав Дроботенко: «Мухомор проклятый! Только протоколы и может составлять, рептилоид!» Она чувствовала одновременно злость и усталость. Наверное, прав Упениекс: лучше всего ей поехать домой, какой смысл носиться по городу с телефоном наперевес? Она поймала такси, плюхнулась на заднее сиденье и всю дорогу до самой Иманты в мрачной задумчивости изучала засаленную велюровую спинку водительского кресла.

Инта встретила ее в коридоре. Лиза промямлила «добрый вечер» и «все хорошо», после чего скрылась в комнате, категорически отказавшись от чая. Не переоделась, не приняла душ: просто легла на диван, закрыла глаза и отключилась.

Когда Елизавета проснулась, было уже слегка за полночь. Первым делом она просмотрела новости. Наконец-то в Сети появилось что-то про Юру: «Активист штаба защиты русских школ задержан полицией безопасности» Она кликнула на заголовок. Представитель Службы государственной безопасности подтверждал, что корреспондент газеты «Сегодня» Юрийс Рюминс был задержан сотрудниками для дачи показаний. Подробности, естественно, не сообщались в интересах следствия.

Ниже шли бесконечные комментарии от защитников русских школ: «Остается открытым вопрос: Рюмина задержали как подозреваемого или как свидетеля? Второй вариант не исключен: бывали случаи, когда в полицию привозили людей только для того, чтобы вручить им повестки. Сегодня власть снова перешла все границы! Они все, похоже, нас просто боятся: от правящих националистических партий до оппозиционного “Согласия”. Рюмин известен как принципиальный, нефейковый активист и защитник русских школ. И это задержание, вне всякого сомнения, является жалкой местью властей за его вопросы премьеру на вчерашней пресс-конференции. Скорее всего, его отвезли в изолятор временного содержания в Чиекуркалнсе и будут там держать под арестом сколько получится – до сорока восьми часов. Если, конечно, не добьются в суде более долгого срока…»

Лиза зацепилась за эти «сорок восемь часов». Отпустят послезавтра Юру? Или все-таки нет?

«Ужасно, что такой парень контачит с этой ватой из РОЛа! Он же не клинический идиот, должен что-то понимать… Ладно бы был негражданином, не знал латышского… На фига ему этот скучный Совок? Экзотика?» – она никак не могла понять суть этого явления – когда умный, образованный молодой человек, который родился и вырос в свободной европейской стране, вдруг проникается замшелой идеей. Ищет острые ощущения? Искренне верит, что при Советах было лучше? А может быть, он и в самом деле маргинал, который, как сказал Упениекс, старается разрушить государство? Лиза представила себе Рюмина на баррикаде, с искаженным ненавистью лицом швыряющего коктейль Молотова, и хмыкнула: она ведь, в сущности, ничего о нем не знает.

Заглянув на кухню, она плюхнула молока в чашку с остатками вчерашнего кофе – споласкивать было лень – и сделала бутерброд. Затем нашла в холодильнике полплитки шоколада и съела всю.

«Не за что Юрку в полиции держать. Расспросят и отпустят, – успокаивала она себя. – Главное, чтобы он специально не нарывался…»

Лиза приняла душ и вернулась в постель. Несмотря на съеденный шоколад, было грустно и, как на зло, совершенно расхотелось спать. Она просмотрела Сеть – вдруг про Рюмина написали что-то еще, – потом отлайкала свеженькое в Инстаграме и даже принялась смотреть унылый сериал, который давно сватали ей родители. Заснуть удалось только к утру.

Встала Лиза около часа дня. Ее терзала совесть: вместо того чтобы утешать бедную вдову, она или дрыхнет, или носится неизвестно где…

– Инта, простите меня. Я вас совсем бросила. В дедушкином архиве нашлось столько важных документов, что мне захотелось их срочно проверить. Я просто боюсь, что в Петербурге некоторые вещи уточнить не удастся… Но сегодня никуда не пойду. Давайте, приготовлю что-нибудь к чаю? Хотите блинов?

Задобрить Инту блинами – отличная мысль. Кулинария не входила в число Лизиных талантов, но в блинах она была профи. Папа научил ее печь настоящие шедевры: полупрозрачные, в крошечную дырочку, они нравились всем, и старушка не была исключением.

Инта милостиво кивнула, и Лиза, вооружившись парой сковородок, принялась за дело.

Теста оставалось еще с четверть кастрюльки, когда зазвонил телефон. Девушка ответила, не обратив внимания на номер: блины требовали полной концентрации.

– Алло… Я слушаю…

– Привет!

Лиза чуть не выронила половник: это был его голос.

– Юра! Юрочка, это ты? Ты где?

– В Чиекуркалнсе. На «Седьмом небе», – бодро пошутил он. – Это изолятор временного содержания так называется.

– Ты снаружи или все еще внутри?

– Все в порядке. Меня отпустили. Прости, что так неловко получилось.

– С ума сошел извиняться?! Ты сейчас как? Дела есть?

– Кроме того, что на меня завели, больше никаких, – заверил он.

– Ужас как смешно. Ты можешь прямо сейчас поймать такси и приехать ко мне? Я блины жарю. Ты голодный?

– Я голодный. И еще грязный. Не уверен, что твои родственники будут в восторге…

– Здесь есть душ, и я готова поделиться футболкой. Приедешь? По-жа-луй-ста!

Она, конечно, была готова бросить Инту, блины, наплевать на обещание и немедленно рвануть навстречу Рюмину, но ей показалось, что пока он будет ждать ее, опять случится какая-нибудь неприятность – в такси точно безопаснее.

– Хорошо. Скинь адрес.

Лиза подпрыгнула от радости. Теперь оставалось договорится с Интой.

– Инта! Идите есть, а то остынут. Будет не так вкусно! – крикнула она.

Через минуту пожилая дама возникла в дверях.

– Зачем так кричать, дорогая? У меня со слухом прекрасно.

– Простите. Вы начинайте, а я пока допеку. Немного осталось.

Инта чинно уселась за стол, где уже стояла тарелка со стопкой блинов, поддела вилкой верхний и принялась аккуратно намазывать на него клубничный джем. Лиза исхитрилась, не прерывая процесс, налить ей чаю и доставить чашку на стол.

– Инта, у меня большущая просьба… Я понимаю, что дедушка… Что у нас траур… Но сейчас в Риге один мой знакомый… Из Даугавпилса. Юрий Рюмин. Он мне помог очень… У него неприятности… В общем, можно, он зайдет ненадолго? – последнюю фразу она выпалила уже скороговоркой.

Пожилая дама приподняла бровь и неодобрительно закачала головой.

– Это и твой дом. Конечно, можешь приглашать кого сочтешь нужным. – В ее тоне сквозила крайняя степень осуждения. – Надеюсь, твой гость не обидится на меня, если ты примешь его сама? Я сейчас не лучший собеседник.

Лиза сделала вид, что не заметила ее недовольство.

– Конечно не обидится!

Инта доела блин, больше брать не стала, сказала спасибо и тут же ушла к себе.

Лиза помчалась к воротам караулить такси. Ждать пришлось недолго – пяти минут не прошло, как подъехала машина, из которой выбрался помятый и небритый, но улыбающийся во весь рот Юрий. Лиза взвизгнула и повисла у него на шее.

Сейчас было самое время ее поцеловать, но он сутки не чистил зубы, не догадался даже жвачки купить – в общем, не решился. На мгновение он замер, не зная, куда девать руки, потом обхватил ее за талию, прижал, приподнял от земли и донес до крыльца. Стратегически это было даже, наверное, лучше, чем поцелуй: некоторые проявления мужской силы девчонкам всегда нравятся.

Лиза с порога отправила Рюмина в душ, а сама живо убрала на кухне блинный хаос и сварила кофе. Вскоре Юра, облаченный в самую большую из ее футболок, уже сидел за столом, на который Лиза выставила едва ли не все содержимое холодильника. Она устроилась напротив, обняв ладонями чашку с остывающим кофе, и с удовольствием смотрела, как он ест.

– Рассказывай!

– Да нечего особо рассказывать… Упаковали, погрузили в машину – это ты и сама видела. Отвезли в здание госбеза на Кришьяна Барона… Заявили, что раз я отказался прийти на допрос, им пришлось прибегнуть к таким мерам.

– Ты отказался? Почему?!

Юра завернул в блин пару кусков сыра, задумался на секунду и прибавил к ним несколько колбасных кружочков.

– Я, в принципе, не отказывался, – он умудрялся говорить и жевать одновременно. – Мне позвонили со скрытого номера – никаких цифр не высветилось… Какой-то мужик… Представился инспектором Булсом, предложил явиться в Службу государственной безопасности. Сказал, что хочет поговорить о моем выступлении на Вселатвийском родительском собрании. Ну вот скажи, чего бы это вдруг я должен был туда переться? А если это шутка? Ничего же официально не предъявили… А «поговорить» – просто детский сад какой-то. Может, я не хочу разговаривать? Короче, я сказал: «Присылайте мне официальную повестку». Думаешь, прислали? Да хрен! Какой-то человек из пэбэ заходил в редакцию «Сегодня» здесь, в Риге. Типа им как будто неизвестно, что я корреспондент по Латгалии и в Даугавпилсе живу.

– Ну не знаю… Я бы сходила. В конце концов, у вас нормальная полиция и правовое государство. Сам ведешь себя как ребенок. Хотя я не понимаю, как они вычислили, что мы будем проходить по Валдемара… Следили, что ли? И в лицо тебя знали. Ты, похоже, знаменитость. О чем хоть спрашивали?

– Да так… Хрень всякую. Вытащили протокол собрания и начали: «Что вы имели в виду, когда говорили то-то и то-то?» То есть раз к словам не смогли придраться, решили впаять мыслепреступление. Часа полтора мурыжили…

Все это звучало очень странно. Как будто Юрий говорил не про Латвию, а пересказывал «1984» Оруэлла. «Мыслепреступление»! Как можно поверить в такое? Лиза налила побольше молока в чашку с холодным кофе и не отрываясь выпила половину.

– То есть тебя спрашивали только об этом Вселатвийском собрании?

– Не только. Еще, оказывается, есть куча доносов на мой плакат «Каждому русофобу – по крепкому гробу!». Я его нес на демонстрации в защиту русских школ. А что? Нормальный лозунг… Я предложил следователю завести дела на тех, кто доносы прислал. Если приняли на свой счет, значит, признали, что они – русофобы. А ненависть по национальному признаку – это же преступление? Так? А еще меня спрашивали, какой смысл я вкладывал в лозунг. Я ответил, что, цитирую: «Это двустишие в образной форме отражает мое крайне негативное отношение к русофобии, которая является столь же гнусной разновидностью расизма, как и антисемитизм». По-моему, отличное объяснение. Настаивал, чтобы его внесли в протокол.

Лиза ехидно уточнила:

– И как? Внесли?

– Понятия не имею… – Юра в один глоток допил кофе и безмятежно откусил конфету. – Ничего, если я выйду покурю? В изоляторе теперь курить не разрешают. А раньше, говорят, можно было.

– Произвол! – засмеялась Лиза. – Сейчас найду тебе пепельницу.

Они вышли во двор. Рюмин деликатно встал под яблоней, подальше от окон, а Лиза уселась на каменную ступеньку крыльца, нагретую солнцем, и уткнулась подбородком в сдвинутые коленки.

– И что теперь? Поговорили и отпустили? Все?

– Не совсем… Я теперь в статусе подозреваемого. Организация массовых беспорядков… Но это ерунда – даже подписку о невыезде не взяли.

Лиза на всякий случай загуглила подходящую статью латвийских законов: «Организация массовых беспорядков, сопровождающихся погромами, разрушениями, поджогом, уничтожением имущества, или насилием в отношении лица, или сопротивлением представителям власти, наказывается лишением свободы на срок от трех до двенадцати лет».

– Ничего себе… И чем это тебе грозит?

– Да ничем не грозит, кроме потери времени. Такие дела – заведомо проигрышные для государства. Они годами тянутся. Конечно, придется на заседания ходить. Ну и на адвоката потратиться. А еще родители расстроятся… Ерунда! Не бери в голову.

– Действительно, подумаешь, дело завели! – саркастически фыркнула Лиза. – А после допроса что было?

– Дальше – ничего интересного. Отвезли в Чиекуркалнс, там изолятор этот – «Седьмое небо». Сфоткали, сняли отпечатки, обыскали. Телефон, шнурки и, конечно, сигареты отобрали. А кормили нормально, даже блинчики со сгущенкой были. Но курить нельзя. – Он с аппетитом затянулся. – В общем, говорю же: ничего страшного…

– Это кому как! – Лизу внезапно, как искра, пронзила злость, она соскочила с крыльца на дорожку. – Я, например, за тебя волновалась. Ты даже не представляешь как! – Она топнула ногой: – Кто мог знать, что самая большая проблема – без сигарет остаться?! Я сначала думала, что это мафия какая-нибудь. Что тебя будут родителям по частям присылать. А потом гадала, что же ты такое натворил, раз полицейские прямо на улице хватают…

Она все-таки расплакалась. Юра торопливо загасил сигарету в пепельнице, шагнул к Лизе, посмотрел ей в глаза и обнял, широко захватив руками спину и плечи:

– Бедная моя девочка. Прости, пожалуйста.

Лиза слегка запрокинула сбрызнутое слезами лицо, и они наконец-то поцеловались.

Глава 8

Герберт томился от бессонницы. Теплое молоко с каплей меда на ночь, ежевечерние прогулки по берегу Даугавы – ничего ее, проклятую, не брало. Он зло пнул ногой выбившееся из простыни шерстяное пахнущее псиной одеяло, и оно упало на дощатый пол. Мелдерис, поджав ноги, уселся на кровати. Закурил. Стена приятно холодила спину, глаза начали слипаться: «Неужели наконец посплю?» Раковина захлопнулась, он почти провалился в нежную мякоть сна, но память, словно устричный нож, просунулась между створок и вновь вскрыла раковину: пронзительные вопли горящих заживо, черный вонючий дым и жирные хлопья сажи, кружащиеся над зеваками, – каждый раз одно и то же. Стоит только остаться наедине с собой… А ведь когда он соглашался работать на Арайса, искренне полагал, что будет иметь дело только с техникой…

Штаб их подразделения занимал девятнадцатый дом по Валдемара. Гараж был тут же неподалеку. Расписавшись где положено, Герберт сразу отправился к машинам и до поздней ночи проверял, осматривал, помечал в блокноте, что требует немедленного ремонта, а с чем можно обождать.

Виктор сиял как медный грош, было видно, что он доволен – не ошибся с выбором. С полчаса ходил за Мелдерисом по пятам, любуясь его четкостью и обстоятельностью, а потом торжественно вручил ключи от гаража.

– Поздравляю, дорогой Герберт! Теперь вы не только член нашей команды, вы – мой заместитель по технической части. Закончите с осмотром – составьте бумагу на мое имя. Список того, что нужно: запчасти, инструменты, расходные материалы… Я постараюсь достать.

Тогда же он познакомился с другими «членами команды». В основном это были простые ребята с хуторов – грубые, необразованные, наивные, но (тут он был согласен с Арайсом) настоящие патриоты Латвии. Герберт чувствовал умиление, слушая их болтовню: «Ничего удивительного – все как всегда. Когда нужно спасать родину, цвет нации бездействует, боясь замарать руки, а эти парни, хоть звезд с неба и не хватают, но готовы взять в руки и винтовку, и лопату. Возможно, они не отличают Кришьяниса Валдемарса от Кришьяниса Баронса, но именно их крепкие руки удержат отчизну над пропастью!»

Впрочем, была в команде и кое-какая интеллигенция – из студентов, которые раньше состояли в запрещенной еще Ульманисом национал-радикальной организации «Гром и крест». С этими случалось приятно побеседовать – о величии белой расы, о борьбе с жидокоммунизмом, о справедливом порядке, который благодаря Гитлеру несомненно наконец установится и в Латвии, о том, какое важное для страны дело они совершают под началом Арайса. Тогда Мелдерис ни в чем еще не сомневался. Ему нравились эти разговоры. Нравилось думать, что их работа – миссия, что в ней есть неочевидное, и потому особенное благородство. Он и его сослуживцы приносили в жертву родине чувства, привязанности, идеалы, чтобы другие могли чистоплюйствовать. В общем, он был в полном ладу и с собой, и с миром.

Пока он чинил технику, Арайс набирал людей. Скоро подразделение уже состояло из двух батальонов по три роты в каждом – восемьсот человек. С оружием тоже был полный порядок: пулеметы, автоматы, винтовки, пистолеты. Что-то Виктор раздобыл у немцев, что-то осталось в наследство от уличных боев. Он вообще оказался очень неплохим организатором. За считанные дни Арайс собрал не просто команду, а безупречный механизм. Его двигателем был штаб, в который помимо Виктора входили двое его подручных: адвокат Харийс Лиепиньш – тот самый, о котором Герберт впервые услышал еще перед войной, в первом трактирном разговоре – и бывший железнодорожник Карлис Озолс. «Отдел кадров» возглавил Теодор Буманис – он вербовал новобранцев. Мелдерис с командиром отделения водителей Освальдом Элиньшем, поступившим под его начало, относились к хозяйственной части – вместе с бухгалтером Арнольдом Труцисом, счетоводом Янисом Вейшсом и начальником оружейного склада Якобом Ронисом.

Третьего июля Арайс впервые взял Герберта на операцию. До этого Мелдерис весьма смутно представлял себе, что именно им предстоит делать. Он знал, что евреев изолируют от прочего населения, что отныне они вне закона, но над подробностями не задумывался. Они с Виктором поехали в паккарде – черном, роскошном, конфискованном у какого-то учреждения. Мелдерис был не за рулем – сидел сзади рядом с начальником.

Рига еще толком не остыла от праздника и выглядела нарядной, хоть и слегка помятой, как подружка невесты утром после свадьбы. На многих домах висели трехполосные красно-белые флаги. Позже по приказу немецкого командования их сняли, везде водрузив свастику. Герберт понимал, что таковы правила, но все равно испытывал неприятное чувство – словно ребенок, лишившийся подарка. Но в тот день он смотрел из окна машины, и ему казалось, что в самом воздухе этих солнечных улиц разлита музыка: то ли «Боже, благослови Латвию», то ли «Хорст Вессель»…

Отряд разместился в девяти советских полуторках и пяти легковушках. Тогда даже формы у них еще не было – все в гражданском, только нарукавные повязки латвийских цветов указывали, что они «при исполнении». У Арайса имелся список фамилий и адресов – сознательные горожане помогли, никто из контингента не мог проскочить сквозь сеть.

У дома на улице Дунтес их уже ждали. Выбравшись из авто, Герберт увидел, как ребята выволакивают из подъезда троих чернявых. Евреи не сопротивлялись, но это не избавляло их от тычков и затрещин. Один упал, не удержавшись после увесистого пинка, и парни хмельно загоготали. К разбитому прежде носу прибавилась кровоточащая ссадина на лбу, мужчина прижал ее рукой, одновременно пытаясь подняться, но последовал новый удар ногой по ребрам, и жид растянулся на земле, словно раздавленная телегой лягушка. Это повысило градус веселья.

Мелдерис отвернулся – смотреть было неприятно. Однако командир с видимым удовольствием наблюдал за происходящим. Герберт пожал плечами – на его вкус, шутка была низкого сорта, но с другой стороны, где бы эти простые парни могли выучиться манерам?.. Двое других вознамерились помочь лежащему.

– Стоять! – осадил их Арайс.

Евреи тут же застыли. Тот, что был постарше, вдруг уставился на Виктора. Прищурился, затряс головой:

– Виктор?.. Простите, господин Арайс! Это я! Зелигман! Менке Зелигман! Узнаете? Помогите, умоляю вас! Я же никогда!.. Вы же знаете!

Видимо, они прежде были знакомы.

Арайс, однако, нимало не смутился. Он подступил к Зелигману почти вплотную, посмотрел в глаза и, продолжая улыбаться, точным движением мощно впечатал тому кулаком в челюсть. Зелигман, нелепо взмахнув руками, упал на спину.

– Увы. Не припоминаю.

В этот момент последний еврей, внимание к которому на время ослабло, резко оттолкнул опешивших парней и рванул вниз по улице. Мелдерис отметил, что бежал он неуклюже, по-женски – разбрасывал ноги в стороны, а руки прижимал к груди, словно держал в них ридикюль. На что надеялся этот дуралей? Где можно было здесь спрятаться?

Биркс неспешно поднял манлихер[12] и выстрелил вдогонку удалявшейся фигуре. Беглец взмахнул рукавами и упал ничком. Даже отсюда было видно, как расползается по его одежде кровавое пятно.

«Сам виноват. Зачем побежал?» – с укором подумал Мелдерис и еле заметно покачал головой. Герберт не видел смерть так близко уже больше двадцати лет, с самой Освободительной войны. В конце июня, пока немцы боролись с красными за Ригу, он сидел дома, даже к окну старался не подходить – берегся случайной пули или осколка. Он недовольно отвернулся, избегая смотреть на труп.

Из окрестных домов тоже выводили евреев. Издалека было видно, что карманы сослуживцев отвисают и топорщатся от всевозможного добра, которым они успели разжиться. По мнению героя-летчика, серебряные ложки или какая-нибудь позолоченная статуэтка, торчащая из куртки, выглядели не слишком достойно, но он запретил себе судить этих парней. В конце концов, евреи-коммунисты сами учили, что «грабить награбленное» справедливо. Пусть теперь на себе узнают, каково это.

Грузовики, плотно набитые задержанными, поехали на бульвар Аспазияс к полицейскому участку. Арайс застрял на Дунтес, пересчитывая деньги и руководя погрузкой самых ценных товаров из разграбленной еврейской лавки в «Паккард», так что, когда они с Гербертом наконец добрались до участка, евреев уже выгрузили, построили в нестройную шеренгу вдоль стены, а полуторки отъехали за новой партией.

Их было так много, этих евреев: старых, молодых, бедных, богатых… Большинство – бородатые и с пейсами, самые хитрые – уже бритые и стриженые. Некоторые лица казались смутно знакомыми, но общее для всех выражение страха и удивления стирало черты, не позволяя воспоминанию оформиться. Кроме того, Мелдерису трудно было сосредоточиться из-за шума и суматохи, которые превращали происходящее в череду жанровых сцен: словно кто-то задумал изобразить на одном полотне все пороки человечества. С молодых евреек срывали одежду, их утаскивали в камеры, насиловали по кругу. Некоторые весельчаки из команды заставляли отцов или мужей смотреть на эти надругательства.

Забавы становились все изобретательнее. Десяток парней из новобранцев (Герберт тогда еще знал по именам далеко не всех) собрали мужчин преклонных лет, велели накрыться талитами – молитвенными покрывалами, а потом танцевать, распевая советские песни.

– Ши-и-ирока-а-а страна моя родна-я-а-а… – Под дулами автоматов голоса звучали хрипло и жалко.

Старики нестройно кружили, возводя к небу костлявые руки, падали. Тогда их били сапогами или прикладами, понуждая вернуться в хоровод.

Биркс выбрал себе какого-то столетнего хасида, который, на взгляд Герберта, был совсем уж непригоден для веселья, и заставил его чистить бородой свои заляпанные кровью башмаки.

– Усердней старайся, жид! Об вашего же брата испачкался! – кричал он, радостно упиваясь властью.

Мелдерис чувствовал, как горлу поступает тошнота. Он пытался защититься от нее: «они заслужили!», но что-то мешало. Ему хотелось уйти. Прямо сейчас, ничего не объясняя, развернуться – и будь что будет. Однако чувство самосохранения не позволило. Куда бы он пошел? Теперь, когда по всей Европе прокатилась война, даже бежать стало некуда… Еще он подумал про Арайса. Если бы Виктор не поручился за него, лежать бы Герберту в общей яме на заднем дворе с теми комиссарами, с которыми делил камеру. Разве можно было предать его?! Это было бы самой настоящей подлостью…

Сейчас бы горячего чаю… Мелдерис встал, плеснул себе в кружку водки. Закусывать было нечем – и наплевать. Прежде он этого себе не позволял, а вот его парни с выпивкой не стеснялись. Взяли манеру каждую операцию отмечать так, что к ночи еле расползались. И в обычные дни от каждого из них разило с самого утра. Надо бы урезонить, только как?

Ему стало зябко. Герберт скрючился на кровати и с головой укрылся поднятым с пола одеялом. Память почему-то постоянно стремилась вернуть его в тот день, словно в кошмаре содержалась тайная притягательность. Он снова наблюдал, как куражатся сослуживцы, снова в ушах звучала фраза Арайса – та самая фраза, которая стала его личной точкой невозврата:

– Веселитесь, дружище? Пойдемте. Сейчас некогда отдыхать. Надо готовить развлечение посерьезней.

Разве мог он тогда предположить, что Виктор имеет в виду Большую хоральную синагогу?

Мелдерис знал это здание на перекрестке улиц Гоголя и Дзирнаву. Он даже бывал там как-то в начале тридцатых. Одна его пассия, любительница музыки, собралась послушать хор и кантора. Взяла его за компанию. Синагога славилась своими голосами – службу вели знаменитые певцы: Розовский, Ядловкер, Мандель и Фридлянд, поэтому туда ходили не только иудеи. Среди рижской интеллигенции заглянуть на еврейский праздник в Большую хоральную синагогу считалось хорошим тоном.

Они с Арайсом сожгли ее четвертого июля…

Все ценное забрали и перевезли в штаб еще накануне – прихватили даже бархатный парохет[13] с ковчега.

Тем утром Виктор как-то особенно суетился: то ярился по мелочам, то вдруг начинал смеяться, то говорил без умолку.

– Смотрите, парни! Чтобы никто ворон не считал у меня! Поджечь так, чтобы со всех сторон схватилось, но на соседей не перекинулось! Пожарные расчеты, конечно, будут, но и вы там не для красоты! Ну что, дадим огоньку? По машинам!

Погрузились. Поехали.

Оказавшись на месте, прежде всего расстреляли четверых раввинов – тех, кого смогли найти. Потом облили керосином нутро синагоги: деревянную отделку, мебель; высадили пару окон, чтобы лучше горело.

Тем временем стали подвозить евреев: литовских беженцев из Шяуляя, арестованных накануне, и своих, рижских, – сперва из ближайших домов, затем тех, кто жил в других районах. Герберту опять казалось, что некоторых людей он видел раньше. Он вглядывался в толпу, пока не признал профессора Минца, которого встречал однажды у Медемсов, – тот занимался с Магдой музыкой. Герберт тут же отвернулся, чтобы не столкнуться с ним взглядом.

Стоять без дела было неловко, и Мелдерис присоединился к одной из команд, отправлявшейся за новой партией контингента. Их полуторка остановилась во дворе пятиэтажного дома. Пока парни курили и возбужденно перебрасывались шуточками, из подъезда вышла крупная белесая старуха – чистопородная латышка. Остановилась, уткнула руки в обширные бока, заполнив собой остаток узкого двора, и громко спросила:

– День добрый. Вы к кому?

– К жидам, мать! Знаешь, в каких квартирах они живут? – выбрасывая окурок, сказал старший группы.

– Не знаю. Я не слежу, кто в какой церкви молится. – Она смотрела на него вызывающе презрительно.

– Не ври! – набычился старший.

– Ты на меня лапу-то не задирай. Мал еще тявкать. Я тебе небось в бабки гожусь! – Старуха величественно развернулась и уплыла обратно в дом, оглушительно хлопнув входной дверью.

Старший растеряно оглядел товарищей. Видно было, что такого ответа он никак не ожидал, поэтому только сплюнул:

– И без этой дуры управимся!

Действительно, другие жильцы охотно показали гостям нужные квартиры. Парни бодро взялись за работу: выламывали двери, врывались внутрь, волокли людей во двор. Всего в доме оказалось четыре семьи, но шум стоял такой, словно их было сорок: женщины плакали, дети истошно орали.

Потом команда разделилась: основная часть на грузовике отправилась на следующий адрес, а несколько человек, в том числе и Герберт, погнали пленников пешком к синагоге на Дзирнаву. День был теплый, солнечный. Вокруг синагоги столпилось порядком зевак, которые со злорадным интересом следили, как со всех сторон стекаются к ней цепочки евреев под надзором полицейских в латвийской форме. Что происходило в храмовом дворе, не видно было из-за высокого забора, но крики и плач выплескивались наружу. Потом от здания потянулся черный дым. Ветер рвал его, уносил к Даугаве вместе с дикими звериными криками запертых в горящей синагоге людей. Кто-то пытался выбраться через разбитые окна, ломился в двери. В этих стреляли. Никто не спасся, никому не удалось сбежать.

Странно, сейчас Мелдерис не был уверен, стрелял ли он вместе со всеми. В памяти оживали крики, дробящие барабанную перепонку, смрад горелого человечьего мяса, хлопья сажи, кружащиеся в воздухе, но начисто было стерто, казалось бы, очевидное: что происходило с ним лично во время этого апокалипсиса.

Иногда всплывали подробности: какая-то латышка, причитавшая «Господь всемогущий! Живьем детей жгут!»; кинооператор, ищущий выгодный ракурс; шлепки выстрелов, похожие на редкие аплодисменты… Откуда-то возник сторож Манес, тот, что расставлял в синагоге молитвенники. Много позже Герберту рассказывали, как сторож обернул себя покрывалом и сгорел, обнимая свитки Торы. Этот эпизод, о котором Мелдерис просто слышал краем уха, представал перед мысленным взором во всех подробностях, но на главный вопрос память не давала ответа: стрелял или нет?

Он махнул рукой и долил в кружку водки. Утром он опять будет мучиться головной болью. Зато теперь есть с кем поквитаться за эту тяжкую безысходность – поганый Левинс.

Этот тщедушный жалкий еврейчик стал в последнее время главной забавой Мелдериса. Два года назад Линда своим необъяснимым упрямством спровоцировала летчика на череду любовных глупостей, и вот наконец представился шанс расквитаться. Пусть он не вызвал у провинциальной дурочки нежных чувств, зато теперь она увидит разницу между ним и ее избранником. Герберт чувствовал, что стоит ему сломать Андрея, заставить, как многих прочих, пресмыкаться и клянчить, как женщина падет. Нет, он не хотел ее больше. Бывшая красавица отцвела, истрепалась, ее иссохшие прелести теперь его не возбуждали, но та ярость, с которой она отвергла его дружеское участие, возмутила Мелдериса. Он опять был унижен ею. Благородное намерение спасти Линду, а может, и ее никчемного муженька – Герберт сейчас был склонен видеть все это именно в таком свете, – намерение, которое, кстати, могло серьезно повредить его карьере и положению, осталось неоцененным. Другая бы ноги целовала от благодарности!

Про ноги – это не преувеличение. Прошлым летом Мелдерис спас одну… Мириам. Мириам Ландау. Сначала он прятал девицу в новом загородном доме, который получил по ходатайству Арайса, а потом сумел выправить ей аусвайс.

Он случайно наткнулся на эту двадцатилетнюю красотку, когда она, живописно изогнувшись, собирала мусор во дворе перед гаражом. Ее и еще нескольких миловидных евреек накануне доставили в штаб-квартиру. Обычно с такими сначала развлекались, а потом пускали в расход. Но Мириам повезло. В первый же день она попалась на глаза Герберту.

Он улыбнулся, вспоминая ее ломкую талию, тяжелые голубовато-белые груди, фиалковые глаза и кудри – темные, с медным отливом… А голос… Голос у нее был грудной, хрипловатый, от него моментально становились тесны брюки.

– Здравствуйте, господин Мелдерис! – она подняла голову, не выпуская из рук веник, и полусогнувшись заглянула ему в глаза.

Он улыбнулся нехитрому приему юной кокетки:

– Откуда ты меня знаешь?

– О, господин Мелдерис, да кто же вас не знает? Вы приходили к нам в гимназию, рассказывали о своем путешествии. Мы так вами восхищались. Полет в Африку – это же настоящий подвиг! У нас дома была книга с вашим автографом…

Она щебетала, а Герберт любовался ее свежестью и невольно представлял картины скорого будущего: изнасилуют по очереди, покуражатся вволю и отдадут кому-нибудь из парней, кто любит «погорячее» – запытать до смерти. В общем, за несколько минут разговора в нем созрело великодушное решение спасти глупышку.

Когда минут через десять он вернулся, Мириам, к счастью, все еще возилась с мусором. Убедившись, что никто из товарищей за ним не следит, он велел ей идти к воротам, не оглядываясь и ни о чем не спрашивая. Смышленая девица быстро засеменила вперед, опустив голову, а он пошел следом: то ли сопровождал, то ли конвоировал – как хочешь, так и понимай.

Он привел ее к себе на улицу Заубес. Эта квартира принадлежала прежде семье Зильберштейнов, а теперь – ему. Прежние жильцы, переселяясь к соседям на этаж ниже, взяли с собой только носильные вещи, так что с обстановкой был полный порядок. Очень уютно. Не то что здесь, в этих вшивых казематах! Зильберштейнам их добро в любом случае не пригодилось: супругов то ли застрелили, то ли отправили в гетто. Но их сына Наума Герберт спас. Даже нашел ему работу при команде Арайса – у себя в гараже. Парень был рукастый и внешне не походил на типичного еврея. В общем, никто особенно не интересовался расовой чистотой помощника механика.

Мелдерис видел благодарность Наума. Каждую минуту ее ощущал. И благодарность Мириам тоже. Днем она вела хозяйство, а ночами согревала его постель. У нее была милая привычка устраиваться на крошечной табуретке у его ног, смотреть снизу-вверх и, окунув щеку в его ладонь, целовать в запястье. Когда он спрашивал, как ей живется у него, Мириам была так убедительна: «Счастье, что вы взяли меня к себе! Вы добрый, смелый, благородный. Мой прекрасный рыцарь».

Девушка, казалось, искренне любила его. Пока они жили вместе, Мелдерис старался поступать так, чтобы не омрачить ее восторженное обожание: на операциях не усердствовал – позволял арестованным взять с собой необходимые вещи, случалось, нарочно отворачивался, давая возможность сбежать какой-нибудь отчаявшейся матери, прижимающей к себе выводок испуганных детей. Спасая малахольного Наума Зильберштейна, он, вообще-то, всерьез рисковал. Но оно того стоило: Мириам ночами пылала от радости. Можно подумать, что брат родной… К тому же риск Герберта всегда привлекал.

Он вдруг вспомнил, как ездили с ней вдвоем за чемоданом, который остался в квартире Блумбергов, где Ландау скрывались перед арестом. Там жил его сослуживец Балодис, но Мелдерис не осторожничал: мало того, что пришел с еврейкой, так и дальше не церемонился – ничего не объясняя, приказал немедленно вынести вещи. Хозяин не смел возражать, только суетился и пытался угостить чаем. Мириам отпускала шепотом иронические замечания, а Герберт, улыбаясь, чувствовал, как ее теплый хриплый голос словно течет под его кожей…

Решение отправить девушку в гетто непросто, ох непросто ему далось. Выхода, правда, другого не было – кто угодно в любой момент мог донести. Двадцать пятого октября – как раз закончили строить забор вокруг двенадцати кварталов Московского форштадта, где разместили рижских евреев, тридцать тысяч, всех, кто дожил, – да, двадцать пятого октября он лично отвез туда Мириам. Ворота захлопнулась. Гетто охраняла вспомогательная полиция: поддерживать связь значило напрашиваться на неприятности.

Но Мелдерис не бросил в грязь этот нежный цветок! Во-первых, поселил ее в доме Макса Штейна, знакомого члена юденрата. Во-вторых, договорился, чтобы на тяжелые работы ее не отправляли. А когда узнал, что гетто будут ликвидировать, сумел выкрасть девушку – вывез в багажнике своего «Форда-Вайрогса». Сутки прятал в квартире на Заубес, а после переправил в новый загородный дом под Букайши, который купил незадолго до этого. Скоро Мириам Ландау стала Марой Мурниеце, природной латышкой, уважаемой служащей почтового отделения в Марупе. Герберт с привычной нежностью подумал, что у нее все хорошо. Такая славная девочка, даром что еврейка.

Еврейка – не еврейка… Расовая теория оказалась не универсальна: попадались исключения, как в одну, так и в другую сторону. Линда, например, ожидовилась, невзирая на чистоту крови. Впрочем, она еще поймет, какую глупую ошибку совершила.

Мелдерису нравилось испытывать Андрея на прочность. Он взял в привычку хотя бы раз в день определять Левинсу «курс гимнастических упражнений». Лучшее время для этого – когда заключенные возвращались в гетто после работы.

На площадь перед бараками Герберту выносили видавший виды венский стул.

– Лечь! Встать! Лечь! Встать! Быстрее! – командовал Герберт.

Изможденное, отечное, с лиловыми кругами вокруг глаз, лицо Андрея багровело, но он повиновался командам. Потом, когда сил подняться уже не оставалось, он замирал на корточках. Тогда Мелдерис приказывал подчиненным бить его, и тот застывал, нелепо подтянув колени к животу, словно дохлый птенец. Иногда сразу позволял мадам Левиной оттащить мужа в барак, иногда нет. И те минуты, когда Андрей валялся на земле, скорчившись в ожидании своей судьбы, были, пожалуй, самыми сладкими.

Кроме того, Герберт лично следил, чтобы Левинс всегда участвовал в тех развлечениях, которые надзиратели устраивали себе время от времени. Служба здесь была грязной, тяжелой, и он не осуждал парней за желание повеселиться. На днях, например, отобрали десяток заключенных покрепче и велели им бегать по кругу. Чтобы евреи двигались быстрее, их подгоняли ударами палок. Затем охранники, утомившись, затеяли гладиаторские бои: бегунов разделили на две команды, которые сначала сражались друг с другом на палках, а потом и на лопатах. Пара человек отправилась к праотцам, но Андрей выжил, даже на работу вышел на следующий день – словно в рубашке родился…

В окно неумолимо вползал рассвет. Мелдерис протер глаза, поскреб шелушащиеся щеки. В попытках уснуть больше не было смысла: до подъема оставался час с небольшим. Он ополоснул лицо водой, оделся и вышел во двор. Биркса он тоже поднял – нечего дрыхнуть, когда начальство не спит. Велел привести Левинса. Ему не хотелось ничего объяснять даже себе самому: мир был несправедлив и гадок, в висках стучала бессонная ночь – кто-то должен был за это ответить.

Биркс пристроил Андрея на плотницкие козлы, стоявшие во дворе, и пару раз рассек палкой воздух. Герберт кивнул, и на тощую грязную спину посыпались удары, ритмичные, неторопливые, как щелчки метронома. Его помощник знал дело. Левинс зажал в зубах рукав рубахи и негромко мычал. Мигрень отступала, сердце бывшего летчика забилось спокойнее, ровнее, словно именно такой справедливости он и искал.

Неожиданно резкий женский крик зазвенел в ушах, словно разбитое стекло:

– Господин Мелдерис! За что?! – Со стороны женских бараков к ним бежала Линда – растрепанная, полуодетая. – Пожалуйста! Что совершил мой муж? Почему вы его наказываете?

Боль вернулась. Ему пришлось даже закрыть ненадолго глаза, чтобы справится с ней. Биркс прервал экзекуцию и выжидательно уставился на начальника. Герберт взял себя в руки, разлепил веки и холодно посмотрел на Линду:

– Господин Левинс, сударыня, закоренелый, нераскаявшийся большевик. А я ненавижу коммунистов. Такие, как он – воры и подонки, – всего за год причинили столько зла Латвии, сколько другим врагам не удавалась за десятки лет… Продолжайте, Биркс! А вы, мадам, лучше не приближайтесь, иначе я что-нибудь прострелю вашему супругу.

Мелдерис вынул из кобуры парабеллум. Линда остановилась, только едва заметно перетаптывалась с ноги на ногу, как застенчивый ребенок. Он снова почувствовал жалость.

– Но Андрей не делал никому зла… – Она говорила тихо, пытаясь сдержать слезы.

– Ошибаетесь, госпожа Левина. Я лично видел, что творили эти мерзавцы в Риге. Они отняли у честных граждан земли, фабрики, банки, магазины. Даже мелких лавочников не обошли вниманием. Вселились в наши квартиры и дома. Приходили к хозяевам с ордерами – попробуй не пусти такого «гостя». Грязь и свинство! Из библиотек и книжных магазинов изъяли неугодную литературу… Повсюду напихали своих Лениных и Сталинов… Но и этого им было мало! На бога замахнулись, нелюди!

Он разгорячился, начал расхаживать взад-вперед. Он хотел объяснить, убедить ее.

– До прихода большевиков я не подозревал, что все то, к чему мы привыкли, что считали обычным, является роскошью. Хорошее вино, свежая и вкусная еда – все это пропало мгновенно, сменилось советской нищетой. Они сожрали наши простые радости, слово саранча: выпили все вина, слопали все окорока, колбасы, пирожные и шоколад… Эти голодранцы кричали о мировой революции, а сами насиловали Латвию, мучили ее. И ваш муж был в их числе. Почему же он не должен отвечать за эти бесчинства?

Линда его не слушала. Она смотрела мимо Мелдериса, тяжело, по-рыбьи дыша открытым ртом. Слезы расчистили на ее лице две светлые полоски. Андрей с каждым ударом хрипел все тише – похоже, был готов потерять сознание. Герберт махнул рукой – бесполезно что-то объяснять этой женщине.

– Все, Биркс, достаточно. Пусть забирает своего драгоценного.

Он брезгливо передернул плечами, убрал пистолет и зашагал прочь. Линда бросилась к Андрею. Ее лицо – страшное, безумное, с черной воющей щелью вместо рта – напоминало Смерть с гравюры Доре. Биркс ради забавы качнулся женщине наперерез, преграждая путь. Но вместо того чтобы остановиться, она рыча набросилась на охранника. Ничего подобного он, конечно, не ожидал, но рефлексы не подвели: один точный удар – и чокнутая баба оказалась на земле. Мелдерис обернулся на шум и увидел, что Линда лежит рядом с козлами, привалившись головой к одной из ножек, а рассвирепевший Биркс бьет ее сапогами по ребрам.

– Стоять! Отставить! – заорал Герберт.

Он подбежал к месту экзекуции. То, что Линда мертва, Мелдерис понял сразу, но все же пощупал ее шею в надежде обнаружить биение пульса. Он как будто не осознавал произошедшее, был оглушен, растерян, пуст.

«Как же так?! – по-детски вопрошал он мироздание. – Как могло случиться, что она умерла? Как глупо! Как бессмысленно!»

Самое обидное, что Герберт про себя уже решил спасти Левинсов. Сначала, конечно, проучить как следует этого зарвавшегося коммунистика, но потом перевести их с Линдой в Ригу, где условия были много лучше, чем здесь, в Даугавпилсе. Теперь уже не проявить великодушия и благородства… Он не сдержался: врезал Бирксу в челюсть, потом – под дых. Взглянул на Андрея, который без сознания обмяк на козлах, но еще дышал. Мелдерис еле сдерживался, чтобы не начать избивать обоих: идиота-помощника и слизняка-Левинса, из-за которого Линда оказалась здесь. Он вырвал из рук ошарашенного Биркса палку и несколько раз с такой яростью ударил ею о перекрестье козел, что она сломалась. Один из обломков со звоном отскочил в сторону, второй Герберт отбросил и, ни слова не говоря, ушел к себе.

Он три дня пил, почти не спал, мочился в окно. Никто из подчиненных раньше не видел его таким, а значит, никто не понимал, как в этой ситуации действовать. Сквозь пьяную муть Мелдерис слышал, как его люди переговариваются под дверью. Пару раз они заходили к нему за распоряжениями, но отправлялись к чертовой матери или еще дальше.

Дело было не только в Линде. Ее смерть стала последней каплей на весах его самообольщения. С какого-то момента все в жизни Мелдериса пошло не так.

Он был разочарован: немецкая власть оказалась не лучше советской. Если не хуже. Латвия под нацистами не стала свободной. Новые хозяева, в отличие от старых, даже не делали вид, что озабочены судьбой его отечества. Его страны даже формально больше не существовало: округ Леттланд теперь был всего лишь одной из административно-территориальных единиц рейхскомиссариата «Остланд». Снова переименовывались улицы: не осталось ни героя Лачплесиса, ни поэта Райниса – их сменили имена каких-то пафосных германцев. Главным языком стал немецкий. В какой-то момент исчезли все красно-белые флаги, перестал звучать латышский гимн. Медовый месяц Латвии с оккупационными властями закончился. Герберт давно чувствовал горечь пепла обманутых надежд. Оставалось только пить. И он пил – сутки, другие, третьи – какая разница?

«Вот он – новый виток истории: немцы – бароны, а латышей – в крепостные…»

Еще одна подножка судьбы – Арайс со всей очевидностью оказался не тем человеком, за которого принимал его Мелдерис. Облик благородного спасителя изрядно выцвел за последний год. Виктор – веселый, восторженный простоватый парень, который, как говорят американцы, «сам себя сделал», сменил кожу. Как будто, сняв красно-белую повязку с рукава, он отрекся и от любви к родине. Теперь он служил за свой интерес: лебезил перед немцами да набивал карманы. Труцис, их бухгалтер, с которым Герберт довольно коротко сошелся, много раз намекал, что Виктор освобождает арестованных за взятки. Мелдерис вначале отказывался верить, чуть в драку не лез, а теперь ясно видел, что обманывался. Потому что хотел обманываться. Что же выходит? Он сам на деле был слепым наивным дураком?

Последнее время Герберт часто врал себе – как ребенок сахаром, кормился надеждами. Сперва вообразил, что будет заниматься только техникой, а от операций подразделения сможет держаться подальше. Но когда команда отправлялась на задание, он ехал вместе со всеми – не скучал в гараже. Это выходило как бы помимо его воли, само собой. Судьба не давала ему выбирать: «шмайссер» в руки – и вперед, чистить Ригу от жидов. И он чистил: ловил, стрелял, жег… Пока не оказался здесь, в Даугавпилсе, в этом поганом бараке, с поганой водкой на столе и волчьей тоской в груди.

Он то выл, то тихо плакал, сморкаясь в простыню, то вдруг вскипал пьяным гневом: швырял в стены и дверь всем, что попадалось под руку. Линды больше не было, а значит, не с кем быть благородным, никому не нужна его смелость. Бедная маленькая простушка… Что она видела в жизни, кроме родительского хутора и подносов в «Авотиньше»? Муж задурил ей голову бреднями про коммунистический рай, облапошил, как у них, у жидов, водится. Это он ее убил, а не Биркс! Биркс – что? Просто тупое орудие, случайная пешка на доске. Не на нем вина, а на мерзавце Левинсе!

Ненависть обдала его горячей волной, взбодрила. Мелдерис неожиданно протрезвел. Он вдруг понял: жизнь его дала трещину в тот момент, когда в ней появился Андрей. Этот человек стал песчинкой, которая попала в отлаженный механизм и вызвала в нем сбой. Молодой еврей, при всей его кажущейся незначительности, оказался Давидом, который встал на пути Голиафа.

Герберт испытал странное облегчение. Мысли стали ясными, четкими. После трехдневного запоя тело не слушалось, заполошно колотилось сердце, да и выглядел он не лучшим образом: одутловатое лицо с мешками под глазами и черно-седой щетиной на щеках и подбородке. Но это были пустяки. Главное, что смятение и страх, так долго изнурявшие его, лишавшие его сна и способности здраво мыслить, наконец исчезли.

Мелдерис выглянул в окно. Неподалеку ошивался Купровскис.

«А ведь беспокоятся… Вон, даже дежурство установили», – он улыбнулся, рассматривая парня, который заметил его появление и застыл с тревожным выражением на лице – видно, пытался разобрать, в каком состоянии начальство.

– Вольно, Томс! Как у нас дела? Без эксцессов?

– Господин капитан! Все нормально. А как вы… Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, – Герберт улыбнулся. – Я в порядке. Пришли кого-нибудь, чтобы там, – он махнул рукой вглубь комнаты, – убрали.

Герберт закрыл окно и, прихватив полотенце, направился к берегу Даугавы – купаться. Нужно было немедленно смыть с себя грязь и тоску. Спускаясь по склону к деревянным мосткам, он чувствовал недовольство собой – не вовремя размяк. До первого мая – даты ликвидации гетто – оставались сущие пустяки. Немецкое командование не погладит по голове, если сорвать сроки.

Мелдерис больше не раскисал. Один раз только закололо сердце, когда распорядился найти родственников Линды, чтобы они могли похоронить тело. Андрея он с тех пор не трогал. Конечно, Герберт ничего не забыл, но Левинс и так скоро исчезнет вместе с этим мерзким местом.

«Чертовы колбасники, – думал он в приступах раздражения. – Всю грязную работу привыкли чужими руками делать… Почему мы должны работать мясниками, в то время как они берегут свои нервы? Где их хваленые газовые камеры? Где немецкая техника?»

Герберт не раз слышал, как Табберт рассуждал об эффективности, с какой в Германии умерщвляют неполноценный расовый элемент. Но здесь, в Латвии, почему-то приходилось все делать по старинке. Видимо, и латыши были для немцев не первым сортом…

Его негодование вскипало не на пустом месте: расстрелы в Румбульском лесу были едва ли не худшим кошмаром, чем сожженная синагога. Когда горела Большая хоральная – и потом другие: на улице Виляну, на Стабу, – ему все-таки удавалось как-то приспособиться, оградить себя от нравственных терзаний. Он смотрел на происходящее как на стихийное бедствие, только вместо Природы ответственность за пожары ложилась на Историю. Он в этом театре был скорее зрителем, чем действующим лицом. В румбульской гекатомбе все было иначе: он сам нажимал на спусковой крючок. Очень много раз. Так много, что мышцы предплечья несколько дней давали о себе знать, а в ушах звенело и грохотало еще целую неделю. Даже на войне Мелдерис не видел столько убитых людей разом…

Тогда, в ноябре сорок первого, «фаза Шталекера» сменилась «фазой Еккельна» – обергруппенфюрер[14] СС Фридрих Еккельн, который уже зарекомендовал себя на Украине, приехал решать еврейский вопрос и в Латвии.

Конечно, Мелдерис был о нем наслышан. Поэтому, когда вместо воина появился бухгалтер, почувствовал некоторое разочарование: щуплый, невысокий, с мелкими чертами лица и редеющими зачесанными назад волосами, сквозь которые просвечивала лысина. Впрочем, внешность оказалась обманчива: Еккельн не зря носил черный мундир с дубовыми листьями и рунами в петлицах:

– Позвольте вам напомнить, господа, что скопление евреев – это всегда источник заразы. Ваше гетто – просто какой-то чирей на заднице! Рейхсфюрер[15] поручил мне полностью закрыть еврейский вопрос. А ваши бессистемные чистки никак не решают эту задачу. Мне докладывали, что акции, которые проходили в Бикерниекском лесу, сопровождались пьяными оргиями. Это совершенно недопустимо: меткость падает, расход патронов растет… В общем, медленно и неэффективно, господа. Медленно и неэффективно!

Обергруппенфюрер сжал серые губы в одну жесткую линию, и каждый из присутствующих хребтом почуял, что лучше не проверять, как новый начальник поступает с теми, кто не отдается работе целиком.

Еккельн от себя требовал не меньше, чем от подчиненных. Он, изучив местность, выбрал местом проведения утилизации лесистый пригорок, расположенный рядом с железнодорожной станцией Румбула – дремучая глушь километрах в десяти к юго-востоку от Риги. Загодя туда были отправлены триста пленных солдат, которые вырыли шесть огромных рвов. Операция началась 29 ноября. Зондеркоманды вошли в гетто в сумерках. Вечер – это был разумный выбор: евреи никак не ожидали и, конечно, не сопротивлялись.

Мелдерис лично руководил одним из отрядов. К тому моменту он уже выслужил доверие, репутацию и не зависел от Арайса – подчинялся напрямую штурмбаннфюреру[16] Ланге. Сначала все шло как обычно: объявили о «переводе в другой лагерь на более легкую работу», вламывались в дома, выводили наружу их обитателей – дети вопили, женщины плакали. Некоторые евреи лезли с разговорами, пытались выяснить, что происходит. Этих просто пристреливали на месте, чтобы не отвлекали. Сам Герберт не приветствовал излишнюю жестокость, но его парни вошли в раж. Он видел, как Биркс за волосы волок по мостовой визжащую девицу, как Андреевс выстрелил в лицо старухе, пытавшейся защитить дочь, как Кучинскис, схватив пищащего младенца, сначала размозжил его головку о столб, а потом прикладом забил мать, чтобы не голосила.

Герберт старался не отвлекаться на частности. Операцию важно было не затягивать.

– Стройте в шеренгу! Ведите к воротам! – Он сорвал голос, перекрикивая шум.

Евреев построили и погнали к выходу. У ворот, прямо под надписью «Предоставляются евреи за вознаграждение, в том числе и для работ на вермахт», ждали грузовики и большие синие автобусы. В них загрузили немощных, а здоровых отправили в Румбулу пешком.

Герберт решил сопровождать пеших, чтобы лично контролировать движение колонны. И правильно: через пару километров женщины и дети начали ломать строй, отставать, а потом и вовсе садиться на землю, так что нескольких пришлось показательно расстрелять – обычные избиения уже не помогали. Тела остались лежать на дороге, а колонна обрела второе дыхание и побрела дальше.

В лесу евреев сначала подгоняли к деревянным коробам, куда те должны были бросать имевшиеся у них украшения: обручальные кольца, серьги – в целом ничего ценного. Затем их заставляли раздеться донага. Скоро рядом с коробами выросли целые холмы из шуб, пальто, теплых курток, штанов, платьев, нижнего белья, обуви. Мелдерис понимал, что это обоснованное требование: во-первых, одежда может помешать при умерщвлении; во-вторых, голые трупы компактнее укладываются; а в-третьих, просто бесхозяйственно выбрасывать столько вполне пригодных вещей, за которые на черном рынке можно получить хорошую цену. Однако ему было неприятно смотреть, как мертвенно-белые люди коченеют от холода, замирают в уродливых позах, стараясь ради иллюзорного тепла покрепче обхватить руками собственное тело. Это стояние длилось несколько часов – до рассвета. Стрелять ночью при плохой видимости командование сочло непрактичным.

Начали в восемь утра. Стрелки встали в два ряда: первые – на колене – метили в грудь и живот; вторые – стоя – целились в головы. Дрожащих евреев группами подводили к рвам и там, у кромки, ставили под пули. Некоторые из осужденных, не выдержав холода и ожидания, сами торопились к могилам. Не все умирали сразу – некоторые стонали, копошились во рвах, истекая кровью. Приходилось спускаться и ходить по трупам, добивать из револьверов «выстрелами милосердия». Младенцев кончали ударами прикладов и рукоятками пистолетов по голове, а потом уже сбрасывали вниз к остальным.

К концу дня люди Мелдериса валились с ног от усталости, а на него самого снизошло полное бесчувствие: хотелось одного – чтобы все скорее закончилось. В восемь вечера стемнело, и окончание акции пришлось перенести на следующий день. Солдаты жгли костры, а Герберт ушел греться в кабину грузовика, ждал рассвета. Ветер гнал по ночному небу белесые облака, через которые ярким известковым пятном просвечивала луна. Все были пьяны, за исключением немецкого офицера с аппаратом для киносъемки. Герберт тоже пробовал напиться – не вышло: на минуту внутри размякло, но затем его вывернуло наизнанку под ближайшим кустом. Больше он не повторял попыток.

Время еле ползло, в памяти всплывали эпизоды из прошлого, которые раньше казались незначительными. Вспоминалось детство…

Когда Мелдерису исполнилось лет пять, соседская сука принесла четверых щенят. Трое из них были неприметные, обычного дворняжьего окраса, но к четвертому – с «маской» на морде, «чулочками» и белоснежным хвостом, Герберт привязался. Каждый день приходил: чесал круглое шелковистое брюшко, позволял покусывать пальцы… А однажды щенки пропали. Все четверо. Взрослые придумали какую-то историю, в которую он сначала поверил, но после, через несколько дней, случайно наткнулся на трупики. Грязные тельца со скрученными шеями уже выпотрошили птицы, и теперь в них шевелились какие-то насекомые… Герберт с ревом убежал прочь. Целый день его не могли успокоить, да и потом он не раз рыдал в три ручья, вспоминая белолапого. Щенок снился ему много лет, и всякий раз Мелдерис просыпался в слезах.

Когда рассвело, продолжили начатое. Его люди были измотаны физически, а некоторые, судя по всему, находились на грани нервного срыва. От непрерывной стрельбы даже оружие выходило из строя. Герберт старался подбодрить своих парней: расхаживал эдаким Наполеоном среди солдат, с хрустом давя подошвами раскиданные на снегу стреляные гильзы; даже шутил, потому что знал: с солдатом надо пошутить, показать ему свое дружелюбие, и тогда за тебя, за отца-командира, он в огонь полезет. Однако все равно провозились до вечера.

Из того, второго, дня в памяти засел сумасшедший старик, который, вместо того чтобы тихо ждать своей участи, время от времени торжественно вопил, воздевая тощие руки:

– Идн, шрайбт ун фаршрайбт!

Он выглядел так нелепо, что Мелдерис вступился, когда Островскис замахнулся на безумца, – велел оставить его в покое. Старик напоминал Дон Кихота с гравюры Доре.

– Андрис, чего он надрывается? – полюбопытствовал Герберт.

– Кричит, мол, записывайте, евреи. Все записывайте.

Мелдерис только недоуменно пожал плечами: кому записывать-то? Когда ликвидацию закончили, он лично проверил, чтобы живых не оставалось, после чего рвы засыпали хлорной известью.

Теперь в Даугавпилсе ему предстояла новая Румбула.

Табберт и Заубе не слишком усердствовали: помогли обеспечить транспорт, чтобы вывести контингент в Погулянку, а вся грязная работа, как обычно, досталась Герберту. Вся, начиная с сортировки. Перед финальной ликвидацией нужно было отобрать тех, кто еще полезен: мастеров, рабочих, которые трудились в городе. У последних были специальные удостоверения. Не то чтобы они давали какие-то особые привилегии, но их обладатели обедали вне гетто и выглядели поздоровей.

Утром первого мая Мелдерис лично проследил, как круглощекий остзейский немец отбирал людей для ремонта шоссе, соединявшего Даугавпилс с Ригой.

– Ты… ты… ты…

Те, в кого он тыкал пальцем, не скрывая радости, делали шаг вперед. Евреи всегда радовались, когда удавалось выскользнуть из гетто, но сегодня был особенный день: эти отобранные даже не догадывались, как крупно им повезло. Герберт криво улыбнулся и осмотрел серую толпу оставшихся оборванцев. Левинс тоже был среди них. Он еле стоял, безучастно уставившись под ноги – наверное, еще не оправился от недавней порки.

Впервые при взгляде на него Герберт не испытал никаких чувств. Андрей, по сути, уже был мертв, просто еще не знал этого. Или знал? Мелдерис снова посмотрел на Левинса: землистый, неподвижный – он и внешне не отличался от трупа. Словно услышав его мысли, тот вдруг поднял голову и уставился своими заплывшими набрякшими лиловой синевой глазами на Герберта. И такая в них светилась лютая ненависть, такая звериная ярость, что бывшему летчику на короткий миг стало не по себе: невероятно – он как будто испугался этого доходягу.

Тем временем отобранных евреев увезли. В гетто оставалось еще человек пятьсот. Мелдерис распорядился начинать. Охранники пошли по баракам.

– На ноги! Встать!

Испуганные люди спешили повиноваться, но это не спасало от пинков и зуботычин. Начался повальный обыск. Парни рыскали по полкам, чемоданам, ворошили и простреливали тюки с вещами, постели, заглядывали в укромные закоулки. Все это так напоминало происходившее в рижском гетто, что Герберта замутило. Не хватало еще, чтобы его стошнило на глазах у команды, как гимназистку в анатомическом театре!

К воротам, урча, один за другим подъезжали грузовики с брезентовым верхом. Узники уже догадывались, что их ждет. Некоторые сопротивлялись, отказывались лезть в кузов, пытались сбежать. Но эти попытки парни пресекали быстро и умело: недовольных расстреливали на месте – настоящие профессионалы, работали четко, без суеты. Мелдерис надеялся, что обойдется без сцен, но рижская история повторялась в точности. Опять визжали дети, опять женщины лезли под пули, пытаясь помешать неизбежному, опять сапоги скользили в кровавых лужах.

– Фишман! Отвечай, гадина, куда ты спрятала своего ублюдка! Все равно найду! А не найду – ему же хуже будет! Я твою нору подожгу, он заживо сгорит! – кричал Островскис.

Герберт обернулся.

– Я не знаю, где он, – устало отвечала молодая женщина, прямо и зло глядя в глаза надзирателю. – Ночью сбежал.

Владислав ударил ее по лицу, потом еще раз. Кудрявая голова моталась из стороны в сторону, словно держалась не на шее, а на веревке. Мелдерис поморщился и выразительно посмотрел на Островскиса – не время сейчас было играть в следователя. Тот понял и несколько раз нажал на спуск, а Герберт, морщась от грохота выстрелов, отправился дальше – здесь все нужно было контролировать самому.

Наконец весь контингент погрузили, и автомобильный караван, пыля, тронулся в сторону моста.

Мелдерис ехал в кабине головного грузовика. За рулем сидел Рейникс. Этот белобрысый парень с детским пухлогубым лицом был Герберту симпатичен: его глаза из-за пушистых белых ресниц напоминали одуванчики, и казалось, никакие ужасы войны не могут нарушить их безмятежность и наивность. Он дружески взглянул на Рейникса. На юношеской щеке выразительно алел прыщ – знак отсутствия женской ласки. Мелдерис, улыбнувшись, спросил:

– Роберт, и когда ты успел отрастить такой здоровенный чирей?

– А черт его знает, господин капитан. Сожрал, видать, что-то не то.

Парень рассмеялся. Его смех звучал так заразительно, что не присоединиться было невозможно.

– Ты все же покажись врачу. Пусть хоть мазь какую-нибудь даст. Смотри, уже полщеки раздуло. Запустишь – на всю жизнь рябым останешься. А девушки рябых не любят.

– Я схожу, конечно. Но про девушек – это вы зря, господин капитан. Мирдза меня любого будет любить. Она мне так и сказала: главное, чтоб живым вернулся. А я ей: а если, скажем, осколком ногу повредит или руку? Или мина, допустим? А она…

Герберт его уже не слушал.

«Скорее бы вернуться в Ригу… Если за сегодня управимся, то сразу можно подавать рапорт. С оставшимися жидами и без нас разберутся. Развозить их по лагерям уж точно не наша работа…»

Грузовики двигались по правому берегу Даугавы в сторону Межциемса, потом свернули на едва заметную проселочную дорогу направо в лес. Высокие кроны сомкнулись над колонной, вокруг повис лесной сумрак. Машина скрипела, подпрыгивала и дребезжала на колдобинах.

«Уехать из этого проклятого города и никогда не возвращаться… И заняться наконец настоящим делом. Хорошо бы вышло так, как Ланге обещал: пусть нас перекинут на партизан, куда-нибудь к белорусской границе. Там нормальная война, настоящая: мужчины против мужчин, а не вот это…»

Наконец водители заглушили двигатели. Из фургонов сначала вылезла расстрельная команда, оцепила периметр, потом стали выгружать евреев. Мелдерис мягко спрыгнул на покрытую иголками землю, прошелся вдоль грузовика, разминая ноги. Затем закурил и, запрокинув голову к верхушкам сосен, протяжно выпустил дым. Запах отсыревшего табака мешался со смолистым ароматом весеннего, уже теплого леса.

«Откуда в таком прекрасном мире берется эта человеческая труха?» – мелькнуло в голове. На фоне золотистых стволов и пронзительно-зеленого мха оборванная толпа выглядела особенно неприятно.

Евреев подогнали ко рвам, велели раздеваться. Вокруг разыгрывался привычный сценарий: женщины рыдали и умоляли, мужчины проклинали и молились. Герберт только наблюдал – не вмешивался. Его парни знали свое дело. Неожиданно из толпы узников донесся визг:

– Господин Мелдерис! Это какая-то ошибка! Я здесь не должен… Я верно служил… Прошу вас, господин Мелдерис!

Герберт сначала даже не узнал голос Якобсона, главы юденрата, – так высоко, по-бабьи тот голосил. Увидев, что привлек внимание, приземистый бородатый человечек в нательной рубахе вырвался из толпы и бухнулся перед ним на колени. Герберт проворно отступил на шаг – не ровен час, еще ноги начнет целовать.

– Сожалею, господин Якобсон, но ничем не могу помочь. Будьте мужчиной! Вставайте и постарайтесь принять свою участь достойно.

Козловскис, поймав начальственный взгляд, подбежал, с размаха врезал носком сапога продолжавшему вопить Якобсону по почке, подхватил скрючившееся тело и бесцеремонно оттащил обратно.

Мелдерис распорядился начинать, и работа закипела. Его люди споро принялись за дело: Янис Туркс, Михаил Столбошинскис, Владиславс Островскис, Томс Купровскис, Рихард Шкирманд – он не просто каждого знал по имени, на любого из них мог положиться. Здесь, в Погулянке, Герберт решил применить метод «банка сардин». Этот способ придумали еще в прошлом году. Казнимые сами спускались в могилы и ложились вниз лицом на убитых, после чего их расстреливали в затылок – чисто и эффективно.

Голого и жалкого Левинса Мелдерис заметил в одной из последних партий. Тот в одних ботинках сутуло замер около ямы, из стен которой лезли обрубки узловатых корней, и словно не решался сделать шаг вперед.

– Я смотрю, вы, господин большевик, не торопитесь. Неужели смерти испугались? – Герберт постарался вложить в свой вопрос как можно больше презрения.

Он чувствовал одновременно злость, тоску и облегчение от того, что вот оно наконец – возмездие. Пусть не совсем такое, как представлялось: по справедливости, Линда должна была остаться жить, а этот поганец – сдохнуть, как собака.

– Это тебе надо бояться, Мелдерис! – Андрей заговорил неожиданно громко, почти закричал. – Думаешь, мы насекомые?! Это ты – насекомое, тварь, сволочь фашистская! Страшно подыхать будешь, сука! Я в ад не верю, но для таких подонков, как ты, там самое место! Только ты на ад-то не надейся, ты еще в этой жизни получишь сполна! Я тебе обещаю!

Эта тирада была столь неожиданной, что Герберт разом потерял самообладание. Усталость, нервное напряжение и эти глупые угрозы вдруг соединились в нем, словно уголь, сера и селитра, а блаженный мученический оскал Левинса послужил искрой. Повинуясь безотчетной вспышке бешенства, Мелдерис подлетел к гаденышу, яростным пинком сапога столкнул его в яму и, выхватив парабеллум, с наслаждением высадил весь магазин ему вслед. Полюбовавшись результатом, отступил от края, прикрыл глаза и некоторое время глубоко дышал, успокаивая взбесившийся пульс. Человека, отравившего несколько лет его жизни, больше не существовало, с этого дня все будет иначе. Смерть врага – лекарство лучшее, чем время. Приняв его, Герберт почувствовал, что наконец-то здоров.

Уложив в ямы последних, парни немедленно напились – прямо тут, на месте ликвидации. Это было строго запрещено правилами, но Мелдерис давно уже смотрел на подобные вещи сквозь пальцы. Если не позволять людям расслабиться, то неизвестно, насколько их хватит. Хорошо, успели поделить между собой трофеи, прежде чем убрались в дрова. По пьяной лавочке и из-за грошовой сережки могла начаться поножовщина. Герберту вручили его долю: часы, золотую цепочку, обручальные кольца, портсигар – что-то сняли с трупов, а что-то прихватили, пока потрошили гетто. Мелдерис в который раз удивился еврейской изворотливости: вот как им удавалось прятать все эти ценности столько времени?

Предстояло еще закопать ямы. Он хотел было распорядиться, но тут выяснилось, что забыли хлорную известь, которой следовало присыпать свежие трупы. Мелдерис рассердился. Его больше всего на свете раздражали именно такие мелочи, а вот подчиненные почему-то не предавали им значения.

– Значит, так! Чтобы известь здесь была завтра на рассвете! И чтобы все обработали! И не дай бог снова когда-нибудь забудете!

Его глаза стали холодными, как алюминий обшивки самолета. Герберт посмотрел на притихших парней. Под его взглядом они словно съеживались, хмель улетучивался. Туркс начал оправдываться: мол, не доглядели в суматохе, но больше не повторится, все исполним в точности, не подведем, вы же нас знаете… Мелдерис махнул рукой и направился к машине. Ему больше нечего было делать здесь.

Глава 9

Лизины губы оказались мягкими и упругими, как свежеиспеченные булочки. Впрочем, поцелуй длился не так долго, как хотелось, – девушка быстро отстранилась. Ей, видимо, было неловко нежничать под окнами у Инты: в любой момент вдова могла выглянуть во двор.

Зато Лиза перестала плакать – теперь ее мокрые глаза поблескивали в свете солнца. Благодарно всхлипнув напоследок, она поправила волосы и повела Юру обратно на кухню.

– Все твои вещи надо бы постирать, – сказала Лиза. – От них прямо несет каторгой. Футболка уже есть, сейчас организую штаны.

– Не думаю… Как я в мокром пойду?

– Забей! Завтра поедешь в свой Даугавпилс. Сегодня можешь переночевать у меня.

– Ты уверена? Боюсь, твоя родственница будет не в восторге. Я, знаешь ли, обычно не нравлюсь родителям девушек…

Юра осекся и с некоторой тревогой посмотрел на Лизу: последняя фраза была не очень. Во-первых, в ней присутствовало обобщение, а во-вторых, упоминалось о других дамах. Опять он наступал на старые грабли. Его прежние отношения рушились или не складывались именно потому, что Рюмин всякий раз упускал из вида эти табу.

– Главное, что ты мне нравишься. А Инта как-нибудь переживет. Короче, смотри, чтобы кофе не убежал, а я пойду искать подходящие штаны.

«Ты мне нравишься!» – эхо Лизиных слов металось внутри внезапно опустевшей Юриной головы.

Девушка вернулась минут через пять, за это время он успел даже разлить кофе по чашкам.

– Смотри, что у деда нашлось. – Она торжественно развернула темно-синий рабочий комбинезон. – Это мама ему в прошлом году привозила – в саду копаться, а он так ни разу и не надел. Примерь-ка.

Юра послушно переоделся. Штаны едва доходили до щиколоток, а на поясе держались лишь за счет лямок, но Елизавета осталась довольна.

– Супер!

Она присела корточки и ловко подвернула штанины.

– Вот! Теперь вообще норм! Если бы не твое криминальное прошлое, можно было бы в какой-нибудь клуб рвануть. А то, представляешь, я в Риге ни в одном клубе до сих пор не была…

Юра нервно сглотнул. Он тоже не был ни в одном рижском клубе… Да и в даугавпилсском тоже. Он даже не был уверен, что у них в городе существовали такие клубы. Да и что там делать? Танцевать? Этого он не умел и не любил. А разговаривать невозможно… Рюмин слегка приуныл. Наверное, не стоило признаваться, что самому модному клубу он предпочел бы любую реконструкторскую ролевку. Вот в прошлом июле на историческом фестивале «Динобург-1812» он поучаствовал в сражении за крепость – французы против русских, – и эти впечатления были, наверное, лучшими в его жизни.

На самом деле он всегда был робок и не уверен в себе. Свою профессию, даже можно сказать амплуа, журналиста, которому больше всех надо, он выбрал случайно. Как-то само получилось. Писал он быстро и легко. Еще в школе, пока одноклассники изнывали над сочинением, он успевал сделать задание и за себя, и за лучшего друга Эдика Андреева. К тому же у него была способность вляпываться в разные истории, из которых он наловчился выкручиваться, а после смешно об этом рассказывать.

Класса до пятого Юра был типичным мямлей и последовательно огребал: от ребят – «Че те надо?! Вали отсюда!»; от учителей – «Рюмин, лучше сам признайся!»; от матери – «Опять, бездельник, замечание в дневнике!». Но однажды его озарило. В тот день, вместо того чтобы после уроков идти домой, он смотрел «Властелина колец» с Эдькой. Очередное замечание в дневнике не сулило теплого семейного приема, и он решил, что если пойдет в кино без спроса, хуже уже не будет.

Эдик был фанатом Арагорна, а Рюмину очень нравился Леголас. Белобрысый эльф был не хуже бородатого следопыта, но обходился без розовых соплей и драматизма и вообще относился ко всему легко и бесстрашно, словно не на подвиг поехал, а на пикник с друзьями.

«Леголас в драке рубашку бы не порвал… – с тоской думал Рюмин, глядя на эльфа, с безмятежным лицом разящего орков из лука. – А если бы и порвал, выкрутился бы… Почему я не он?»

Однако на этой безрадостной ноте Юрина пытливая мысль не остановилась. Его внезапно осенило: актер, который играл перворожденного, был обычным человеком, но никто в зале этого не замечал – все видели в нем только эльфа. А ведь это просто звезды так сошлись, что именно его, этого дядьку, утвердили на роль. Кто угодно мог быть на его месте. Даже он, Рюмин, – не сейчас, конечно, лет через… Но представить-то можно. И он представил.

Из кинотеатра Рюмин вышел Леголасом, принцем Лесного королевства. Дома он не стал оправдываться ни за порванную рубашку, ни за самовольный поход на «Властелина». И сработало! Мать орать передумала – удивленно посмотрела на спокойную улыбку сына и махнула рукой. Впрочем, дырку все же пришлось зашивать самому. И на следующий день, когда Янис Буманис попытался съязвить по поводу его одежды, Юра не разозлился, не начал неуклюже хватать этого носорога за грудки, а изящно отшутился. Это было совершенно естественно для эльфа, который не сомневается в своей силе и не тратит ее на стычки с глупым ребенком.

Рюмин много лет не вылезал из образа Леголаса. Потом ему стало тесно в этой роли, появились другие. Иногда это были персонажи из книг, а иногда – герои прошлого. Они не просто помогали Юрию справляться с действительностью, они стремились высказаться, предъявить себя миру. Тогда, уже в университете, он начал писать исторические статьи. А через некоторое время ему предложили попробовать себя в репортажах.

Первая мысль была – отказаться. Ему стало страшно до мурашек. Журналисты в его представлении походили на олимпийцев, атлантов, которые как хотят вертят умами и вкусами толпы, а он, Рюмин, из другого карасса, он как бы из обывателей. Но ему очень хотелось попытаться. Трижды посмотрев фильм «Вся президентская рать», он согласился. С тех пор Юрий так вжился в образ, что иногда чувствовал себя в Америке семидесятых. Благо пресса Прибалтики до сих пор успешно эксплуатировала мировой пиар-нафталин.

– Юра, ты меня слушаешь?! Я пошла стиралку заправлю, а ты снова остаешься сторожить кофе. В прошлый раз у тебя отлично получилось.

Лиза вложила ручку джезвы в его ладонь, смешно подмигнула и, привстав на цыпочки, свободной рукой взъерошила ему волосы. Рюмин поставил кофе на огонь и медитативно завис, наблюдая, как к медным краям сосуда подступает пенка, сначала черная, словно грифельный порошок, а потом нежно-кремовая, как морской прибой во время шторма. Он упустил момент. Грозовая шапка над джезвой лопнула, и темно-коричневые струйки побежали по блестящим бокам, с шипением заливая конфорку. Юра очнулся и, схватив полотенце, попытался скрыть следы.

– Так! – Лиза вернулась на кухню в самый неподходящий момент. – Пожалей полотенце. Ничего, у меня тоже все время что-то или убегает, или пригорает…

Рюмин благодарно улыбнулся и сел, украдкой пристроив полотенце около раковины: «Идеальная девушка: веселая, умная и красивая. Неужели я действительно ей нравлюсь?»

Тем временем Лиза разлила кофе по чашкам.

– Ну и какие у нас планы на вечер?

Юрий внутренне напрягся: если разговор снова вернется к клубам, придется признаться, что он отродясь не бывал в модных рижских заведениях. К такому каминг-ауту он был не готов…

– А ты не против поехать со мной в редакцию?

– В редакцию?

– Ну да. Я бы там быстренько статью написал. Мой ноутбук в полиции остался…

– Ноутбук – не вопрос. Хочешь, возьми мой. Или могу предложить дедов комп.

– Дело не только в этом. Коллеги меня уже замучили сообщениями. Будет лучше, если я им себя покажу живьем.

Юра лукавил: во-первых, он, конечно, хотел показать коллегам не себя, а Лизу. Появиться в редакции с такой девушкой, да еще прямиком из тюрьмы – это и называется «жизнь удалась». Во-вторых, он хотел в зародыше замять тему с клубом: в отличие от модных рижских заведений в «Сегодня» его хотя бы знали, уважали и – хотелось верить – ценили. Он надеялся, что это произведет на девушку впечатление.

Лиза пожала плечами.

– Да не вопрос. Поехали.

Ему показалось, что Лиза насмешливо прищурилась – догадалась?.. Он виновато улыбнулся и вызвал такси – не везти же принцессу на трамвае!

Минут через десять они уже сидели в машине.

– Улица Бривибас, сто пятьдесят пять, – скомандовал Рюмин водителю.

– А ты уверен, что в твоей редакции сейчас кто-то есть? Между прочим, уже почти шесть.

Юра улыбнулся.

– Есть. Некоторые там практически ночуют. И потом, я же написал, что скоро приеду… Думаю, и те, кто ушел, вернутся.

Это прозвучало несколько самонадеянно. А вдруг действительно все уже разошлись и никому нет дела до какого-то Рюмина, который, собственно, и суток-то в камере не провел? Подумаешь, событие: с инспектором поговорил да ноутбук конфисковали – смешно. Люди месяцами сидят…

– Я так поняла, мы едем купаться в славе? – ехидно поинтересовалась Лиза.

Юра покраснел.

– Купаться придется тебе – в комплиментах. А я буду сидеть на берегу и писать статью. Понимаешь, мое задержание – это отличный инфоповод. Можно крутануть по сетям…

Лиза кивнула.

– Прикольно… Ретро какое-то: журналист едет в редакцию писать статью. И газета бумажная. Это так мило! У нас сто лет уже как печатают только глянец или пенсионерскую прессу, которую в метро и по почтовым ящикам раскладывают. Все в Сети. «Утренний выпуск газеты» – звучит так буржуазно. Его должен подавать дворецкий вместе с кофе на серебряном подносе.

Она сладко вздохнула, и Рюмин поплыл от нежности.

– Ты не волнуйся. Я тебя надолго в обществе коллег не оставлю. Я быстро напишу и вернусь спасать тебя от их болтливости, – заверил он, крепче обнимая Лизу.

Они выбрались из такси и свернули с улицы вглубь двора к панельной новостройке. Таких домов – «офисного типа» – там было несколько. Их словно собрали на скорую руку из детского конструктора. Внутри здания царил «скандинавский стиль»: белые стены, алюминиевые двери лифтов, на полу – керамогранитная плитка. Лиза разочарованно поморщилась:

– Я надеялась на дубовые панели и пишущие машинки.

Она широко улыбнулась даме на ресепшене. Последняя, увидев Рюмина, оторвалась от экрана смартфона и выскочила из-за конторки:

– Юрочка!

– Здравствуйте, Светлана Львовна! Николаич у себя?

– Конечно! Ты сам как? – Она окинула Лизу взглядом.

– Я – прекрасно. Что мне станется?.. А это – Елизавета Сперанская… из Петербурга, – спохватился Рюмин.

– Ах ты, бродяга! А ну иди сюда! – загудел из глубин редакции пришепетывающий баритон.

В их сторону со скоростью паровоза несся седой всклокоченный мужчина в пегих усах и черной футболке с принтом пинкфлойдовской призмы. Добравшись до Юры, он сграбастал молодого человека за плечи и энергично встряхнул:

– Цел? Не слишком тебя потрепали в застенках? Значит, прямо в арестантской робе теперь так и ходишь? Но вид ничего такой, довольный… Здрасьте, барышня. Я Тушин, главный редактор этого балагана.

Он выпустил Рюмина из лап и одну из них протянул Елизавете. Девушка ответила на рукопожатие, которое неожиданно оказалось быстрым и легким.

– Лиза Сперанская.

Юрий поправил лямку комбинезона, потревоженную редакторскими объятиями, и добавил:

– Моя подруга. Студентка из Петербурга.

– Из Петербурга – это хорошо. Я в вашем рок-клубе играл году эдак в восемьдесят пятом. И вообще люблю Питер! Белые ночи… Я студентом часто ездил. Эх… – Тушин ностальгически всхлипнул.

– Сергей Николаич, мне бы комп свободный. Мой ноутбук в полиции остался… – Выражение Юриного лица стало героическим, он веско посмотрел на редактора.

– Это мы мигом, – подмигнул Тушин, по-прежнему глядя на Лизу. – Свободный компьютер для свободного человека. Попрошу за мной.

Они триумфально прошли мимо нескольких комнат-отсеков: Рюмина обнимали, хлопали по спине, поздравляли с быстрым освобождением и даже делали с ним селфи. Встреча коллег оказалось такой живой и теплой, что у Юры защипало в глазах и носу.

Тушин начальственным жестом указал ему на один из свободных столов:

– Так-с. Я тебя в знаках не ограничиваю, но работай быстро. В ближайший номер поставим, чтобы, как говорится, по горячим следам. А вы мне парня не отвлекайте. Пусть пишет. Из статьи подробности узнаете. – Он погрозил подчиненным коротким толстеньким пальцем. – Елизавета, может, желаете кофе? Пока наш герой трудится, как раз расскажете про Петербург. Сто лет не был…

Сергей Николаевич взял девушку под локоток и, сопровождаемый ревнивым Юриным взглядом, отвел к редакторскому столу, заваленному бумагами, папками, ручками, стикерами и каким-то сувенирным хламом. Туда же перетекла и вся мужская половина коллектива газеты «Сегодня». Лиза, как и предполагал Рюмин, оказалась объектом для комплиментов и незатейливых ухаживаний. Солировал, конечно, Тушин.

– Вы, красавица, какой пьете? Черный? Белый? С сахаром?.. Вот помню, когда первый раз в Ленинград приехал, меня Володя Рекшан сразу в «Сайгон» потащил кофе пить: мол, не только у нас в Прибалтике Европа! Этот «маленький двойной» – он на вкус был просто деготь. До сих пор помню… Я еще совсем сопливый был, а Рекшан – звезда ленинградского андеграунда. Хорошее было время…

Лиза кивала, улыбалась и налегала на печенье. Благодаря папе она знала, что нет больше в Петербурге ни «Сайгона», ни рок-клуба, ни самого рока и даже почти не осталось тех, кто помнит, что это такое, но вставить в монолог главного редактора хотя бы междометие оказалось непросто – фразы наползали одна на другую, словно змеи, кусающие себя за хвост. Историю рижского рока восьмидесятых плавно сменил рассказ о путешествии к родственникам в Таганрог, затем в ход пошли случаи из журналистского прошлого… Стены редакции, очевидно, слышали все это уже не раз, но публика, расположившаяся вокруг стола, добросовестно охала и смеялась.

Периодически мобильник Тушина взрывался пронзительным рингтоном, и тогда главред минут на пять-десять выпадал из разговора. В это время на Елизавету обрушивался водопад вопросов пополам с восторгами по поводу Петербурга и его жителей. Брызги комплиментов долетали даже до Юрия, и он, искоса поглядывая на Лизу, изо всех сил торопился со статьей.

– Привет честной компании!

Неожиданно в редакции возник новый персонаж – невысокий, стриженный ежиком мужчина лет сорока с манерными «белогвардейскими» усиками. Он театрально помахал рукой присутствующим. Тушин, расплывшись в улыбке, двинулся ему навстречу – здороваться. Вслед за главредом потянулись остальные.

– Игорек! Рад тебя видеть. Какими судьбами? – Сергей Николаевич сцепился с гостем одной рукой, другой увесисто и размеренно хлопая того по плечу. – По делу или так, на огонек?

– Серж, ты же меня знаешь! Все и сразу. Ну и чтоб два раза не вставать. – Гость ухмыльнулся и окинул взглядом редакцию. – Ага! Вот и он, наш узник совести! Откинулся! Дай я хоть руку тебе пожму!

Юрий смущенно вылез из-за компьютера.

– Сам-то понимаешь, что повезло тебе? – приговаривал Игорь, тряся Рюмина, как грушу. – Меньше суток – и уже на свободе. А мог бы пару дней загорать… Странно, что тебя прямо так, в казенной одежде отпустили – плохая примета! Мы тут волновались, между прочим. Серж всех из-за тебя на уши поставил.

– Спасибо, – бормотал Рюмин, благодарно улыбаясь и стараясь не обращать внимания на шутки по поводу своего комбинезона. – Там, в общем-то, нормально было. Ничего страшного. Курить разве что не давали…

– Так и не наливали, небось? Слушай, может, по пивку? Отметить же надо. Помочь тебе социально адаптироваться после заключения! Серегу возьмем… Он такое место рядом нашел – с отдельным кабинетом. Я угощаю.

– Пока статью мне не сдаст – никакого пива! – подал голос Тушин.

– Сергей Николаич, я уже закончил. Почту посмотрите. – Юра перевел взгляд с редактора на «белогвардейца». – Но я не уверен про пиво… Лиза его не очень любит.

– Лиза? – Игорь удивленно посмотрел на Рюмина.

– Это моя подруга. Из Петербурга. Она, кстати, тоже историк…

Он повел Лебедева к редакторскому столу, где молча сидела деликатная Елизавета, скрашивая печеньем и просмотром ленты Фейсбука внезапное одиночество.

– Вот. Это Игорь. Лебедев. Он самый крутой в Латвии спец по Великой Отечественной. Статью я закончил. – Произнося эту тираду, Рюмин не без удовольствия отметил, что Лиза произвела на гостя впечатление.

– Очень приятно. Лиза. – Девушка светски улыбнулась и протянула руку, которую Лебедев неуклюже поцеловал.

– И мне очень приятно. Только сразу предупреждаю, что про «самого крутого» Юрка преувеличил… Я его зову пиво пить, а он говорит, вы будете против… – Игорь вопросительно заглянул Лизе в глаза. – Местечко очень симпатичное. И там наверняка есть не только пиво. Пойдемте?

– Пойдем. Я не против. Пиво я действительно не очень, но за компанию…

– Вот и отлично! Серж, ты с нами?

– Вы идите, а мне надо еще пару текстов посмотреть: Юркин и новый материал по Норейке. Этому адвокату из Литвы, Станиславасу Томасу, что мемориальную доску разбил на Академической библиотеке, тридцать тысяч штрафа присудили.

Кафе действительно находилось в двух шагах. Они прошли через двор на другую улицу и на противоположной стороне их сразу же встретила потрепанная вывеска над стертыми ступеньками в полуподвал. Лиза недоуменно взглянула на Рюмина, но промолчала. Интерьер тоже роскошью не блистал: затоптанный линолеум, пластиковые столы со стальными пепельницами, потемневшие от времени стены. В нос бил запах жженого масла и дешевых сигарет. Впрочем, хорошим табаком в Латвии нигде не пахло: сигареты стоили по-европейски, поэтому курили в основном белорусскую контрабанду.

Над барной стойкой возвышалась невозмутимая дама, которая, выслушав заказ, позволила Игорю, Юре и Лизе занять пустовавший ВИП-зал – комнату с отдельным выходом в темный крохотный дворик.

Мужчины принялись за пиво, а барышне официантка принесла ром с колой. Сначала, естественно, говорили об аресте. Лебедев тоже считал, что обвинения – дутые, дело спустят на тормозах, но кровушки попьют обязательно. Елизавета возмущалась, требовала справедливости, но собеседники только снисходительно улыбались, не принимая ее доводы всерьез. В конце концов она надулась и замолчала, уставившись в телефон. Рюмин заметил это первым:

– Ты что, обиделась? – Он неуверенно накрыл ладонью ее запястье. – Брось… Вы в России считаете, что у нас тут рай небесный и сплошная демократия. Только это не совсем так. Даже совсем не так. Понимаешь, есть вещи, которые со стороны не увидеть. Только если живешь здесь постоянно…

Юрий говорил вкрадчиво, словно уговаривал ребенка. Однако вместо того чтобы смягчиться, Лиза нервно высвободила руку и, не глядя в его сторону Рюмина, обратилась к Лебедеву:

– Игорь, а что это за Норейка? Ну, Сергей Николаевич упомянул…

– Это фамилия. Был такой Йонас Норейка, по прозвищу Генерал Ветра. В Литве его считали героем и борцом с большевизмом. А тут такое дело: его внучка, Сильвия Фоти, журналистка из Америки, начала расследование и накопала про дедушку… крайне неприглядные вещи. Он после войны – Второй мировой, естественно – руководил одним из отрядов «лесных братьев». И вообще много чем отличился. Теперь настырная американская девица требует, чтобы ею же установленную памятную доску сняли, а литовцы ни мычат ни телятся. Пока суд да дело, некий Станиславас Томас эту доску взял и разбил. Короче, парня судили и вкатили ему штраф тридцать тысяч евро.

Лиза взмахнула ресницами и округлила глаза, демонстрируя живейший интерес к рассказу. Рюмин ревниво блеснул взглядом, залпом допил пиво и со стуком поставил опустевший бокал на стол.

– А что он такого натворил? Какая-то мутная тема… Я про внучку: зачем она начала ворошить эту историю? Дешевым пиаром пахнет.

– Там все не так прямолинейно, конечно. – Лебедев выразительно шевельнул усами, моментально повысив градус Юриной тревоги. – Хотите, могу рассказать в подробностях.

Лиза с готовностью кивнула, словно с детства мечтала послушать эту историю. Рюмина она демонстративно не замечала.

Игорь бросил лукавый взгляд на Юру, глотнул из бокала и заворковал:

– Вкратце история такова. Сильвия Фоти родилась в Америке, в семье с литовскими корнями. Дома считалось, что ее дед Йонас – герой, замученный коммунистами. Что отчасти правда: в сорок шестом Норейку арестовало МГБ и через год его расстреляли по приговору военного трибунала. К тому же Фоти была уверена, что во Вторую мировую дед воевал с нацизмом. Тем более что после падения советской власти в Литве Норейку подняли на щит – чуть памятник ему там не поставили. В общем, журналистка решила написать книгу. Приехала в Вильнюс. Там они с братом установили мемориальную доску на фасаде библиотеки Академии наук. Дальше, понятно, банкеты-фуршеты… Со всех сторон ей лили в уши, что дед – национальный герой и все с нетерпением ждут, когда же она о нем напишет. А потом на одной церемонии – какой-то гимназии присваивали имя Норейки – она услышала странные разговоры, мол, «прошлое не всегда однозначно», «требует верного подхода»… У нас любят обтекаемые формулировки. В общем, американка сунулась в архивы. Обнаружилось, что дедуля при фашистах был не только главой Шауляйского уезда, но еще и, не побоюсь этого слова, писателем. Его перу принадлежала антисемитская брошюра «Подними голову, литовец!», которую он издал на свои кровные еще в начале тридцатых. Кроме того, герр Йонас лично отправил в лагерь десять тысяч литовских евреев, а сам с семьей поселился в одном из «освободившихся» домов. Фоти оказалась дамой впечатлительной, раструбила на весь мир, что ее предок – не герой вовсе, а подонок и убийца. Потребовала у Литвы официально его осудить, переименования в честь Норейки отменить и, в частности, демонтировать ту памятную доску на Академии наук в Вильнюсе. Само собой, все эти протесты наивной американской журналистки ни к чему не привели… А конец истории вы знаете: адвокату, который, по сути, выполнил требование наследницы, впаяли на днях тридцать тысяч штрафа. Вот такая у нас здесь Европа.

К концу рассказа Лиза с рассеянным выражением изучала клетчатую скатерть, исподтишка подглядывая в телефон. Рюмин пожалел, что сразу не перевел разговор на другую тему. Он лихорадочно соображал, как исправить положение, но не придумал ничего лучше, как решительно обнять ее за плечи. К его удивлению, она не отстранилась, а наоборот, мягко привалилась к его боку.

– Так и знал, что вы без меня заскучаете. Что, Игорь, совершенно разучилась общаться молодежь? – Из коридорчика, отделяющего общий зал от тайной комнаты, выкатился Тушин. В каждой руке главный редактор держал по сосуду: в одной – бокал с пивом, в другой – стакан с водкой. – Они ж теперь мир познают исключительно через гаджеты. Уткнутся в свои интернеты, как зомби. Мемасики, видосики… А так, чтобы посидеть душевно…

Он сделал глоток из стакана, запил пивом и сладко зажмурился, словно прислушиваясь, как внутри обе жидкости соединяются в ерш. Затем обтер усы ладонью и энергично посмотрел на присутствующих:

– Вот вы думаете, почему я так долго? Извиняюсь, конечно… Это Озолс, сволочь! Заявил, что нечего Латвии тратить деньги на русскоязычные СМИ! Можно подумать, они хоть копейку нам дают! Мы сами зарабатываем! Конечно, у «Сегодня» есть учредитель, который вложится, если вдруг мы уйдем в минус. Но мы приносим доход. Мизерный, но доход. А по нынешним временам это дорогого сто`ит!

– Очевидно, он не о вас говорил. Есть же государственные СМИ на русском, – предположил Лебедев, явно предвкушая реакцию.

– И ты туда же! А еще друг. Три! Три на всю Латвию! Тебе ли не знать?! «Радио-четыре», «ЛТВ-семь» и сайт радиотелевидения. Только они не про наши проблемы – не про русское население. С чьих рук едят, те зады и облизывают.

– Вы что, думаете, в России пресса независимая?! – включилась Лиза. – Смеетесь?!

– Ой, все только говорят про «руку Москвы». Вот я вас спрошу: и где же она? Как ее пожать? Кстати, от рук Вашингтона, Брюсселя или Пекина я бы тоже не отказался. Только нам никто почему-то денег не предлагает. Включая Кремль.

Тушин насупился и стал похож на Карлсона, которому не дали конфету. Однако стоило редактору выпить, как он мгновенно просветлел.

– Серега, я ведь к тебе с разговором сегодня пришел, не пустой. – Игорь умело воспользовался передышкой. – Как ты смотришь на цикл статей? Исторических. Я тут в Минск съездил. В архивах копался. Массу интересных материалов нашел про рижское подполье времен нацистской оккупации. Фактура роскошная. Такие сюжеты – прямо роман пиши: и подвиги, и предательства.

– Ты погоди с романом-то, – оживился Тушин. – Давай сначала статьи. Эксклюзив за нами?

– Обижаешь, начальник. Естественно.

– Добро. Только давай сразу договоримся, что со сроками будет порядок, а не как в прошлый раз.

– Вот что ты, Серж, за человек такой? Один-единственный раз задержал. Ты теперь до смерти вспоминать будешь?

– Ладно… – Сергей Николаевич примирительно крякнул, влил остатки водки в пиво и поднял стакан. – Ну, за историю! О чем хоть писать будешь?

– В основном о группе Судмалиса. Они такие штуки вытворяли… Например, подложили взрывное устройство в мусорный ящик у трибуны, где должен был выступить глава рейхскомиссариата «Остланд» Генрих Лозе. Со временем только не рассчитали – раньше сработало. Но зато сама идея!

– Да. Судмалис – это наш латвийский Рэмбо, – согласился Тушин и сцапал телефон, который судорожно завибрировал на столе. – У аппарата… Да…

Он скорчил извиняющуюся гримасу и, чтобы не мешать застолью, выскользнул во двор.

Рюмин, между тем, одобрительно закивал, мол, кто же про Судмалиса не знает. Однако Лиза, разумеется, была не в теме.

– Никогда не слышала о нем…

В присутствии настоящего историка Юра рассказывать не решился, зато Лебедев буквально расцвел.

– О! Имант Судмалис – уникальный человек. Настоящий герой: умный, беспощадный – к нацистам, конечно – и неуязвимый для врага. До того момента, пока его группу, точнее ее остатки, не накрыли. Нашелся предатель, который навел на подполье карателей… Знаете, если вам, Лиза, действительно интересно, могу рассказать всю историю по порядку. – Игорь испытующе посмотрел девушке в глаза.

– Интересно, – кивнула Лиза.

Лебедев продолжил:

– Сразу предупреждаю, некоторые товарищи… из тех, кто ругается сейчас по телефону во дворе, упрекают меня в излишней обстоятельности. Поэтому, как станет скучно – дайте знать.

Молодые люди кивнули.

Игорь, подманив кстати появившуюся официантку, повторил заказ и продолжил:

– Антифашистские настроения в Латвии возникли уже в самом начале войны. Тогда их придерживались в основном сторонники советской власти, которых, признаю, было мало. Большинство радовалось приходу немецких войск или по крайней мере не было против. Что и понятно: зажиточные люди лишились собственности, часть – попали под репрессии. Таким образом, пассионарии разделились на два лагеря: одни пошли на службу Рейху, а другие – партийные, профсоюзные деятели и иже с ними – организовали подполье и партизанское движение. Со временем равнодушных, естественно, становилось все меньше: с одной стороны, неплохо работала нацистская пропаганда, а с другой – немецкая власть наворотила таких дел, что коммунисты уже выглядели на этом фоне вполне невинно. К тому же Советы своих не бросали. В германский тыл группами направляли разведчиков и диверсантов – в помощь сопротивлению. Это были кадровые военные, имевшие связь с центром, – они организовывали и координировали борьбу. Партизанское движение постепенно разрасталось. Под конец в него уже вливались самые разные люди – случалось, даже дезертиры из латышского легиона «Ваффен-СС». Однако в начале войны подпольщикам приходилось туго: ни навыков конспирации, ни боевого опыта. Первые погибли практически все. В Риге казнили больше четырехсот человек, в Лиепае – более двухсот. В основном это были латыши из гражданского населения. Расстреливали за все: за кусок хлеба или стакан воды для военнопленного или еврея, за отсутствие аусвайса. Так назывался регистрационный документ, как вы знаете. Могли отправить в концлагерь. Что было не многим лучше смерти. Убивали не только мужчин. Женщин тоже казнили направо и налево…

Лизин взгляд понемногу стекленел. Надо было спасать разговор, и Рюмин напомнил, стряхнув с себя пивное оцепенение:

– Имант Судмалис…

Игорь строго посмотрел на молодого человека:

– Судмалис… Да… В общем, он был партизаном. Настоящей легендой: ввязывался в опасные авантюры, вступал в бой с многократно превосходящими силами противника. Он гранаты руками ловил. Вы «Бесславных ублюдков» Тарантино смотрели? Так они просто дети по сравнению с нашим Имантом. Однажды он устроил на шоссе засаду на немецкого генерала. Автомобиль, на котором тот ехал, отстал от колонны. Судмалис открыл огонь из пулемета, но, когда машина остановилась, генеральский адъютант швырнул в него гранату. Колотушку. Такую, знаете, на длинной деревянной ручке. Граната упала в куст, за которым он прятался. Судмалис моментально подхватил ее и вернул «подарочек» обратно. Генерал, адъютант, водитель – никто не выжил. Но вместо того чтобы позаботиться о собственной безопасности, он под носом у автомобилей сопровождения, разыскивавших отставшего начальника, полез за портфелем с генеральскими документами. По нему открыли огонь, но он успел скрыться в лесу… А в сорок третьем Судмалис с небольшим отрядом пробрался в Ригу – всего-то несколько человек. Решил возродить рижское подполье. А надо сказать, что к этому моменту фашисты проредили недовольных уже не по одному разу. Так вот Судмалис умудрился заново организовать разгромленный к тому времени Рижский городской комитет комсомола, создал сеть конспиративных квартир, наладил работу подпольной типографии и лаборатории для производства взрывчатки. Неплохой результат, согласитесь. Его люди собирали информацию для разведки, доставали документы, оружие, боеприпасы и медикаменты. Сначала все шло нормально, но тринадцатого ноября, как я уже говорил, они подложили взрывчатку у трибуны, где должен был выступить Лозе. Однако не рассчитали время. После этого ими занялись всерьез. Ликвидацию группы Судмалиса власти поручили некоему Мелдерису…

Когда прозвучало знакомое имя, Лиза встрепенулась и высвободилась из-под Юриной руки. Рюмин посмотрел на девушку, ожидая, что она прервет Лебедева вопросом, но та промолчала.

– В январе сорок четвертого, – повествовал далее Игорь, – Судмалис ненадолго отлучился из Риги за деталями для подпольной типографии. Есть свидетельства, что, когда он вернулся, в группе уже работали нацистские «кроты». Видимо, он об этом догадывался, поскольку начал спешно переправлять активистов подполья на партизанские базы. Еще неделю его группе удавалось уходить от облав. За это время Судмалис спас многих. Это, я считаю, отдельный подвиг. Он чувствовал, что ходит по краю, но сам бежать из Риги не спешил… Восемнадцатого февраля сорок четвертого его арестовали вместе с тремя товарищами. В тюрьме их пытали, но добиться немцам так ничего и не удалось. Ни один из четверых не сломался. В итоге их судили лишь за теракт тринадцатого ноября. Конечно, и этого хватило для смертного приговора…

– А известно, что стало с Мелдерисом? – быстро спросил Рюмин, не глядя на Елизавету.

– Точно не могу сказать. – Игорь пожал воображаемыми эполетами. – На рижском процессе сорок шестого имя Мелдериса не встречается. Но я, признаться, специально и не интересовался… Думаю, сгинул с другими в Курляндском котле во время немецкого отступления. Во всяком случае, я на это надеюсь. Редкая сволочь.

– Мелдерис? А как его звали? – спросила Лиза нарочито бесстрастным тоном.

Лебедев удивленно ответил:

– Гербертом вроде. Да, Герберт Мелдерис. А что?

– Мелдерис? А при чем тут Мелдерис? Вы, кажется, Судмалиса обсуждали? – Тушин наконец-то вернулся, сразу заполнив своим голосом все пространство разговора. – Простите, что я так долго. Стоит на полсекунды отлучиться с работы – обязательно случается какая-то лажа. У вас, у журналистов, не при барышне будет сказано, то понос, то золотуха! Пива с друзьями не выпить! Так о чем вы?.. – И тут у него вновь зазвонил телефон. Сергей Николаевич изобразил на лице страдание: – Да!.. Я же сказал, не надо!.. – Он приложил трубку динамиком к пиджаку, прошипел: – Игорь, то же самое мне закажи. Я скоро! – и опять направился во дворик.

– Может, пойдем уже? – шепнула Лиза Юре в ухо. – Как-то мне от вашего рома нехорошо. Я в этом подвале не могу больше: темно, прокурено и жареной рыбой несет.

Рюмин обрадованно кивнул:

– Игорь, слушай… Извинись за нас перед Николаичем. Мы двинем прямо сейчас…

– Заболтал вас! – Лебедев смешно развел руками. – Юра, я ведь толком и не расспросил тебя. Все-таки арест – опыт серьезный.

– Да нормально все. Просто устал немного. Подняли рано, не выспался.

– Ладно, в другой раз расскажешь. – Игорь многозначительно посмотрел на Юру, а потом на Лизу. – Очень приятно было познакомиться с вами, коллега. Надеюсь, не замучил вас своими партизанами.

– И мне очень приятно, – Лиза привстала и аккуратно, чтобы не растолкать пустые бокалы, протянула ладошку. – Совершенно не замучили.

Юрий поднялся следом, и через минуту они уже вдыхали свежий воздух летнего рижского вечера.

Замерев посреди тротуара, Лиза первым делом проверила накопившиеся сообщения в мессенджере, затем взяла Рюмина за руку:

– А давай пешком? Ты не против?

– Давай. Я вот что подумал… – На миг Юра замялся. – Может, я тебя провожу, а заночую все-таки у друзей? А то как-то неудобно… Сидоренко точно не откажет. Я у Влада всегда остаюсь, когда бываю в Риге…

Юре очень не хотелось расставаться с Лизой, но он взял волю в кулак. Пусть знает, что он готов о ней позаботиться даже в ущерб собственным интересам. Последние полчаса его ненаглядная по большей части молчала, а Рюмин всегда, когда девушки при нем беспричинно немели, чувствовал себя так, словно оказался в одной летающей тарелке с инопланетянами: непредсказуемо, опасно, земная логика не работает.

Вот и теперь его слова произвели на Лизу странное воздействие. Она остановилась посреди дороги и освободила руку из его пальцев:

– Неудобно? Неудобно на потолке спать, как говорит моя бабушка. Ты что, меня одну бросаешь?!

Рюмин аж поперхнулся.

– Ты чего?! Не бросаю я! Я могу хоть вообще…

Что именно «вообще», он от растерянности не придумал, поэтому просто взял ее за талию, притянул к себе и поцеловал. И Лиза – о чудо! – не отстранилась, а, наоборот, даже привстала на цыпочки и запрокинула голову, отвечая на его поцелуй.

Когда они наконец прервались, настроение у Лизы заметно улучшилось: улыбаясь, она щебетала:

– Прикольная здесь у вас журналистика. Вторая мировая, русский язык – прямо олдскул … И историк этот твой, Лебедев, он тоже какой-то… из прошлого века. Мертвый тренд.

– А у вас какая журналистика? – Юра слегка обиделся за коллег по цеху.

Лиза почувствовала и смягчила:

– Я не имела в виду, что ваша – отстой, а наша – крутая. Просто новости другие.

– Например?

– Ну не знаю… Например, у нас недавно открыли кафе только для девушек.

– Это же совсем другой жанр. Честно говоря, не понимаю, про что тут писать… Ну открыли и открыли. Неужели у вас кафе мало?

– Много. Фишка в том, что в это кафе и мужчинам нельзя, и с мужчинами нельзя. Срезонировало. У нас есть такой персонаж – депутат Милонов. Тоже топит за православие-самодержавие-народность… Он собрал телевизионщиков, пришел к «Симоне» – так называется фемкафе – и ну давай ломиться. Не пустили, конечно, но видео по новостям разошлось.

– А ты сама как к этому относишься? – осторожно поинтересовался Юра.

– Честно? Да никак. Что плохого, если есть такое место, где женщины могут посидеть без мужчин? Женские бани никого же не возмущают… Если бы было такое кафе, куда девушкам нельзя, я бы тоже нормально восприняла.

Рюмин пожал плечами. По его мнению, журналист должен был заниматься совсем другими вещами – не искать скандалы и устраивать медийные подтанцовки, а бороться за справедливость: освещать митинги, акции протеста, петиции, споры с чиновниками. Он хотел влиять на жизнь и верил, что это во власти прессы. Наивно, наверное, но без высокой цели вся эта беготня с камерой или диктофоном для него теряла всякий смысл.

Тут он внезапно вспомнил, что его рабочий инструмент остался под арестом. Настроение тут же упало. Неизвестно, что там сделают с содержимым. А если удалят файлы? Грохнут хранилище в облаке? Что тогда? Большую часть материалов будет не восстановить… Лиза прижалась щекой к его плечу.

– Почему загрустил?

– Да так… Про свой ноутбук вспомнил. Вдруг в полиции всю информацию потрут, как тогда восстанавливать? Говорила же мама, делай резервные копии!

– Не расстраивайся раньше времени. Может, обойдется. – Лиза хотела утешить Рюмина, но не знала как.

Возле одной из остановок с ними поравнялся трамвай, и они поддались соблазну: забрались в пустой вагон и покатили по безлюдной Риге. Сидеть рядом обнявшись, молчать и рассматривать город через высокое окно было удивительно хорошо. За время этого романтического путешествия до Иманты их разморило, и они едва не пропустили нужную остановку. Соскочив на асфальт, Рюмин подхватил сомлевшую Лизу, еле успевшую проскользнуть через закрывающиеся двери, и, воспользовавшись моментом, снова поцеловал.

У дома девушка велела Рюмину вести себя тихо, объяснив, что Инта уже спит и не стоит ее будить ради формального разрешения: утром спрашивала, вряд ли что-то изменилось. Молодые люди разулись, но тапки надевать не стали – пробирались в комнату на цыпочках. Юра подумал, что, скорее всего, Лиза боится неудовольствия Инты, и вяло поругал себя, что не поехал ночевать в другое место.

Устроившись на диване, они сосредоточенно поглощали бутерброды, которые Елизавета принесла из кухни. Рюмин рассеянно рассматривал обстановку комнаты. Интерьер был в стиле зажиточных девяностых, хоть и без помпезности: светлая мебель, полки с фарфором, ковер на полу, пара икеевских кресел… На фоне бежевых тонов мебели разбросанная по различным поверхностям Лизина одежда была похожа на разноцветные фантики. Словно ребенок вынимал одну за одной конфеты из коробки, съедал, а обертки кидал где попало. Эти следы женского присутствия волновали и вызывали нежность. Елизавета проследила за Юриным взглядом и как будто смутилась. Впрочем, бороться с беспорядком было уже поздно.

– Ты что больше любишь: фильмы или сериалы? – спросила она неожиданно.

– Фильмы. Мне вообще нравится ходить в кино: чтобы большой экран и чтобы ничто не отвлекало. А почему ты спросила?

– У меня есть предложение на сегодняшний вечер. Совместный просмотр. Сериальный. Ты смотрел Stranger Things?

Рюмин помотал головой.

– Да ладно?! Он очень крутой.

Юра подумал, что даже если бы Лиза предложила ему совместный просмотр кирпичной стены, он согласился бы не раздумывая, особенно если при этом можно будет обниматься на диване.

– Хорошо. Но наверное, по второму разу тебе будет неинтересно…

– Наоборот! Я как раз хотела перед третьим сезоном вспомнить, что было в первых двух. Так как? Согласен?

– Давай.

Она нашла подходящий сайт и установила ноутбук на стул.

Нельзя сказать, что Рюмин погрузился в сериал целиком, без остатка. Странные дела и проблемы американских детей восьмидесятых интересовали его сейчас меньше всего на свете. Мягкий девичий бок, плечо, теплая щека, пахнущие чем-то кондитерским Лизины волосы, щекочущие его подбородок, – все это вкупе и по отдельности не позволяло сосредоточиться и вникнуть в сюжет. Кроме того, перед ним встал нравственный выбор: уместно ли при спящей за стеной старушке-вдове склонять девушку к поцелуям, которые, в отличие от поцелуев трамвайных, в теории могли здесь закончится страшно вообразить чем?.. А если не склонять, не решит ли Лиза, что она его не интересует?..

Юра отрешенно смотрел в экран, поглаживая Лизу по золотистому предплечью. Возбуждение то нарастало, вызывая дрожь в пальцах, то тонуло в хаосе пустопорожних размышлений. Лучше всего было бы, конечно, спросить Лизу прямо, но решиться на такое он не мог.

Серия подходила к концу. Лиза уже какое-то время не шевелилась и подозрительно ровно дышала. Он осторожно повернулся, чтобы увидеть ее лицо. Так и есть, заснула! Рюмин вздохнул и подтянул толстовку, болтающуюся на спинке дивана, чтобы укрыть ей ноги. К счастью, следующая серия включилась сама, Юра расслабился и уставился на движущиеся картинки. Это ведь тоже немало – обнимать свою девушку, которая спит у тебя на плече. Пусть даже она пока и не знает, что она твоя девушка.

Глава 10

В землянке было душно. Левинс давно привык к запахам сырой земли и людских тел, едва приглушаемым горечью махорки, но перед операцией они вкупе с раскатистым храпом товарищей становилось как будто назойливее и мешали уснуть. Снова зачесалось отстрелянное ухо, заныло плечо. На ухо наплевать – просто любопытно, скоро ли перестанет зудеть там, где ничего нет, а вот плечо – неприятно, ограничивает подвижность, что сказывается при стрельбе. Ну да ему не впервой.

Андрей присел, потер небритую щеку, бросил взгляд на печурку. Угли, подернутые серым пеплом, еще не погасли. Он давно заметил, что, если смотреть на огонь, кажется, будто становится теплее. Конечно, лучше бы ему поспать. До побудки осталось меньше двух часов. Не дашь глазам отдохнуть – считай, треть пуль мимо. Он позволил векам захлопнуться, но продолжал впитывать кожей лица красный горячий свет. Сначала пришло умиротворение, а за ним – боль. Он стряхнул ласковое тепло с лица, забился под пропахший костром ватник на лежанку, отвернулся лицом к бревенчатой стене. Поздно! Пошло-поехало: он опять провалился в свою могильную яму. Уже полгода прошло, а вот ведь… Только размяк – сразу там. Память развернула черноту, ту самую, которую он увидел, когда открыл глаза и понял, что жив.

Андрей почти не мог дышать – мертвецы над ним окоченели и еле поддавались, когда он пробовал пошевелиться или приподняться. Но звериный страх придал ему и звериную силу. Он сам не понял, как оказался наверху, как вскарабкался по вязкой земляной стене, как, цепляясь за корни, перевалил через край. Он ни о чем не думал, ничего не понимал, не ощущал ни холода, ни запахов, ни звуков. Им двигала лишь инстинктивная потребность жить.

Скоро он осознал, что почти не слышит и не видит: в голове гудело, один глаз не открывался, а другой заплыл; отстреленное ухо болталось на кожаном лоскуте, и рана кровоточила. Ко всему прочему правая рука пульсировала и горела – пуля прошла сквозь предплечье. Левинс оборвал ухо, и оно упало в траву. Боли он не заметил – просто кровь на ключицу закапала чаще. Он кое-как поднялся и наугад побрел в лес.

Конечно, это было невероятное, удивительное везение: как будто кто-то специально рассчитал время, когда Андрею очнуться. Пока уставшие убивать твари накачивались спиртом, он успел выбраться. Проведи он в беспамятстве чуть дольше – добили бы или его разъело известью. Но Левинс ничего не чувствовал: ни страха, ни боли, ни тем более радости, что остался жив. Он ковылял наугад между деревьями, обдирая голые бока о ветки, спотыкался, падал, поднимался и снова шел.

Лес неожиданно оборвался рассохшимся забором, невысоким – по грудь. За ним в глубине чернел спящий дом. Перед домом на веревках болталось белье. Андрей подполз к калитке, кое-как перегнулся, нащупывая щеколду. Затем каким-то чудом добрался до крыльца, сдернув по пути одну из сохнущих простыней, и, придерживая у живота влажную еще ткань, постучал. Наверное, он на какое-то время потерял сознание, потому что не мог вспомнить, как долго пролежал перед закрытой дверью. В памяти сразу возникли режущий свет и расплывающееся женское лицо.

– Святые угодники! Ты что это здесь?! А ну прочь! Иди прочь!.. – Голос звучал испуганно и беспомощно.

Андрей толком не понимал, что говорит эта женщина, но чувствовал – она хочет, чтобы он ушел. Наверное, если бы в нем тогда оставалась хоть искра воли, он так бы и поступил. В его положении смерть казалась милосерднее жизни, да и не стоило подвергать опасности случайную женщину и ее дом. Однако ничего человеческого в нем не осталось – только животный инстинкт, который заставлял бороться до конца.

– Спаси…

Левинс мотал головой и как можно жалобней повторял одно и то же:

– Спаси… Спаси…

– А я тебе говорю – уходи! Марш отсюда! – хозяйка закричала, замахнулась рукой, но не ударила.

Так отпугивают чужую собаку – делают вид, что поднимают с дороги камень и кидают в ее сторону. Но он не боялся.

– Спаси… Хоть на день спрячь…

Женщина как будто еще больше разозлилась, всплеснула руками и навалилась на дверь, словно желая ее закрыть.

Левинс снова захрипел:

– Спрячь… Не будут искать… Мертвый я…

Он снова впал в забытье, а очнулся уже в погребе, когда хозяйка отирала ему тряпкой глаз от кровавой корки.

– Сюда слушай, – строго сказала она. – Я тебя не оставлю, так и знай… Дочка у меня… Из-за тебя дитем рисковать не буду… В общем, очухивайся. День у тебя. А стемнеет – уйдешь!

Однако Анна – так звали женщину – не выгнала Левинса ни вечером, ни после.

Первую неделю Андрей, то и дело погружаясь в беспамятство, запомнил плохо. Зрение и слух возвращались к нему постепенно, а вслед за ними в сердце проснулись тоска, ненависть.

Анна была вдовой. Мужа похоронила еще до войны и теперь жила вдвоем с дочкой Марусей – худенькой девочкой лет пяти или шести, бледненькой, но звонкой, как птичка. Именно благодаря Марусе Левинс остался в этом доме. Позже Анна как-то обмолвилась, что малышка, увидев Андрея на пороге в крови, перепоясанного белой простыней, спросонья приняла его за Христа и весь день упрашивала мать «не прогонять боженьку».

Днем Анна уходила – она работала на железнодорожной станции, – а Маруська подлезала под тяжелое творило, которое мать прикрывала половиком, усаживалась в погребе на чурбачок рядом с Левинсом и принималась чирикать:

– Дяденька, ты спишь? Скажи, что не спишь. Я тебе куклу принесла, только у нее платьицов нет. Было такое синенькое в цветочек, но его птицы украли. Я постирала, положила сушиться, а его нет… Мамка обещала, что сошьет, и не сшила. Ты умеешь? Ну ничего, научишься… Покажи, где у тебя сегодня болит, я подую… А где ты живешь? А раньше где жил? Там собачка была?.. У нас тоже собачки нет. Раньше был Трезор, а потом делся куда-то. А у тебя есть ребеночек?..

Ребеночек… Марусины вопросы тревожили память, возвращая его к тому, о чем он старался теперь не думать. Андрей не знал, жива ли его дочь.

Линда родила в апреле, перед самой войной. Впрочем, разве весной сорок первого кто-нибудь мог представить… Они были счастливы и горды, словно совершили что-то особенное. Долго не могли найти дочке имя. Не один десяток перебрали, пока не остановились на Лайле-Лайме: первое – для еврейской родни, второе – для латгальской, а дома звали Саулите – Солнышком… Вдруг вспомнилось, как они заглядывали в темно-синие глаза младенца и гадали, на кого дочка будет похожа, когда вырастет… Вырастет ли она вообще?..

Когда поползли слухи, что русские отступают, теща встревожилась: «Бежать вам, дуракам, надо! Мозгами-то пораскиньте: за кем сразу придут? Где здесь с младенцем схоронитесь?» Нет бы ее послушать! Может, и Линда жила бы… Только бессмысленно об этом вспоминать. Они остались в Даугавпилсе и попали в ад. Левинс в Бога не верил, но каким еще словом назвать то место, где они оказались? Да, гетто было адом, и ангел-Линда не просто дышала его поганым воздухом – она осталась там навечно. Отвратительная, беспощадная несправедливость! И Андрей точно знал, кто виновник, кто творец даугавпилсской преисподней. У сатаны было имя – Мелдерис.

Теща собиралась недолго: хозяйство бросила без жалости, взяла только один небольшой узелок и Лайлу. Пришла как будто попрощаться, попросилась погулять с внучкой напоследок, вышла во двор – и поминай как звали. То ли под Новгород, в Жестяную Горку подалась к родне, то ли куда подальше. Линда рыдала, наутро у нее начался жар – застоялось молоко. И муж вместо дочери приникал к набухшим окаменелым грудям и пил, испытывая одновременно сладость и отвращение. Левинс сейчас не мог вспомнить тот вкус. Все прежнее казалось ненастоящим – детской сказкой. Каким он был тогда слабым и наивным. Даже не сомневался, что впереди – прекрасное, справедливое коммунистическое завтра.

Теперь впереди ничего не было, никакого завтра. В доме у Анны Левинс стал совершенно свободен. У него ничего не осталось, чем бы он дорожил и что можно было бы отнять. В первой жизни – до смерти в расстрельной яме – он был слишком уязвим, связан любовью, надеждами, страхом за себя и других. Во второй жизни он не боялся ничего. Какая разница, что его ждет, если в конце – смерть, которая есть избавление и награда. И он заслужит эту награду. Судьба не зря сохранила Андрея. Он должен отомстить. И прежде всего – подонку Мелдерису. Пока земля носила эту мразь, Левинс не сможет упокоиться с миром.

Андрей не считал дни. Он ел, спал, делал кое-какую мужскую работу по хозяйству – копил силы и здоровье, которые были необходимы для миссии. Когда он немного окреп, Анна, изнуренная многолетним вдовством, повадилась греть ночами его постель. Левинс не отвергал ее. Естество отзывалось на женский призыв, и в этом не было измены Линде, ее драгоценной памяти, потому что чувства оставались мертвы.

Конечно, он отдавал себе отчет, что Анна сильно рискует, укрывая его. Да и кормить еще один рот по военному времени ей было непросто – вдовья жизнь и так была худая. И тем не менее, разумом осознавая, что обязан ей своим спасением, Андрей тяготился ее заботой. Что он мог предложить в благодарность? Все, что оставалось в нем живого – яростное желание мстить. Впрочем, как-то Анна призналась, что и у нее к фашистам есть свой счет.

– У меня тетка жила в Аудринях. Матери сестра. Нас в семье пятеро было – все девки. А тетка так замуж и не вышла. В общем, любила нас, баловала, как могла. Я дочку в ее честь Марией назвала… Все собиралась к себе тетку забрать. Мать-то еще в прошлом году… Царствие Небесное… – Анна замолчала, словно физически ощутила горечь, от которой рта не разлепить. – В январе, аккурат после праздника, душегубы их деревню и пожгли… Всех сгубили: старых, малых…

Женщина помрачнела, отстранилась.

– За что? – машинально спросил Андрей, хоть понимал как никто: этому зверью причина не нужна.

– Разное говорят. – Анна не повернула головы, словно отвечала стене. – Вроде с Глушневых началось. Анисья шестерых красноармейцев у себя прятала. Тех, что из лагеря военнопленных бежали. Один из них сынок ее был – Родион… Донесли на них. Нашлась гнида какая-то. Полицаи пошли брать, но у солдатиков оружие кое-какое оказалось. Лудборжа, старшего шуцмана, пристрелили и к партизанам утекли. Ну фашисты и решили всю деревню наказать, чтоб, значит, другим неповадно было… Дома сожгли, тридцать мужиков – самых крепких – казнили в Резекне на базарной площади. И людей нагнали – смотреть… Остальных потом расстреляли в Анчупанском лесу по-тихому. И тетку мою Марию тоже… Упокой Господь…

– И за тетку твою… И за других… Голыми руками душить буду… Аня! – Андрей попытался заглянуть ей в глаза. – К партизанам мне надо. Ты бы узнала, куда идти-то. Чтоб не поймали сразу. Обидно будет за так пропасть.

Анна вздрогнула, испуганная его внезапной яростью, потом придвинулась поближе.

– Есть партизаны здесь, есть, – зашептала. – Может, и недалеко… В прошлом году у нас на одной станции вагоны горели… И теперь… В округе то склад взорвется, то машина с припасами пропадет… Точно есть. Тебе к Белоруссии надо, в сторону старой границы. Там они, чую. У нас давно бы накрыли.

Левинс ушел в самом начале августа, через несколько дней после того разговора. Анна не удерживала: собрала кой-чего из еды, достала мужнину одежду, ту, что берегла продать на черный день. Штаны с курткой были великоваты, зато ботинки оказались в самый раз. Хорошие ботинки, почти новые. Может, благодаря им и дошел.

Сначала направился к шоссе. Когда окончательно стемнело, решил двинуть к Даугаве: осторожничал, жался вдоль обочины, чтобы в любой момент раствориться в придорожном чепурыжнике. Нужно было перебираться на другой берег. Оба моста – и тот, что шел через город, и другой, в паре километров от Даугавпилса – скорее всего, охранялись. Туда соваться не стоило. Пару лет назад он бы про мосты и не раздумывал – переплыл играючи. Конечно, Даугава – река с характером, течение нешуточное, но летом крепкому мужчине – считай, искупаться. Но за последний год он заметно ослаб, к тому же контузия и плечо, будь оно неладно.

Андрей спустился к реке там, где шоссе делало изгиб – здесь по склону в траве вился узкий протоптыш, – и сразу ощутил сырой рыбный запах. Раздевшись, он завязал вещи и еду в узел, закрепил на ремне, потом пристроил на спину. Река была не многоводна, видно обмелела за лето, но Левинс все равно сомневался в своих силах. Да и кто знает, что его ждет на другом берегу.

Он сделал пару шагов по вязкому дну, осторожно лег животом на воду – чтобы без плеска – и поплыл. Черная, как деготь, река сносила его вправо. Андрей не старался одолеть течение. Все равно не смог бы предугадать, где лучше всего выбраться, поэтому греб размеренно, без рывков. Никогда еще Даугава не казалась ему такой широкой. Узел на спине намок, тянул вниз, мешал плыть, ремень тер плечо при каждом движении. На середине стало совсем невыносимо. И тут он различил крепостное предместье. Стены гетто проступили на фоне ночного неба, разбудили память и злость. Остался ли там кто-то? Почти все, кого он знал, гниют в Погулянке, но были и те, которых судьба уберегла: часовщик Сема Коган, Лев и Фима Гершевичи – один сапожник, другой механик, у обоих руки золотые…

Мысли отвлекли его от усталости. Он обязан доплыть. Ради Линды и всех остальных – замученных, убитых. Он заставит заплатить подонков за каждую смерть, за каждый день в этом чертовом гетто. Тут Левинс почувствовал ногами дно. До берега оставалось еще несколько метров, но кончики пальцев уже цепляли ил. Он попетлял в камышах, выбирая место поукромнее, вылез и устроился в прибрежных кустах, чтобы выровнять дыхание и одеться. Вокруг него тут же образовалось мошкариное облако. Андрей решил не ждать, пока подсохнут вещи – от укусов тело зудело и чесалось. В любом случае на берегу лучше было не рассиживаться, а уйти подальше по темноте. Сейчас перед ним стояла одна задача – не попасться, любая встреча была чревата смертью.

Левинс пошел по наитию. Далеко забирая в сторону, обогнул городок Гриву – предместья Даугавпилса были знакомы ему с детства. Он, как зверь, следовал чутью, угадывая путь. Если сначала он двигался на юго-восток, то отсюда следовало уже взять восточнее. Ориентиром служило шоссе, со стороны которого время от времени доносился шум моторов или лошадиная дробь. Когда лес сгустился, Андрей рискнул приблизиться к дороге. Ночью в чаще было недолго заблудиться, а идти днем он не решился – едва рассвело, устроил себе лежбище под разлапистой елкой. Густые ветви в каплях росы и утренний туман надежно скрывали его. Он наконец почувствовал себя в безопасности и мгновенно выключился.

Провизии, которую собрала ему Анна, при всей экономии хватило только на три дня пути. Куда он шел?.. Где, а главное, как надеялся найти партизан?.. Пока Андрей сидел в подвале, ярость гнала его наружу, не давала сосредоточиться и действовать рационально. Теперь пора бы обдумать все спокойно. Левинс не сомневался, что решение уйти был правильным – он и без того слишком долго объедал и подвергал опасности спасших его Анну с Марусей.

Итак, где искать партизан и как убедить их взять его в отряд. Ведь ни партбилета, ни документов, ни оружия у него не было. Андрея запросто могли посчитать лазутчиком и расстрелять. И тем не менее он чувствовал оглушающую ярость внутри – будь что будет! Ему ничего не оставалось, как рассчитывать на везение.

Вечером четвертого дня Левинс, обойдя болотистое мелколесье, наткнулся на глухую деревню на взгорке, маленькую – три с половиной двора. За последние сутки он изрядно ослаб, питаясь лишь черникой и сыроежками. Андрей решил рискнуть и наудачу постучался в старый дом, окошко которого озарял изнутри свет керосиновой лампы.

Ему опять повезло. Дверь открыл крепкий дед – лысый, с широким крестьянским лицом, украшенным сивой бородой и разлапистыми бровями. Изнутри располагающе пахну`ло растопленной печкой и льняным маслом. Дед оглядел Андрея с ног до головы, досадливо крякнул:

– Ты што тут шукаешь?!

– Пожалуйста… Поесть… Что угодно…

– Так… а ты кто и откель будешь-то?

Левинс по говору сразу понял, что старик из белорусов, а значит – свой, советский.

– Еврей я. К партизанам…

– До партизанов, кажешь… А табе навошта? Тут партизанив нема.

– Мне надо… Долг вернуть. – Андрей повернулся спиной, задрал куртку с рубахой, мотнул головой, показывая остатки отстрелянного уха. – Я в гетто был. В Даугавпилсе. Жена моя там погибла. А меня, видишь, не дострелили.

– Ладно… На пороге-то не мнись… У хату проходь.

Старик отодвинулся, пропуская Андрея внутрь, помаячил немного на пороге – проверил, не следит ли кто, и, гулко захлопнув добротную тяжелую дверь, накинул засов:

– Давай знаемиться, што ли… Меня Миколаем кличут. Миколай Дмитрыевич.

Не дожидаясь ответа, он достал из выбеленной печи, занимавшей добрую треть дома, еще теплый чугунок и со стуком поставил на стол. Протянул ложку. Андрей уселся на лавку и стал жадно, почти не жуя, заглатывать мелкую, с треснувшей кожицей картошку. Раз даже нешуточно подавился, закашлялся. Дед подошел, шлепнул ладонью, как лопатой по спине: «Не спяшайся, не отберут!»

Николай Дмитриевич свернул им обоим по козьей ножке, подкрутил колесико керосиновой лампы, прикурил и начал обстоятельный допрос. Левинс сомлел от тепла и сытости и не стал темнить: рассказал все. Почему-то уже в тот момент он не сомневался, что дед не побежит доносить полицаям.

Если Бог есть, то Он для таких, как Дмитрич. Рано или поздно война закончится, но все равно срока ему останется щепоть. До коммунизма не дотянет. Потому рай для Дмитрича – самое оно… Андрей и теперь часто вспоминал старика. Трудная крестьянская жизнь должна была бы сделать его скупым на жалость, приучить заботиться прежде всего о себе. А вышло наоборот. Личного счета на этой войне у старика не было – на фронт уходили из соседских дворов, а сам он детей не прижил, лет двадцать ходил в бобылях – жена померла еще при царе Горохе, оставив после себя лишь пожелтевшую фотокарточку в рамке над комодом. Ему сидеть бы тихо, не нарываться, но живая душа скорбела от того, что творилось вокруг. Когда судьба привела Левинса на его порог, дед словно обрадовался: теперь и он кой на что сгодится, послужит.

Днем он хлопотал по хозяйству, а Андрей помогал: осторожно, конечно, чтобы не светиться. Николай Дмитриевич собеседнику был рад. О себе почти не рассказывал – то ли разучился за годы вдовства, то ли события прежней жизни рядом с нынешними, военными, сделались незначительными и не стоили слов, на них потраченных, – в основном слушал.

Из скупых реплик хозяина Левинс все же кое-что узнал. Рядом, в Браславе, еще недавно было свое гетто. Первое время в городке как будто и не зверствовали: евреям даже позволили остаться в своих домах. Ввели определенные ограничения, но жили, не помирали. А в мае сорок второго «варажыны» принялись наводить порядок. Сперва огородили часть кварталов на бывшей Ленинской улице, переселили всех за забор. Только ненадолго. И двух месяцев не прошло – постреляли. Прямо на еврейском кладбище. Кому повезло – тот сразу от пули умер, других, недостреленных, живьем зарыли – говорили, земля еще долго шевелилась. Гостю тоже было что рассказать. Дмитрич кривился как от кислого, гневно раздувал ноздри. Иногда Андрей вдруг обрывал речь, натыкаясь в памяти на невыносимое. Тогда старик раз-другой понимающе хлопал его по плечу и сам уважительно замолкал.

Но горе делало Левинса только крепче и яростнее. Он чувствовал, что окажись сейчас перед ним эта тварь Мелдерис, голыми руками разорвал бы эту холеную тушу. И не только его. Всех подонков, которые только выглядят как люди, а по сути – ядовитая гниль. Эту гниль не стоит даже в землю закапывать – сжечь, а пепел развеять. Они на виду сейчас, не прячутся. И в Латвии, и в Белоруссии одно и то же…

Каждый день, проведенный у старика, казался Андрею едва ли не предательством по отношению к мертвым. Он не мог больше ждать – пора было уходить из деревни на поиски партизан. В конце концов, он уже знал, что двигаться надо в сторону Освеи, на восток.

Наконец Митрич, видимо выждав одному ему известное время, решился:

– Звяду табя з адным чалавекам, яки нешта и падкажа…

Однако Андрей не обрадовался этим словам, напротив – внезапно испытал острую тревогу. Что, если он ошибся в старике? Что, если это предательство, способ выманить его, выдать полицаям? Он согласился, однако до самого вечера гасил то и дело вспыхивающие необъяснимые припадки недоверия.

Когда стемнело, дед повел Левинса в лес. Шли какой-то неразличимой охотничьей тропой, и Андрей постепенно успокоился. Минут через двадцать Митрич остановился у поваленного трухлявого ствола, и из темноты к ним вышел невысокий поросший недельной щетиной человек в тертой куртке и новых немецких сапогах.

– Вось, Василь, прывел, – пробурчал старик.

– Здорово, Митрич, – ответил хрипловатый голос. – Вижу. Ты, вон, покури пока, а я с гостем потолкую… Ну, как звать-то?

Андрей представился и как-то неожиданно для самого себя выложил всю биографию от и до. Василь его откровенность не оценил: то и дело задавал вопросы с подковырками – про гетто, про расстрельную яму, про дорогу сюда. Видимо, ответы его удовлетворили – на прощание подал руку и крепко пожал ладонь Левинса широкой пятерней.

– Добро. Ты, парень, не суетись. Свидимся.

Он шагнул в темноту. Андрей попытался понять, в какую сторону двинулся Василь – повертел головой в надежде, что направление выдаст какой-нибудь хруст или шелест, но никаких посторонних звуков не услышал.

– Ну, пагаварыли? – из-за спины раздался голос Николая Дмитриевича. – Тады цяпер да дому…

Прошло еще несколько дней. Андрей маялся. Он понимал: товарищам надо все проверить, чтобы принять решение. Он бы и сам с трудом себе поверил – слишком гладко складывались обстоятельства его спасения. Старик замечал, что гость нервничает, но ускорить события не мог: лишь трепал по плечу – мол, «трэба чакаць» да каши наваливал побольше, словно собирался накормить впрок.

Наконец как-то утром дед, сияя, объявил:

– Збирайся. Вечерам сення Василь за тобой прыйде.

Каким образом старик получает вести от партизан, так и осталось для Андрея загадкой.

С Василем встретились в лесу в сумерках на том же месте. Старик обнял Левинса, мелко перекрестил на прощание и поковылял обратно, а они быстро зашагали в чащу.

Какое-то время шли молча. Андрей старался не отставать, поэтому двигался неровно, сбивал дыхание. Остановились перекурить.

– Ты стрелять-то умеешь? – вдруг спросил Василь, доставая из кармана кисет с махоркой. – Знаешь, с какого конца ружье держат?

– Доводилось. Но опыт небольшой. На стрельбище водили… – Андрей старался отвечать веско, не обнаруживая беспокойства.

– Ничего, дело наживное, – утешил Василь. – Жив будешь – научишься.

– Ты одно скажи, – решился на главный вопрос Левинс, – вы меня берете? В отряд?

– Поглядим еще на тебя, – усмехнулся Василь. – Ладно, Андрюха. Хватит прохлаждаться. Пошли. Ждут нас.

Потом Андрей узнал, что, пока гостил у Дмитрича, его проверяли – у партизан в Даугавпилсе были свои люди.

Левинс довольно быстро влился в отряд, сумев показать себя в деле. Казалось, он не уставал, хотя не щадил сил, сражался отважно, но без лишней лихости – точно и аккуратно, как машина. Он знал, что его уважают, но ни с кем близко не сходился, не откровенничал, не заводил дружбы. Андрей чувствовал, что это лишнее – помеха в его личной войне.

* * *

Левинс снова открыл глаза и уставился в тьму землянки. Похоже, поспать не получится. Взводный заворочался, значит, скоро вставать У Калныньша в голове словно часы встроены – если операция намечена, всегда первым вскакивает, будить не приходится.

Подъем. Все сборы – только просунуть ноги в валенки. Спали не раздеваясь: не позволяла тревожная обстановка, требовавшая повседневной ежеминутной готовности.

Заспанный взвод высыпал наружу и разбежался по округе: кто-то прятался за елками, кто-то с фырканьем растирался снегом. За ночь промозглая февральская мгла повлажнела, каждая тряпка отсырела, отяжелела, покрылась коркой наледи. Завтракали, как всегда, лепешками и тушенкой, щурясь от выедающего глаза дыма костров, мечущегося на переменчивом ветру.

Построение. Сегодня на операцию шли всем отрядом, почти сто пятьдесят человек – серьезное намечалось дело. В лагере, кроме заготовительной команды, оставались лишь раненые, больные и дети, подобранные в сожженных или разоренных карателями деревнях.

Люди цепочкой скользили друг за другом на лыжах, следом пузатые крестьянские лошадки тащили дровни с отрядным обозом: патронами, минами, гранатами, зажигательными пакетами.

Рыхлый снег налипал на лыжи, в такт движениям по пояснице и ниже колотил приклад винтовки. Андрей подумал, что меньше всего сейчас они напоминают спаянный дисциплиной боеспособный отряд: дистанцию не держат, одеты кто во что горазд. Разве что все при оружии да подсумки набиты патронами, а так на вид – обычные деревенские мужики. Но это только на первый взгляд. Общая ненависть объединяла крепче, чем железная дисциплина или узы землячества, – многие в его взводе, как и он сам, пришли из Латвии.

Во всем отряде было не найти человека, который бы не имел личного счета к оккупантам: за родственников, друзей, боевых товарищей… Эти потери давно лишили бойцов даже тени сострадания к врагу. Но сегодня ярость их была особенно неудержима – на прошлой неделе началась карательная операция в Освее. Немцы методично «зачищали» деревни одну за другой, оставляя после себя пепелища. Всех мужчин от шестнадцати до пятидесяти считали партизанами и без разбирательства убивали… Остальные были пособниками: старики, инвалиды – все! Их тоже ставили к стенке. Женщин с детьми сгоняли к местам так называемого «второго шлюзования». Заболевшие или обессилевшие в пути оставались по обочинам с простреленными головами, а тех, кто покрепче, гнали дальше – скорее всего, в Германию на работы.

Нацисты зверствовали везде, но то, что произошло в Росице, потрясло даже бывалых партизан. Жителей села – числом больше двухсот – сожгли заживо: некоторых в собственных домах, а других загнали в коровник и там… Петерис, который ходил в разведку, привел с собой ребенка – двенадцатилетнюю девочку Валю. Она и рассказала подробности.

– Собрали нас. Потом по дороге вели. Батьку еще раньше убили… Ну он как закричал, чтоб нас с мамкой не трогали, так и… Мы через речку шли. Там танки стояли и собаки… здоровые такие… Я боялась, но не плакала. А другие плакали… Их стреляли. Потом в Кулаково погнали. Нас с другими затолкали в дом, где школа была – я табличку увидала. А мужиков всех – в сарай… Я сначала в коридоре присела, а потом вижу – никто за мной не смотрит, так я и сиганула в подвал. А там такое окошко – маленькое, но пролезть можно. Ободралась только слегка… И в заборе одна доска шаталась. Я ее отодвинула, думала, нипочем не протиснусь. А вот когда школа-то полыхнула, так я со страху и смогла…

Андрей давно отвык чувствовать, но Валины слова отозвались внутренней судорогой. Девочка говорила, а ее лицо и голос были пустые и бесцветные, словно она читала книжку на иностранном языке.

«Такая маленькая, а ведь тоже, небось, не оправится», – подумал он. Ему-то терять нечего, он уже приспособился, а она совсем ребенок…

За последние дни в отряде наслышались всякого. В деревне Кохановичи эсэсовцы младенцев приколачивали к заборам. В Пустельниках женщину связали и на животе у нее костер разожгли – прямо на живой – только за то, что прокляла этих тварей. В Борисове на спинах у отца и сына вырезали пятиконечные звезды, а после затолкали в горящий дом. В деревне Юзефово, куда согнали всех пойманных в окрестных лесах, людей, как котят, топили в реке Свольне… Звери! Им мало крови, им муки нужны. И не просто муки, а самые лютые: людей били палками, подвешивали на крюки за челюсти или ребра, загоняли гвозди в голову, в грудь… А третьего дня на открытом партийном собрании отряда парторг вслух зачитал распоряжение, найденное в сумке убитого фельдъегеря.

В приказе говорилось, что «партизанских бандитов и подозреваемых следует расстреливать на месте, а всех остальных лиц, если только они работоспособны, включая пригодных детей, надлежит доставлять в тыл». Разминировать же дороги и поля предписывалось «при помощи туземного населения» – другими словами, гнать на мины баб да детишек.

Бойцы были вне себя. Не затей Старик вылазку, неизвестно, что стало бы с дисциплиной в отряде. Никак нельзя было спустить такое фашистским оккупантам – смерть выродкам!

За все время, что Андрей провел с партизанами, ему ни разу не случилось снова оказаться в Латвии. Другие ходили, а он – нет. Просил, убеждал, да все без толку. Старик только головой мотал: «Дальние рейды – большой риск. Наберись-ка, братец, как следует опыта. Фашистов бить и здесь можно». Когда товарищи возвращались из-под Даугавпилса или из-под Резекне, он подробно расспрашивал, надеясь услышать хоть что-то о Мелдерисе, но тщетно.

Иногда Левинс задумывался: а что, если этот мерзавец погиб? что тогда останется ему? в чем тогда цель и смысл его жизни? Почему Андрей именно сегодня вспомнил о нем? Отряд направлялся не в Латвию – в Освею, в поселок Марьино. Там, как выяснили разведчики, был расположен перевалочный пункт «второго шлюзования».

– В Марьино людей согнали из окрестных деревень и не только. – Парторг говорил тихо и хрипло, точно был простужен, но его слова пронимали до печенок. – Бабы с детишками. Жены, матери… Не поможем им – чем оправдаемся, товарищи?! Это дело партизанской чести. Полицайских гнид там сейчас целый батальон. Но мы не одни пойдем. Туда подтягиваются отряды мстителей товарищей Самсона и Ошкалнса. По численности нас немногим меньше будет. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

В конце мелколесья, на большой поляне отряд устроил привал – следовало дождаться остальных. Снег хоть и присыпал знакомые тропы, а все же был партизанам на руку: на лыжах они передвигались быстрее. В голове колонны шли разведчики в маскхалатах, к тому же в каждой деревне по дороге у командира были свои верные люди. Словом, добрались без сюрпризов.

Самое главное, партизаны знали, с кем им придется встретиться в Марьине. В фельдъегерской сумке помимо прочего оказался настоящий клад – документы о планах и составе сил карателей. То, что творилось сейчас по всей Псковщине, называлось «Зимнее волшебство». Это «волшебство» исполняли семь латышских полицейских батальонов – подонки, набравшиеся опыта в карательных акциях по уничтожению евреев и подпольщиков. Для усиления к ним добавили профессионалов из айнзатцкоманд[17] СД под руководством оберштурмфюрера Краузе и гауптштурмфюрера[18] Кауфмана.

«Вот бы лично прихлопнуть этих сволочей!» – в который раз пронеслось у Левинса в голове.

Их отряд соединился с людьми Самсона и Ошкалнса незадолго до рассвета. По бумагам выходило, что размещенных в Марьине полицаев будет человек пятьсот. Партизан же набиралось около четырех сотен бойцов. Но это ничего: главное, чтобы за ними осталось преимущество – внезапность, тогда и численный перевес врагу не поможет. Андрей не знал всех деталей операции, но Старику верил безоговорочно – командир у них был что надо. Странное, конечно, прозвище – Старик. Левинс не спрашивал, сколько Ивану Даниловичу лет, но уж точно немногим больше сорока. Может, окрестили так за привычку сидеть сгорбившись, облокотив подбородок на костяшки сложенных рук, или из-за татарской клочковатой бороды, которую он нелепо разделял надвое, словно пробором? Хотя, скорее всего, прозвали так из уважения: правильный был мужик и командир годный.

Перед Марьином отряд затаился. Надо было дать время отделению Юргиса закончить с телефонными проводами, которые бойцы обрывали со спиленных столбов.

В светлеющем воздухе, как черные длинные прорехи, обозначились кладбищенские елки, за оградой под шапочками из снега различались кресты, похожие на раскинувшие руки пугала. Поселок начинался за шлагбаумом. Слева темнела будка с распахнутой настежь дверью, а справа – бревенчатый дзот. Амбразура зияла пустотой – трое разведчиков вытащили немецкий пулемет и короб с лентами наружу. Не выпуская из рук трофей, они оттащили в сторону обмотанную колючей проволокой рогатку и подняли шлагбаум. Полосатый затвор вздернулся, застыл восклицательным знаком, и отряд двинулся по дороге, растекаясь взводами и отделениями по темным улицам Марьина.

Сначала бежали по-тихому, под хрип собственного дыхания и хруст снега. Окрик «Стой, кто такие?!» показался Андрею оглушающе звонким. Он не раздумывая выстрелил в предрассветные сумерки. В тот же момент рядом, похоже на соседней улице, раздались винтовочные выстрелы, потом взрывы гранат и длинные пулеметные очереди.

Левинс сам не понял, как оказался на площади. Двухэтажное белое здание на противоположной стороне внезапно пропало в огненной вспышке. Земля под ногами дрогнула, стала неустойчивой, как дно лодки, воздух пошел жаркой рябью. Что-то с грохотом рушилось – не разобрать сквозь густую черноту дыма. Андрей испуганно пригнулся, уклоняясь от трассирующих пуль, и метнулся в сторону. Порывисто дыша, уткнулся плечом в бревенчатую стену какого-то дома. Пока он вертел головой, пытаясь оглядеться, из дыма на него чертом выскочил расхристанный полицай – без ремня, китель на распашку. Левинс среагировал быстрее – вскинул винтовку, зло нажал на тугой спусковой крючок: «Получай, тварь! На вот!» – и сгоряча чуть не прозевал второго. Тот уже выцелил Левинса, и если бы не очередь, прошившая нацисту башку, бой бы для Андрея тут же и окончился.

Апинис, командир их отделения, привалился спиной по соседству и принялся снаряжать пустой магазин.

– Так! Не спать, товарищ Левинс! Где Пабрикс? Лукашевич, сюда! Помнишь, где тут МТС? Веди! Нам туда!

Ангар МТС, где держали женщин и детей, был обнесен оградой из колючей проволоки. Свороченные взрывом ворота ограды открывали проход. За ними лежала пара тел – немецкий пулеметный расчет, укрывавшийся за мешками с песком, накрыло прямым попаданием из пятидесятимиллиметрового миномета. Однако это было еще не все: неподалеку в избе засели каратели, прицельно обстреливая подступы к ангару.

Бойцы ожидали приказа. Командир достал из вещмешка пару стальных цилиндров: «Вот, держи!» – протянул один Лукашевичу, другой взял сам. Объяснений не требовалось. Оба синхронно выдернули шнуры и метнули из укрытия дымовые шашки под окна. Одна пропала зазря – не долетела, – и дым от нее впустую поволокся вдоль сруба. Зато другая легла удачно, затянув клубами полицаям обзор. Пальба прекратилась.

– Вперед! – гаркнул Апинис.

Партизаны на бегу доставали из-за поясов трофейные «колотушки». Дел оставалось на минуту: закидать гранатами через окна.

Разобравшись с засевшими в избе полицаями, Андрей с Янкой Пабриксом рванули к пленникам – прикладами сбили замок, растащили тяжелые металлические створки с вмятинами от пуль и осколков: «Выходите!»

Испуганные бледные бабы нерешительно топтались в глубине ангара, прижимая к себе ребятишек, которые даже не плакали. Разве некоторые, что помладше, тихо поскуливали от ужаса. Пришлось прикрикнуть:

– Ну? Чего встали?! Выходи, выходи! Бегом!

Женщины опомнились, повалили наружу, бросились врассыпную, увлекая за собой детей.

«Может, зря мы их сейчас выпустили… Куда они под пули…» – запоздало подумал Андрей.

В начале боя партизаны очевидно брали верх. В поселок вошли тихо, и пока враг не очухался, смогли положить многих. Доблестные «арийцы» выбегали на улицу в одном белье, пытаясь то ли сбежать, то ли сдаться, и тут же валились, подкошенные огнем. Но вскоре первая паника схлынула, полицаи опомнились, укрепились в домах, заняли позиции между строениями, стали отстреливаться. Тогда в ход пошли зажигательные пакеты и над крышами взвились серо-черные дымы. В переулках вскипали яростные рукопашные схватки. Судя по хаотичному сопротивлению, единого командования у противника не было и каждому приходилось решать самому, как спасать шкуру. Вырваться из партизанского кольца пытались и в одиночку, и небольшими группами по трое-пятеро. Впрочем, мимо их командира – кадрового офицера Красной армии – проскользнуть никому не удавалось. У Апиниса словно была лишняя пара глаз.

– Левинс! Пабрикс! Вон, справа! – Он махнул рукой в утреннюю хмарь. Шесть фигур, прижимаясь к домам, двигались к окраине поселка. – К лесу потекли, гады. Не дать уйти! Отделение, за мной!

Андрей рванул за товарищами, перескакивая через изуродованные тела и проскальзывая на залитом кровью снегу. Рядом, охваченные бешенством и желанием убивать, бежали потерявший где-то шапку Янка, Гнединскис с оскаленными зубами, Калнозолс, весь красный, с раскрытым в крике ртом.

Янка, стрелявший не хуже любого снайпера, метким выстрелом в голову свалил одного из полицаев. Но другой ответным выстрелом попал в Янку, и молодой латыш осел с пулей в груди. Один – один. Левинс подбежал, приподнял товарища, но, увидев его лицо с застывшей, обнажившей верхнюю десну гримасой, осторожно опустил обратно. Янка был мертв.

– Едрена мать! – прохрипел Андрей, адресуя ругательство не то неприятелю, не то судьбе.

Перед кромкой леса оказался неглубокий овраг – даже овражек. Враги не замедлили воспользоваться: залегли, вжались в ледяную корку. Теперь они снимали партизан одного за одним: Апинису пуля попала в горло, залив все вокруг него кровью; две пули свалили Айзбалтса. Может, и живой, но уже не боец. Андрей упал в снег на склоне, торопливо лязгнул затвором трехлинейки, прицелился и выстрелил – один из полицаев дернул головой и замер. Есть! Четверо оставшихся поднялись и, пригибаясь, снова побежали к лесу. Замыкающий вдруг выпрямился, широко замахнулся.

– Ложись! – гаркнул Левинс, прижимая к себе винтовку и откатываясь в сторону.

Взрыв хлопнул где-то сбоку, обдал снежной пылью, свистнули разлетающиеся осколки. Лукашевича насмерть, Гнединскису и Шкинчу посекло ноги…

Полицаи, увязая по колено в снежных наметах, были уже возле самых деревьев. Одного бегуна положил Вилис Калнозолс. Остальные сами залегли за сугробами и принялись отстреливаться. Зазевавшийся Вилис взмахнул руками и упал навзничь. Трое против троих. И проклятый лес так близко!

Партизаны тоже залегли в снегу. Женька Лагздиньш – совсем мальчик еще, бывший студент рижского технического института, извернулся, вытащил из-за пояса гранату-колотушку, скрутил колпачок, дернул запальный шнур и резко швырнул. Только на секунду приподнялся… Пуля ткнулась в него с коротким чавканьем. Левинса душила ярость – не к врагам, к подставившимся товарищам, которые позволили себя убить. Так бездарно! Их было десять против шести! А теперь?!

Андрей вгляделся в рассеивающееся облачко белого дыма. Может, Лагздиньшу все же удалось посчитаться с врагами, хоть и ценой собственной жизни?.. Он молча махнул рукой Эдгарсу Петушу – последнему, кто с ним остался, и они с винтовками наперевес осторожно двинулись по глубокому снегу к трем неподвижным телам в белых тулупах, иссеченных осколками гранаты.

Партизаны были уже совсем близко, когда один из карателей резко приподнялся на локте. Выстрел, потом еще – хлесткий и звонкий. Андрей почувствовал горячую сверлящую боль, как будто бедро проткнули раскаленным прутом. Правая нога перестала слушаться, и он завалился на мерзлую кочку. Третья пуля прилетела Петушу. Его, как проверенного бойца, прислали только пару месяцев назад из латгальского подполья для «усиления отряда». Левинс не был с ним короток, но эта смерть отозвалась в нем отчаянием. Да как же так?! Он захрипел, тяжело поднялся, опираясь на трехлинейку и, словно ныряльщик, бросился головой вперед. Ярость застила мозг. Палец судорожно жал на крючок, но ничего не происходило. Патроны закончились. И не перезарядить. Но и парабеллум в руках фрица тоже замер со сложенным затвором – магазин был пуст. Тогда он, превозмогая боль в простреленной ноге, просто попер на недобитого врага. Из-под воротника тулупа, как из скорлупы, вылупилось лицо…

В первый момент Андрей не поверил глазам – как долго он мечтал об этой встрече! Мелдерис! Точно он! Поганый выродок тоже его узнал: сперва ошалело уставился, потом затряс головой, как укушенный пчелой пес. Левинс не стал ждать, пока тот опомнится, перехватил винтовку и попытался изо всех сил впечатать приклад в ненавистное рыло. Однако Мелдерис оказался проворнее. Он легко увернулся и в ответ лягнул Левинса сапогом по колену. Острая боль ослепила и без того едва стоящего на ногах Андрея. Он не удержался, выронил бесполезную винтовку и рухнул прямо на врага.

Он не думал о том, что его противник сильнее, крупнее, умелее – просто давил, душил, орал, бил, наливаясь ослепляющей ненавистью. Он все отдал бы, чтобы услышать, как хрипит, подыхая, проклятый убийца.

Мелдерис отбивался молча. Если бы Андрей мог хоть на секунду отстраниться от собственного гнева, он разглядел бы маневр врага и, может, успел подготовиться. Ведь тот и не собирался сдаваться: Левинс оставался единственной помехой, последним препятствием перед спасительным лесом, и опытный военный сумел не поддаться эмоциям. Кулак Герберта врезался Андрею в висок, сбив на снег ушанку. Левинс замотал головой, пытаясь вытряхнуть звон из ушей. В этот момент Мелдерис сбросил с себя партизана и, тяжело поднявшись, потянулся за черневшим рядом с трупом пистолетом. Андрей качнулся вперед, ухватил его за ногу, дернул и снова повалил, налег сверху, потянулся руками к шее.

– Сдохни, гнида! – просипел он.

Пистолет остался в снегу, Герберт не успел до него добраться. Левинс вцепился собачьей хваткой – намертво. Мелдерис извернулся, выхватил из ножен на поясе кинжал и полоснул Андрея по руке. Пальцы разжались сами собой.

Следующие несколько секунд растянулись для Левинса дурной бесконечностью. Он двигался медленно, как будто во сне одолевал вязкое пространство. Вдруг снова резанула боль в раненой ноге, из руки тоже текло – теплая, пульсирующая жизнь покидала его. А через мгновение он почувствовал, как клинок, пробив ватник, врезается слева в подреберье. Стало очень холодно, ярость оставила его и навалилась темнота. Левинс будто вернулся в детство, когда достаточно просто натянуть на глаза шапку, чтобы стать невидимым. Андрей попытался зацепиться сознанием за реальность, не впасть в беспамятство, но не смог. Глаза закрылись сами собой.

Где-то на пороге забытья он понял, что проклятый Мелдерис ушел, упиваясь своим везением, скрылся в лесу. Как можно было принять такую несправедливость?! Левинс попытался захватить ртом побольше воздуха, но вдохнуть уже не смог.

Глава 11

Юра проснулся от того, что его правое плечо, да что там плечо – вся правая сторона тела, на которой покоились Лизина голова, рука и бедро, превратилась в бесчувственную окаменелость. Он осторожно вытянул из-под девушки безвольную конечность и сел, ожидая, когда закончится противное покалывание в оживающей руке. Лиза заворочалась, улыбнулась и приоткрыла глаза.

– Привет. Давно проснулся?

– Минуту назад.

– М-да… Как же нас так сериалом принакрыло? Я не помню, как заснула. А ты?

– И я.

– А сколько сейчас?

– Половина одиннадцатого.

– Попали! Я ж тебя без разрешения оставила… – Лиза напрягла губы и слегка выпятила вперед подбородок. – Что Инта скажет? С другой стороны, мы же ничего такого…

Рюмин нервно почесался. Компрометировать Лизу в его планы не входило, однако настоятельно требовалось отлить, да и ополоснуться не мешало.

– Может, мне через окно?.. – неуверенно предложил он.

– Глупости! Иди в душ. Я твое полотенце не убирала. И шмотки, наверное, высохли, хотя этот комбез тебе к лицу.

Ломаться Юрий не стал, благодарно кивнул и направился в туалет, стараясь, впрочем, не производить лишнего шума. Ему удалось проскользнуть, не встретившись со старушкой, и после так же удачно перебраться в душ. А вот Лизе, судя по голосам, которые прорывались сквозь шелест воды, повезло меньше. Обрывки русско-латышских фраз свидетельствовали о крайней степени недовольства хозяйки: любимую явно надо было спасать.

Рюмин быстро домылся, натянул на мокрое тело отвердевшие после стирки джинсы и футболку и метнулся на помощь.

– Уважаемая Инта, добрый день! – Он заговорил на латышском: пусть старушка не думает, что он чего-то не понимает. – Я приношу свои извинения за неудобства, которые доставил. Работа над архивом вашего мужа… Необходимо было проверить некоторые данные… Елизавета любезно позволила остаться… Очень сожалею. Очень!

Инта кисло поморщилась, словно звук его голоса вызывал у нее болезненные ощущения, гневно посмотрела на внучку, Рюмина же и вовсе не удостоила взглядом и величественно покинула коридор. Лиза прислонилась спиной к стене. Юра неуверенно посмотрел на девушку – лицо у нее было злое и раздраженное.

– Знаешь что, а поехали в Даугавпилс? Ты ж там и не была, считай. Захолустье, конечно, но я постараюсь, чтобы ты не скучала…

Лиза нервно передернула плечами.

– Ну не знаю…

– Да ладно! Думаешь, родственные свары интересней? Лучше собирайся скорей!

Лиза спорить не стала. Уже через полтора часа они катили прочь из Риги, жарко обнимаясь в хвосте автобуса.

На даугавпилсском автовокзале их дожидалась целая делегация: Егорыч, Славик и Амиго. Лиза увидела их еще из окна.

– Смотри! Друзья твои… Это город такой маленький или ты устроил встречу с оркестром?

Юра смущенно заулыбался:

– Я… Это спасательный круг. Если вдруг не сумею тебя достойно развлечь. А парни с целой культурной программой пришли. Ну, я надеюсь…

Лиза засмеялась и первой выскочила из автобуса.

– Привет!

Славик в ответ вяло помахал ладошкой, зато Егорыч трогательно и торжественно обнял Лизу за плечи:

– С возвращением! Можешь не верить, но нам тебя не хватало.

Амиго энергично закивал:

– Подтверждаю! Очень!

Лиза снова рассмеялась – ей нравилось быть в центре внимания. Рюмин почувствовал, как внутри заворочалась ревность, но воли ей не дал, строго напомнив себе, что когда твоя девушка нравится друзьям – это здорово. Он приобнял левой рукой Лизу за талию, а правой по-очереди подоровался с парнями.

– Привет! Что у вас нового?

– У нас? – оживился Славик, не сдержав саркастическую улыбку. – Сейчас расскажу. Ты не поверишь: одного из местных журналистов в столице сцапали госбезы. Ночь продержали в кутузке. Фейсбук гудит… Сегодня он вернулся в родной город, и теперь все ждут рассказ о подвиге.

Рюмин довольно улыбнулся. Пусть сказано с сарказмом, но факт остается фактом: сегодня он знаменитость.

Повисла пауза. Юра, Сергей и Слава закурили, чтобы замять неловкость. Егорыч посмотрел на товарищей и неуверенно предложил:

– Можно, конечно, рвануть в крепость… В принципе, не поздно. Только вот с рюкзаками таскаться… – Он замялся и сердито зыркнул в сторону курильщиков.

– О! Крепость – это тема! – Рюмин ухватился за спасительную идею. – Поедем?

Он аккуратно заглянул Лизе в лицо, опасаясь прочитать там недовольство, но, к счастью, она кивнула.

– Егорыч – прекрасный экскурсовод. Он раньше в крепости охранником работал.

Пока они ехали на трамвае в сторону крепости, парни выделывались перед Лизой кто как мог: Амиго изрекал неуместные любезности, Слава включил мизантропа, Егорыч сыпал историческими подробностями, а оказавшись внутри, за Михайловскими воротами, окончательно расправил крылья, так что никто уже слова не мог втиснуть.

– Мы на Двинской улице. Здесь располагались казармы. С другой стороны – южный вал. Из дореволюционного, по большому счету, сохранились только стены, но и помимо них остались кое-какие интересные штуки. Например, каменная плита с надписями. Я потом к ней отведу.

– А в казармах сейчас что? – спросила вежливая Лиза.

Егорыч мигом расцвел:

– Арт-центр имени Марка Ротко. Это такой знаменитый американский художник. Может, ты слышала? – с надеждой посмотрел он на Лизу.

Та неопределенно повела плечами: конечно не слышала, но признаваться было неловко. Егорыч вздохнул и продолжил:

– Он здесь родился. Настоящее имя – Маркус Роткович. Он даугавпилсский еврей – до войны в Даугавпилсе была большая еврейская община… Подлинников его работ в музее, конечно, нет: его картины – одни из самых дорогих в мире. Хотя вообще у него живопись такая… специфическая. Но если ты любишь абстракции, то может и понравится. Зайдем?

У парней на лицах немедленно проступила тоска. Они одновременно уставились на Лизу.

– Пожалуй, не стоит. Какая-то не музейная тема сегодня. Давайте просто по крепости походим.

Все, кроме Егорыча, благодарно закивали.

Ходили часа два – не меньше. Бо́льшую часть времени занял поиск удачных ракурсов для отчета в Инстаграм. В ход пошли проемы бастионных бойниц, старая каменная кладка, центральная площадь с памятником в честь победы над «надменным Бонапартом». После съемок архитектурных красот настроение у Лизы стало мечтательным и благодушным.

– А здесь мило. Только инфраструктуры не хватает. Кафе, арт-пространств… Чтобы тусить или сесть с компом поработать. Можно какие-нибудь магазины от местных дизайнеров…

– Да здесь еще недавно бомжи под кустами ночевали! – встрял Егорыч. – Лет десять, как начали территорию в порядок приводить. При Союзе крепость отдали под авиационное училище, в девяностых его вывезли. Как военные съехали, здесь за несколько лет настоящая свалка образовалась… Жуткое место. Родители головы отрывали, если мы сюда лазали. Чудо, что не развалилось все в конец. Крепко строили раньше… Сейчас-то другое дело: музей Ротко, экскурсии водят, реконструкции устраивают раз в год. Даже ресторан есть.

– Так он же закрыт! – фыркнула Лиза. – Мы мимо шли, я видела.

– Закрыт – не закрыт, а есть. Когда праздник города, там даже очереди.

Рюмин больше не мог терпеть – пора было обратить на себя внимание:

– Я когда в газету пришел, мне сразу про крепость материал поручили сделать. Так хотелось себя показать, что целое расследование провел. Оказалось, просто поле непаханое. Представляешь, здесь даже нога археолога не ступала. Копались одинокие энтузиасты, и все. Я тогда нашел документы – приказы наполеоновские. В общем, там такая тема: французы, когда отступали, лошадей использовали только для артиллерии. Но пока они здесь были, успели пощипать окрестности – нормально так помародерствовали. Куда они это добро дели, если вывозить было не на чем? Ясно: здесь прикопали. Так это еще не все! Известно, что во Вторую мировую немцы сюда пригнали целых три грузовика с какими-то ценностями. Перед эвакуацией гарнизона. То есть в крепость груз привезли, а обратно не вывезли. Не до того было. И к гадалке не ходи: где-то здесь клад, а то и не один. Я, когда еще Егорыч сторожил, предлагал парням с металлоискателем пройтись по территории. А этим… только бы бухать…

– Ой! Вот только не надо! Ты первый же чуть что – «не сегодня». – Славик вступился за товарищей. – Я-то хоть сейчас копать.

– Копать уже поздно! Раньше надо было!

– Подеритесь еще, – засмеялась Лиза.

Рюмин ревниво насупился.

– Может, обратно в город? Ты не устала?

– Ну, так…

– В общем, парни… Мы рванули. Спишемся. – Он положил руку Лизе на плечо. – Пока!

На прощание она все же обнялась со всеми, но с этим неизбежным злом Рюмину пришлось смириться. Тем более что в обратный путь они отправились с публичной демонстрацией близости: не только его рука пересекала девичью спину, но и Лиза заправила пальчики в задний карман его джинсов – гордость и счастье.

– Ты же не сбежишь в свою Ригу? Сможешь остаться хотя бы на пару дней? – В висках у Рюмина стучало от волнения. – Санчес предлагал завтра на параплане… На параплане очень круто… Летала когда-нибудь? Страшно, конечно, но зато ощущения… С Амиго все будет нормально. Он инструктор… У него даже корки есть.

– Я могу, наверное… Но надо же ночевать где-то…

– У меня! У меня в Гайке дом. Родительский, но я там один живу. У папы с мамой квартира на Храмовой горке. Хочешь, я тебя в гостиной устрою? Там камин. Сейчас тепло, но можно разжечь. Или в гостевой? Там, если что, дверь на ключ закрывается…

Юра нервничал: как же ей объяснить, что с ним безопасно, что он, конечно, ничего не имеет против секса, но только если она сама… Ему не хотелось расставаться. Раньше его встречи с девушками напоминали экзамен, который он, кстати, неизменно проваливал – иногда сразу, иногда после пересдачи. Но с Лизой он не чувствовал себя скучным или неловким, с ней было иначе.

«Уедет в свой Питер и думать про меня забудет», – предательски пронеслось в голове.

Елизавета как будто прочитала мысли.

– Давай уж без камина как-нибудь… У тебя дома еда какая-нибудь есть?

– Наверняка. Но по дороге магазины… и еще есть бургерная. Хочешь?

– Бургеры – зло. Хотя… Там хоть быстро.

Они устроились у панорамного окна, за которым, как за стеклом океанариума, по автомобильному мосту проплывали редкие машины. Лиза стремительно расправилась с гамбургером и теперь с умиротворенным видом макала бледную картошку в красную жижу кетчупа, потягивая через трубочку остатки колы. Рюмину кусок не лез в горло. Мысль о том, что его прекрасная во всех проявлениях девушка в любой момент может исчезнуть, придавала чувствам остроты, но лишала аппетита. Как он может ее удержать?! Она «столичная штучка», а он даже с местными не очень… Рюмина охватывало настоящее отчаяние: он чувствовал себя псом, который от избытка преданности пачкает хозяйку грязными лапами.

Подкрепившись, Лиза весело защебетала, Юрий же по мере приближения к дому все больше мрачнел, хоть и старался не подавать вида. Он открыл крашенные серебрянкой ворота и с неприязнью взглянул на одноэтажный шедевр дедовой строительной мысли: по сравнению с Лизиным рижским коттеджем его жилье выглядело убого. Он запер на засов створки и тяжело пошутил:

– Не дворец, но живем.

Лиза засмеялась и подхватила подачу:

– Дом замечательный! Надеюсь, здесь есть пара домашних эльфов?

– Только пара садовых гномов. И то если отец их на дачу не свез.

Пока она разглядывала яблони, окружившие участок по периметру, Рюмин поднялся на крылечко, отпер дверь. Из прихожей привычно повеяло псиной и старым погребом. Впрочем, отступать было некуда. Он зацепил крючок, прикрепленный рядом с ручкой, за скобочку на стене, чтобы свежий воздух беспрепятственно проникал в жилище и хоть немного выдул присущие дому ароматы тлена, затем прошел в гостиную и рассовал по шкафам и тумбочкам брошенную одежду, пустые бутылки, сунул в мусорный пакет коробку из-под пиццы и прочую дрянь. Когда Елизавета переступила наконец порог, вид был еще холостяцкий, но уже не безнадежный.

– Здесь м-м-м… удобства… Кухня… Моя комната. Тут нейтральная территория. То есть когда у меня пьянка, иногда здесь тоже спят, но это, так сказать, эксцессы. Обычно все по домам расползаются… А гостевая тут. Сама видишь, уединенно. И уж точно тише, чем в гостинице. Пароль от вайфая вон на бумажке…

Юрий умолк. Накатило предчувствие, что она сейчас презрительно фыркнет, подожмет губы и умчится на вокзал ловить автобус до Риги. Лиза как будто ощутила повисшее в воздухе беспокойство: взяла его безвольно висящую ладонь и пожала.

– Все супер. Найди полотенце какое-нибудь. Мне бы в душ.

Пластиковая дверца душевой кабины не заглушала звуков. Какое-то время он слушал, как сквозь шуршание водяных струй Лиза что-то напевала – не разобрать что именно, но это было неважно… Титаническим усилием Рюмин заставил себя не маячить под дверью – пошел заваривать чай и искать свежее постельное белье.

Лиза мылась так долго, что он успел перестелить обе кровати, отыскать завалявшийся пакет с конфетами, спуститься в погреб за крыжовенным вареньем и даже вывалить его из банки в пиалу, что, безусловно, символизировало праздничную сервировку стола.

«Хорошо бы она сейчас вышла в одном полотенце», – без всякой надежды думал он.

Лиза появилась в шортах и футболке, мокрые волосы свисали золотистыми сосульками, с которых стекали капли, образуя на светлой ткани прозрачный горошек.

– Чай! Отлично!

Она уселась на табуретку спиной к окошку, сплетя жгутом голые ноги. Коленки торчали, как наконечники стрел, и Юрий резался о них взглядом. Юрий потупился, налил Лизе полчашки заварки, которую она до краев разбавила кипятком, и придвинул пиалу с вареньем. Совершенно непонятно было, о чем говорить, да и не хотелось: «Сейчас бы положить ей руку на коленку, а другой подтянуть табуретку поближе и поцеловать… потом взять на руки и отнести…»

Лиза отставила чашку и погладила Рюмина по поникшей руке. Он поймал ее ладонь и подтянул к губам. Какое-то время они пообнимались на кухне, а потом он увел Лизу целоваться в гостиную. Конечно, он пытался держать себя в руках, но получалось не очень, тем более что она как будто и не сопротивлялась – скорее, была нерешительна. Юра хотел бы сейчас оказаться не собой, а кем-то другим – опытным и веселым любовником, и чтобы без лишней рефлексии: «Детка, скажи, ты хочешь, чтобы я продолжил?» Однако ничего похожего он, конечно, выдавить из себя не сумел.

Они давно уже целовались, лежа на диване, а он все томился сомнениями. Прелюдия порядком затянулась. Он стащил с Лизы футболку и даже сумел на ощупь справиться с застежкой лифчика, но решиться на дальнейшее никак не мог. Ее тело находилось в такой невыносимой близости, что возбуждение невозможно было сдерживать. Он чувствовал, что провал неизбежен, но на что-то все же смутно надеялся. Тщетно – самое страшное все же произошло: он судорожно разрядился в штаны, как подросток. Катастрофа! Юрий отвалился в сторону, сполз с дивана и, пробормотав что-то невнятное, метнулся в душ, пока влажное пятно не расползлось на джинсах. Обратно в комнату он шел как на казнь. Рюмин чувствовал себя жалким, стыд придавил его могильной плитой.

Лиза, уже в футболке, с независимым выражением лица сидела на диване, уткнувшись в телефон.

– Что пишут? – Юра старался говорить бодро, но выходило только глупее.

– Ничего.

Он неуклюже опустился на край дивана, едва не соскользнув на пол. Елизавета заметила, но демонстративно не подняла глаз от экрана. Рюмин сел поудобнее и тоже углубился в новостную ленту. Сеть привычно завладела вниманием и отвлекла от неловкого молчания. Из интернет-забытья его выдернул сердитый голос любимой:

– Ну ладно. Я спать.

Он обескураженно заморгал, словно сбрасывал дрему. Лицо у Лизы было колючим – видно, что недовольна. Юра догадывался почему, но как исправить ситуацию, не представлял. Поэтому обреченно вздохнул:

– Я тоже скоро… Поработаю немного…

Елизавета вспорхнула с дивана и скрылась в гостевой комнате, недвусмысленно хлопнув дверью.

Заснул Рюмин только под утро. Добрую половину ночи он ворочался, вставал, осторожно подходил к дверям ее комнаты, прислушивался к звукам и, потоптавшись, брел обратно к себе.

Около десяти позвонил Амиго:

– Ну и где вы?! Полчаса уже ждем! Все собрались, только вас нет!

– Санчес, прости. Проспали. Скоро будем.

– Вот только не надо! Лучше я за вами Егорыча пришлю. Он на машине сегодня… Вы давайте там как-то энергичнее.

Юра натянул штаны и вышел в гостиную. Из гостевой комнаты не доносилось ни звука: ему показалось, что там вообще никого нет. Он неуверенно постучал:

– Лиза! Мы проспали. Нас уже ждут. Сейчас Егорыч приедет…

– Что? А сколько времени?

За дверью послышалось движение. Рюмин вздохнул и пошел на кухню готовить кофе. Полупроснувшаяся Лиза выглядела как птенец-подросток. Юра вложил чашку с кофе прямо ей в руку, намазал бутерброд и заботливо подвинул поближе к девушке.

– А сахар? И молока бы…

Юра подскочил, достал из холодильника бутылку с остатками молока и переставил сахарницу так, чтобы Лизе не тянуться. Хорошо было бы сейчас завязать непринужденную беседу, но увы, даже посмотреть ей в глаза у него не хватало мужества. К счастью, вскоре на улице раздалось призывное кряканье клаксона, и Рюмин пошел открывать ворота. Редко когда появление друга случалось более кстати.

С приходом Егорыча Елизавета оживилась и весело защебетала. У Юры неприятно закололо слева под ребрами: похоже, она была рада видеть кого угодно, но только не его. И в машине села спереди… Все, что ему оставалось, – залезть на заднее сиденье и уныло молчать, слушая, как нечуткий Егорыч жизнерадостно делится с Лизой историческими подробностями про проплывающие за окнами окрестности.

Припарковались на обочине, за которой сразу начиналось поле. На траве был расстелен широкий квадрат из голубой материи – словно зеркало, в котором отразилось небо. На краю квадрата Амиго что-то энергично объяснял двум парням, в которых Юра, присмотревшись, узнал Сашкиных «учеников» – Эдгара и Гвидо. Эта парочка законченных маньяков каждые выходные мотались из Екабпилса, чтобы полетать на параплане. Рюмину в жизни и без того хватало адреналина, так что вставать в воскресенье в шесть утра и больше часа трястись в автобусе или на поезде ради пятнадцати минут – пусть даже упоительных – зависания в воздухе казалось ему неравноценной жертвой.

– Привет! – Амиго помахал рукой и двинул навстречу. – Ну наконец-то!

Юра представил маньякам Лизу, но те только отмахнулись: мол, сейчас первым делом самолеты, а девушки – как-нибудь в другой раз. Гвидо уже экипировался для старта: на голове – шлем, на плечи навьючена упряжь, которая тянулась стропами к красному прямоугольнику крыла-парашюта, разостланному за его спиной. Амиго защелкнул на его груди карабин троса, убегающего к установленной на дальнем краю поля лебедке.

Трос натянулся. Гвидо побежал вперед, преодолевая обратную тягу вздувшегося крыла. Через несколько секунд его ноги оторвались от земли, и он взмыл, набирая высоту. Отстегнутый трос полетел вниз, параплан медленно поплыл над землей.

– Плавнее давай! Че ты резкий такой сегодня? – скомандовал Амиго в рацию.

На Юрин взгляд, Гвидо шел очень красиво: то лирически паря, то закручивая внезапные витки. Наконец, описав дугу, он мягко снизился и технично приземлился строго посреди голубого квадрата. Эдгар уже топтался рядом, ожидая своей очереди.

Рюмин посмотрел на Лизу. Ее глаза сияли от восторга. Юра опустил плечи и пнул ногой пучок ни в чем не повинной травы. Тем временем Амиго притащил из машины еще один параплан – ярко-желтый. Выражение лица у него в этот момент было как у актера-аниматора на детском утреннике.

– А это я для тебя привез. – Он широко улыбнулся Лизе. – Эд, покури, что ли, полчасика… Пропустишь даму вперед?

Эдгар обреченно кивнул, а Лиза расцвела голливудской улыбкой.

– Круто! А это какой-то специальный? – она указала на желтый параплан. – Для начинающих?

– Тандем. Вместе полетим. Если ты хочешь, конечно.

– Хочу. Но боюсь.

– Это нормально. Первый раз все боятся! У меня после первого полета ноги еще часа два ватные были.

– Успокоил, – усмехнулась Лиза.

– Тут все просто. Главное, слушай меня и не тормози. Бежим по моей команде. Когда оторвемся от земли, ноги сразу не поджимай: если обратно притянет, придется снова разбегаться. Потом на высоте надо будет колени прижать к подбородку, чтобы получилось удобно сесть. Сможешь?

– Постараюсь… – Голос у Лизы был неуверенный.

– В общем, будь максимально внимательна и не зависай, когда скомандую бежать. Усекла?

– А страховка… Или запасной парашют? У тебя же есть запасной?

– Да нормально все будет!

Амиго разложил параплан, приладил на Лизе снаряжение, потом встал за ее спиной и тоже впрягся в конструкцию. Тем временем лебедка начала натягивать трос.

Лиза сначала честно бежала, но, когда парашют сильно потянул назад, не выдержала, взвизгнула и подогнула ноги. В первый раз Юра делал точно так же. Амиго тогда все маты на него сложил. Но сейчас коробочка рации лишь сдержанно зашипела: «Лиза! Ноги! Я что говорил?»

Параплан взмыл. Сначала трос натянулся почти вертикально, потом, отстегнувшись, упал вниз, и ярко-желтый лоскут свободно понесся вперед. У Юры по телу пробежала дрожь – он вспомнил, как летал сам: домики-коробочки, крошечные человечки внизу – страшно, но такой восторг, аж сердце замирает – это не в интернете смотреть!

Он следил глазами за тандемом: «Интересно, получилось у нее сесть нормально?» Сам он, помнится, никак не мог заставить себя отпустить стропы и подсунуть руки под колени, чтобы поместить задницу в сиденье – пришлось зажмуриться. Зато, когда все же уселся, удалось наконец расслабиться. Тогда уже по-настоящему вставило.

Заложив последний вираж, параплан начал снижаться. Даже с земли было видно, что Лиза напряглась и выпрямила ноги, как пластиковая кукла. Рюмин с тревогой ожидал приземления, но ничего: Лиза оказалась молодцом – не упала, смогла удержаться. Парни зааплодировали. Амиго отечески похлопал девушку по плечу. Лиза с застывшим лицом начала снимать упряжь – покачивалась, переступала на негнущихся ногами, – Юра бросился ей на помощь.

– Ну как? Страшно было? Понравилось?

Она кивнула и что-то невнятно промычала.

– Да чего там бояться было! Высота – детская, метров триста, не больше, – встрял Амиго. – Фигня. Я однажды до двух с лишним тысяч поднимался. Километров сто сделал… Или около того.

– Да все поняли уже, какой ты крутой! Отдохни, – буркнул Рюмин, доставая из куртки плоскую фляжку. – Будешь?

Он открутил крышку – ребристое алюминиевое колесико на цепочке – и протянул фляжку Лизе.

– А что там? – Она поднесла фляжку к губам, но пить не решалась.

– «Рижский бальзам». Он крепкий – то, что надо сейчас, чтобы отпустило.

Она глотнула, поморщилась.

– На вкус не очень…

– Считай, лекарство! – Амиго забрал у Лизы бальзам и отхлебнул. – Сам-то полетишь?

– Не сегодня. Мы собирались город смотреть. – Он взглянул на девушку, которая, уткнувшись в телефон, постила сторис. – Лиза, ты как? Поедем? Егорыч на машине.

– Поехали, – кивнула она, не поднимая глаз от экрана.

Егорыч дожидался в своей пожилой ауди: водительская дверь открыта, джинсы закатаны по колено, сандалии валяются на траве, в руках – книжка. Полеты на параплане, как, впрочем, и другие экстремальные развлечения, его не занимали. Он был здесь из чувства товарищества – нельзя же нарушать компанию, – но духом томился. Юра не сомневался, что он только обрадуется перспективе прокатить их на машине. Так и вышло. Санчесу пришлось остался – поезжай он с ними, Эдгар бы не пережил такое вероломство со стороны инструктора. Еще минут пятнадцать ждали Лизу, которая селфилась на фоне парапланов.

Грунтовая дорога от аэродрома, который находился на левом берегу Даугавы, была бедна на достопримечательности, поэтому Егорычу не удалось здесь отличиться. Но при съезде на шоссе в нем очнулся неугомонный краевед:

– А вот тут интересно! Лиза, видишь монумент? Во-он, перед воротами.

Он притормозил.

– Мрачновато здесь, – оглянулась по сторонам Лиза. – Эта ерунда за забором вообще на тюрьму похожа.

– Тюрьма и есть. – Рюмин обрадовался ее догадливости. – Наша Бастилия.

– Я не ради тюрьмы тормозил, – поспешил пояснить Егорыч. – Здесь памятник узникам гетто. Юрка говорил, что ты интересуешься…

– Не совсем гетто, но интересуюсь. – Энтузиазма в голосе девушки не было, однако она вылезла из машины и подошла к монументу.

В серый гранитный прямоугольник, как бы стоящий на ребре, были врезаны черные глянцевые плашки с надписями на разных языках: английском, русском, латышском и иврите. Юрию незачем было читать, он и так знал, что на них выбито: «Памяти узников гетто. Здесь с 15 июля 1941 года по 1 мая 1942 года находилось еврейское гетто Даугавпилса».

Егорыч сразу пустился в объяснения:

– Людей здесь держали за скот. Сейчас и не представить. Я, когда про это читал – в школе еще, – пытался на себя прикинуть, каково это – жить в гетто. Когда каждый день – насилие, издевательства, и выход – только смерть. Твоих родных, друзей калечат, убивают… Преподаватель наш, Фишман, был здесь как малолетний узник… Его лекции – лучшее, что в универе было.

– Юра нас уже познакомил.

Лиза выглядела какой-то потухшей.

«Расстроилась! Опять про своего Мелдериса вспомнила или просто впечатлительная? И чего Егорыч… Лучше бы в Стропы свозил! Искупались бы…» Рюмин все никак не решался взять Лизу за руку – со вчерашнего вечера между ними возникла какая-то незримая преграда, как будто они оба оказались в виртуале: смотреть можно, а дотронуться – нет. И он чувствовал, что преграда эта становится все более неодолимой.

– Фишман нам как-то целую экскурсию здесь провел… – продолжал Егорыч. – Он вообще признанный в мире эксперт по холокосту в Прибалтике. А про Даугавпилс и подавно знает все… Мы и на Погулянку ездили, где евреев расстреливали. Там только местных тысяч десять похоронено – общее число неизвестно… А наши власти – такое впечатление – делают вид, как будто всего этого не было: гетто, убийств массовых. Даже памятника толком не поставят, типа – вот вам, только отстаньте. А ведь мы теперь Европа! Хотите, можем съездить в Погулянку? Отсюда минут десять. Рюмин, ты как? Там сейчас хорошо – лес, не жарко.

– Если Лизе интересно, – перевел стрелки Юра.

– Почему нет?..

В его сторону Лиза даже не посмотрела и в машине опять села спереди, рядом с водителем…

«Ну как же так? Почему?» – в голове Рюмина крутились вопросы, адресованные несовершенному мирозданию. Он откинулся на заднем сиденье и уставился в телефон. Какая, собственно, разница, куда ехать: Погулянка, не Погулянка…

Ауди тем временем вывернула на шоссе, идущее вдоль Даугавы.

– По этой дороге возили из гетто на расстрел, – доносилось спереди жужжание Егорыча. – Захоронения на Погулянке, считай, новейшая тема. Слухи о массовых расстрелах ходили, конечно, но никто этим всерьез не занимался аж до тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Тогда один местный наткнулся здесь на кости: копнул какой-то холмик, а там – простреленные черепа… Короче, заиграть тему не получилось. Волонтеры сразу нашлись, предприятия подогнали технику… Две недели копали. Останки захоронили в двадцати пяти гробах. В четырех из них – кости и черепа детей. Я сейчас понимаю, что экспертизы толковой не было – там же не профессионалы работали, а простые добровольцы. Ну обувь нашли, женские косы, очки, часы… Во всех СМИ пару месяцев только об этом и говорили. Я помню, неделю обсуждали часы, которые полчетвертого показывали. Типа расстреливали на рассвете, вот время и зафиксировалось… До сих пор не понимаю: где логика? Часы же механические. Почему бы им было не идти, пока завода хватает?

Ауди съехала на грунтовку и метров через двести остановилась на обочине между соснами.

– Дальше пешком, – сообщил Егорыч и вышел из машины.

Следом выбралась Лиза, а потом и Юра. По большому счету Рюмину здесь даже нравилось: лес в Погулянке был гуще и темнее, чем в тех же Стропах, людей в обычные дни сюда приходило немного, и даже здешний хвойный воздух казался торжественным и печальным, располагающим, как на всяком кладбище, к неспешным раздумьям.

Юра остановился напротив центрального монумента и закурил. «Памяти детей Израилевых»… Он не мог ничего прочитать отсюда, но и так знал, что там написано. Даже числа на лежащих на земле плитах помнил: Польша – 3 000 000; Венгрия – 450 000; Россия, Украина, Белоруссия – 1 252 000; Голландия – 105 000; Прибалтика – 223 000; Даугавпилс – 30 000…

Лиза с Егорычем, быстро нагулявшись, уже направлялись обратно к машине. Рюмин, отстав, брел следом. Не то чтобы он нуждался в личном пространстве – просто не понимал, о чем говорить и как себя вести с Лизой, поэтому безвольно страдал, убитый картиной разрушения своей едва зародившейся любви.

– Теперь куда? – Егорыч развернулся на сиденье вполоборота, чтобы видеть не только Лизу, но и сумрачного друга.

Юре было все равно. Он пожал плечами: пусть, мол, гостья решает. Она решила и вызывающе звонко выпалила:

– А можешь меня на автовокзал? Мне сегодня надо обязательно вернуться.

Рюмина будто окатило безнадегой: все еще хуже, чем он предполагал – теперь ничего не исправить, хотя он и попытался:

– Зачем тебе сегодня? Может, завтра поедешь?

– Нет. Я и так… Надо с Интой побыть.

Она даже не озаботилась придумать достоверный предлог. Просто не хочет больше видеть его, и все. Это несправедливо. Он старался! Он имел право на второй шанс, и то, что Лиза его этого шанса лишала, было до горечи обидно. Егорыч завел двигатель.

Всю дорогу Рюмин молча смотрел в окно. Он был расстроен, даже сердит. Пусть катится хоть в Ригу, хоть в Петербург. Жил же он как-то до всей этой ерунды…

Спереди шла культурная беседа про исторические находки. Юра не вслушивался – на друга он тоже обиделся: как можно быть таким нетактичным и не замечать, что у них с Лизой кризис в отношениях?

Вдруг Егорыч подался к лобовому стеклу.

– Рюмин, смотри, вон там, на углу – не Фишман?

– Где? – Юрий уставился в покрытое пылью стекло – машину друг доверял мыть только дождю.

– Да вон, с кульком.

– Точно!

Егорыч подъехал поближе, припарковался и быстро выскочил из машины, Лиза после короткого раздумья вылезла следом. Юра вышел последним и встал поодаль.

– Бронислав Давидович! – крикнул Егорыч. – Здравствуйте!

– А что это за молодые люди? Саша? Саша! Хочу заметить, что вы так энергично подъехали, что едва не задавили старика, который все равно рад вас видеть! – с улыбкой провозгласил профессор.

– Ну что вы, Бронислав Давидович, такое говорите? – подыграл Егорыч. Он еще в университете утверждал, что манера речи Фишмана – сознательная часть образа «бедного еврея», который учитель носил не снимая, как старое любимое пальто.

– Уговорили! Не задавили, так напугали. А мне нельзя волноваться, особенно когда я иду из магазина, позволив себе купить немного продуктов. – Он повел подбородком вниз и потряс пакетом, который издал характерный стеклянный звон. – И эта милая девушка с вами. Здравствуйте, дорогая! Я уже начинаю себе думать, что вы вот-вот поселитесь в Даугавпилсе, так я буду встречать вас постоянно. И это было бы превосходно! А то, знаете, смотреть на этих охламонов нет ни капли эстетического смысла! – Фишман царственно кивнул и, миновав Егорыча и Лизу, засеменил к Юре. – И правильно, что не подходишь! Правильно! Азохен вэй! Это же надо быть таким шейгицем, как могла бы говорить моя бабушка! Мало тебе, что сел в тюрьму, словно борец за свободу Кубы, так еще и не позвонил. Хорошо, другие дети написали в Фейсбуке, и я мог сегодня спать!

– Простите меня, Бронислав Давидович! Я очень виноват! – Рюмин и вправду чувствовал вину – знал же, что Фишман беспокоится, и не позвонил! Скотина!

– И это ты называешь «виноват»?! – рокотал профессор, привстав на цыпочки и обнимая Юру. – Что у тебя за мода такая – лезть на рожон, как будто за это платят деньги?!

– Ну я же журналист… За это как раз и платят.

– И вот давайте будем теперь говорить про деньги! Ладно. Вы же куда-то ехали? Нет? Я теперь вижу, что ты нахально здоров и даже где-то румяный, поэтому могу больше не толпиться, а отпустить вас, молодые люди, дальше по вашим делам.

– Да мы к вокзалу… Лизу проводить. Можно, я к вам сегодня зайду попозже?

– А может, прямо сейчас где-нибудь посидим? – Егорыч просительно уставился на Фишмана.

– Нам как раз отчего бы не посидеть, но тогда кое-кому придется скучать с пепси-колой. – Профессор назидательно потряс пальцем.

– А, выветрится! – махнул рукой Егорыч. – Я светлого. Полкружки, честное слово! До ближайшего автобуса все равно часа полтора еще… Если Лиза, конечно, не против и вы, Бронислав Давидович, не очень спешите. Юрка не знает, а мы с парнями вечером хотели в гараже собраться. Отпраздновать счастливое освобождение…

– Зачем это спешу?! В моем возрасте прилично спешить только на кладбище. Важно другое: спешит ли эта милая девушка?

– Конечно пойдемте. Я только напоминалку поставлю, чтобы автобус не пропустить… И вообще, Бронислав Давидович, я хотела извиниться…

– Вот уж лишнее! – Фишман подцепил ее под локоть. – Я поведу даму, а вы, так и быть, выбирайте, где нам обосноваться.

Собственно, выбора не было – только «Таллер» отвечал необходимым условиям: чтобы прилично и недалеко от вокзала. К тому же здесь к основному залу примыкал «летник», похожий на незастекленную дачную террасу. С мая по сентябрь там уютно выпивалось при любой погоде. Лиза взяла себе молочный коктейль, остальные – по пиву. В разговоре солировал Фишман. Егорыч, явно соскучившийся по учителю, слушал с очевидным удовольствием, время от времени поддерживая того репликами.

– Оценки событиям пусть дают писатели… или эти… – Юронька, заткни уши – журналисты. Я же стараюсь относиться непредвзято, ибо решительно все, все события есть история. Наука не может быть ни хорошей, ни плохой. В этом ее ценность и смысл. Появились новые факты – уж будьте любезны их не игнорировать. Проверить – обязательно, но потом зафиксировать полноправно. И сделать, кстати, новые выводы. История от этого только выигрывает.

– Бронислав Давидович, вы же сами говорили, что кто у власти, тот и заказывает прошлое, – встрял Егорыч. – И потом, чем дальше во времени, тем труднее восстанавливать подлинную картину, а манипулировать материалом легче. Хорошо. Скажу мягче: интерпретировать.

– Знаете, в моей юности в таких случаях дети капитана Гранта пели: «Кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет», – усмехнулся Фишман. – Историк должен все всегда подвергать сомнению. Вот, скажем, советский период. Тогда, чтобы добраться к архивам, нужно было прямо-таки не знаю что сделать. Стать сыном первого секретаря райкома, например. Некоторые уважаемые коллеги, конечно, справлялись иначе: кушали из корыта руководящей и направляющей, не гнушались. А можно было, кстати, и не кушать. Поймите, я не за мочиться против ветра, но всегда есть кусты, за которыми удобно встать. Вот взять, например, мой случай в семьдесят седьмом. Я оппонировал на диссертации, в которой один довольно молодой автор, но уже чей-то племянник, утверждал, что Советская власть в Латвии в сороковом году стала результатом волеизъявления народа. А у Ленина есть такая хорошенькая цитатка, что, дескать, если пролетариат победит в крупном государстве, то буржуазия в соседней маленькой стране будет вынуждена капитулировать без сопротивления. Я и ввернул. А переть против Ленина – кто бы попер? Я потом эту мысль даже дерзновенно в своей книжке пропечатал. Это уже выглядело как форменное хамство, но истина дороже. И потом я получил невероятное наслаждение, глядя на скорбные лица моих московских критиков.

Лицо Фишмана расползлось в улыбке.

Рюмин, несмотря на поглотившую его тоску, недовольно скривился. Он с пристрастием относился ко всему советскому и не любил, когда Давидыч «с оттяжечкой» проходится по СССР. Учитель, конечно, застал социализм лично и имеет право, но Юра был уверен, что подлинные заслуги прежнего времени открываются исключительно из дня сегодняшнего. Фишман звонко причмокнул очерченным пивной пеной ртом:

– Вот только не надо устраивать негодование там, где оно лишнее. Юронька, твоя вера в коммунистический рай – это ужасно романтично. Главное, чтобы без агитации. Платон мне друг, но истина дороже. К тому же в жизни у меня уже была одна влюбленность, ее звали Галя, и у нее был папа бухгалтер, но антисемит. Хорошая девушка, жаль, не получилось. Может, у тебя с Советским Союзом будет иначе, однако я бы не рисковал.

Рюмин фыркнул от возмущения:

– Бронислав Давидович! Вот что вы меня троллите? Я же не считаю, что в Советском Союзе все было идеально. Случались и перегибы, и ошибки, и глупости откровенные – кто же спорит? Но по сути…

Он хотел еще что-то добавить, но не стал. Выпил и затих. Спорить не было ни сил, ни желания. Фишман выждал небольшую паузу и продолжил:

– «Перегибы» – дивное слово. Подходит для любого беззакония. Прямо-таки родным повеяло… Дело в том, что в милом твоему сердцу Советском Союзе, чтобы порядочного историка публиковали, ему нужно было заниматься только «чем положено» и не забывать делать «правильные» выводы. Даже если все факты говорили об обратном. Впрочем, в свободной Латвии с цензурой в истории тоже полный порядок… Лиечка тут затеяла перебирать нашу библиотеку, хотя, конечно, лучше бы она вышла, наконец, замуж… Собственно, «перебирать» – это эвфемизм, потому что я только чудом спас несколько книг, которые глупая девочка едва уже не собралась выкинуть! Наткнулся, например, на «Партизанский фронт в лесах Латвии» Лиепниека. Редкая книженция, шестьдесят шестой год. Ни оцифровывать, ни переиздавать ее, конечно, никто никогда не будет. Сам тираж – копеечный. А это, между прочим, ценнейший источник. Там воспоминания партизан, записанные с их слов. Понятно, что купированные, но тем не менее. Даже не знал, что она у меня есть… Я почему вспомнил? Потому что попробуйте-ка сейчас написать про красных партизан! Думаете, кто-нибудь издаст?! А если, например, про легионеров или того же Мелдериса – в очередь встанут. Только успевай контракты подмахивать!

Лиза, не глядя на профессора, предположила:

– Может быть, потому тираж и раскупят, что про Мелдериса – интересно, а про партизан – нафталин.

Фишман пожал плечами:

– Может быть. Я-то в коммерции не очень. То есть должен бы по национальной принадлежности, но увы… Только по поводу партизан никогда с вами не соглашусь. Я начал листать Лиепниека – оторваться не смог. Не смог! Представьте, наткнулся на такие факты о группе Судмалиса, которых и не знал. – Фишман, глядя на Лизу, прищурится: – Вы, милая Елизавета, вряд ли слышали эту фамилию, но в советское время с Судмалисом даже почтовые марки выпускали.

Профессор подбоченился, словно он лично налаживал выпуск этих марок. Лиза ничуть не смутилась:

– Слышала. Имант Судмалис, по кличке Андерсон, руководил рижской подпольной организацией. – Она наслаждалась эффектом от ответа: Фишман изумленно округлил глаза.

Рюмин не сдержался и развеял наваждение:

– Мы в Риге с Лебедевым встречались. Он серию статей готовит. Как раз рассказывал о ликвидации группы Судмалиса.

– Уф-ф… – Облегченно выдохнул Бронислав Давидович. – А я уже успел несколько раз удивиться! Однако про Судмалиса все понятно, там без открытий – по его биографии с десяток диссертаций защитили, а вот про членов его группы… Ваш Лебедев случайно не упоминал Андрея Левинса? – Он обвел собеседников строгим взглядом.

Рюмин подумал, что если бы они знали и о Левинсе, то профессор огорчился бы по-настоящему.

Лиза промолчала, а Егорыч изобразил предельное внимание. Фишман удовлетворенно кивнул:

– Он, пожалуй, единственный, кто уцелел из всей группы Судмалиса. У этого Левинса жизней оказалось больше, чем у кошки. Он вообще начал с того, что выжил в даугавпилсском гетто. Я и раньше о нем читал. У Карлиса Пунтулиса. Запомнил, потому что даже неприлично: Левинс – и вдруг Андрей! Впрочем, он, как молодой горячий коммунист, мог и переименоваться… Да… Так вот: Пунтулис, который сам был партизаном, приводил историю Левинса, в которой, кстати, упоминается и этот подонок Мелдерис. На глазах у Левинса в гетто убили жену: то ли сам Мелдерис, то ли по его приказу. Левинс ушел в партизаны и начал вендетту. Эти двое гонялись друг за другом яростней, чем в американском вестерне. Сначала столкнулись в Белоруссии: нацисты проводили карательную операцию, вмешались партизаны, но Мелдерис ушел. Потом в Риге, год спустя. Вот эти сведения я как раз и почерпнул из книжицы, которую Лия уже изготовила на выкидыш. Полиция накрыла группу Судмалиса, и той операцией руководил лично Мелдерис. Левинсу удалось уцелеть. Единственному. Чудо! Но еще большее чудо, что ему поверили, а не расстреляли на всякий случай. Кстати, обстоятельства ареста Судмалиса известны со слов Левинса. А вы говорите – нафталин!

– Я не говорил. Мне, кстати, интересно, – сказал Юра.

– Бронислав Давидович, а Левинс – он известный? – нейтрально поинтересовалась Лиза. – Может быть, есть его собственные мемуары? Чтобы не «со слов»?

– Очень много сомневаюсь. – Фишман печально помотал головой.

Юра поймал взгляд Егорыча. Можно было ручаться, что обоим припомнилась картинка из студенческого прошлого: точно такой же вид бывал у дорогого учителя, когда он собирался влепить неуд в зачетку.

– Вот бы найти побольше информации о Левинсе, – загорелся Рюмин, сам от себя этого не ожидая. – Богатый же сюжет. Мелодрама! Человек хочет отомстить за смерть жены, судьба постоянно сводит его с убийцей, но ни один не может победить… Знать бы еще, чем закончилось. Бронислав Давидович, а вы можете узнать про Левинса через ваших? По еврейской линии? Вдруг что-то всплывет? Может, у него родственники остались.

– Узнать-то можно. Если что, и через израильских коллег… Только быстро ж не ответят. А я так и вижу, что ты на журналистское расследование метишь?

– Хотелось бы…

Юра быстро взглянул на Лизу: ей неприятно, что он заинтересовался судьбой врага ее гипотетического родственника, или нет? С другой стороны, после всего, что произошло, одной обидой больше, одной меньше… Лизин телефон резко тренькнул.

– О! Моя напоминалка. Я побежала, а то на автобус опоздаю.

Юра с Егорычем синхронно привстали.

– Проводить тебя? – спросил Юра нерешительно.

Лиза мотнула головой и выскочила из-за стола, будто хотела уйти как можно скорее. На прощание помахала парням рукой и обняла Фишмана. Впрочем, избежать объятий Бронислава Давидовича вряд ли кому-нибудь удавалось. Он широко раскинул руки, но не замкнул их на ее спине, как поступал обычно с добрыми знакомыми, а только деликатно прикоснулся к плечам:

– Вы уж, красавица, пожалуйста, совсем нас не бросайте. Охламоны мои без вас зачахнут.

Лиза улыбнулась и, не оборачиваясь, вылетела из «Таллера».

«Ну вот. Теперь точно всё! – подумал Рюмин, но на удивление не раскис, а наоборот, взбодрился. – И что? Не жить теперь, что ли?!»

– Егорыч, так что ты говорил про вечеринку в мою честь?

Глава 12

Раньше, до войны, Андрей любил поспать. Стоило только прилечь – и до самого утра пушкой не разбудишь. Линда сердилась, могла и водой брызнуть, чтобы поскорее оклемался. Особенно когда дочь родилась. Жена то и дело жаловалась, что ребеночек беспокойный, за ночь по десять раз принимается голосить, а он только плечами пожимал – не слышал. До войны он был совсем другим: глупым, доверчивым, мечтательным – одним словом, слабым. Того, прошлого Левинса, он теперь забыл совсем, и вспоминать не хотелось – зачем? Любой миг мог стать последним: бах – и нет тебя. Вот если до конца войны доживет, то, может, будет досуг в памяти копаться, а сейчас некогда сопли на кулак наматывать. Тем более что не только с прошлым, но и с нынешним Левинсом ему не следовало иметь ничего общего. Он теперь законопослушный гражданин и природный латыш Андрис Винькелис – белобрысый (перекись оказалась простым и надежным решением), а что без уха и нос сломан – так увечья на стройке не редкость: зазевался, с кем не бывает?

Что-то нарушило предутреннюю тишину – не разобрать: осколок стекла под чужим сапогом или просто ветер шоркнул мусором во дворе и соседская псина взбрехнула? Сон слетел, выключился, как будто кто-то дернул рубильник. Для остальных, возможно, ничего особенного, но Левинс откуда-то точно знал: это за ним. Он нащупал пальцами рифленую рукоятку «вальтера» под подушкой. Надо немедленно уходить!

Андрей поднялся, подтянул за рукав пальто, которым укрывался во время сна, бесшумно надел. Следом – ботинки. Затем замер и прислушался – тихо. В полумраке на столе еле угадывались папка с бумагами и под тряпицей – ломоть хлеба. Хорошо, вечером удержался, не съел. Бумаги из папки он засунул в прореху в подкладке пальто, а хлеб – в карман. Теперь пора. Андрей на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, добрался до окна и выглянул, чуть отодвинув стволом пистолета край светомаскировочной шторы. Они как раз входили во двор: семеро, у одного собака на поводке. Сейчас их стало даже слишком слышно – несмотря на то, что они двигались молча и даже главный распоряжался жестами.

Левинс продолжал наблюдать, мысленно прикидывая, каким из двух вариантов отхода воспользоваться. В любом случае главное – не попасться живым, хотя лучше бы вообще не попасться.

Трое рассредоточились по двору, контролируя выход и забор, остальные во главе со старшим двинули ко входу в дом. Собака рванулась в черноту подъезда, увлекая за собой людей. Офицер на мгновение задержался, поднял вверх лицо, всматриваясь в окна. Тогда Андрею показалось, что он узнал его: неужели Мелдерис? Снова эта тварь! Левинс сжал рукоять «вальтера»: приоткрыть окно – секундное дело, вот будь у него что-то посерьезнее пистолета, всадил бы пулю гадине в башку, а дальше уж как пойдет. Мелдерис шагнул в тень дома и скрылся из вида. Пора.

Андрей скользнул к соседней стене, сдвинул в сторону, холодея от ядовитого скрипа, древний платяной шкаф, скрывавший дверь на черный ход. Когда они обсуждали с Судмалисом планы эвакуации, им почему-то не пришло в голову, что проклятая рухлядь будет звучать как духовой оркестр. Жирный от масла засов легко поддался, Левинс приоткрыл дверь и боком протиснулся на площадку. Черной лестницей жильцы дома пользовались редко – внизу было заперто. Зато на первом этаже находился вход в подвал. Он постоял секунду-другую, прислушиваясь, и поспешил вниз – теперь все решала скорость.

На подвальной двери висела обманка – внушительный замок, который они с Имантом специально не тронули, зато одна из проушин держалась на небольшом гвоздике – Левинс при свете спички легко поддел ее лезвием ножа. Резко дернул дверь. Огонек погас, и подвальная темнота навалилась на Андрея всей своей массой – казалось, здесь трудно даже дышать, не то что соображать, куда двигаться. Пришлось остановиться – пообвыкнуть. Сейчас очень пригодился бы фонарик, тот, что остался на прежней конспиративной квартире, где эти сволочи взяли Иманта – товарища Андерсона.

Через некоторое время слева от Левинса проявились серые пятна окошек, и он смог бежать дальше, держась этой стены. Андрей не страдал клаустрофобией, но, когда он пробирался сквозь давящую черноту, в голове грохотали слышные только ему голоса преследователей, топот их ног, собачий лай. От накатившей паники он плохо понимал, что делать. Может, лучше прямо здесь вылезти в окно на улицу? Может, нацисты не стали оцеплять весь квартал? Не такая уж он важная птица…

Усилием воли Левинс заставил себя следовать плану. Конечно, страх никуда не делся, просто отполз в сторону и больше не мешал. Пробежав подвал до конца, Андрей выбрался через крайнее окошко и сразу сиганул в другое – в подвал соседнего дома. Там была еще одна заветная дверь, ведущая на лестницу, поднявшись по которой на самый вверх, он через чердак вылез наконец на крышу. Здесь он разрешил себе отдышаться и заодно оценить обстановку. Полицаи пока не разобрались в его маневрах и бестолково метались внизу под хлесткие приказы Мелдериса. Левинс почувствовал даже некоторое удовольствие, глядя, как бесится враг.

Дыхание выровнялось, и он снова побежал. Зимний колючий ветер непредсказуемо налетал с разных сторон, заснеженная кровля скользила под ногами – крыша оказалась ненадежной частью плана. Левинс с грехом пополам добрался до противоположного края – там до следующего дома расстояние было плевое. Он прыгнул. Чисто приземлиться не получилось. Шумно! Слишком шумно! Окоченевшие руки не слушались, ноги поползли, заскулило простреленное бедро. Возможно, он выдал себя, и тогда его накроют, даже если нет оцепления…

Андрей «вальтером» выбил через полу пальто стекло в чердачном окне, отжал щеколду, ввалился, словно куль, неловко скатившись боком. Замер, вслушиваясь в малейшие звуки, но, кроме собственного сбитого дыхания и бухающего сердца, ничего не услышал. Видимо, ему удалось обвести преследователей – он выиграл этот забег. Однако он не спешил расслабляться. Нужно было сосредоточиться и подумать. Прежде всего найти ответы на два важнейших вопроса: как его обнаружили и куда двигаться дальше.

Решение по второму вопросу напрямую зависело от ответа на первый. Итак, каким образом могли узнать про квартиру? Определенно кто-то донес: или какой-нибудь не в меру проницательный сосед, или кто-то из своих.

Андрей сохранял это логово «про запас». Из подполья об этом месте знали только трое: естественно, сам Левинс, который снял квартиру под именем Андриса Винькелиса, руководитель их боевых групп товарищ Андерсон, и еще здесь был Максим Васильев – отсиживался пару дней после задания.

Сейчас в Риге нигде нельзя было чувствовать себя в безопасности – донести в полицию мог любой. Но должен быть повод, а Андрис Винькелис повода не давал. Он жил тихо, приходил редко, числился в работниках на стройке у подрядчика Трейманиса. И документы – не подкопаешься. Вообще, если бы подозревали – давно бы пришли. То, что охота открылась сегодня, – не случайность. Ясно, что отработали по свежему. Значит, кто-то сдал. Имант или Максим. В Иманте – товарище Андерсоне, главе рижского горкома комсомола, который был образцом человека и коммуниста – Андрей не мог усомниться. Его командира и друга никому бы не удалось согнуть. А вот Васильев… Мысль оказалась такой едкой, что у Левинса запершило в горле. Конечно, он своими глазами видел, на что способны нацисты. После гетто он не питал иллюзий по поводу человеческой стойкости: под пытками ломались даже самые крепкие. Но осознавать, что кто-то из своих предатель, – это словно схватиться за раскаленную болванку: сначала внезапная боль, а потом долгое тупое жжение.

Ну что ж, значит, и запасной адрес, на который он мог рассчитывать, скорее всего, засвечен. А ведь когда он снимал эти квартиры на окраине Риги, одну недалеко от другой, ему казалось, что все предусмотрел. В Задвинье затеряться было легче, чем в центре, к тому же от одного дома до другого он проложил несколько удобных маршрутов – на случай, если понадобится незаметно утечь. Тогда он чувствовал себя гением конспирации. И даже позавчера, узнав, что взяли Иманта и других, Андрей решил не бежать сразу из Риги – для верности лучше несколько дней отлежаться. Ошибся. А все потому, что думал: свои – стена, им можно доверять… Нельзя! Доверять никому нельзя. Васильев, конечно, мягкотелая крыса – должен был себе башку о стену разбить, но товарищей не сдавать. Однако негодовать сейчас бессмысленно, надо срочно решить, куда теперь идти.

Левинс пощупал документы под подкладкой пальто – на месте. Дней десять назад Чаклайс, у которого имелись связи в префектуре, принес в штаб незаполненные трудовые книжки, разрешения на проезд в Ригу и обратно, а еще бланки с печатями разных фабрик и учреждений с «птичками» – нацистскими орлами. Выправил даже несколько служебных удостоверений – из тех, что выдавали сотрудникам полиции общественного порядка. Часть этого богатства лежала сейчас у Андрея в пальто. Кое-чем можно было и воспользоваться.

Все, что касалось Андриса Винькелиса, он сразу разорвал помельче и закопал в чердачный мусор. Эта личность теперь известна всем полицейским собакам. Вот если бы как-то разжиться чернилами, то можно вписать новое имя в аусвайс и разрешение на выезд. С такими бумагами, скорее всего, удалось бы проскочить патрули.

Он внезапно разозлился на самого себя: надо было сразу заполнить бланки, как узнал, что товарищей взяли. А он…

Впрочем, времени ругать себя за глупость и беспечность тоже не было. Сейчас – бежать, и как можно скорее. Он понимал это, но вместе с тем навалились и сомнения. Живым его не возьмут, уж в себя-то он точно успеет выстрелить. Может, лучше было вообще остаться там, в квартире… Одного, а то и двоих он успел бы шлепнуть. В тесноте полицаи только мешали бы друг другу. Но эту гадину он вряд ли бы достал. Мелдерис – не дурак, так просто не подставится: ждал бы у входа, пока его шавки все зачистят, а потом без риска любовался бы трупом врага. Мысль о Мелдерисе заставила Андрея собраться – пока подонок не сдох, и он не имел права умирать! От сомнений не осталось следа. Левинс поднялся и побежал к выходу, благо глаза успели привыкнуть к чердачной тьме.

Ему повезло, дверь оказалась не заперта – в точности как он оставил, когда прикидывал путь отхода. Андрей проскочил лестницу и осторожно выглянул из подъезда на улицу – тихо. Миновал двор и пошел вдоль забора: сейчас бы какой-нибудь заброшенный дом… попробовать пересидеть… неделю… да хотя бы пару дней… лучше, чем ничего… дальше – к своим, в лес… главное, выйти из Риги…

Выбраться из города было сложно, но возможно. Особенно если не подведет удача. После того как Андрей спасся из расстрельной ямы, он словно бы оказался необыкновенным образом ею отмечен. Он слышал, как товарищи между собой называют его laimīgs – «счастливчик», и сам иной раз замечал моменты, когда что-то необъяснимое оберегало его от неверного шага или, наоборот, направляло куда нужно. Если бы он верил в загробную жизнь, наверное, решил бы, что это Линда его бережет… А вот он ее не уберег. Сознание опалил жар ненависти: Андрей ненавидел не только Мелдериса, но и себя. Чтобы отвлечься, он ускорил шаг.

Идти вдоль домов по улице – прогулка до первого патруля. А их тут прорва. Надо было срочно что-то решать. Левинс остановился и не раздумывая перемахнул через невысокий заборчик, за которым чернели деревья. В голом саду, конечно, не укроешься, скорее всего, на хозяев нарвешься, а то и на собаку – теперь в Риге мало собак осталось, но в Задвинье, как и по другим окраинам, еще держали – в лучшем случае примут за вора. В общем, получалось, что Андрей сглупил.

Однако ему снова повезло. Сад выглядел неряшливо-безжизненным. Он миновал ряды старых яблонь, за которыми прятался серый беспризорного вида домишко. Как Андрей почуял, что оно? Некогда было удивляться. Он залез в дом через выбитое окно, кое-как затер свои следы на подоконнике, осмотрелся. В углах с потолка седыми клочьями свисала паутина. По всему выходило, что здесь давно уже никто не жил. Левинс прошел по комнатам в поисках пригодного угла и наконец забился между стеной и кафельным боком печки. Вокруг валялись покрытые пылью щепки, обломки стульев и другой мебели, которые он сгреб в кучу на медный лист, прибитый у топки к полу, и, не сдержавшись, поджег – мучительно хотелось тепла. Он достал из кармана хлеб, аккуратно, чтобы не терять крошек, съел, потом протянул руки над теплящимся костерком и, понемногу согреваясь, заклевал носом.

Но даже в полудреме мозг его не переставал работать. Сумел ли он стряхнуть преследователей? Как не наткнуться на патруль?.. Левинс давно заметил: его разум стал чемоданом с двойным дном. С одной стороны, он не боялся смерти. Иной раз смерть даже казалась ему справедливым воздаянием, искупающим страдания жены, за которые он не переставал чувствовать свою вину. С другой стороны, в его жизни была цель – поквитаться с Мелдерисом, а значит, нужно приложить все силы, чтобы сейчас уберечься и спастись…

Левинс сам напросился в Ригу. После того как там, в Марьине, он снова чуть не дал дуба, пришлось долго восстанавливаться. Четыре месяца в партизанском лазарете – никаких боевых действий, только жирел на усиленном пайке, пока товарищи гибли за победу. Конечно, как только почувствовал себя сносно, Андрей сразу запросился обратно, но разве Савельича уговоришь?

«Вы, голубчик, не бузите! Без вас управятся!»

Еще до революции Игнатий Савельевич начинал фельдшером в Минске, а после женитьбы осел в деревне. Врач он был феноменальный: болезни диагностировал лучше столичных профессоров. О нем говорили едва ли не как о чудотворце: даже безнадежных с того света вытаскивает. Когда в Белоруссию пришла война, он хоть и не был коммунистом, но насмотревшись, что творят фашисты, сам вызвался партизан лечить. Сюда к нему разных возили: и пулевых, и осколочных, и горячечных, и обмороженных-обгоревших. Всех тяжелых, кто, казалось, не жилец уже. Савельич не один десяток таких спас. И Андрея… Левинс, конечно, был благодарен, но считал, что с выпиской доктор тянет зря, и потому роптал. Но к уговорам и аргументам подопечных Савельич был глух. Неизвестно, как бы Андрей пережил эти месяцы, если бы не начал учиться подрывному делу.

В общем, помог случай: Левинс в лазарете сошелся с одним из пациентов – Макаром Ковалевым. Тот был уже при ордене Красной Звезды, но на вид – совсем мальчишка: вихрастый, смешливый. На такого никогда не подумаешь, что подрывник. В лазарете Ковалев оказался, получив осколок в бедро. Сначала думал перемочься своими силами, но рана воспалилась – если б не Савельич, оттяпали бы ногу к бесовой матери.

Макар, несмотря на юные лета, выздоравливал медленно и маялся от безделья почище Левинса. На том и подружились.

Сначала разговоры были как разговоры: про жизнь, про мировой коммунизм, про неизбежность исторического процесса и про победу, конечно. Точнее, Андрей рассказывал, а Ковалев слушал, раскрыв рот. В смысле политической грамотности у парня было не очень. Он в Маркса, Ленина и советскую власть просто верил, как местные бабы в Господа Бога. Левинс просвещал как мог, но внезапно выяснилось, что начинать надо с самых азов. Макар толком и в школу-то не ходил: читать-писать умел, а дальше – полное невежество. Пришлось тряхнуть стариной, стать настоящим учителем: история, немецкий, ну и остальное, что вспомнилось из предметов.

Ковалев был свой, латгальский, из-под Карсавы. В сороковом вступил в комсомол, а в сорок первом ушел вместе с Красной армией. Его отправили в Ижевск, в учебку, где готовили диверсионно-разведывательные группы. Макар закончил одним из лучших, выпустился старшим сержантом. Был он природным тактиком, с особой – тоже, видимо, природной – цепкостью к мелочам. К слову, едва научившись переставлять фигуры, он обставлял в шахматы Савельича, который и показал ему игру.

Ковалеву нравились их занятия, да и Левинс учительствовал не без удовольствия, вспоминая забытый вкус прошлого мирного времени. Неожиданно для себя Андрей начал рассказывать молодому приятелю забавные случаи из довоенной жизни. В ответ Макар живописал Ижевск: там он из обычного хуторского паренька начал путь в герои, о которых пишут в газете. Левинс видел, что Макар гордится своей биографией, и уважал эту гордость, считал ее правильной, заслуженной. Отчасти чтобы выказать уважение, отчасти из практических соображений он попросил Ковалева натаскать его по минному делу. В партизанской жизни такие навыки ценились. Кроме того, был еще один резон – «неправильный», о котором Левинс старался специально не думать, но совсем выбросить из головы не мог: с первых дней в партизанах он чувствовал к себе какое-то особенное отношение. Он был единственным евреем в отряде, и у товарищей чуть не в привычку вошло: едва комиссар вон – начинать травить анекдоты и прохаживаться по национальному вопросу. Вроде бы ничего такого, а задевало и даже злило. Захотелось доказать, что он получше многих.

В общем, к своим Андрей вернулся подкованным, что и подтвердил во время первого же ночного рейда на «железку». Чтобы подорвать основной заряд, заложенный между шпал, нужно было ювелирно подсунуть под рельс деревянный пенал противопехотной мины-детонатора. Если оставить большой зазор – поезд не надавит на крышку и проскочит, а если туго – мина взорвется, как только вытянешь шпильку предохранителя. В теории кажется просто, однако, когда работаешь в темноте почти на ощупь при бледном свете фонарика и рельсы гудят под приближающимся поездом, не каждый сможет сохранить спокойствие. Но Андрею удалось. Установил четко, вытащил чеку, присыпал щебенкой и рванул к лесу. Его звено уже подбегало к вершине небольшого холма, когда взрывная волна толкнула их в спины, принеся с собой визг рвущегося железа и грохот падающих под откос вагонов.

Практики потом было хоть отбавляй. Из центра шли приказы, и Левинс минировал рельсы, взрывал мосты и водонапорные башни на станциях, калечил технику. Поднабравшись опыта, стал сам учить. Даже командиры приходили советоваться.

«На железке и втроем можно справиться, но лучше звено из пяти человек. Главное – найти, где залечь незаметно. Рельс – он двадцать шагов. Если минировать посредине, фрицам потом целиком менять – на всех не напасутся. Десять шагов отсчитал от стыка – и клади заряд. Другой поджигает шнур. Двое по сторонам на дозоре и еще один страхует тыл. Ну и утечь вовремя. Не рассусоливать. Как первая шашка шарахнула, сразу бежать».

Несмотря на мастерство, сначала Андрея не собирались отправлять в Ригу. Даже Старик, который явно ему симпатизировал, острил, что одноухий еврей в подполье – все равно что красный флаг над конспиративной квартирой. Но из центра затребовали лучшего подрывника. Для диверсий в латвийской столице понадобился настоящий спец по работе со взрывчаткой. Левинс не только был лучшим, он еще свободно говорил по-латышски и по-немецки. По всему получалось, что несмотря на приметную внешность, он главная кандидатура.

С первого дня в Риге он надеялся на встречу с Мелдерисом, хотя, конечно, специально того не искал. Он не знал, что его враг здесь. А если бы знал? «Партизанщины» товарищ Андерсон не терпел – требовал строго следовать заданию, не самовольничать. Командира Андрей уважал даже сверх субординации, поэтому старался не подвести.

Его пристроили разнорабочим к подрядчику Трейманису, тем более что опыт был: учась в университете, Левинс успел немного потрудиться на стройке. Так он стал Андрисом Винькельсом – пришло распоряжение, предписывающее партизанам менять имена и фамилии, чтобы фашисты не смогли выйти на их семьи. Родных у Андрея не осталось, но приказ есть приказ. Документы ему выправили легко: у Иманта был свой агент в типографии префектуры – доставал бланки, продовольственные карточки, даже штампы с печатями, не говоря уже о типографской краске для листовок.

Андрей «переоделся» в Винькелиса без особенных усилий. Его Андрис выглядел обычным работягой: трудился прилежно, любил выпить, посидеть в компании, но говорил мало – больше слушал.

Руководивший стройкой господин Лаунерт, веселый одутловатый немец из остзейских, за хорошую работу часто премировал работников водкой. Винькелис, даже если сам не удосужился отличиться перед начальством, всегда готов был поучаствовать в гулянке – его часто зазывали и свои, бригадские, и даже полицаи из добровольческого полка «Рига», с которыми он умудрился завести хмельную дружбу. Одно из подразделений этого полка регулярно отмечало успехи карательных акций в «их» пивной. Бывало, собирались и перед рейдами. Тогда Андрей выпивал с полицаями особенно усердно: пел вместе «Святое семейство» и «Соколы Даугавы – взвейтесь!», восторгался их «подвигами». Во хмелю соколы много болтали: какое вооружение и техника в батальонах, каков порядок смены гарнизонов в населенных пунктах, подробности из жизни офицеров. Эти сведения помогали товарищу Андерсону планировать оглушительно дерзкие операции.

Иногда случались досадные оплошности и срывы. Сам Андрей ни разу не напортачил, но он был не единственным подрывником в подполье, вероятно поэтому, когда что-то шло не так, он в глубине души полагал, что причина неудачи в том, что выбрали не его.

Именно такой эпизод Судмалис вспоминал в одном из последних разговоров:

– Трибуну-то разворотили… Но толку могло бы быть и побольше. Мину магнитную ребята сами собирали – золотые у меня парни. Комсомольцы! А вот детонатор… зараза, раньше времени сработал. И вроде хороший был детонатор, английский… Ну да ты сам знаешь.

– А как ты из Риги выбирался? После взрыва на Домской безопасники страсть как лютовали. Хватали всех и каждого…

Тот разговор, видно, не зря всплыл в голове. Левинс сосредоточился, чтобы не дать памяти упустить детали.

– Ребятки узнали, что какой-то автобус идет в Сигулду. Я раз – и в него. Сел сзади, возле дверей. Там обычно свободно, потому что слишком трясет, а мне – то, что надо: со спины не подобраться.

– А если проверка документов?

– А если проверка документов, показал бы им вот это. – Имант молниеносно вытащил «маузер» из внутреннего кармана пальто. – Такой аусвайс любой фриц уважит. Может, и не уложил бы никого, но главное, время бы выиграл, чтобы дверь открыть – и лови в лесу волка! Я с ним, – Андерсон погладил деревянную щечку рукоятки, – никогда не разлучаюсь, он всегда при мне… Спецмодель для скрытого ношения. Видишь: нигде ни за что не цепляется… Правда, я в тот раз чуть из-за него не влип. Шутки шутками, а еще немного – и пришлось бы проверять, годится ли мой «документ»… В том автобусе впереди шуцманы дрыхли. Видать, в Риге надрались. И вдруг их старший всполошился: по пьяному делу пистолет потерял. Кричит: пистолет, мол, шпаки прибрали, нужно всех на месте обыскать…

Память Андрея воспроизводила тот разговор, словно кинолента. Подступила тревожная тоска: скорее всего, его товарища уже не было в живых, а если не расстреляли еще, то запытали до полусмерти…

– В общем, как унтер заголосил, я первое, что подумал – комедию ломают: решили меня здесь по тесноте и тряске живьем взять. Но горячку пороть не стал – говорю себе: сначала досчитай до ста, а потом уже стреляй… И до пятидесяти не дошел – пока с головы проверяли, унтер под сиденьем пошарил и нашел свой пистолет. Обошлось… До Гулбене доехал без приключений, пересел на узкоколейку, в Стамериене вылез. По дороге разузнал, как добраться до Шолка. А вот когда к баньке подошел, где наши типографию держат, товарищи меня за шпиона приняли – чуть на месте не шлепнули. Хорошо, там Фрицис Бергс оказался – считай, от верной смерти спас…

Уже совсем рассвело. Андрей встал, размял ноги, несколько раз присел, чтобы разогнать кровь по продрогшему телу. Пора было отправляться к своим. Тот способ, которым из Риги выбирался Судмалис, показался вполне подходящим. В конце концов, Левинс не зря слыл удачливым – почему бы судьбе не поберечь его и сегодня?

* * *

– Нам за железку надо, а мы и Псковское не пересекли! – досадовал Гунтис. – Как рассветет, тут машины пойдут. Хорошо еще, фрицы в темноте ездить не любят.

Командир нервничал: передовые бойцы, те, что прокладывают путь в снегу, устали, а их диверсионной группе срочно нужно было перебраться на другую сторону железной дороги Карсава – Резекне. Люди шли нагруженные до предела: в вещмешках – на двое суток харчей, брикеты тола, много брикетов, в подсумках – патроны, на плечах – автоматы. У Краузе еще лопата – не руками же копать, а Вилис, как обычно, – при пулемете.

– Стой! – Гунтис вскинул руку.

Андрей, шагавший сразу за ним, замер. Причину остановки он понимал и без объяснений – командир решил свериться с компасом: вынул карту, полой маскхалата закрыл свет фонарика. Сам Левинс в направлении не сомневался: накануне тщательно проложили путь по карте. Все люди в отряде опытные, пройдут как надо, не отклоняясь от маршрута. Но не спорить же с командиром?

– Скоро, как думаешь? – просипел Андрей, поймав взгляд Васи Бороды – огромного флегматичного парня, похожего на лося.

Как самый крепкий в отряде, он тащил на спине ящик с чем-то особо секретным. Борода бывал здесь и раньше, поэтому ориентировался лучше других.

– Еще минут пятнадцать, и шоссе увидим. А до железки кило`метра четыре. До рассвета по такому снегу вряд ли успеем…

Вася не договорил, раздался приказ командира:

– Дистанция – пять – десять метров. Если что, отходите вправо. Собираемся уже с другой стороны железной дороги.

Через четверть часа, как и предсказывал Борода, в предутренней тьме между деревьями замаячило шоссе. Оно было пустым, безжизненным, словно забытым – пересекли его практически не таясь. Еще минут пять шли по редкой лесополосе, перерезанной мерзлыми отвалами земли, после чего отряд выбрался на хорошо наезженную проселочную дорогу, которая вела к станции Пурини. Идти по ней было чистое удовольствие.

Двигались боевым порядком, двумя колоннами. Бойцы вздохнули свободнее – шагали словно на прогулке. Андрей недовольно пробежал взглядом по сторонам: опорный пункт совсем близко, в любой момент может показаться немецкий пост или патруль. Разве можно расслабляться? Скорость – это хорошо, но осторожность все равно важнее…

Левинс напрягал глаза, вслушивался – ничего: ни жилья, ни собачьего лая. Гунтис молодец, все рассчитал, продумал: пока комендантский час не закончится, крестьяне хоть и проснутся уже, к дороге не пойдут, будут по домам хлопотать.

Еще несколько километров остались позади. Партизаны свернули на просеку, которая вела к железнодорожной насыпи. Залегли на границе вырубки в голом чепурыжнике, не столько всматриваясь, сколько вслушиваясь в предрассветные сумерки. Тихо. Они – один за другим, стараясь не цеплять прикрытые снегом пеньки – пересекли открытую полосу и распластались на насыпи. Бойцы из звена Левинса переползли на шпалы рыть яму под взрывчатку, шагах в двадцати залег Вилис с ручным пулеметом – прикрывать. Остальные перебежали через рельсы на другую сторону и гуськом потянулись к темной стене леса: шли след в след – немцы, опасаясь диверсий, подходы к насыпи минировали.

Краузе снял вещмешок и отвязал лопату. Смерзшийся щебень долбили по очереди, откидывая гравий вперемешку с землей на кусок брезента – на снегу свежий грунт сразу бросается в глаза. Когда брикеты тола были как следует уложены, Андрей, сняв рукавицы, вынул из своего вещмешка деревянный ящик с миной. Замерзшие пальцы не слушались, и ящик едва не выскользнул из рук.

– Крепче держи, товарищ Левинс! – нервно шепнул Фрицис, рябой слесарь из Карсавы. – Я еще на похоронах у Гитлера собираюсь поплясать!

– Посветите лучше, не видно же ни черта, – сдавленно огрызнулся Андрей.

Его обступили, направив луч фонарика в отрытый ящик, отгородили свет полами расстегнутых тулупов. Левинс отвинтил пробку взрывателя, вставил в зажимы пластину замедлителя, подсоединил провод к контакту и осторожно опустил крышку. Теперь мина была на боевом взводе. Он задвинул ее под рельс, присыпал щебнем, сверху припорошил снежком. Вроде незаметно.

– Готово! Уходим!

Левинс слепил снежок и запустил в Вилиса: «Хорош спать».

Пулеметчик пошел первым, стараясь держаться протоптанного товарищами следа, Фрицис, как замыкающий, еловой лапой заметал тропу, чтобы та не попалась на глаза патрулю. С отрядом встретились на окраине леса.

– Что так долго? – проворчал Борода. – Чаи там гоняли?!

– В другой раз сам пойдешь копать, раз быстрый такой! – тут же отозвался Фрицис, подсовывая ветку под ближайшую елочку.

– Отставить лясы точить! – оборвал их перепалку командир. – Выдвигаемся.

Еще с полчаса шли лесом, углубляясь в чащу. Наконец Гунтис скомандовал:

– Стоп! Привал – десять минут!

На отдыхе Андрей подсел поближе к командиру. После того как Левинс сумел выскочить из рижского капкана, Гунтис держал с ним дистанцию, словно не до конца доверял. Это было объяснимо, хотя по большому счету и несправедливо. Андрей переживал, поэтому при всяком удобном случае заводил с командиром разговор, надеясь вернуть его расположение.

– По времени идем? Успеем, как считаешь?

– Как получится. – Гунтис словно отмахнулся от вопроса, но Андрей сделал вид, что не заметил недовольства. Командир мрачно уставился на свои облепленные снегом сапоги, и продолжил. – Пока доберемся до Зирнюсалского леска, совсем светло будет… Так где, ты говорил, квартира та была? На Калнциема?

Левинс еле заметно вздохнул – на этот вопрос он отвечал уже сто раз, но Гунтис не отставал: специально путал названия, осведомлялся о деталях, которые никогда не упоминались, настаивал на мельчайших подробностях. Андрея это злило. Дураку было понятно – ловит. Хотя, может быть, Андрей и зря винил командира в недоверии: Гунтис крепко дружил с Судмалисом, и возможно, в этих бесконечных вопросах проявлялась скорбь потери – он хотел снова и снова говорить о погибшем друге под любым, пусть и обидным для Левинса предлогом.

Скоро месяц, как Андрей вернулся в отряд. Рижские события уже казались далекими, погребенными под ежедневными заботами, как под могильной землей. Тем более что здесь, в отряде, он не клецки из супа вылавливал – некогда было предаваться воспоминаниям, то и дело происходило что-нибудь из ряда вон. На позапрошлой неделе, например, считай на ровном месте потеряли нескольких человек – а ведь просто за провиантом поехали. По дороге в Шушково наткнулись на засаду – и то уже хорошо, что не всех положили. Одновременно дошел слух, что Павел Пшенов, которого считали погибшим, переметнулся к фашистам. Переметнулся и все, что знал, выдал… А ведь Паша был по всем статьям свой: местный, себежский, вырос уже при Советской власти, на финской повоевал, даже получил медаль «За отвагу» – в партизанах с лета сорок второго… Наверняка в семье дело. Его родные вроде как жили недалеко от Шушкова. Деревню нацисты сожгли, а Пшеновских жену и детей вместе с другими погнали в Саласпилс. Наверное, из-за них предал. Думал товарищами семью «выкупить». В общем, оказался Павел Пшенов не просто подонок, но и дурак. Ясно же, что из концлагеря никого не выпустят. Может, и наобещают до небес, чтобы свистел охотней, да только родные все равно в Саласпилсе сгинут… Дурак – он и есть дурак! Левинс презирал, даже ненавидел Пшенова, но одновременно как будто жалел: бывший товарищ впустую сподличал – от ужаса, не от ума.

Тогда же стало известно, что местным полицаям из Риги прислали в помощь специальную ягдкоманду[19] СД: семьдесят отборных сволочей из бывшей «команды Арайса». Эти были тертые, так что, может, за засаду в Шушкове не только Паша в ответе. Люди Арайса знали приемы лесной войны и использовали те же методы: нападали по ночам, устраивали засады, подсылали шпионов и провокаторов. Многие из них прошли немецкую спецшколу, где курсантов специально готовили для борьбы с партизанами.

Учили там, судя по всему, неплохо, потому что связные то и дело приносили горькие вести: от второго партизанского отряда Петериса Ратыныпа осталось в живых четырнадцать человек; третьего дня в паре километров от Шкяуне фашисты окружили боевую группу Криша – шестеро бойцов засели в развалинах дома в Теплюках, несколько часов держали оборону, пока всех не перебили.

Однако лично для Левинса в последних сводках проблескивала надежда: по всему выходило, что командовал тем спецподразделением СД сам Герберт Мелдерис. Похоже, судьба предлагала Андрею испытать ее еще раз.

«Одна встреча. Пожалуйста, только одна встреча!» – снова попросил он мысленно кого-то неведомого, но всемогущего.

* * *

Пока отдыхали, небо заметно посветлело. По команде Гунтиса бойцы зашевелились, отряхивая снег со штанов и тулупов. Андрей тоже встал, обстучал себя по бокам, пристроился в колонну.

Шли не спеша: сначала чернолесьем, потом и вовсе болотом. Кусты и кочки сбивали шаг, к тому же снега для марта было многовато, без снегоступов не стоило и соваться – ноги бы проваливалась по колено.

По обе стороны от маршрута темнели хутора. Левинс прикинул на глаз: до ближнего – примерно с полкилометра. Можно даже было различить копошение фигурок у колодезного журавля. Искрой пронеслась мысль: а вдруг и с той стороны какой-нибудь глазастый крестьянин их приметит? Конечно, вряд ли – отряд шел по низине, к тому же деревья и не рассеявшаяся еще утренняя пелена пока укрывали надежно – но вдруг…

Попасться хуторским на глаза было опасно. Среди них вполне мог оказаться шуцман. Нарвалась же группа Чугунова. Повелись на предложение «доброго человека» переночевать у него в овине. Андрей не судил – может, так обмерзли и оголодали, что не до осторожности стало. Наутро никого из чугуновских в живых уже не было – гостеприимный хозяин, как устроил партизан, сразу отправил работника в соседнюю деревню, где стоял немецкий гарнизон… Конечно, этому предателю вынесли смертный приговор. Левинс не сомневался в неотвратимости возмездия: не петля, так пуля – вопрос времени. Только товарищей-то не вернуть… Впрочем, тех местных, что помогали партизанам, гитлеровцы не щадили – расстреливали целыми деревнями, чтоб другим неповадно было.

Уже стало совсем светло, а Зирнюсалского березняка, который по плану должен бы укрыть отряд от посторонних глаз, не было и в помине. Бойцы заметно нервничали: посреди болота, где из укрытий – редкие прутики ивняка да заметенные в сугробы кочки, идти было неприятно. Словно голых на улицу вытолкали. Андрей заметил, что лицо у командира стало тревожным.

Вскоре Гунтис дал команду остановиться, расстегнул полевую сумку, сердито крякнул, разложил на колене палетку с подсунутой под целлулоид картой и замер, сверяя топографические значки с местностью. К нему подошел Борода и тоже уставился в карту:

– Товарищ командир, когда ее составляли, а?

Гунтис отогнул краешек:

– Декабрь тридцать восьмого.

– Тридцать восьмого? – Вася хмыкнул. – Не знаю… Пересняли, небось, с какой-нибудь царского времени. Зачем лишний раз задницу от стула отрывать? – Он презрительно плюнул из-под губы, обозначив этим свое мнение о нерадивых картографах. – Немецкой бы разжиться… Что-что, а карты у германца надежные. Любая дорожка, канава, даже куст – все помечено. А у нас… Врет эта карта. Смотрите: мелиорационная канава есть, а вон впереди несколько сенников – их нет.

Гунтис быстро захлопнул палетку, сунул обратно в полевую сумку и резко махнул рукой – пошли, мол. Через считанные минуты послышались хлопки выстрелов. На дороге, пересекавшей дальний пригорок, откуда-то появились сани: возница погонял, а седок метил в партизан из винтовки. Скорее всего – шуцманы, в ближайшую комендатуру мчат – доложить. Доберутся, а оттуда позвонят в Карсаву, где на станции, судя по разведданным, стоит батальон вермахта. Тут-то отряду и конец.

До саней было более полукилометра, пытаться снять шуцманов – только патроны тратить.

– Не стрелять! – скомандовал Гунтис. – Уходим влево!

«От мелиорационной канавы уводит», – сообразил Левинс. Канава только усложняла задачу: деревья и кусты по бокам были вырублены, и она сама по себе привлекала внимание – черный шрам с корпией подтаявшего снега. Вот если взять в сторону Рускуловы, там будут рощицы – какое-никакое, а укрытие.

Нынешний переход оказался особенно изматывающим, бойцы валились от усталости. Андрей видел, как щуплый Янка несколько раз, запнувшись, оседал на землю, и ближайшим товарищам приходилось помогать ему подняться. Может, если бы Левинс сам так не устал, то и не сердился бы на чужую слабость, но сейчас внутри него поднималось раздражение: неужели нельзя собраться, не висеть обузой на шее отряда?

Янка снова упал, видимо, как-то совсем неловко – вскрикнул от боли. К нему подошел командир, склонился.

– Так, боец, докладывай.

– Похоже, ногу подвернул, товарищ командир, – жалобно сообщил он.

– Тогда вот что… Отряд тебя ждать не может. Сам видишь, место какое. Без боя всех постреляют, издали. У тебя граната есть?

Янка, тяжело дыша, кивнул.

– Остаешься тут. Если сможешь – догонишь, как отдохнешь. Направление знаешь. Только без глупостей. Услышишь выстрелы – ховайся до темноты, а потом дуй на север. Там отряд Почса. Примут.

Остальные двинулись дальше. И все равно шли недостаточно быстро: не один Янка еле ногами перебирал, а всех в лесу не оставишь.

– Командир, немцы!

Андрей не сразу понял, кто окликнул Гунтиса, и только через пару секунд опознал простуженный голос Трубовича. Бойцы замерли, пригнулись. Командир извлек бинокль, дыхнул на линзы, протер, нацелил оптику на дальние холмы. Левинс тоже присмотрелся – точно: впереди катил броневик, за ним грузовики. Пока еще мелкие, как мухи, но уже можно разглядеть. Начал считать про себя: три, четыре… В какой-то момент он сбился – машины петляли, то и дело пропадая в складках холмов – но никак не меньше десятка.

Гунтис опустил бинокль и выругался:

– Вот сволочи! Из Карсавы в Рускулову катят. По наши души, похоже. Хотят дорогу перекрыть… Так, бойцы! – командир повысил голос. – Продолжаем движение в заданном направлении! По возможности бегом марш!

Бегом, конечно, не слишком получалось, однако опасность придала людям новые силы, и до рощи удалось добраться довольно быстро. Голые деревья не выглядели надежным укрытием, но все лучше, чем в чистом поле.

В низинке, плотно заросшей молодыми елками, командир объявил привал. Бойцы распластались на снегу, по-рыбьи хватая ртами воздух. Андрей лежал вместе со всеми, пытался отдышаться и смотрел сквозь темную хвою в небо. Надо бы снять сапоги, перемотать портянки, но сил не было даже на это. Голос Гунтиса вырвал его из оцепенения.

– Левинс!

Он с трудом заставил себя подняться, чтобы подойти к командиру.

– Я! – Андрей боролся с желанием снова опуститься на землю.

– Надо бы посмотреть, что там за рощей. Со мной идешь, – приказал Гунтис и повернулся к Вилису. – За главного остаешься. Организуешь охранение. Не расслабляться! Надеюсь, мы минут за сорок обернемся…

Левинс выдохнул «есть», оправил одежду. Он обрадовался, что командир выбрал именно его, чтобы идти в разведку – значит, не сомневается, доверяет.

Гунтис объяснил задачу уже по пути:

– Подойдем к Рускулове так близко, как сможем. В конце ольшаника, судя по карте, то ли холм, то ли просто пригорок. В любом случае нам эта точка нужна. Может, повезет фрицев посчитать. Если те грузовики там остановились, нам крышка. Тогда что ж… Отбиваться будем, пока живы. А вот если мимо покатили, тогда повоюем еще…

Андрей кивнул. Ему сейчас казалось куда важнее, что командир говорит с ним как с другом, будто совсем недавно на привале не задавал обидных «проверочных» вопросов.

На пути уже перед самым пригорком оказался глубокий сугроб. Оба провалились почти по пояс и, выбираясь, предательски хрустели сухостоем под снегом. От звуков ломающихся веток становилось не по себе, они казались оглушительно резкими, словно выстрелы. Наконец добрались. Левинс с Гунтисом залегли на самом краю ольшаника. За полем виднелись сараи, боковой флигель бывшего имения и основательный кусок двора, который, против ожидания, оказался пуст – ни грузовиков, ни солдат. Несколько мужиков, куривших у стены, были не в счет.

– Добро, – прошептал командир. Похоже было, что он разговаривает не с Андреем, а сам с собой. – Хорошо бы, конечно, глянуть, что там дальше по склону… Где большак… Вполне могли пост выставить. Чтобы с пригорка дорогу просматривать.

Гунтис пополз вперед, Левинс – следом. Все оказалось чисто. Если аккуратно и не лезть на рожон – можно даже целым отрядом пробраться, не засветившись. Со стороны имения не проследить за тем, что происходит в роще. Удача!

На обратном пути Андрей совсем не чувствовал усталости. Полчаса назад он был уверен, что боя не избежать. Последнего боя. С таким перевесом в силе вряд ли бы кто-нибудь из партизан выжил. Близость смерти, которая на войне ощущалась постоянно, еще недавно давила, став физически ощутимой, теперь же, когда пронесло, вернулась привычная неопределенность, и Левинс обрадовался ей, словно ребенок случайному подарку.

Пока командир с Андреем ходили в разведку, товарищи успели не только отдохнуть, но и перекусить частью сухпайка и теперь блаженно курили. Левинс устроился, привалившись спиной к лишаистому стволу, достал из мешка сухарь, принялся грызть. Командир подсел рядом, открутил крышку от фляги: «На вот. Вместо отдыха». Андрей понюхал, кивнул, глотнул спирта, вдохнул сырого воздуха через сухарь. Гунтис тоже приложился. Вытряс две папиросы из почти пустой пачки – себе и Андрею, дал прикурить от трофейной «вдовушки[20]» и затем несколько раз в задумчивости клацнул стальной крышечкой. Вид у него был довольно мрачный. Левинс понимал почему: слишком много оставалось неясного. Например, куда подевались грузовики, которые они видели? где солдаты, которых эти грузовики перевозили? Партизаны засветились, значит, их должны попытаться уничтожить. С фашистом на авось не проскочишь…

Внезапно командир хлопнул себя по коленям и резко поднялся:

– Отряд, подъем! В шеренгу становись! Слушай команду! Выдвигаемся колонной по одному, через рощу, дистанция – пять метров. Направление – шоссе. Идем тихо. Чтоб даже ветка не хрустнула! Никаких разговоров! Когда я подниму руку – не раньше – сигайте через дорогу! Бороду в середину – прикрывать как собственную задницу! Мисанс – дозорным вперед. Цилинскис, Вилис – замыкающими, на вас – тыл. В случае атаки противника развернуться в цепь и рассредоточиться. И еще. Шоссе вряд ли удастся пересечь незаметно. В бой не вступаем. Как бы там фрицы ни палили – не останавливаться. Другого шанса не будет. Ну все. С богом, как говорится.

До канавы, за которой поднимался откос дорожной насыпи, добрались быстро. Гунтис, едва осмотревшись, подал сигнал переходить. Немцев было не видно и не слышно, даже обычные конные разъезды куда-то подевались. Сразу за дорогой начался густой ельник – три с небольшим километра безопасного хода между Салнавой, Рускуловой и Плешевом, а за ним сразу – голые поля. Только в Плешеве возле гравийных карьеров была небольшая перемычка из молодого сосняка, которая выводила к Гривинским лесам. Возможно, Гунтис рассудил: если отряд не ждали на дороге, то там точно встретят. Андрей тоже об этом подумал. Не было ни одного бойца, который бы не чуял, что идет прямиком к смерти, но приказ есть приказ. И потом, так странно устроена человеческая голова: до последней минуты кажется, что обойдется. Сколько раз уже каждый из них мог умереть? Да без счета! Однако топает себе за товарищами след в след. Надежда – она и в предсмертный час надежда.

По пересеченной местности идти было трудно: пригорки, ямы, бугры от мала до велика. Левинс невольно припомнил латышскую сказку. Там черт, желая досадить Вседержителю, расшвыривал щебень пригоршнями из своего кожаного фартука, чтобы прибалтийская земля покрылась холмами вопреки божественному замыслу. В конце сказки черт, конечно, остается в дураках – холмы становятся украшением. Только ходить по этой красоте очень утомительно. Все-таки нагадил нечистый…

– А наверное, неплохо тут летом, – просипел Фрицис.

Левинс почувствовал раздражение – выходило так, будто товарищ подслушивал его мысли.

– …И лес, и озеро. Хоть за рыбой, хоть по грибы… Сейчас бы лето!

– И какая разница? – подал голос Краузе из-за спины. – Думаешь, летом помирать веселее?

– Не знаю, как ты, а я помирать не собирался, – обрадовался Фрицис собеседнику. – Мне знаешь, сколько отмерено – у-у-у! Одна гадалка – рижская – к ней знаешь, какие уважаемые люди ходили… В общем, сто лет – самое малое проживу. Может, больше. Гадалка сказала, что со счета сбилась. А еще детей пятерых. И все сыновья!

– Отставить разговоры! – оборвал Гунтис.

Фрицис примолк.

Внезапно с разных сторон захлопало. Левинсу показалось, что пули рассекли воздух совсем близко от лица – аж ветерком смертельным обдало. Значит, все-таки засада. Он мгновенно упал в снег, одной рукой стаскивая со спины вещмешок, а другой – автомат.

Товарищи тоже разом оказались на земле – сразу и непонятно: может, кто-то уже ранен или убит. Сквозь частокол молодой поросли Андрей с трудом различал, где свои, где чужие, и не торопился начинать стрелять, чтобы не выдать себя. Ждал приказа. Сверху сыпалась древесная труха, мелкие веточки. Фашисты на автоматные очереди не скупились, правда, палили не прицельно – скорее наугад, для устрашения.

– Отходим! – гаркнул Гунтис. – Шевелись, бойцы!

Партизаны повернули обратно в гущину ельника. Командир замыкал, прикрывая отступление. Левинс тоже задержался, чтобы помочь в случае чего. Они бежали последними, было привычно страшно, но смерти – здесь и сейчас – Андрей не чувствовал. Хотя она определенно была рядом: обманутый гадалкой Фрицис остался лежать на земле с выбитым пулей глазом.

Потом пальба как будто утихла. В какой-то момент Левинсу даже показалось, что они оторвались, но стоило ему только на мгновение разрешить себе эту надежду, тут же снова раздались выстрелы – сзади, спереди, со всех сторон. Бойцы попадали в снег. Понятно было одно: их окружили, заманили под перекрестный огонь. Это говорило о полноценной войсковой операции, которую, конечно, не хуторские шуцманы разрабатывали. Андрей почему-то сразу подумал о Мелдерисе. Он словно почувствовал его рядом, даже прищурился, пытаясь разглядеть через стволы и еловые лапы.

После нескольких секунд замешательства Гунтис скомандовал: «Направо!» И действительно, в той стороне вроде было тихо. Андрей пополз вместе со всеми, но в разыгравшемся воображении представилось, что он остался там, на прежней позиции: выжидал, притворившись мертвым, когда Мелдерис склонится над ним, чтобы выстрелить точно в башку – в поганый белесый глаз. Когда же наконец ему удастся поквитаться с этой гадиной?!

Отряд продрался сквозь кустарник и стал забирать вверх – на холм. Впереди показалось что-то похожее на тропу – шут его разберет, но командир выбрал ее за ориентир. Это и вправду оказалась тропа, которая уходила за калитку в помятой изгороди. Гунтис заглянул, отворил подпертую чем-то калитку и жестом показал: «Вперед! Быстро!» Бойцы высыпали на задний двор, оканчивавшийся глухой стеной дома. И собака не забрехала, и ни одного окна – настоящая удача! Борода метнулся к постройке и приложился ухом, прислушался к тому, что творится внутри.

– Баба с малы́ми. Двое точно есть. А может, и баба не одна. Мужиков не слышно, – вполголоса доложил Василий.

– Товарищ командир, – также вполголоса обратился к Гунтису Вилис, – а если здесь пересидеть, в доме? Все легче, чем в лесу. Если не отобьемся, то хоть фрицев побольше с собой прихватим. А то, может, и вовсе пронесет.

– Это тебя после бабушкиной стряпни пронесет! – Гунтис говорил резче, чем обычно – видно колебался, не мог решиться. – Немец-то не дурак! Этот дом первым обыщут. А начнем отстреливаться – подожгут или гранатой… Как Чугунов закончить хочешь?!

Сгореть заживо, понятно, никто не хотел, но если постреляют в спину, как зайцев, тоже не утешительно. Бойцы удрученно молчали в надежде, что у командира есть хоть какой-то план.

– Останемся здесь – точно крышка, – мрачно заключил Гунтис.

– Куда ж нам? Тут словно в осиное гнездо палкой ткнули – фриц на фрице фрицем погоняет! Ладно бы по казармам сидели, а то скачут, черти, по нашим лесам! – Вилис сказал вслух то, что другие держали про себя.

– Отставить нытье! Приказ был доставить груз. Точка. Направление известно. Так что пока есть кому идти – идем. Подъем, бойцы!

На Андрея, как, впрочем, и на других бойцов, уверенность командира подействовала магически. В армии твердость и решительность, с которой отдается приказ, важнее его содержания. Все моментально подобрались, встали на ноги и двинули вдоль той тропинки, которая, как оказалось, не заканчивалась у калитки, а поднималась дальше по холму.

Какое-то время вокруг было спокойно. Враг словно потерял отряд из вида. Левинс даже решил, что обманулся насчет Мелдериса – тот бы не пропустил мимо носа полтора десятка человек. Однако это затишье предательски изматывало почище боя: враг был рядом, мог напасть в любую секунду, с любой стороны, а угадать, где он, – невозможно. И еще очень хотелось пить.

Тропинка, покрытая местами ледяной коркой, перевалила холм и побежала вниз. Под горку идти было легче, бойцы прибавили шагу. У подножия холма выточился глубокий узкий овраг, на дне которого поблескивал бегущий ручей. Не сдержавшись, Андрей спрыгнул, опустился на колени и принялся пить, черпая талую воду горстью.

Неподалеку хлопнул глухой выстрел, затем второй, третий. По звуку – тяжелый восьмидесятимиллиметровый миномет. Гунтис сверху что-то крикнул, Левинс дернулся было вскочить на ноги, но нарастающий шипящий свист заставил его присесть, привалившись к склону оврага под выступ рваного края. Сверху одна за другой рвались мины, закидывая овраг землей. Потом ухнуло совсем близко, горячий воздух ударил Андрея в лицо, и через мгновенную оглушающую боль мир выключился, словно дернули рубильник.

Когда к Левинсу вернулись чувства, он удивился тишине. Не было слышно ни одного внешнего звука, как будто уши заполнились водой. Он разлепил веки, и в глаза посыпалась земля. Андрею удалось пошевелить пальцами, а затем и поднести руку к лицу. Стряхнув землю, Левинс смог осмотреться – было довольно темно, но верхушки деревьев различались: то ли вечерние сумерки, то ли утренние.

Он попробовал сесть. Получилось, хоть и не сразу. Скинул со спины мешок и кое-как, на четвереньках, выкарабкался из оврага, волоча за собой автомат. Подполз к ближайшему дереву, привалился спиной к стволу, пережидая головокружение и тошноту. Левинс попытался глубоко вдохнуть, но тут же сложился в долгом, выворачивающем наизнанку кашле, в конце которого его вырвало желчью. Сразу стало легче – боль в голове, конечно, никуда не делась, зато он начал различать звук: тонкий, сверлящий звон. Адрей отдышался и пополз назад в овраг – к воде.

На краю склона в темной бурой луже лежал Артур Краузе. Андрей позвал, потом перевернул тело на бок. Артур был мертв, даже успел окоченеть. Горло порвано осколком, а вместо лица – сплошное месиво. Левинс пошарил в его вещмешке – вдруг осталась еда. Увы, пусто. Осторожно, чтобы не испачкаться кровью, поискал за пазухой – тоже ничего. На руке товарища из-за отворота рукава стеганки блеснули часы. Вспомнил: тот как-то рассказывал, что они фамильные, с монограммой. С трудом расстегнул кожаный ремешок – пальцы еле слушались, – приложил к уху. Из-под стекла доносилось едва различимое тиканье. Без четверти восемь. Значит, все-таки вечер. Он сунул часы в нагрудный карман: сейчас они ему нужнее, выживет – передаст родным.

Андрея снова вырвало, зато теперь он смог встать на ноги. С высоты роста открылась безрадостная картина: он насчитал еще четверых, кроме Краузе – Урбанович, Цилинскис, Токарев, Мисанс… Эджуса Мисанса было особенно жалко. Левинсу он понравился с первой встречи в отряде. Они были чем-то похожи: оба молчаливые, сдержанные. Андрей не любил болтунов, они его раздражали, казались легкомысленными, а на Мисанса можно было положиться.

Левинс собрал по вещмешкам убитых съестное, наполнил водой флягу и устроился под сосной со срезанной верхушкой. Итак, до того как отряд накрыло минами, их оставалось тринадцать. Пятеро полегло здесь. Остальные – Андрей с трудом сосредоточился: семеро? да, семеро, он восьмой – или смогли прорваться, или в плену. В любом случае надо идти на север. Гунтис говорил Янке про отряд Почса, значит, можно попробовать добраться до них.

Какое-то время Андрей колебался: переждать ночь или отправляться прямо сейчас. Он попробовал рационально взвесить за и против, но в голове гудело. Тело, как ни странно, оказалось послушней сознания – стало быть, отправляться. Он встал, кое-как собрался: взял консервы, хлеб, воду, котелок, мешочек с крупой, махорка, боеприпасы; на поясе у Мисанса оказались две гранаты, их тоже взял – и побрел. Похоронить павших товарищей он все равно бы не смог.

Скоро совсем стемнело. Дальше идти наобум было не только опасно – просто глупо. Он мог ошибиться с направлением, да и устал настолько, что ему все сделалось безразлично. Сейчас бы свернуться калачиком и заснуть, а там хоть не просыпайся… На пути лежал вывороченный еловый ствол. Левинс не стал ни обходить, ни перелезать – скинув вещмешок, просто устроился поближе к корням, прижал автомат к груди, подтянул колени к подбородку и замер. Вскоре он перестал чувствовать ноги, занемела поясница. Андрей пошевелился, пытаясь размять тело и вдруг понял, что зверски замерз.

На его счастье, коробок в кармане штанов не размок, все двадцать толстых спичек подрывника, упакованных в парафиновую бумагу, остались сухими. Он надергал мха с кочки, отломал пару сухих веток и развел костерок. Устроил из еловых лап лежанку и свернул самокрутку. От тепла быстро разморило. Он задремал, но скоро проснулся от холода и сырости, снова разжег костер, снял сапоги, намотал сухие портянки, мокрые повесил сушиться. За ночь ему пришлось несколько раз разводить огонь, но зато удалось дотянуть до рассвета.

Провианта было довольно, поэтому Левинс разрешил себе не экономить. Вытащив нож, вскрыл банку и стал с лезвия есть тушенку, макая в жир куски отсыревшего хлеба. После еды появилась не только энергия, чтобы идти дальше, но и желание жить. Намерение заснуть и не проснуться теперь казалось недостойной слабостью. Андрей собрался и решительно двинулся в путь – надо было скорее добраться до Почса.

Однако не прошло и пары часов, как он вновь вымотался вчистую. Ломило спину и плечи, ныло простреленное бедро, слезящиеся от бессонницы глаза закрывались сами собой. Какое-то время, злясь на себя и свою усталость, он шел по инерции, но, когда на пути показалось озеро, позволил себе привал на берегу.

Андрей устроился в зарослях сухого камыша, над которыми нависало дерево. Корни отчасти были подмыты водой, и под ними образовалась ниша, где с трудом, но все же можно было поместиться человеку. Левинс забрался в это логово, оцарапавшись о сломанный корень, пристроил под ноги вещмешок и автомат. Какое-то время вертелся, приспосабливался, наконец нашел удобное положение. Теперь Андрей чувствовал себя в безопасности: ни со стороны, ни сверху его было не видно. Он не заметил, как задремал.

* * *

– Берег прочесать, господин штурмбаннфюрер? – отчетливо произнесли по-латышски.

– Не знаю, стоит ли задерживаться… Вряд ли здесь есть жидопартизанские свиньи. От них всегда столько шума и грязи, что не заметить невозможно.

Послышались нестройные угодливые смешки.

Этот низкий голос Левинс узнал сразу, ни с каким другим он не мог его спутать. Страх, вызванный внезапной опасностью, поглотила волна ненависти. Что фашисты делали у озера да еще в обществе своего начальника, Андрей не задумывался. Может, кого-то искали, а может, просто прогуливались на свежем воздухе. Какая разница? Очевидно было, что никакого нападения они не ожидают. Вдруг это судьба? Возможно, сейчас Андрею наконец удастся отомстить. Под прикрытием широкого ствола он смог бы изготовиться и успел дать очередь, а то и две. Правда, затем его непременно убьют. Тут уж без вариантов…

Левинс напряг и расслабил мышцы, пошевелил руками и пальцами ног. Тело не затекло, слушалось, но он не двинулся с места, даже наоборот – плотнее вжался в промоину и затаил дыхание. Все выходило до обидного не так, как он себе это представлял. После контузии он плохо соображал, но чувство самосохранения работало – ему не хотелось умирать. Никаких сомнений, что гадина Мелдерис сдохнет от его руки, у Андрея не было, но умереть, отмстив, – это казалось ему несправедливым. Враг должен сгинуть, а он остаться. Только так правильно.

Потянуло табачным дымом. На пригорке заговорили о каком-то унтере, чьи похождения привели к дурной болезни. Мелдерис решительно оборвал сальные шутки:

– Отставить болтовню! Валдис, спуститесь, осмотрите берег, раз уж пришли.

– Слушаюсь, господин штурмбаннфюрер!

Совсем рядом с Левинсом хрустнул сухой камыш, в просвете между корнями он увидел черный сапог.

«Оружие! Автомат уже не достать, – вспыхнула мысль. – Если сейчас шевельнусь – все, конец».

Андрей закрыл глаза. Звуки шагов замедлились, потом вовсе затихли.

«Воззри на наши бедствия, и заступись за нас, и спаси нас скорее ради Имени Своего, ибо могучий Спаситель Ты. Благословен Ты, Господи, Спаситель Израилев», – откуда в его голове – голове идейного коммуниста – взялись слова седьмого благословения? Однако это было единственное, чему в ней сейчас нашлось место. Слова повторялись снова и снова, отвлекая от страха и ожидания нависшей смерти.

– Все чисто, господин штурмбаннфюрер! – дозорный поднялся обратно на пригорок. – Здесь как будто с осени никого не было.

– Так-то уж с осени? – послышались глухие нестройные смешки. – Да ты, Валдис, жену свою в постели не разглядишь, не то что партизанский след!

– Отставить! – осадил подчиненных Мелдерис, но, помолчав, добавил: – Уверен, что жену Валдис точно не упустит. Она же у вас дама… выдающихся форм? Не так ли?

Что именно ответил Валдис, Андрей не узнал. Голоса удалялись от его лежбища, пока окончательно не растворились в лесной глубине.

Глава 13

– Да. – Не отрывая голову от подушки, Юра нашел телефон на ощупь, едва его не уронив.

– Юрий! Ты там что? Это Николай Иванович.

– Я узнал, – соврал Рюмин – он бы и маму сейчас не узнал. – Здравствуйте, Николай Иванович!

– Юра! Это серьезно. Соберись уже! Шуточки закончились! Сейчас в РОЛ из полиции безопасности приходили. Сотрудник. С удостоверением. По твою душу, между прочим. Опрашивал всех. И меня. Чем ты здесь у нас занимаешься, какие поручения выполняешь и в чем именно работа состоит.

– Угу…

– Что ты мычишь?! У тебя реальные проблемы! А рикошетом может и нам прилететь. Учти, мне этого не надо! Я за всю организацию отвечаю. За РОЛом и так присматривают с пристрастием.

– Николай Иванович, да не волнуйтесь вы так. – Юра надеялся, что голос его звучит твердо и уверенно. – Я понял. Учел. Все будет нормально, вот увидите.

– Нормально? Да с тобой ничего нормально не бывает! Я тебя предупредил. Все. Отбой.

Рюмин уронил телефон в складки одеяла: «Был же когда-то такой прекрасный обычай – казнить гонцов, приносивших плохие вести».

Он выбрался из постели и, совершив ритуал утренней гигиены, устроился завтракать.

Снова взял телефон. Заметил рядом с Лизиным ником зеленую точку, означавшую, что она в сети.

«Привет! Что делаешь?»

Конечно, это было не самое изысканное послание, которое можно написать девушке в мессенджере, но ничего другого он извлечь из себя не смог, как ни пытался. Сообщение висело не просмотренным всего минуту. Лиза прочитала и – о радость! – сразу же прилетел ответ:

«Привет! Ничего. Залипаю. Вчера было слишком много шотов. Шоты – зло!» За текстом последовала череда стикеров и мем со страдающим котиком. «Пиво с виски – зло хуже шотов! У меня голова сейчас как ламповый телевизор: гудит и картинка дергается». – «Бедный! В приличном обществе хоть отдыхал?» – «С Егорычем и Амиго. Они могут считаться приличным обществом?» – «Могут считаться даже тайным обществом. Вам всем пора в масоны». – «Невозможно. Амиго живет с парапланом, а Егорыча жена не отпустит».

Едва сообщение ушло, как ему снова позвонили. На сей раз Егорыч.

– Юрка, привет. Ну ты как после вчерашнего? Я до сих пор никакой.

– Привет! У меня уже сегодняшнее бьет ключом. Иваныч, гад, разбудил.

– Николай Иванович? Из РОЛа? Что хотел?

– В любви признаться. Шутка. К ним по моему поводу безы сегодня приходили, вот он и решил поделиться. Сказал, что я опасный тип и что меня серьезно взяли в разработку. Истерик.

– Что собираешься делать?

– Ничего. По ходу разберусь. Надеюсь, на этот раз обойдется без укладывания мордой в асфальт и без камеры. Но на всякий случай, думаю, всем от меня лучше пока подальше держаться. Мало ли что…

– Хорош херню нести! – Егорыч, похоже, обиделся.

– Ладно, расслабься. Считай, шутка… Давай я тебя попозже наберу. Работа…

– Хорошо.

Егорыча Рюмин скинул не потому, что на нем висело «срочное редакционное задание» – заданий как раз не было, а вот надежда попереписываться с Елизаветой была. Увы, она уже вышла из сети.

Юрий прямо в тапочках вышел на крыльцо, уселся на верхнюю ступеньку и закурил. С деревьев, выстроившихся перед соседским забором, то и дело шлепались на траву щекастые яблоки, некоторые подкатывались прямо к дорожке. Он не сдержался, поднял пару и сгрыз, умело обойдя червивый след.

На яблоки год снова выдался урожайный. Значит, отец поставит сидр. Рюмин много лет убеждал родителей переключиться с варенья и сока, из которых Юра давно вырос, на что-то более перспективное. И вот два года назад – свершилось. Батюшкин напиток пользовался в компании Рюмина бешеным успехом, потому что пился легче пива, забирал быстро и основательно и при этом практически не оставлял похмельный след.

Мысль о похмелье встретилась с мыслью о сидре, и Юра вернулся в дом, где нацедил себе полную чашку прошлогодней яблочной бражки. После чего вернулся на крыльцо, выпил и снова закурил. Грядущие проблемы приобрели в голове еще более туманные очертания. По поводу разборок со службой госбезопасности он не слишком беспокоился. Скорее, внимание властей Рюмину льстило, поскольку придавало его провинциальной журналистике благородный героический флер. С другой стороны, этот гордый фатализм никак не хотели разделять родители и друзья. Их волнение так или иначе передавалось и ему.

«Если будет совсем край – свалю. В конце концов, что я, вид на жительство в России не получу? Говорят, и с работой там нормально…. Предки успокоятся. И не обязательно в Москву. В Питер даже лучше…»

Почему лучше в Питер, было понятно. Там жила Она. А значит, перебравшись туда, можно было надеяться на что-то посерьезнее сетевого флирта.

Юра достал телефон, проверил мессенджеры, снова прошелся по Лизиным страницам: новых постов не прибавилось – видимо, все-таки придется идти работать. Рюмин решительно отправился в дом, уселся за компьютер и стал вяло просматривать правительственные сайты в поисках сколько-нибудь занимательного инфоповода. Сегодня было как-то особенно глухо. Юра собрался на кухню за очередной порцией кофе, когда снова позвонил Егорыч.

– Я ведь чего звонил… Совсем забыл спросить: тебе про Левинса еще актуально?

– Про Левинса? Ну да… А что?

– Контакт есть. Я подумал: раз он еврей, то Герштейн точно про него должен знать. Илья Борисович, во-первых, заведует архивом местной еврейской общины, а во-вторых – идейный. Про притеснения и гонения – точно к нему. Если он чего-то не знает из героического еврейского прошлого, значит, этого просто не было.

– Дружище, тебе Герштейн конкретно должен за пиар. Или уже проплачено?

Егорыч сердито засопел.

– Так я не понял: тебе информация нужна или нет? Я не навязываюсь. Помочь хотел.

– Ладно тебе… Нужна конечно.

– Тогда контакт скину.

Егорыч отключился не попрощавшись. Он, конечно, не злопамятный – к вечеру или простит, или забудет, – но все равно неприятно.

Рюмин погуглил. Герштейн, если, конечно, это был тот самый Герштейн, действительно оказался специалистом с именем: краевед, историк, автор «Знаменитых евреев Даугавпилса и Латгалии». Юра припомнил, что был на презентации этой книги и даже вроде что-то написал по ее поводу. В припадке озарения он довольно быстро нашел ее у себя на полке, титульный лист украшал автограф: «Юрию Рюмину от автора с пожеланием творческих успехов». Наскоро пролистав увесистый том, Юра пообещал себе когда-нибудь обязательно его прочитать, но не сейчас. Сейчас хотелось действовать на больших скоростях.

– Илья Борисович? Здравствуйте! Меня зовут Юрий Рюмин. Я журналист. Мы встречались на презентации вашей книги, но, скорее всего, вы меня не запомнили. Вам удобно сейчас разговаривать? – Юра привычно – скороговоркой – выпалил вступительную речь.

Похоже, Герштейн не все расслышал, по крайней мере, отвечал он без намека на любезность.

– Слушаю.

Рюмин ослабил напор и перешел на доверительно-интимный регистр:

– Илья Борисович, я готовлю журналистское расследование. Пишу статью про нашего земляка Андрея Левинса. Насколько я знаю, он был партизаном во Вторую мировую. А до того как попал в отряд – узником гетто. Здесь, в Даугавпилсе. Понимаю, что тема у нас непопулярная, но уверен: об этом надо говорить. – Он включил регистр чеканной торжественности: – В нашей стране на трагедию холокоста принято закрывать глаза. Именно поэтому истории латышских евреев должны становиться, уж простите за штамп, достоянием общественности. Вы согласны?

Юра умолк, ожидая ответа. Герштейн безмолвствовал.

– Илья Борисович? Так вы согласны?

– Я? Простите, подумал, что вопрос был риторический. Ну очевидно. Да.

Рюмин поморщился: он ожидал от собеседника большего энтузиазма.

– Вы самый уважаемый, я бы даже сказал главный, эксперт по евреям Даугавпилса. Мне бы очень хотелось надеяться на вашу консультацию или даже информационную помощь, если это, конечно, возможно. Я говорил о Левинсе с Брониславом Давидовичем Фишманом. Он посоветовал обратиться к вам, – для убедительности приврал Рюмин. – Сказал, что вы все знаете о евреях Латвии, а если чего не знаете, то этого и не было.

Юра замолчал, уступая Герштейну место для вежливого смешка. Зря. В разговоре просто образовалась очередная дырка.

– Илья Борисович, так вы поможете? – напомнил о себе Рюмин.

– М-м-м… Видите ли, Юрий, не знаю, как вас по отчеству…

– Викторович. Но можно и без отчества.

– Юрий Викторович, я, конечно, польщен, что вы ко мне обратились… и что Бронислав Давидович обо мне вспомнил. Но у меня сейчас весьма плотный график… Выставка на носу. Очень много дел. Очень. Я в синагоге с утра до вечера. Времени на встречи вообще нет.

– Так, может, я к вам в синагогу подъеду?

– Ну хорошо, – сдался Герштейн. – Давайте завтра часам к одиннадцати.

* * *

В синагоге Юра раньше никогда не бывал. Мимо проходил часто, но даже за забор не заглядывал – поэтому вход нашел не сразу. Сначала завернул с улицы Циетокшня, безуспешно постучал в закрытую дверь, обогнул здание, поднялся по ветхой на вид лестнице, которая вела сразу на второй этаж и оканчивалась деревянным крыльцом. Там – о чудо – оказалось не заперто. Рюмин замер и прислушался. Изнутри доносилось какое-то грохотание и голоса.

– Илья Борисович! Я пришел. Илья Борисович?

Второй раз он крикнул довольно громко, но, против ожидания, снова не получил ответа. Наоборот, стихли даже те признаки жизни, которые только что долетали до Юры.

«Какая-то хрень!» – подумал он, но вошел внутрь.

Одна из дверей в коридоре, по которому шел Рюмин, оказалась распахнутой. За ней открывалось длинное помещение, по виду – выставочный зал: много окон, справа и слева – затянутые серой холстиной стенды. Недалеко от входа белел покрытый скатертью прямоугольник стола, у которого нелепо замерли три человека: пожилой сидел на стуле, а двое других привалились к нему с обеих сторон, сопя и таращась на дверь, причем один зажимал сидящему рот. Сцена выглядела неправдоподобно, даже комично, поэтому Юра хоть и угадал в жертве Герштейна, но не сразу сообразил, что происходит.

– Вы чего, мужики? Офонарели?! – наконец выдавил из себя Рюмин, надеясь, что производит впечатление человека, следом за которым идет вся полиция Даугавпилса. – Руки убрали! Живо!

«Мужиками» он зря их назвал. Эти двое балбесов на вид были немного помладше Юры, хотя вполне крепкие на вид.

– Krievu cūka[21]! – просипел в ответ правый, но Герштейна отпустил. – Ejiet nahuj!

«Послал, понятно, на языке оккупантов», – злорадно подумал Рюмин. Страх улетучился. Парни сами выглядели растерянными, даже напуганными. Он сделал несколько шагов вперед, заметил молоток, лежавший на подоконнике рядом с россыпью гвоздиков, метнулся к нему, схватил и почувствовал себя Тором.

– Лабусы тупые! Вы что здесь делаете? А? Обрезание забыли сделать?

Второй дурень отшатнулся от Герштейна, сделал пару нетвердых шагов в Юрином направлении, но вдруг остановился, уцепившись за край стола.

«Да он же бухой в слюни!» – Рюмин только теперь ощутил запах перегара, исходивший от «гансов». Если что, он, скорее всего, запросто отмашется – вряд ли эти двое сейчас способны нормально драться.

– Ну что, козлы, допрыгались? Убивать вас буду! – Юра грозно взмахнул молотком.

– Runā latviski, nolādēts okupants[22]! – неуверенно потребовал один из них.

Второй шумно дышал, глядя на дверь – вероятно, хотел свалить, но сомневался в своей способности промчаться мимо Юры, не попав под молоток.

– По-латвийски? Ты мне щас, сука, гимн России будешь петь!

Рюмин, покрепче перехватив слесарное орудие, сделал угрожающий выпад. Этого оказалось достаточно, чтобы парни рванули прочь. Разговорчивый выскочил первым. Другой, пробегая мимо, довольно ощутимо впечатал Юре локтем. Чтобы не оставаться в долгу, Рюмин заслал ему пендель и еще несколько пинков прибавил на лестнице, ускорив таким образом изгнание лабусов из синагоги. Сам спустился следом и некоторое время с удовлетворением наблюдал, как враги, матерясь, позорно оставляют поле боя.

– Я вас запомнил, придурки! Встречу еще раз – поломаю! По большой дуге обходите! – проорал Рюмин вдогонку. – Зиргьюгалви! Ругаться на своем научитесь!

Он поднялся обратно, вогнал пластинку засова в дверной косяк и только после этого почувствовал запоздалый прилив страха: сердце заколотилось, захотелось немедленно очутиться дома перед полным холодильником пива. Тем не менее Рюмин заставил себя вернуться в выставочный зал.

Герштейн складывал на стол разбросанные на полу фотографии. Когда Юра скрипнул дверью, беднягу передернуло.

– Илья Борисович! Это я, Рюмин. Все хорошо. Они убежали. Вы как? Целы?

– Я в порядке. Они меня не били. На стул только… Я видел, что они пьяные, но побоялся сопротивляться… Юра, вы полицию вызвали?

– Честно говоря, нет. Я сразу сюда… Подумал, вдруг они вас…

– Ладно. Я сейчас сам… Вы их хорошо рассмотрели? Сможете опознать?.. Вряд ли, конечно, как-то накажут. Ничего же не украли… Вы их били там, на лестнице? Я слышал шум.

– Да какое там! Пару раз наподдал, чтобы шевелились быстрее.

– Так… Давайте-ка я чаю сделаю. Или, может, выпить? У меня где-то коньяк здесь… В конце концов, я цел, вы целы, ничего не пропало. А эти хулиганы и так получили. Обойдемся без полиции.

– Как скажете… У меня, Илья Борисович, есть хороший знакомый – одноклассник брата, он участковый у нас в Гайке. Правильный человек, адекватный. Я ему расскажу. Не под протокол. Так лучше всего будет.

Герштейн кивнул, шаркая, прошелся до шкафчика, достал бутылку, стаканчики и блюдце с печеньем. Молча выпили, потом сразу еще.

– Не знаю, как вас благодарить, Юра… Вы вели себя как герой.

– Перестаньте, Илья Борисович. Тоже – геройство: выгнать двух пьяных лабусов, – скромничал Рюмин, согретый изнутри коньяком и славой. – Они сами обделаются, когда протрезвеют. А чего они хотели?

– Да я, честно говоря, не понял. Вроде денег… А может, и не денег… Там с дикцией было не очень. К тому же по-латышски… Думаю, они сами не понимали, что им надо. Из бара выставили, вот на пьяные подвиги и потянуло. Буквально за несколько минут до вас ввалились… Глупо получилось. Я специально дверь открытой оставил – вас ждал. А то, если молотком стучать, звонка не слышно.

– Илья Борисович, может, вам поехать домой? Я провожу, если что.

– Какое домой? Еще немного посидим, и я – работать. Тут с выставкой столько всего… Как говорится, начать и кончить.

Он махнул рукой в сторону стендов с пришпиленными фотографиями.

«Вот это нервы! Как будто ничего и не случилось…» – подумал Юрий.

Он не слишком хорошо запомнил их предыдущую встречу, но сейчас Герштейн выглядел так: лицо, особенно щеки и нос, сползло вниз, почти к самым лацканам пиджака, который, в свою очередь, казался на пару размеров больше помещенного в него туловища, а седые богемные кудри были редки и довольно неряшливы. Смотреть на него вблизи было неприятно, однако при этом Рюмин чувствовал к старику какую-то почти родственную жалость.

– А что за выставка? – вернулся он в разговор.

– «Знаменитые евреи Даугавпилса».

– Я знаю троих: художника Марка Ротко, «короля танго» Оскара Строка и клоуна Коко…

Герштейн неодобрительно помотал головой:

– Не удивлен. Вы еще эрудит – обычно называют одного Ротко. Однако я нашел больше ста известных евреев, связанных с Латгалией. Допускаю, что есть и другие. И знаете, что это за люди? Писатели, художники, музыканты, кинематографисты, философы, врачи. Есть даже руководители спецслужб! Ну-ка, пойдемте со мной.

Герштейн выскочил из-за стола и помчался к дальним стендам – куда только делась его шаркающая походка! Пришлось Юре вставать и идти следом.

– Вот. Пожалуйста. Стенфорд Кейд. Британский хирург. Первый в мире совместил при лечении рака операцию и лучевую терапию. Так вот он – бывший даугавпилчанин Сема Кадинский, сын ювелира. Перед Первой мировой уехал учиться медицине в Бельгию, оттуда попал в Англию, в школу при Вестминстерском госпитале. Там и работал. А во Вторую мировую, между прочим, записался в добровольческий резерв королевских ВВС. Удостоился звания вице-маршала! Представьте, он, когда оперировал английских летчиков, заметил, что некоторых ран можно избежать, если кое-что исправить внутри кабины истребителя. Даже придумал как. Поразительный человек! И наш с вами земляк.

Герштейн всплеснул руками и стал похож на счастливого богомола, если, конечно, допустить, что богомол бывает счастлив.

– Илья Борисович, а это кто? Подписано: Илья Эренбург. Я не так давно статью о нем писал… Разве он имеет отношение к Даугавпилсу?

– Имеет! Еще какое! – Герштейн как будто даже рассердился. Видимо, причисление Эренбурга к лику знаменитых евреев Даугавпилса кто-то уже подвергал сомнению. – И то, что он не жил здесь или родился в другом месте, не существенно! Илья Григорьевич дважды, в пятьдесят четвертом и пятьдесят восьмом, выдвигался от нашего города в депутаты Верховного Совета СССР. И сделал для Даугавпилса очень много. При этом ответственно подходил к депутатским обязанностям – не то что некоторые. Заботился о городе. В Москве к нему прислушивались. При нем наш пединститут получил новое здание. Плохие дороги – пожалуйста, извольте радоваться: ремонт. Не хватало жилья – выбивал строительные квоты. У него в книге «Люди, годы, жизнь» есть про это целая глава. И еще для него было важно, что Даугавпилс – город с богатыми еврейскими традициями. Это в советское-то время! Я был маленьким совсем, но помню, как он выступал в Народном доме. Дед тогда сказал родителям: «Вам обязательно надо пойти. Это большой человек». И мы пошли. Зал был забит под завязку, но никакой давки. Очень торжественно. Много позже я нашел в архивах номер газеты «Красное знамя» с фоторепортажем с той встречи. Здесь на стенде есть ксерокс. Смотрите, Юра. Вот, в первом ряду, этот мальчик – я. Дальше папа, мама, наши соседи. Качество не очень, но даже так видно, что внимательно слушают…

Рюмин кивнул: «Понятно теперь, почему Эренбург здесь – это, как говорится, личное».

– А это Давид Виленц – генеральный прокурор штата Нью-Джерси. Вывезен родителями из Двинска в 1895-м в годовалом возрасте. Расследовал громкое дело о похищении и убийстве ребенка знаменитого летчика Чарльза Линдберга. Убийцу нашли и казнили на электрическом стуле.

– Очень интересно, – согласился Рюмин, приваливаясь боком к стеклянной витрине без экспонатов – после коньяка его начало клонить в сон.

– А вот, к примеру, про спецслужбы. – Герштейн уже активно жестикулировал у другого стенда.

– Просто поразительно, – сказал Рюмин сквозь зевок, снова пытаясь нащупать плечом какой-нибудь подходящий упор.

– Это Иссер Харэль, единственный в истории Израиля глава всех спецслужб, один из создателей «Моссада» и вообще второе лицо в государстве. Он хоть и родился в Витебске, но с пяти лет жил в Даугавпилсе, тогда еще Двинске, куда его семья переехала после революции и конфискации немалого имущества. Здесь мальчик Изя Гальперин учился в еврейской школе, собирался стать агрономом. Даже успел поработать на ферме под Ригой. В двадцать девятом, после погрома в Хевроне, он с товарищами решил уехать на землю праотцов. Тогда евреев особенно призывали в Палестину. Харэль проявил себя еще по дороге: сумел провезти через британскую таможню пистолет в буханке хлеба. Сначала жил, как все, в кибуце, там вступил в отряд самообороны. Потом окончил спецшколу для диверсантов. Всю жизнь посвятил спецслужбам. Выслеживал беглых нацистов по всему миру. В шестидесятом году лично возглавлял операцию по поимке убийцы евреев Адольфа Эйхмана. А еще он литератор, автор дюжины книг… И про самого Харэля несколько написано. Не судьба, а шпионский роман!

Юра на секунду потерял равновесие и задел стенд. Герштейн бросил на него строгий взгляд:

– Все в порядке?

– Да-да, Илья Борисович. Все хорошо. Очень интересно, – энергично закивал Рюмин, окончательно проснувшись. – Уникальный материал…

– Ладно. Давайте-ка прервемся на еще чаю, – снизошел он к Юриной слабости.

Они вернулись за стол и добили остатки коньяка.

– Эта выставка, конечно, запоздала. Ее бы пару лет назад… – Герштейн скорбно вздохнул, глядя в пустой стаканчик. – Сейчас уже накоплено столько нового материала… У меня недавно вышла книга. О холокосте в Латвии. Много лет собирал. Воспоминания очевидцев. Через что этим людям пришлось пройти – немыслимо. Но об этом у нас не принято говорить. Никогда было не принято. И при СССР молчали, и в свободной независимой Латвии это никому не интересно. Видимо, мешает европейскому процветанию.

Он сердито хмыкнул и замолчал.

– Уверен, если говорить об этом, все изменится. – Уверенности, однако, в голосе Рюмина не было. – В свое время я делал статью про Саласпилс. Изучал материалы, читал мемуары выживших. Даже то, что есть в открытом доступе, – страшнее любых ужасов. Мне даже кажется, что мир уже изменился – такое никогда больше не может произойти. Но конечно, если мы будем знать и помнить.

– Очень наивно. Особенно после сегодняшнего происшествия. Дело даже не в том, что люди готовы ненавидеть тех, кто чем-нибудь от них отличается. Люди легко превращаются в чудовищ – расчеловечиваются, как только появляется возможность. Особенно если это безнаказанно… Вот в чем ужас. Представьте: жили себе соседи… Вы же знаете своих соседей? Так? С кем-то из ровесников наверняка в детстве играли? А теперь представьте, что Имант, с которым вы куличики из песка строили, приходит к вам в дом крушить и грабить. Посреди белого дня. Потому что вышел указ, по которому за человека вас больше не считают. Ну, например, потому, что у вас волосы прямые. Все, у кого вьются, – люди, а у кого прямые – нет. Можно с вами, прямоволосыми, поступать как угодно, и за это ничего не будет… Восемьдесят лет назад так и случилось. То есть жили себе бок о бок: работали, торговали, сплетничали, мирились, а потом пришла какая-то другая власть и сказала: «Можно!» И сразу нашлись те, кто лично захотел убивать соседей и присваивать их имущество. Те же, кто поленивее, – большинство – за этим наблюдали. Спокойно и равнодушно. Так что изменилось-то?! Сейчас разреши – все вернется. И убивать пойдут. Вы же комментарии в сетях читаете? Вот! Мне иногда кажется, что сейчас ненависти даже больше, чем в сороковых…

– Не все же такие! Вот волонтеры… Я лично знаю тех, кто ходит ветеранам нашим помогать. Сами понимаете, выгоды в этом никакой. Наоборот… Я, конечно, не сравниваю, но и при нацистах были люди, которые у себя еврейские семьи прятали… партизан тоже.

Герштейн как-то печально кивнул, а Юра вдруг вспомнил, зачем пришел.

– Илья Борисович, к еврейско-партизанской теме: я, когда звонил, у вас про Андрея Левинса спрашивал. Может, у вас что-то есть про него? Или какие-нибудь источники посоветуете? Я был бы очень благодарен…

– Да. Хорошо, что напомнили. А то зря бы таскал… Сейчас.

Он поднялся со стула, но остался стоять, опершись на стол.

– Илья Борисович, вам плохо? – встревожился Рюмин.

– Ерунда. Просто встал резко. Ну и утро в целом выдалось несколько… м-м-м… тревожным. Уже прошло. – Он оттолкнулся от стола, ушел куда-то за стенд, вернулся с тертым дипломатом, аккуратно щелкнул замочками и достал толстую голубую книгу: – Я что вспомнил? Я вашим Левинсом тоже в свое время заинтересовался. Он был в списке выживших в даугавпилсском гетто. Лично я с ним не встречался, конечно. Он эмигрировал в Израиль где-то году в сорок шестом или сорок седьмом… Если ничего не путаю, ему помогал сам Авром Зельцерман… Вот!

Герштейн распластал книгу, перегнув по корешку, чтобы случайно не закрылась, и протянул Рюмину. Сверху на странице располагалась фотография, а ниже – небольшая биографическая справка. Юра вгляделся в снимок: изображение невзрачное – черты лица терялись. Может, полиграфия подвела, может, изначальное фото было не очень: человек средних лет, без лысины, усов, бороды – ничего, за что мог бы зацепиться взгляд как за характерную черту. Рюмин пробежал глазами статью: «Андрей (Элиэзер) Левинс… Годы жизни… Родился в Даугавпилсе… Из религиозной семьи… Отец владел лавкой, мать портниха… погибли в железнодорожной катастрофе… До четырнадцати лет учился в хедере… После смерти родителей находился на попечении дяди. В шестнадцать сбежал от приемных родителей…»

Текст был скучный, без подробностей.

– Илья Борисович, а больше ничего нет? Только эта статья?

– Ну кое-что я могу добавить. Хотя, честно говоря, немного. Все, кто его знал, были сильно меня старше, и, когда я начал собирать материал, почти все уже умерли. Да и говорили о нем как-то неохотно.

– А почему?

– Думаю, Левинс в диаспоре считался «блудным сыном», которого как бы и простили, но осадочек остался. Мы, евреи, и сейчас народ… м-м-м… скажем, внимательный к традициям. И религиозный. Точнее, генетически религиозный. Даже в гетто евреи молились в миньяне и трубили в шофар на Рош а-Шана. А представляете, насколько была консервативна община перед войной? Левинс в четырнадцать остался сиротой. Не самый простой возраст. А его дядю вспоминали, как человека жесткого, вспыльчивого, хоть и весьма набожного. Неизвестно, что произошло, но Левинс в приемной семье и двух лет не прожил – подался к коммунистам. Вообще порвал все связи с общиной. Даже имя сменил. Поступил в местный институт, женился на латгалке.

– Но он же в конечном итоге уехал в Израиль? Разве это не сделало его «правильным»? И потом, неужели он был единственным на весь Даугавпилс евреем, кто взял другое имя?

– Конечно не единственным, – пожал плечами Герштейн. – Коммунисты предлагали строить «новый мир», кто бы не повелся? Особенно молодежь. Сами подумайте: светлое коммунистическое будущее или галутные традиции? Вы бы что выбрали?

– Думаю, новый мир, – кивнул Рюмин, чтобы не дать Герштейну пуститься в общие рассуждения о временах и нравах. – Но все равно не понимаю, зачем Левинсу было становиться Андреем?

– Во-первых, тогда имена меняли многие. А что вы хотите? Новый мир – новые правила. Вот, например, настоящее имя моей мамы – Хана-Шейна, но все звали ее Женя. И в паспорте – советском, конечно – записали как Евгению. Ее сестра Гинда стала Инной. Другая моя тетка – Симха. Что, кстати, значит «радость». Как, думаете, ее называли?

– Сима?

– Естественно! Когда-то давно я работал с девушкой по имени Блюма. Все ее называли Любой. И сама она так представлялась. Мой школьный приятель Залман – Соломон – попросил у паспортистки записать его Зиновием. Еще один знакомый: его еврейское имя было Перец, а в паспорте – Петр. Я его очень понимаю. У Переца Менделеевича было значительно меньше шансов поступить в советский вуз, чем у Петра Максимовича. И так многие. Проще было жить. Элья становился Ильей, Арон – Аркадием, Нахум – Анатолием… Впрочем, Левинс, я считаю, поменял имя не ради удобства. С его стороны это была декларация. Он отрекся от «старого мира» и отряхнул его прах со своих ног, порвав с еврейской общиной. Обратите внимание, обычно люди подбирали «советское» имя созвучным еврейскому, но не в этом случае. Левинса при рождении назвали Элиэзер – по-русски было бы Лазарь. Имя Андрей тут вообще ни коим образом: ни по смыслу, ни на слух… Думаю, что я прав, потому что своим первым именем Элиэзер он больше в жизни никогда не пользовался. Насколько знаю, даже когда переехал в страну Израиля.

– А то, что он женился не на еврейке? Разве так можно было? – уточнил Рюмин.

– Ну если очень хочется, то можно, – улыбнулся Герштейн. – И, как я понимаю, он не очень-то и спрашивал. Кроме того, тот брак был недолгим. Его жена оказалась вместе с ним в гетто, причем, судя по всему, добровольно. Там и погибла. А во второй раз Левинс женился через много лет, уже в Израиле – на еврейке. Кстати, с его второй женой Сарой Левинс я даже встречался в Тель-Авиве. Четыре года назад на форуме «Трагедия евреев Балтии в годы войны»… Очень возможно, что она еще жива. Она была много младше своего мужа.

Юрий взволнованно сморгнул: повеяло сенсацией, эксклюзивом и прочими журналистскими удачами, за которыми следуют международные премии или, на крайний случай, «Янтарное перо».

– А у вас сохранились контактные данные этой Сары Левинс? телефон? имейл? может, страница в Фейсбуке? Что угодно… – с замиранием сердца спросил Рюмин.

– Не уверен. Надо порыться в почте. Кажется, я ей что-то отправлял… В любом случае она свой адрес мне записала на какой-то бумажке. Где-то дома валяется… Но эта дама вполне может быть в сетях. Она показалась мне очень активной. В возрасте, конечно. К восьмидесяти, но выглядит превосходно… Память в полном порядке. С докладом выступала… Ничего конкретного: больше про ужасы гетто, но говорила без бумажки. Я потом увидел ее на фуршете, хотел поспрашивать о Левинсе, но как-то не получилось… Контактами обменялись…

Голос Герштейна от фразы к фразе становился все тише, речь расползалась, как мокрая салфетка.

– Илья Борисович, – Рюмин решительно прервал наползающее оцепенение, – я сейчас отвезу вас домой. Выставка никуда не денется, а вы, вон, еле сидите. Можете сколько угодно говорить, что вы в порядке, но я же вижу. Конечно, после такого стресса… В общем, я заказываю такси, и не спорьте. Какой у вас адрес?

Юре показалось, что старик посмотрел на него с благодарностью. В любом случае спорить не стал:

– Мне в Межциемс. Магоню, двенадцать.

Рюмин заказал машину и помог Герштейну спуститься.

– Илья Борисыч, а дома вас кто-нибудь встретит? – спросил он через окошко, предварительно бережно упаковав историка в такси. – Хотите, я с вами прокачусь?

– Все в порядке, Юра. Спасибо вам. Жена должна быть… Но я уверен, ей знать не надо. Она слишком впечатлительная… И вообще, лучше будет никому ничего не говорить. Можете, конечно, рассказать вашему полицейскому приятелю, но больше, пожалуйста, никому. Все это скорее глупо, чем опасно. Не хочу выглядеть посмешищем.

– Но, Илья Борисович! Это же неправильно! Какой-то ложный стыд. Вы что, их боитесь?!

– Я никого не боюсь, Юра. Просто не нужен мне этот ваш черный пиар. Я историк и писатель, а не жертва хулиганов. Тем более никто не пострадал. В общем, не хочу.

– Как скажете, – пожал плечами Рюмин. – Можно я хоть позвоню вечером, узнаю, как вы?

– Конечно! Вас я теперь всегда буду рад слышать. – Герштейн накрыл рукой Юрины пальцы, которыми тот опирался на приспущенное стекло. – Контакт Сары Левинс я обязательно найду. Сегодня же. А вы молодец.

– Ну вы и сами молодец, – заулыбался Рюмин, крайне польщенный.

Он дождался, пока такси завернет за угол, после чего с криком «ес-с!» энергично согнул руку в локте, благо случайных прохожих в поле зрения не оказалось. День удался: нашел эксклюзив, спас одного из самых уважаемых людей в Даугавпилсе и сам заслужил его уважение… Едва касаясь ногами асфальта, Юра понесся в «Клондайку» – отпраздновать.

Глава 14

Дед хлебал из блюдца горячий травяной настой, который держал вместо чая: хлюпал, причмокивал, кряхтел. Андрей отсиживался у него уже третью неделю и, с одной стороны, привык к стариковским манерам, а с другой – все равно раздражался. Он отвернулся и уставился в засаленное окошко. Конечно, дело было не в дедовых привычках, а в том, что с той поры, как Леонтий подобрал его, контуженного, около лесного озера, Левинс пребывал в напряженном нервном раздумье. Как крючок в рыбьей губе, в голове его застряла мысль: все, что случилось, – не удачное стечение обстоятельств, а проявление каких-то высших замыслов о нем. Андрей запрещал себе слово «Бог», однако уже не был до конца уверен в причине: потому ли, что большевик и марксист, или потому, что еврей, а евреям не положено называть Его Имя.

Почему именно он оказался «счастливчиком»? Может, для него приготовлено особое назначение? Вот тот же дед Леонтий – разве случайно именно он оказался в лесу, когда Левинс брел, словно лось, по мартовскому бурелому? Зачем староверу, который всю жизнь старался держаться подальше от любой власти, рисковать собой, чтобы помочь еврею, коммунисту и партизану? Однажды Андрей прямо спросил его об этом. И получил в ответ притчу о добром самаритянине с финальной отповедью:

– Господь тебя на мой путь приспособил! Господь! Я тебя приютил, хворого и голодного, вылечил, накормил – считай, самому Исусу Христу займовал. Глядишь, ангелу-хранителю моему будет чем на Страшном суде за меня заступить. А ты, бестолковый, спрашиваешь, почему да зачем.

Для старика все было предопределено, все подчинено высшей воле. Так, может, и смысл жизни Левинса куда глубже, чем просто убивать и быть убитым, как миллионы других евреев и неевреев? Может, он не горсть глины на строительстве мирового коммунизма, а сын Израилев, плоть своего народа, и там его истинный долг?..

От раздумий становилось тревожно, внутри все мялось и комкалось, было невозможно сосредоточиться на ближайшей задаче. Он, конечно, знал, что как большевик должен держаться научного атеизма, и строго запрещал себе мистические мысли, но они сами настигали его в самые неожиданные моменты.

Ко всему Андрей чувствовал, что уже загостился, – пора возвращаться в отряд. Свой ли искать, к чужому ли прибиться – тут как сложится. Да и старика-спасителя подставлять негоже. Однако он день за днем откладывал уход, и за эту нерешительность бранил себя нещадно.

Чтобы не выплескивать дурное наружу, Левинс большей частью помалкивал. Только старику бессловесность гостя была не в тягость: все, что Андрей намалчивал, тот наговаривал.

– Так вот я ж Галине-то: кто так садит?! А она?! Знай тырчет в гряду без разбору. И что? Да вдвое меньше обычного урожай-то. А почему так? Потому что старших не слушают! Теперь все бабы ученые, куда там! Только как были дурами, дуры и осталась. Сейчас, как мужья воюют, поучить стало некому, вот спесь и растет…

Историю про племянницу Галину Левинс слышал раз в десятый. Заметив просвет в повествовании, он согласно кивнул и продолжил смотреть в окно: первое солнце умывало двор, и сквозь яблоневые ветки небесные лоскутки сияли такой насыщенной синевой, что хотелось впитать ее памятью, как диковину.

– Слава богу, вот и новый день наступил. – Леонтий торжественно широко перекрестился двоеперстием на стоявшую на божнице икону Спаса «Ярое Око».

Он не то чтобы таким образом боролся с Андреевым атеизмом, скорее считал безбожие очередным своеволием молодых – вроде огородничества спесивой племянницы, – потому не упускал случая напомнить: кто хозяин, того и правила.

День намечался погожий и теплый, воздух над ближним холмом, казалось, уже словно бы рябил над прогретой землей. До Левинса не сразу дошло, что это значит, а когда дошло, сердце мгновенно застучало в висках – это шинели, винтовки…

Он вскочил:

– Полицаи! Близко совсем!

Леонтий был по старости слеповат, но разглядел уже и он.

– Давай в картофельную яму! – ухватился он за кольцо погреба.

– Нет! Там в первую очередь станут смотреть! Лучше я на чердак. Под крышей сховаюсь.

Странно, почему Андрея понесло наверх. Когда Леонтий раньше пристраивал его на случай беды, то всегда – в погреб, а сейчас как почувствовал: нельзя туда.

– Ты самогон прибери… И чашку вторую.

Левинс взлетел по деревянной лесенке. Наверху у Леонтия было зажиточно: не просто деревенский чердак с рухлядью, а оборудована комнатка, где Андрей и ночевал. Между стенами и крытой соломой крышей хозяин хранил всякий хлам. Дверца в тот простенок была незаметная, даже без наружной щеколды: если не знаешь – в жизни не найдешь. Левинс с трудом протиснулся в проем – петли проржавели и проход открывался хорошо если в половину, – прополз вперед на четвереньках и замер, вслушиваясь.

Он услышал, как колотят в дверь: «Открывай, старая сволочь!» Потом раздался грохот – похоже, разбрасывали домашнюю утварь, двигали лавки. До Левинса доносилась брань полицаев и голос бедняги Леонтия: «Что ищете?! Скажите! Я сам отдам!»

– Отдашь, отдашь… Говорят, гость у тебя завелся. Нам бы с ним познакомиться.

– Один я. От каких прибытков гостей-то принимать? Сами посмотрите!

Опять зашумели. Один из пришедших поднялся на чердак, потоптался взад-вперед, но, по всему, не заметил ни следов пребывания Андрея, ни дверцы, за которой он хоронился:

– Чисто здесь!

Крутая лестница заскрипела под тяжелой поступью, и Левинс перевел дыхание: ему снова повезло. Теперь следовало дождаться, когда эти крысы пороются в остальных углах и уберутся восвояси. Кроме того, ему стало лучше слышно, что происходит в горнице: фашист опустить за собой крышку чердачного лаза не потрудился.

– Значит, говоришь, один живешь… И бандитов у себя не прячешь… А вот люди донесли, что якшаешься с большевистской нечистью. Я смотрю, иконы у тебя тут… Веришь в Бога-то?

– Как не верить, господин офицер! Старой веры мы испокон.

– Вот как? Ну так клянись Богом, что не прятал! – голос офицера срывался на крик. – На иконах своих клянись!

У Андрея замерло сердце: соврет старик или в религиозном дурмане сдаст их обоих?

– Нельзя нам. Сказано: «Не клянись».

Прозвучало тихо и зло. «Не сдаст, – выдохнул Левинс. – Молодец, дед!»

– Нельзя, значит… А вот так?

Удар, стон, потом снова удар.

– Пошто бьете?! – донесся жалобный голос Леонтия. – Если б я кого скрывал, господа нашли бы. Большевики же не духи бесплотные!

– Мы найдем, не сомневайся! Только и тебя тогда придется… За пособничество. Неужели жить не хочется?.. Что на погреб-то косишься? Может, не заметили чего?!

– Нечего замечать! Картошка там у меня, бочка с огурцами, брусника моченая. Вот и все богатства.

Клацнуло железо, потом что-то глухо шлепнулось и заскрипели деревянные ступени. Похоже, полезли в погреб.

– А это что? Никак самогон?! Картошка-брусника, а про самогон, значит, молчал?

Засмеялись.

– Нехорошо… Знаешь же, что гнать самогон запрещено. Приторговываешь?

– Так ить для себя держу, не для прибытку. Кто ж станет добро продавать, когда самому надоть? Ежели кости ломит или брюхом маешься – лучшее лекарство. Да вы сами попробуйте! Не самогон – слеза!

– Можно и попробовать, раз угощаешь. Доставай закуску, хозяин.

Судя по шуму, пришедшие расположились выпивать и закусывать. Время для Левинса растянулось, как тугая резинка, и он словно бы силой воли удерживал его, чтобы не вырвалось. Любая мелочь – и схлопнется.

Застолье тянулось. Гостей от самогона потянуло на разговоры.

– Мы, когда бандитов ловим, не сразу их к стенке. Не сразу, значит… Сначала порасспрашиваем: кто кормил, кто прятал. Думаешь, молчат? Все-все выкладывают. Мать родную – и ту с потрохами… Есть у нас методы. От них и языки развязываются, и память становится лучше не бывает. Пойми, дед, только идиоты с бандитами путаются. Ты ж не первый год живешь – соображать должен. Нам про тебя рассказали – значит, на подозрении. Сам ведь не коммунист… Иконы вон… Неужто эти мерзавцы для тебя хорошие?!

– Какие мерзавцы?

– Лапковскис, Попов, Федичев, Гилис…

– Который Лапковскис-то? Тут их несколько в округе…

Удар кулаком по столу.

– Прикидываться будешь?! Фадей Лапковскис! Знаешь, где прячется?

– Откуда же, господин полицейский?! Я из дома почитай не выхожу. Знал бы, давно рассказал.

Внезапно раздался выстрел и сразу за ним смех. Левинс чуть не подпрыгнул: это было необъяснимо, непредсказуемо. Неужели вот так, посреди разговора, без какого-то повода…

– Гляньте-ка, хозяин, случаем, не обмочился? – Полицаи, похоже, веселись. – Что, дед, испугался? Думал, твоя пуля? Зря! Мы ж не звери какие. Мы – законная власть! Карлис, а ты чего в иконы-то палишь?

Андрей облегченно выдохнул: живой!

– Терпеть не могу староверов этих! И мазню их. Сидишь, а Он за тобой из угла следит!

– Ты меньше на самогон налегай, – засмеялся главный. – Лучше хозяину нашему налей. Вон, у него сердце в пятки ушло.

– Конечно ушло, – пробурчал Леонтий. – Уж если Вседержитель от своего образа пулю не отвел, то и от меня, грешного, небось не станет.

– Вот если б в нашей деревне кто стрельнул в икону, старухи тому бы глаза выцарапали.

Этот голос Левинс раньше не слышал: выходило, тех гадов, скорее всего, четверо, может, пятеро, но никак не больше.

– Брось, Янис. Мы тут все лютеране, а это бог староверов.

– Смотрите-ка, а дед в красном углу не только старые доски держит! Крест… Золотой, похоже.

– Интересно! Неси сюда, Карлис… Так, значит! Драгоценности прячешь, хозяин? Нехорошо! Придется конфисковать!

– Как же это возможно?! – взорвался Леонтий. – Наше семейное, родовое… триста лет от отца к сыну! Не отдам вам крест, и все тут!

Судя по грохоту, он рванулся, оттолкнув стул, а потом упал на пол.

– Посмотрите, он еще в драку лезет! Совсем сдурел на старости лет. Сказано же: крест конфискован. Снова дернешься – я тебя сам пристрелю. Понял? Давайте-ка, ребята, по последней, за великую Латвию – и сворачиваемся. Не до вечера же здесь сидеть… Тяжелый! Не меньше фунта чистого золота…

– Паскуды, – захрипел Леонтий. – В аду вам гореть! Все будете прокляты! Каждому воздастся!

Раздался шум возни, ругань и выстрел.

– Карлис! Стрелять-то зачем?! Живой? Нет?.. И что теперь?! Он же не опасней комара был: дал бы просто по шее разок…

– Виноват. Не сообразил. Действовал по инструкции…

– Идиот! Ладно. Чего теперь… По инструкции, значит. А самогон и правда хороший гнал… аж слезу прошибает… мир праху.

– Может, еще по одной? А, господин Умпанис? Помянуть, так сказать…

– Ну давай. Чего уж…

В первый момент смерть Леонтия оглушила Андрея. Он оцепенел, словно зверь, окруженный собачьей сворой, – лежал не шевелясь в своем простенке. Но затем в нем начала сгущаться ярость: нелепое, гадкое убийство беззащитного старика не должно было остаться безнаказанным. Все естество его требовало кары, немедленного возмездия…

Из оружия у Левинса оставались две лимонки и автомат, который Леонтий велел схоронить за домом у смородины. Гранаты лежали припрятанные здесь, на чердаке. Добраться до них – пара пустяков. Главное, суметь без шума, чтобы не выдать себя случайным скрипом доски.

Он подполз к дверке, осторожно приоткрыл. Замер, прислушиваясь. Пролез боком – и на цыпочках к гранатам. Снова застыл. Полицаи беззаботно выпивали, смеялись и очевидно не ожидали нападения. Андрей спустился до середины крутой лестницы, ведущей вниз, пригнулся, чтобы охватить взглядом всю горницу, выдернул чеку и бросил первую гранату на стол. Потом – вторую. Метнулся обратно и захлопнул за собой плотную чердачную дверь, отрезав вопли подонков. Через несколько секунд дважды бабахнуло, избу тряхнуло, в пол забарабанили осколки, а сквозь щели повалил едкий сизо-белый дым.

Выждав немного, он скатился вниз и огляделся. Двое полицаев наповал, двух других или ранило осколками или просто оглушило – некогда было разбираться, – добил каждого ножом, тем, которым дед хлеб резал. Счет шел на секунды – вот-вот сюда сбегутся соседи. Андрей действовал четко, словно машина, вычленяя из вещевого хаоса то, что пригодится в пути. Побросал в вещмешок остатки еды со стола, собрал патроны и оружие. Взял себе пистолет, остальное скинул в подпол. Остановился на минуту посмотреть – не забыл ли чего. И в этот момент он вдруг ощутил удовлетворение. Конечно, и раньше Левинс убивал, но при этом он всегда был с товарищами, а так, чтобы один, чтобы пиршество возмездия принадлежало ему лично – впервые.

– Прости, дед! – сказал он вслух. – Не защитил. Только отомстить смог. Прости.

Андрей накрыл лицо деда кухонным полотенцем и выбежал из дома – через кусты смородины, чтобы забрать автомат, а потом прямиком в лес.

* * *

Левинс сам не понял, каким чудом добрался до Почса. До того к бригаде уже успели прибиться несколько партизан из его прежнего отряда, поэтому выяснять с пристрастием, где Андрея три недели носило, не стали – товарищи и личность подтвердили, и боевые заслуги. А особист у Почса был нормальный мужик – по глупости не донимал. В общем, не до того тогда было, чтобы воду в ступе толочь, – повалились боевые задачи одна за другой. Так Левинс стал бойцом Первой Латвийской бригады, в которой к марту сорок четвертого собрались все партизанские группы.

Из-за весеннего бездорожья до начала мая крупных операций не было: в каше из грязи и снега много не навоюешь. Зато как подсохло, оживились и свои и фашисты, последние для карательных облав повадились собирать за тысячу полицейских и солдат одновременно. Лютовали – зверье зверьем, – словно вкус близкого поражения лишал остатков жалости. Гнали людей из родных домов: кто что успел собрать из имущества, то с собой, а остальное – сжигали. Некоторые надеялись отсидеться, прятались по лесам. Этих отыскивали и расстреливали. В ответ партизаны пускали под откос воинские эшелоны и нападали на колонны техники практически на глазах у немецкого командования – вблизи от штаба шестнадцатой армии в имении Малнава на дорогах то и дело появлялись обгоревшие остовы армейских грузовиков.

В июле Левинс дважды отличился. Сначала на новой железнодорожной линии Абрене – Опочка подорвал с товарищами первый же эшелон, которым «открывали» дорогу. Санитарный поезд потом полдня собирал раненых на месте крушения. Десятки вагонов с солдатами и боеприпасами так и не добрались до фронта. Плохо ли? А пока фрицы писали рапорты и разбирались с охраной, группа Андрея обрушила пролет железнодорожного моста и подорвала еще пару составов. Последнее было скорее везением, чем строго просчитанной операцией, но вышло чисто. Группе даже вынесли особую благодарность: через Опочку проходила жизненно важная артерия, связывающая вражескую оборону с тылом, и свежие силы теперь не могли подпитывать издыхающего фашистского орла.

Во второй раз его отметили после серии операций на шоссе Балви – Виляка: партизаны меньше чем за неделю взорвали шесть автомобилей со штабными. Немцы, понятно, засуетились: удвоенные посты, броневики, через каждые сто пятьдесят метров – пулеметное гнездо, а по лесу регулярно долбили из минометов. Тогда Левинс предложил переключиться на соседнюю дорогу Виляки – Куправа – Лиепна и организовать засады там – как почувствовал, что здесь охрана стала пожиже. И точно! За несколько дней им удалось подорвать четыре грузовика, захватить столько же подвод, положить полсотни жандармов и двух офицеров связи на мотоциклах. В общем, к августу, несмотря на утерянный партбилет, его повысили до командира разведвзвода.

С середины лета фронт неудержимо приближался к границам Латвии. Ночами на востоке разгоралось зарево; небо, точно спицы, прокалывали лучи прожекторов; доносились раскаты дальних взрывов. Наши были уже совсем близко, и Андрей радовался, вместе с остальными товарищами нетерпеливо ждал встречи.

Его взвод едва ли не первым из всей партизанской бригады соединился с советскими войсками. Левинса и часть его бойцов после расформирования Первой Латвийской определили в 56-ю отдельную разведывательную роту 52-й гвардейской стрелковой дивизии. Андрея аттестовали на сержанта и дали под начало отделение. Армейская служба мало отличалась от партизанской – он как будто освоился, но иной раз его охватывала тревога. Почему-то наши временами казались чужими: Латвия не была красноармейцам родиной. Они вели себя как дети, которые проникли в заброшенный дом: не жалели построек, обзаводились мелкими трофеями – вроде и ничего особенного, но Левинс примечал и копил невысказанное недовольство.

Зло он срывал на врагах. Андрей и до этого слыл беспощадным, а сейчас ненависть в нем как будто только окрепла. Раньше она кормилась одним Мелдерисом, теперь же стала прожорливей. Она требовала себе в жертву вражеские смерти. Много смертей. Те четверо полицаев, которых он убил в доме Леонтия, послужили спусковым механизмом – их смерть изменила его, сделав сильнее и тверже. Прошлое больше не снилось Андрею: воспоминания о жене, дочери, гетто стали чем-то вроде фотографий в сафьяновом альбоме, который покоится на почетном месте до особого случая.

Шли бои за Ригу, вокруг которой немцы выстроили четыре линии обороны: траншеи, укрепления, противотанковые заграждения. Первый рубеж был у Валки, второй под Цесисом, третий у Сигулды и последний – вокруг самой Риги. Крепче всего фашисты окопались в восточной части города и в Задвинье, иначе Пардаугаве. Туда по приказу Еккельна «О всеобщей трудовой мобилизации» сгоняли рабочих рижских фабрик и заводов. Приказ опубликовали семнадцатого июля. За отказ грозило наказание вплоть до расстрела.

Исход был уже очевиден, и нацисты подчищали следы: расстреливали заключенных в концлагерях и тюрьмах, раскапывали захоронения и сжигали останки евреев и советских военнопленных. В Бикерниекском лесу два с половиной месяца пылали гигантские костры из сложенных в штабеля трупов, и запах гари висел над всей северо-восточной частью Риги. На крышах, дорогах, на деревьях и одежде людей густо оседал серый пепел.

В сентябре все руководство бежало на запад. Немцы объявили эвакуацию. Некоторые рижане отбывали в Германию по доброй воле (в основном те, кто был против советов), большинство же – повинуясь приказу властей эвакуироваться всем в возрасте от четырнадцати до пятидесяти пяти. Полиция обходила дома, давала три часа на сборы – и в порт. Обыскивали квартиры. Тем, кто прятался в подвалах или на чердаках, угрожали газом и гранатами.

Обезлюдевшая Рига, как брошенная женщина, опустилась, подурнела, сделалась неприглядной и неопрятной. Оставшихся горожан пристроили к нуждам обороне. Десятого октября газета Tēvija[23] опубликовала очередное предписание за подписью Еккельна: «Военнообязанные 1900–1905 г. р. должны приступить к несению службы немедленно. Всем рожденным 1900–1918 г. р. 11 октября в 12 часов явиться к Рижскому замку для участия в строительных работах в Курземе. При себе необходимо иметь личные вещи. От призыва освобождены: портовые и железнодорожные рабочие, электрики, водопроводчики. В случае неисполнения приказа виновные будут наказаны по законам военного времени».

Двенадцатого октября наши подошли к Риге. Взвод Левинса участвовал в боях на внешнем обводном рубеже, проходившем по рекам Криевупе и Маза-Югла. По всему фронту было жарко, но там – особенно. Красный флаг над Ригой водрузил старшина Александр Попов. Андрей был рядом, прикрывал. Сашку, конечно, – к ордену потом, но и его, сержанта Левинса, упомянули в наградном листе: «С разведчиками ворвался в город Ригу в район ул. Свободы и на вост. берегу р. Западная Двина встретил сопротивление противника, в результате в схватке было уничтожено 15 солдат и 4 забрано в плен».

После взятия Риги фронт скатился на запад, к Добеле, где скопились немецкие войска, зажатые между двумя фронтами. Курляндский загон встал костью поперек горла: ни проглотить ни выплюнуть. Советские войска попытались покончить с фашистами сразу, еще в октябре, но две атаки – с разницей в неделю – захлебнулись, и немцы даже отважились на контрнаступление. За каждую деревушку обе стороны сражались так, словно именно от этого зависел исход войны. Наши атаковали снова и снова, но безрезультатно. Невозможно было остановить ротацию сил и техники из Германии, вскрыть этот курляндский гнойник, который вермахт подпитывал через морские пути.

Левинс читал заметки о боях в «Красной звезде», но как все обстоит на деле, мог только догадываться. Из Риги его прямиком отправили в тыл, на ускоренные офицерские курсы. Фактически он давно уже должен был стать комвзвода, но пропавший в даугавпилсском аду партбилет клеймом чернел его на биографии.

В учебке поначалу ему не понравилось, казалось – пустая трата времени. Тянуло обратно на фронт. Его ярость еще не насытилась, требовала отмщения, а вместо этого – год зубрить устав Красной армии, противохимическую защиту или какую-нибудь электротехнику. Теперь был не сорок первый год, когда уже через пару месяцев курсанты возвращались из учебки со званием, подготовка могла затянуться, но Андрею снова повезло: высшее образование, боевой и партизанский опыт подпольщика, награды, хорошая физическая форма – его распределили в школу армейских разведчиков-диверсантов.

Здесь скучать было некогда. Занятия шли в классах, в городке физподготовки, на стрельбище. Вместо строевой – изучение приемов маскировки, выживания, отработка тактико-специальных действий в учебно-тренировочном зимнем лагере, радиосвязь, вождение транспортных средств, методы экспресс-допроса в полевых условиях. Даже с парашютом пару раз прыгнул. Но в основном учился рассчитывать и готовить заряды для подрыва грунта, дерева, кирпича, бетона, металла и бог весть чего еще. В общем, в конце февраля сорок пятого сдал экзамены и выпустился лейтенантом. Не блестяще, конечно, по второму разряду, но он и не стремился в отличники. Главное – побыстрее.

Андрей надеялся, что его направят служить в «Красную стрелу» к Карлису Мачиньшу, о котором он слышал много хорошего. Этот Мачиньш буквально за пару недель в ноябре сорок четвертого смог собрать разобщенные группы народных мстителей в единый отряд под триста человек. В «Красной стреле» были и местные жители, и советские кадровые военные, и даже дезертиры из вспомогательных частей вермахта. Сейчас отрядом как раз командовал Владимир Семенов, некогда служивший во «вспомогательной полиции» Даугавпилса. Левинс хотел обратно в лес, поскольку был уверен, что ему с его партизанским опытом место именно там. Он даже составил на этот счет служебную записку, но к его доводам не прислушались.

Андрей уже не раз чувствовал по отношению к себе некоторое недоверие со стороны начальства. Сперва, когда он после гетто пришел к партизанам, он понимал: правильно, что сторонятся, он бы и сам себе не сразу поверил. Потом, в Белоруссии, и позже, в Латгалии, когда в его адрес прилетали «шуточки», он тоже не обижался: один еврей в отряде – как бы «свой», но из «пархатых», к тому же с образованием – «больно умный». Но теперь, когда уже тысячу раз доказал, заслужил, отвоевал право на уважение и доверие, он чувствовал досаду. В том, что его мнением пренебрегали, заключалась явная несправедливость, которая не давала Левинсу покоя. Впрочем, времени на размышления и обиды не было: Андрей даже не успел обмыть звездочки и покрасоваться в офицерской форме – комплект нового обмундирования так и остался на складе.

Портовый городок Лиепая, куда его отправили вместо курземских лесов, оставался под немцами и служил «выпускным краном» для Курляндского котла. Отправили спешно – требовался человек, знакомый связному лично. Свое теперешнее задание Андрей мог бы сравнить с тем, чем занимался в Риге. Только декорации стали совсем иные: по замусоренным улицам метались растерянные люди, тут и там виднелись руины домов, на стихийно возникавших блошиных рынках продавалось все, что имело хоть какую-то цену, – от поношенного белья до золота и бриллиантов. Немецкого «орднунга» не осталось и в помине – везде царил хаос. Но главное, у этого хаоса существовал вектор. Гавань была магнитом, к которому устремлялись человеческие потоки: беженцы с чемоданами, тюками, детьми; солдаты в потерявшей уставной вид форме; оборванцы безо всякого скарба, потерявшие связь с прошлым. На востоке, со стороны фронта, небо освещалось всполохами, что-то время от времени ухало и грохотало, усиливая тревогу и отчаяние, витавшие в воздухе.

Теперь, в последние дни войны, порт Лиепаи обрел особое значение. Впрочем, важность его осознавали и прежде. Еще при Российской империи здесь, в Либаве, появилась военно-морская база, где квартировал сначала царский, а потом и советский Балтийский флот. Вермахт не пожалел сил, чтобы основательно укорениться здесь. Немцы захватили город в самом начале войны, а теперь цеплялись него как за последнюю надежду.

Четыре года сюда по морю из Германии прибывали войска и оружие для Восточного фронта, а сейчас, в сорок пятом, благодаря портам Лиепаи и Вентспилса двести пятьдесят тысяч солдат группы армий «Курляндия» до сих пор имели возможность сопротивляться. Советская авиация непрерывно бомбила город, особенно гавань, но морское сообщение не прекращалось. Уже павший гитлеровский колосс, невзирая на потери, как будто из одной бесцельной ненависти держался за этот плацдарм на Востоке.

Все понимали, что это конец. Однако у нацистов оставалась надежда на Запад. Ходили слухи о сепаратных переговорах с Англией и Америкой, которые обещали обеспечить эвакуацию в обход «советских варваров». Говорили даже, что британские войска, объединившись с немецкими, ударят по русским, чтобы уберечь цивилизованный мир от коммунистической заразы. В доках, где Левинс работал, об этом болтали все кому не лень.

По документам он теперь был Андрисом Спарансом, уроженцем местечка Гробиня. Место для него нашлось быстро. Помог товарищ Айгарс, с осени работавший грузчиком в торговом порту: представил «земляка» хозяину и поручился за него. Вероятно, Андрей и сам бы смог устроиться – лишние руки в порту всегда нужны, а на благонадежность теперь всем было наплевать – не то что в Риге. Левинсу даже не пришлось рассказывать легенду – хозяин повертел аусвайс, спросил: «Откуда?» и велел с утра приступать.

Каждый день Андрей видел, как из Лиепаи отплывает одно судно за другим. Тысячи человек бежали от заслуженного возмездия. Бежали, успев прихватить снятые с убитых евреев украшения, их выломанные золотые коронки, их шубы, их домашнюю утварь. Многие покидали Лиепаю вместе с семьями. Их родным не придется голодать и мерзнуть на чужой земле. Вот только каждое теплое одеяльце и крепкие ботинки обменяны на одну или несколько еврейских жизней! Они знают про эту цену. Не могут не знать! Разве что специально закрывают глаза. Ведь если не спрашивать лишнего, то ты как будто и ни при чем…

«Они спасут своих ублюдков, а моя доченька… Где она сейчас? Что с ней? Хорошо, если умерла тихо, не мучаясь…» – ненависть мешала работать, отвлекала от задания. Андрей не мог успокоиться: «Зачем сейчас, когда войны осталось на считанные дни, Центру нужны все эти цифры?! Не лучше ли уничтожить побольше врагов, пока они не капитулировали?! Да хотя бы и взорвать эти корабли к чертовой матери! Пусть эти подонки вместе с их поганым семенем останутся гнить в земле, над которой надругались».

Май начался с такой большой радости, что даже Левинс был готов петь от счастья. В ночь со второго на третье наши взяли Берлин! Тысячи советских орудий Прибалтийского фронта одновременно палили ввысь, и эта праздничная канонада разливалась над Лиепаей отзвуком победного салюта. Он плакал. Долго. Гораздо дольше, чем может позволить себе мужчина, но это не было проявлением слабости. Он как будто отмывал свое право чувствовать что-то еще, кроме желания мстить.

На следующий день у него была назначена встреча с Хансом Швентке – осведомителем, которого Левинс завербовал еще пару месяцев назад. Это было удачное приобретение: специалист по связи в штабе пехотной дивизии СС, через руки которого проходила масса полезных сведений. Швентке был парень неглупый, понимал, что на победу Рейха рассчитывать уже не приходится, поэтому довольно быстро пошел на сотрудничество. С тех пор он очень старался – ни разу не случалось, чтобы он пришел на встречу с Андреем с пустышкой. Впрочем, последнее время парень выглядел потерянным, обмолвился, что не верит в советское милосердие и лучше бы в обмен за услуги ему помогли уехать из Латвии. Андрей не собирался торговаться. Он пообещал, что Хансу сохранят жизнь, и, по его мнению, это уже было много больше, чем тот заслуживал. Однако Левинса переполняла радость скорого окончания этой проклятой войны, и он не стал отбирать у парня надежду:

– Не паникуйте напрасно, друг мой. Вы же понимаете, что я один это не решаю. Заметьте, Швентке, я не говорю «нет». Я целиком на вашей стороне! Но на эвакуацию нужно получить одобрение Центра. Я уже отправил запрос. Теперь хорошо бы и вам постараться. Чем полезней будут ваши сведения, тем скорее там пойдут нам с вами навстречу, – легко соврал Левинс.

Он положил руку Швентке на плечо и слегка его встряхнул. Андрей давно заметил, что это успокаивает подопечного – тот сразу делался доверчивей и даже как будто веселей.

– Да-да. Я понимаю… У меня как раз сегодня есть кое-что. Думаю, это важно. Командование получило радиограмму. Я заучил наизусть. – Он закатил глаза и наморщился. – «С настоящего момента возможности для эвакуации морем должны быть использованы с максимальной эффективностью. Все суда должны быть задействованы вплоть до указанного срока. Дениц». А затем пришел приказ: «Вследствие изменившейся ситуации все военно-морские и вспомогательные корабли, а также торговые суда должны до часа ночи девятого мая покинуть порты Курляндии и Хель. Кораблям и судам следовать в порты Киль, Эккернферде, Нойштадт-ин-Хольштайн. Промежуточные заходы в другие порты должны быть исключены».

Андрей молча кивнул. Не хотел, чтобы Швентке заметил, как подействовала на него новость. Он одновременно был обрадован и раздавлен. С одной стороны, приказ означал, что капитуляция уже готова – конец войне; а с другой – что большая часть этой сволочи сумеет сбежать, спрятаться, выжить… Ханс занервничал: заглядывал в глаза и мусолил пальцами полы кителя. Потом неуверенно добавил:

– По плану одиннадцать тысяч вывезут из Лиепаи и пять тысяч – из Вентспилса…

– Как будут вывозить? – уточнил Андрей.

– Есть несколько миноносцев, минных тральщиков… Рыболовные суда… Еще артиллерийская плавучая батарея, канонерка, баржи-лихтеры и танкер «Альбрехт». Будет пять отдельных караванов. Из Лиепаи выйдут четыре… Это ценная информация… Кто бы ее вам принес, кроме меня?.. Вы же поговорите с Центром? Правда?

Левинс снова кивнул:

– Я поговорю. А вы, Ханс, постарайтесь держать себя в руках. Надо подождать. Недолго.

Он протянул руку на прощание, но Швентке замотал головой:

– Подождите! Это не все! Я узнал, что вы просили. Ну, про того человека… Штурмбаннфюрера Мелдериса… Помните? У меня есть адрес, где он квартирует. Вот, – и Швентке вытащил из кармана обрывок газеты.

Это неожиданное сообщение словно окатило Андрея ведром воды. Все предыдущие переживания отошли на второй план, в ушах заухало в такт сердечному ритму. Он взял протянутую бумажку и уставился на нее, не в состоянии разобрать буквы.

– Он здесь? В Лиепае? Это точно? Герберт Мелдерис?

– Да. Все так!.. В том доме кроме него есть еще и другие из латышского легиона… Офицеры. У этого Мелдериса с женой там комната. Жену зовут Магда. С жильем сейчас не очень… И потом, их всех наверняка скоро эвакуируют…

Сделав над собой усилие, Левинс заговорил убедительно и энергично.

– Спасибо! Отличная работа, Швентке! Я уверен, что, учитывая, сколько вы для нас сделали… Думаю, я смогу убедить Центр. Но повторяю: чем больше вы сообщите, тем проще будет выполнить вашу просьбу. Так что все в ваших руках… Если что-то срочное, вы знаете, как со мной связаться.

Он быстро свернул беседу и, спровадив осведомителя, отправился к Айгарсу, который должен был передать сведения радисту. Сегодняшнюю информацию следовало отправить командованию в ближайший сеанс радиосвязи. Конечно, за исключением того, что касалось Мелдериса. Это было его, личное. И ни с кем делиться он не собирался.

Андрей шел быстро, почти бежал. В другое время не позволил бы себе такого: первая заповедь подпольщика – не выделяться и не привлекать случайное внимание. Но сейчас его распирало изнутри удушливым жаром, и пригасить его могла только мышечная усталость. Какова была вероятность, что Мелдерис окажется здесь? Ничтожна! Левинс просил узнать про мерзавца на всякий случай, для успокоения совести. Хотя вместе с тем его не отпускала необъяснимая уверенность, что их пути переплетены друг с другом неразрывно и разъять эту связь может лишь чья-то смерть: его или Мелдериса.

Итак, Герберт жив. Он в Лиепае, но может эвакуироваться отсюда в любой момент. Тянуть нельзя. На сей раз у Левинса есть фора: подонок не знает, с кем ходит по одним улицам. А с таким козырем можно и выиграть. Выследить и застрелить… Но времени в обрез. Чтобы выбрать место для позиции, откуда можно будет стрелять наверняка, нужно знать все привычные маршруты Мелдериса, продумать пути отхода… Швентке что-то говорил про жену… Андрей замотал головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда возмутившую его мысль. Неужели есть женщина, которая добровольно согласилась выйти замуж за это чудовище?! Видимо, той же породы дамочка.

Передав Айгарсу оперативные сведения, Левинс, не сбавляя шага, отправился на улицу Тома – осмотреться. Столкнуться с Мелдерисом лицом к лицу и провалить не только дело личной мести, но и основное свое задание он не боялся. По опыту знал: чтобы мгновенно вычислить человека в толпе, надо или часто видеться с ним, или готовиться к встрече. Так настроить взгляд, чтобы он выхватывал только нужные черты, а все прочие просеивал без внимания. Очевидно, что на встречу со старым знакомым господин штурмбаннфюрер не рассчитывает. Скорее всего, пакует с благоверной награбленное добро в ожидании местечка на корабле.

На улице было оживленно: люди в форме и в штатском, автомобили, подскакивающие на выбоинах мостовой. Напротив дома 39 рос клен, и Андрей, закурив, встал под ним, словно бы под хмельком привалившись к стволу. Трехэтажное кирпичное здание выглядело крепким, разве штукатурку на фасаде внизу кое-где облупило осколками. Двое офицеров из «Ваффен-СС» прошли мимо Андрея и, не обратив на него никакого внимания, скрылись в подъезде.

«Да там целое осиное гнездо, – усмехнулся Андрей. – Вот бы их всех… Сжечь к чертовой матери… Чтоб на себе попробовали, каково это – заживо… Эх, жаль не выйдет… А если взорвать?..»

Он еле удержался от торжествующего возгласа. Вот оно – решение! Изготовить и подложить подходящее устройство – дело для него привычное. Все необходимое Левинс хранил у себя на конспиративной квартире. Так он задумал с самого начала: если за ним придут, он взорвет себя вместе с врагами. Слишком хорошо Андрей помнил Ригу, где арестованных товарищей месяцами пытали перед казнью.

Он так замечтался, что едва не упустил из вида Мелдериса. Андрей был уверен, что почувствует, когда тот окажется поблизости, однако вышло иначе. Сначала он обратил внимание на хрупкую светловолосую женщину в положении. Ее живот был несообразно велик и сразу привлекал внимание. Офицер, который шел рядом, оказывался словно бы в тени этого торжества плодородия, и Левинсу понадобилось несколько секунд, чтобы узнать в небритом помятом мужчине заклятого врага.

Андрея пробил пот от внезапного иррационального страха: а что, если Мелдерис заметит его? Он плотнее прижался к стволу, прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Пульс успокоился. Левинс собрался и заставил себя смотреть.

Перед входной дверью эта парочка едва не столкнулась с выходящим из дома офицером. Мужчины нелепо засуетились, чтобы пропустить даму вперед.

– Хайль Гитлер, господин штурмбаннфюрер! Мое почтение, мадам! Как вы себя сегодня чувствуете?

– Спасибо, господин Дзинтарс. Вполне сносно.

– Успели собраться? Непременно возьмите с собой побольше теплых вещей. В открытом море сейчас довольно холодно, особенно на палубе.

– Спасибо. Нас предупредили.

– Тогда не буду задерживать…

– До встречи, Дзинтарс!

Никто из них даже не взглянул на другую сторону улицы, где стоял Андрей. Тем не менее пора бы уходить. Левинс успел узнать достаточно – теперь нужно было действовать как можно быстрее. Судя по всему, Мелдерисы готовы отплыть едва ли не завтра, а значит, тщательно подготовить акцию не получится. Что ж, придется рассчитывать на удачу. А он – «счастливчик». Андрей почему-то был совершенно уверен: если потребуются особенные обстоятельства, судьба пойдет ему навстречу.

Изготовить взрывное устройство – плевое дело для опытного подрывника. Если удачно его расположить, то часть дома сложится как картонная коробка. А повезет – так рухнет и весь дом. Оставалось придумать, как пронести и оставить бомбу, не привлекая к ней внимание… Левинс вспомнил: в его комнате под вешалкой лежит дерматиновый чемодан. Он набьет его взрывчаткой, а в качестве детонатора использует мину МЗД-5. Без ящика, конечно: только шашку, гальваническую батарею, взрыватель и провода. Пластинку взрывателя придется прилично подпилить, чтобы быстрей рвануло. Двенадцать часов он ждать не может. Чемодан поставит где-нибудь поближе к Мелдерисовой квартире. Если и заметит кто-то из жильцов, решат, что соседский… А еще ему надо переодеться. Портовому грузчику нечего делать у господ офицеров, но у адъютанта или, например, денщика документы никто спрашивать не станет… Форму он видел у Айгарса. Может, не полный комплект, но пилотку и китель – точно. Этого достаточно – освещение на лестнице тусклое. Главное, успеть до темноты. Сейчас Левинс никакой охраны не заметил, но на ночь у дома вполне могут поставить караульных.

* * *

Левинс снимал жилье у самого порта, оттуда до улицы Тома было добрых полчаса хода.

Он старался не думать, как выглядит со стороны: замызганный китель не по размеру, битый чемодан, который приходится то и дело перекладывать из одной руки в другую. Сам его план – сущая авантюра. Слишком многое может пойти не так.

Мимо прогрохотал бронетранспортер, затем потянулась пешая колонна. Андрей проследил глазами: солдаты выглядели ничем не лучше его – грязные, расхристанные. Он приободрился. Сейчас никому ни до кого нет дела. Всем плевать, кто куда идет, почему одет не по уставу, что лежит в чемодане – каждый озабочен только собственным спасением. Значит, у него есть шанс. Все получится.

Левинс снова пристроился напротив дома у клена, собираясь с мыслями. Мелдерис занимал комнаты во втором этаже. Там точно кто-то был – через заклеенные крест-накрест бумажными полосами окна Андрей заметил движение. Можно заносить устройство. Однако он не двинулся с места. Беременная женщина, которую он видел сегодня днем, сейчас в квартире. Ходит из угла в угол, переваливаясь, как утка, или отдыхает в кресле – под ногами скамеечка, чтоб не затекали. Линда перед родами без такой скамейки совсем сидеть не могла… Эта Магда выглядела такой молодой. Может, она, дура, не знала, с кем имеет дело. Или настояли родители… Смерть от взрыва – плохая смерть. Завалит обломками – лежи, помирай в мучениях…

Дальше медлить было опасно и глупо. Он права не имеет думать об этой Мелдерисихе, не то что жалеть ее. Эта жалость – преступление, предательство! Как он может колебаться после того, что сделали с Линдой?! А сколько он видел вспоротых эсэсовцами женских животов?! Неужели мало?! А младенцев с треснутыми, как орех, головками?! Эти нелюди не должны жить. Как и их жены. И их дети. Чтобы ничего после них не осталось.

Он деловито зашел в подъезд. Если смотреть с улицы, дом 39 выглядел вполне респектабельно, поэтому Левинс даже удивился царившему внутри свинству: мусор, обрывки бумаги, какие-то черепки. Под лестницей, сцепившись спинками, валялась пара трехногих стульев. Света, который давала единственная уцелевшая лампочка, едва хватало на то, чтобы не видеть, а лишь угадывать предметы: «Здесь хоть десять чемоданов поставь – никто не заметит». Андрей поднялся наверх, присматривая место, куда пристроить взрывное устройство. Дверь в одну из квартир оказалась приоткрыта, оттуда долетал хмельной разговор:

– Да о чем ты, Иварс?! Ничего не спасти! Уже завтра здесь будут пировать иваны!

– Заткнись! Не хочу об этом думать! Знаешь, я, когда праздновал Лиго прошлым летом в Бремерхафене, да… загадал, что обязательно вернусь в ту пивную… там еще был официант глухой… глухой, но вполне расторопный… я ему обещал!

– Дурак! Пивную твою давно разбомбили…

Андрей поставил чемодан у стены. Теперь можно уходить. Около квартиры Мелдериса он на секунду задержался: сквозь замочную скважину пробивался свет, но теперь Левинс не чувствовал никакой жалости. Он – возмездие. Он несколько лет мечтал увидеть, как умирает этот подонок, и вот наконец-то его время пришло. Два-три часа – и Андрей будет свободен от изматывающей потребности мстить.

Он вышел на улицу. Воздух казался сладким и теплым, словно медовый отвар. Какое-то время Андрей просто не мог им надышаться. Оставаться здесь было рискованно, но он не мог уйти. Он должен был увидеть смерть врага своими глазами. Метрах в двухстах от дома он заранее приметил заброшенное деревянное строеньице, из окон которого открывался вполне приличный обзор. Левинс зашел внутрь и замер, вглядываясь в темнеющую улицу.

Он посмотрел на часы – память об Артуре Краузе, – прошло два часа с четвертью.

Значит, рванет уже в ближайшее время. Когда Андрей еще только начинал работать подрывником, он придумал способ подавлять тревожное чувство перед ожиданием взрыва. Он считал. Шпалы, еловые ветки, стеганные полосы на ватнике – что угодно. Главное – быть внимательным, сосредоточиться на счете. Сейчас он считал проходивших по улице людей. Некоторых просто складывал, как палочки. За некоторыми следил, пока не скрывались из виду, и тогда уже добавлял к общей сумме.

За все это время только один человек зашел в 39-й дом – какой-то паренек в штатском. Но не провел там и десяти минут – сразу обратно.

«Вот и хорошо, – решил Андрей. – Нам лишних смертей не надо».

Продолжая наблюдать за подъездом, он перетаптывался на месте – разминал затекшие ноги. Вскоре дверь подъезда снова распахнулась. Магда Мелдере! Левинс сразу ее узнал: даже в сумерках на расстоянии фигура Магды притягивала внимание. Женщина, растерянно озираясь, недолго постояла перед подъездом, потом обхватила руками живот и быстро засеменила вдоль по улице. Магда поравнялась с его сараем, и Андрей увидел, что она плачет на бегу, словно ребенок.

Взрыва все не было. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит изнутри ребра. Андрей еле справлялся с паникой, ожидая, что вслед за женой выйдет и сам Мелдерис. Куда его беременная жена могла пойти на ночь глядя? Одна! Поссорились? Сейчас муж одумается, бросится догонять… Неужели опять ускользнет от возмездия?! Неужели все зря?!. Земля вздрогнула под ногами, посыпался мусор, сбитый ударной волной, от грохота заложило уши.

Когда все стихло, он посмотрел в окно: в сумраке из-за клубов пыли почти ничего не было видно. По уму, Андрею надо было убираться отсюда немедленно. Однако страх неопределенности оказался сильнее страха за жизнь. Он выбрался наружу и побежал к дому, смешавшись с толпой спешащих туда же людей.

Середина здания рухнула, перегородив улицу обломками. Устоявшие части дымились. Непонятно, что там внутри, есть ли живые. На тротуаре Андрей увидел три трупа – наверное, вынесло из окон. Увы, Мелдериса среди них не было. Клубы дыма и черной пыли мешали дышать. Левинс все не уходил, оставаясь вблизи развалин среди мятущихся голосящих женщин и мужчин, в надежде обнаружить хотя бы косвенное свидетельство смерти врага.

И вдруг он его увидел. Точнее, сначала услышал какой-то нарастающий утробный звук, в котором едва можно было признать человеческий голос.

– Магда! Магда!

Левинса словно прошило током. Он повернул голову: Мелдерис с перекошенным лицом, нелепо хватаясь за обломки и спотыкаясь, лез по грудам кирпича в дымовую гущу. За ним неотступно следовал какой-то легионер – совсем мальчик: «Господин штурмбаннфюрер, пожалуйста! Туда нельзя! Я вас прошу! Остановитесь! Это опасно!» Мелдерис не отвечал на причитания паренька, а когда тот попытался ухватить его за рукав, осадил резким ударом локтя. Легионер замолчал и теперь держался за ним на некотором расстоянии.

«Наверное, ординарец», – машинально отметил Андрей.

Мелдерис выглядел по-настоящему безумным. Он падал на колени, принимаясь раскидывать обломки, потом вставал, брел дальше и вдруг снова припадал к руинам, пытаясь что-то сдвинуть, оттащить. Он весь покрылся копотью вперемешку с кирпичной пылью, порезанные осколками стекла руки были в крови. При этом он хрипло выл, не останавливаясь ни на секунду: «Магда! Магда!» – то ли звал, то ли оплакивал. Левинс не отрываясь смотрел на него. Все оказалось напрасно. Андрея самого словно придавило стенами разрушенного дома. Он закурил. Мелдерис упал на колени и по-бабьи заголосил, сжимая в руках тряпку, которую выдернул из кирпичной кучи. Ординарец попытался его поднять, но, получив удар в живот, охнул и согнулся: «Господин штурмбаннфюрер, пожалуйста! Вашу супругу уже не вернуть. Это страшное горе. Я понимаю. Но „Аркона“… Через час отплытие… Надо возвращаться… Послушайте меня! Вы ей уже не поможете… Пожалуйста, господин штурмбаннфюрер!»

Андрей сглотнул горькую табачную слюну и пошел прочь. Он брел как сомнамбула, не разбирая дороги. Встреться ему на пути патруль, вряд ли он смог бы выкрутиться, но теперь уже никто не охранял горожан – живи как хочешь, спасайся как можешь. Мысли теснились, наползая одна на другую, не давали сосредоточиться. В целом план провалился, но отчаяние Мелдериса как будто пошло в оплату его собственной боли: на другую чашу весов опустилась маленькая гирька. При этом он испытывал стыдное удовлетворение от того, что беременная Магда не погибла. Стыдное, потому что он не имел права жалеть нацистскую шлюху, но ведь жалел же… Впрочем, милосердие проявил не Левинс – так распорядилась судьба, – стало быть, нет за ним ни вины, ни слабости.

Он всем готов был пожертвовать, чтобы увидеть наконец воочию труп врага, но значит, еще не время…

«Я тебя еще найду! А пока – живи! Живи! И пусть тебе каждую ночь снится, как твоя Магда умирает под завалами! Ты теперь до самой смерти будешь выть от бессилия! Жри полной ложкой, наедайся!»

Ничего, придет время, и Андрей получит полный расчет, а пока… А пока пусть Мелдерис думает, что Магда мертва, и винит себя в ее гибели. Такая жизнь похуже смерти – это Левинс знал точно.

Глава 15

В «Клондайке» Рюмин сразу взял за стойкой пятьдесят коньяка. Но потом решил не барствовать. Прихватив пол-литра пива и «Кровавую Мэри», он уселся на диване перед панорамным окном. Это было его любимое место. Сквозь запыленное стекло площадь казалась одним огромным аквариумом, в котором плавали разноцветные девушки-гуппи с волосами, собранными в хвост на макушке, и скользили мурены-трамваи. Если каждому объекту подбирать рыбный аналог, в окно можно было пялиться часами – только пиво дозаказывай. Юра закурил и представил, что костел – это пластиковый домик, из тех, что ставят на грунт, как укрытие для застенчивых сомов или флегм-скалярий.

– Эй! Пива всем и водки! Бутылку неси! Мы сами нальем. И сыру там, сухариков…

Рюмин повернулся на голоса и тут же скривился: гастеры пожаловали. Четыре типа лет тридцати, похожие как братья: плоские, стриженные под машинку макушки, щетинистые морды, стиль одежды – total black с вещевого рынка. И, судя по копеечному мерчу с клевером, они только что вернулись из Ирландии.

Сидя дома перед компьютером, Юра сочувствовал тем, кто уезжал в Европу на заработки, но в реальной жизни старался держаться от них подальше. Шесть-восемь месяцев рабства на грибных или клубничных фермах ломали даже самых крепких. Он сотни раз слышал эти истории: как снимают комнату на троих-четверых, даже без окон, потому что так дешевле; как спят посменно; как из экономии едят и пьют самую дрянь; как стелются перед супервайзером, потому что тот – царь и бог: кто выступает – уезжает домой без денег или с долгом за еду и жилье. А в Даугавпилсе с работой кисло. Из всего Юриного курса только трое устроились учителями, остальные – кто где. Васька в Канаде вставляет окна, Вика пошла кассиром в супермаркет, Илга сидит в библиотеке, а Егорыч – лучший из выпуска, между прочим – сторожит по ночам офисный центр. В общем, Рюмин запрещал себе осуждать гастарбайтеров. Однако встреч с ними избегал – брезговал.

Там они отказывали себе во всем, зато здесь шли вразнос и не останавливались, пока полностью не просаживали европейские деньги, что происходило довольно быстро. Пока печень вывозила, можно было развлекаться бесперебойно. Поодиночке гастеры вели себя тихо: наливались в баре до остекленения, а затем мирно уползали отсыпаться перед следующим заходом. Но сплотившись, они желали подавлять и властвовать: хамили, матерились, лезли в драку.

В другое время Юра просто ушел бы из «Клондайки» еще до того, как эти четверо получат свое бухло, – осторожность не равна трусости. Но в нем бродили триста коньяка, пятьдесят водки и пол-литра пива, не считая утренней порции адреналина, и он упустил момент. Народу в баре почти не было – кроме Рюмина и свежепришедшей компании еще двое парней перед стойкой. Они по-товарищески болтали с барменшей и, скорее всего, здесь работали. Конечно, гоблины докопались до Юры!

Рюмин старался не вслушиваться в пьяные остроты, но точно знал, что они предназначались ему. Он и сам начал закипать, но решил не геройствовать и просто уйти. Когда он поравнялся с их столом, один из гастеров вытянул ногу в проход. Остальные, понятно, загоготали, предвкушая развлечение.

– Ногу убери, – сказал Юра.

Он старался выдержать нейтральный тон, чтобы не показалось, будто он прогибается или, наоборот, бычит.

– А то че?

– Через плечо! Ногу убери.

– Пошел ты, – оппонент пошевелил затоптанной кроссовкой. – Тебе надо, ты и убирай.

Остальные одобрительно фыркнули, прихлебывая пиво:

– Даешь, Мишаня! Красава!

Рюмин секунду поколебался, переступил через растянутую конечность и, не оборачиваясь, пошел к выходу.

– Лузеры! В Ирлашке-то чего не выступали?! Быдло позорное… – бросил он себе под нос.

Хорошо, конечно, сохранить лицо, но драться одному против четверых… К этому Юра не был готов. Он решил продолжить в другой «Клондайке», недалеко от синагоги.

Рюмин в третий раз за сегодняшний день свернул на улицу Циетокшня. Не успел он пройти и полквартала, как услышал за спиной топот бегущих людей. Он явно продолжал тормозить, потому что обернулся не сразу, а обернувшись, немедленно пропустил удар кулаком в лицо. Нос хрустнул, и теплая металлического вкуса жижа потекла на губу. Юра мотнул головой, прижал подбородок к груди и двинулся на гастеров, собираясь проиграть с честью. Одному он успел звездануть по скуле, другого пнуть в колено. После чего его повалили на асфальт и некоторое время пинали по ребрам. То ли из-за шока, то ли потому, что четверо его противников были изрядно пьяны и потеряли в силе, Рюмин почти не чувствовал боли. Скорее он был обескуражен нелепой дракой – не получалось даже как следует разозлиться. Его больше беспокоило, что со стороны он выглядит совершенно по-идиотски: «Хорошо, что Лиза не видит…»

Гоблины выдохлись и только скучно матерились, не пытаясь возобновить бой. Юра извернулся, встал на четвереньки, а затем резко поднялся. У урны он заметил пустую пивную бутылку, схватил ее за горлышко, словно гранату, и кинул парням под ноги. Осколки запрыгали на асфальте, пуская солнечные блики.

– Ты че, на?! – тот, что хвалил Мишаню, попятился, инстинктивно прикрываясь пятерней от стеклянных брызг.

– Брось его, Женек. Нормально поучили. Пойдем лучше вискаря возьмем. Или водки?

– Лучше водки, – вступил Мишаня и решительно качнулся в противоположную от Рюмина сторону.

– Валите давайте! – Разбитая бутылка придала Юре куража.

Он выставил вперед кулак с поднятым средним пальцем – врагу не сдается наш гордый «Варяг», – но второго раунда не случилось. У четверки заканчивалась горючка и требовалась дозаправка.

Рюмин свернул на Лачплеша и поковылял в сторону дома. Сначала он шел вполне бодро, но минут через пять его накрыла разом проснувшаяся во всем теле боль. Особенно беспокоил нос, под которым застыла кровяная корка. Юра свернул в ближайший двор, сел на скамейку и достал телефон.

– Айнар, привет. Это Юра Рюмин. Говорить можешь?

– Привет! А с голосом что?

– В нос дали. Гастеры… Вчетвером, сука.

– Сломали? Еще травмы есть?

– Да хрен знает…

– Так. Сейчас буду. Ты где?

Айнарс Рукс был участковым и старым Юриным приятелем. Учился вместе с его братом на два класса старше и в школе считался самым крутым. Почему он пошел в полицию, так и осталось загадкой. По мнению Рюмина, Рукс был слишком хорош, чтобы ловить местных маргиналов. С его арийской внешностью надо было идти в рок-звезды или – на крайний случай – в президенты, учитывая принадлежность к титульной национальности.

– Ну что, потерпевший, до машины дойдешь? Мы на Лачплеша припарковались. – Рукс говорил по-русски с мощным латышским акцентом, который сейчас подействовал на Юру лучше любого седативного.

– Да все нормально. Тут идти-то… – Он попробовал встать, но закачался в поисках равновесия.

Айнарс пожал плечами, уложил его руку себе на шею и потащил к серому форду, рядом с которым курили двое в темно-синей форме. Юра устроился на заднем сиденье и закрыл глаза. Сразу начало подташнивать, голова поплыла, а разбитый нос противно запульсировал.

– Не спи. Рассказывай. – Рукс еще в школе разговаривал как спартанец и с возрастом становился все лаконичнее.

– Так чего?.. Зашел в «Клондайку». Взял выпить. Тут гастеры… Четверо. Синие уже. Я подумал, нафиг с этими козлами вязаться, и ушел. А они догнали…

– Как выглядели? Куда пошли?

– Хрен знает, как выглядели… Обычно. Мужики как мужики. Черные куртки, джинсы, кроссы… Вроде на Циетокшня двинули.

– Особые приметы? Очки? Бороды? Тату?

– Айнар, ну какие бороды?! Четверо их. Вот тебе особая примета… И бухие в кашу.

– Ладно. Сиди.

Рукс вылез из машины, и Юра моментально вырубился. Проснулся от настойчивого стука в приспущенное окошко.

– Рюмин! Твои?

Юра потер глаза, пытаясь взбодриться, и выглянул наружу. Метрах в пяти от машины под присмотром Айнарова напарника переминались труженики ирландских полей. Судя по всему, они успели хорошо накатить до встречи с полицией – все четверо еле держались на ногах.

– Да. Эти. Крайний справа – Михаил. Рядом Евгений.

– Так. – Айнарс открыл дверцу машины и полез в салон. – Двигайся. Нос?

– Что нос? – Рюмин потрогал набухшую переносицу. – Ничего вроде. Дышит.

– Сломан? К врачу отвезти?

– Фигня. Дома полежу.

– А с этими что? Оформлять?

– Блин, Айнар, кто из нас полицейский?! Скажи, как лучше-то?

– Так… – Рукс набрал в легкие воздуха, словно собирался нырнуть. Он всегда это делал, когда предстояло говорить подряд много слов. – Можно официально. Поехать в участок и завести дело. До суда года два пройдет. Много возни. И скорее всего, ничего им не будет. Штраф выпишут. Или мы сами… поучим их… как следует. Но выбирать тебе.

– Бить будете? – Юра улыбнулся, стараясь не слишком растягивать рот – все равно оказалось больно.

– Мы не раскрываем свои методы! – Айнарс подмигнул и по-отечески похлопал Юру по колену. – Никогда не сомневайся в полиции, сынок! Нормально. Они запомнят.

– Ладно.

– Сиди. Сейчас этих отправлю – отвезу тебя домой.

– Подожди! Я же чуть не забыл! Сегодня утром в синагоге… Я там с Герштейном встречался. Ну, историк наш. Знаешь? Нет? Неважно. В общем, там к нему какие-то придурки вперлись… Двое. Ваши. В смысле латыши. Прости… Тоже бухие. Лет по двадцать. Напугали старика, суки. Но, он говорит, не били. И не украли ничего… Я их шуганул, но вдруг это не просто хулиганка. Не знаю…

– Я понял. Ты, Рюмин, магнит для пьяных дегенератов! Дай своему Герштейну мой номер. Пусть позвонит. Я подумаю, как сделать. Все. Сиди жди. Скоро поедем.

* * *

Дома Юра упал на диван и снова отключился. Когда проснулся, было уже темно. Он пощупал гудящую голову, потянулся. Тело неприятно отозвалось, особенно бока. Глубоко вдохнул, прислушиваясь, не резанет ли по ребрам, – вроде ничего. Ощутив позыв тошноты, Рюмин собрался с силами и дополз до туалета. По дороге заглянул в зеркало: вся физиономия распухла, а нос вообще разбух на пол-лица и напоминал разваренную картошку в мундире.

В доме нашлась перекись, и он сумел кое-как оттереть запекшуюся кровь. Теперь Юра стал похож на опустившегося китайца. Не удержался, сфотографировал: «Статус потом придумаю». Очень хотелось пить. Он открыл кран и попытался утолить жажду, прихлебывая воду из сложенной ковшом ладони, но это оказалось не эффективно. Тогда он выплеснул из чашки старую кофейную жижу и налил воду туда. Потом умылся и сунул под струю футболку в надежде размочить кровавые пятна – футболка была любимая.

В холодильнике завалялась банка рыбных консервов и кусок засохшего сыра. Юра все это съел: «Пива бы сейчас…» Пиву, естественно, взяться было неоткуда, но когда он вышел покурить на крыльцо, рядом с пепельницей чудесным образом оказалась банка Heineken, из-под которой торчал обрывок бланка полицейского отчета: «Izveseļojies, Jurijs[24]». От благодарности у Рюмина подкосились ноги.

Он опустился на ступеньку, обнимая жестяной цилиндр: «Айнар… Есть же на свете люди!» Он полез за телефоном и набил полную строку эмодзи: «Спасибо, о друг восьмидесятого уровня!» Айнарс ответил смайлом – видимо, был занят чем-то государственным. Юра решил его не отвлекать, а позвонить Герштейну, пока это еще укладывалось в рамки приличия.

– Илья Борисович, добрый вечер! Простите, что поздно. Не разбудил? Я только хотел спросить, как вы себя чувствуете.

– Добрый! Нормально, Юрочка, не поздно. Я до десяти спал, только в себя пришел. А вы как?

– Давайте считать, что я тоже нормально. – Рюмин осторожно улыбнулся. – Я сегодня видел своего приятеля-полицейского. Сможете позвонить ему? Надо описать ваших гостей… Ну, показания дать. Он пообещал разобраться. Я номер эсэмэской скину.

– Позвоню. Я, кстати, вам тоже кой-чего отправил. В Вайбере. Номер и адрес Сары Левинс. Нашел тот листочек. Я его даже сфотографировал… Мало ли что… – Судя по голосу, Герштейн был весьма горд своими розыскными способностями.

– Спасибо! Честно говоря, я думал, вам будет не до того… А как вы в целом? В смысле – как себя чувствуете?

– Да прекрасно! Я свеж, бодр и даже выспался.

– Илья Борисович, только вы все равно позвоните моему полицейскому, хорошо?

Позвоню. Обещаю. И вы, если свяжетесь с госпожой Левинс, поделитесь впечатлениями. Может быть, я бы потом и сам… Кстати, наверное, стоит предупредить: мы с ней разговаривали на идиш. Она по-русски, кажется, не очень.

– М-да… Я попробую в гугле, конечно… А если что, вы сможете посмотреть? Я машинному переводу не очень доверяю.

– Безусловно. Обращайтесь. Только не забудьте: у меня активный идиш, а не иврит.

– Я запомнил. Спасибо вам! Позвоню, когда свяжусь с Левинс.

– Вы и просто так можете звонить. Всегда вам рад, Юра. Всегда.

– Вы тоже не пропадайте, Илья Борисович! – закивал Рюмин, словно собеседник мог его видеть.

Закончив разговор, Юра открыл Вайбер: Сара Левинс, Иерусалим, номер телефона, адрес электронной почты. Лучше бы позвонить, но он не был уверен, что старушка осилит разговор на русском. Оставалось надеяться, что почту она хоть изредка, но смотрит.

«Здравствуйте, госпожа Левинс! Ваш адрес дал мне Илья Герштейн, историк из Даугавпилса, с которым вы встречались на форуме “Трагедия евреев Балтии в годы войны” в 2015 году. Меня зовут Юрий Рюмин, я журналист из Латвии…»

Он задумался, соображая, что написать дальше: «…собираю материл для статьи про вашего мужа, пришлите мне побольше крутых малоизвестных фактов – очень нужна сенсация для рейтинга, заранее спасибо». Вряд ли мадам Левинс проникнется просьбой какого-то сомнительного незнакомца и без лишних вопросов поделится эксклюзивом. Да еще бесплатно. А может, у нее и нет ничего. Если Андрей Левинс, например, был законченным интровертом и считал, что чем меньше жена знает о нем, тем лучше для нее же… Вот его, латышского журналиста Рюмина, отоварили сегодня четверо гастарбайтеров, но он же не стал сообщать об этом любимой девушке. И про утреннее изгнание лабусов из синагоги тоже умолчал.

Он открыл мессенджер: «Привет! Как ты? Что делаешь?» Фейсбук сообщил, что Speranski была онлайн три часа назад. Заходила, но ничего не постила. Рюмин горько выдохнул и продолжил:

«…В настоящий момент я собираю материал о вашем муже. В газете “Сегодня” (ссылка), сотрудником которой я являюсь, планируется публикация серии статей об Андрее Левинсе…» – про «серию статей» Юра приврал, но, как любит говорить Давидыч, не обманешь – не продашь. Рюмин добавил еще всякого «бла-бла-бла» про важность темы для современной Прибалтики и трагическое замалчивание роли евреев в ее истории. Гугл-переводчик выдал забор из палочек и загогулин, который не внушал доверия. На всякий случай Юра приложил русский и английский варианты. Даже если сама Левинс не сильна в языках, наверняка среди соседей найдутся те, кто поможет ей разобраться.

Лиза так и не вышла в Сеть. Чтобы избавиться от навязчивого желания ежеминутно заглядывать в мессенджер, Юра выключил комп, засунул телефон под подушку и уткнулся в последнего Пелевина – «Тайные виды на гору Фудзи». С тем же успехом он мог бы читать сейчас учебник по квантовой физике: глаза слипались, невозможно было зацепить смысл. В какой-то момент Рюмину надоело бороться со сном, и он позволил себе отключиться.

Однако нормально поспать так и не получилось. Настойчиво ныли бока и нос – Юра раз пять просыпался, менял положение, выходил покурить. К утру он перебрался в кресло. Там ему наконец удалось удобно устроиться, и его сморило основательно. Если бы не солнце, ударившее по глазам, он, наверное, продрых бы до самого вечера.

Рюмин не сразу принял неизбежное – отворачивал голову, прикрывался ладонью от лучей, – но все равно проиграл. К тому же он отчетливо уловил жужжание забытого под подушкой телефона: «Который час? Это сколько там уже входящих?» Он кинулся к дивану, вытащил трубку. Последние три вызова оказались от мамы. Надо, конечно, еще вчера было ей позвонить. Айнарс, очевидно, сообщил брату, а тот – родителям…

– Мам, я в порядке. Просто спал, звонков не слышал. И вообще, ерунда – пара синяков! – затараторил он, не оставляя зазора для ответных реплик. – Я буду беречься и, честное слово, схожу к врачу, хотя показывать мне нечего – только время зря терять. И приезжать не надо, у меня все есть! Прости, что сразу не позвонил. Мамочка, у меня параллельный вызов. Это с работы. Я тебе попозже перезвоню. Целую. Папе привет!

Юра торопливо ткнул пальцем в красный кружок на экране смартфона. Самое страшное было позади. Теперь он просто невнимательный сын, а не «вот-как– можно-быть-таким-человеком-у-матери-чуть-инсульт-не-случился». Он посмотрел в «Непринятые вызовы». Тушина там, хвала богам, не было: два от Егорыча, по одному от Амиго и Айнарса, и еще – у Юры в груди прыгнуло сердце – из Израиля. Два часа назад. Он кликнул по номеру – наплевать, что за такие звонки оператор выставляет запредельные счета.

– Здравствуйте! Я Юрий Рюмин из Латвии. Журналист… Госпожа Сара Левинс? – Он специально говорил медленно и отчетливо – кто знает, что у нее со слухом и с русским языком. – Вы мне сегодня звонили?

– Да. Добрый день. Я получила ваше письмо. Там был номер телефона. Значит, вы хотите написать про Андрея? Я правильно поняла? – Интонации голоса у мадам Левинс были слегка нарочитыми, возможно, из-за акцента, но по-русски она говорила уверенно.

– Все правильно. Я работаю в газете «Сегодня». Это самая крупная газета в Прибалтике. Из русскоязычных, конечно. Узнав о судьбе вашего мужа, я сразу захотел сделать материал, но оказалось, что информация о нем в доступных источниках отсутствует… Даже удивительно…

– Это, молодой человек, не удивительно, а возмутительно! – Мадам Левинс мгновенно сменила тон, зашипев, как перегретый чайник. – Вы первый за много лет, кто интересуется Андреем. Непостижимо для меня! У него такая биография, что можно несколько сериалов снять! Мой муж прошел гетто, остался в живых после расстрела, воевал. У него даже были советские награды. В сорок шестом он сумел выбраться из СССР, чтобы попасть сюда, в Израиль. Это было очень непросто, поверьте! Моя мать прошла тот же путь. Я знаю, о чем говорю… А с какими людьми он дружил! Ему помог оказаться здесь сам Авром Зельцерман! Потом Андрей служил в «Моссаде». Вы же знаете, что «Моссад» – это лучшая разведка в мире? Потому что туда берут лучших! Мой муж выслеживал нацистов! И уничтожал. Да! Сейчас об этом уже можно…

Вклиниться в этот информационный поток было невозможно, Юра кивал, хотя Сара не могла его видеть, и счастливо улыбался. Судя по всему, он нашел журналистский клад. Теперь остается только записать, опубликовать и ждать заслуженные славу и премии.

– …И такого человека забыли! Можно подумать, его судьба – обычное дело. Как-то раз со мной связались из «Яд Вашем», но спрашивали только про жизнь в гетто. Причем я сказала, что у меня есть его личные записи: дневник и черновик книги… Мемуары… Андрей в конце очень болел. Он диктовал, а я записывала… Представьте, это оказалось никому не нужно! Раньше я думала, что мешает секретность… Там же есть кое-что про «Моссад». Так я убрала про «Моссад»! Ничего не изменилось! Ни одно издательство не захотело купить у меня рукопись. Я даже решилась сделать книгу за свои собственные деньги. Но потом подумала, что нет: это будет неуважением к его памяти. Разве книга нужна ему?! Она нужна людям.

Голос на том конце внезапно замолк. Рюмин подумал, что связь прервалась.

– Алло, госпожа Левинс, вы меня слышите?

– Я прекрасно вас слышу, – прошипела она недовольно, как будто Юра лично отвечал за всех жадных и недальновидных издателей.

– Госпожа Левинс! Конечно! Я с вами совершенно согласен! – объявил Рюмин самым торжественным тоном. – О таких людях, как ваш муж, необходимо писать! Если честно, в Латвии тоже не очень любят истории про евреев, особенно если они воевали на стороне СССР. Но лично я считаю, что скрывать факты недопустимо! Андрей Левинс – герой! Я буду вам очень благодарен, если вы сочтете возможным… Если позволите воспользоваться для статьи вашими материалами… Я обязательно согласую текст с вами. Обязательно! Вы говорили про книгу… Я мог бы узнать здесь, у нас. Мой начальник, главный редактор «Сегодня»… у него есть связи. Если он заинтересуется, то сможет помочь с изданием. Я готов с ним поговорить, если вы разрешите, конечно…

– Подождите, Юрий, не торопитесь. У вас такой напор… Я должна подумать. Мне надо убедиться… Я хочу быть уверена, что ваши руки – хорошие руки и им можно доверить записи моего мужа.

– Ну как мне вас уговорить?.. Хотите, я пришлю вам ссылки на мои статьи? Я уже писал о партизанах, у меня есть несколько журналистских расследований. Вы почитаете и решите: достоин я или нет. Но в любом случае наша газета известная, ее читают. Это главное русскоязычное издание Прибалтики, если не всего Евросоюза. Я очень надеюсь, что вы согласитесь.

– Хорошо, присылайте ваши статьи, – смилостивилась мадам Левинс. – Я подумаю.

«Упертая бабуся! А если откажется?.. Может, Герштейна попросить, чтобы ей написал?.. Или Давидыча… Вдруг у нее к своим доверия больше? – Юра сердито отбросил челку, которая мешала смотреть в монитор. – Ладно. Подожду до завтра. Если не ответит, тогда уже…»

Отправив письмо, Рюмин собрался в магазин. К этому делу он подошел основательно, со всей серьезностью – продукты еле поместились в два пакета. После прошлой ночи он твердо решил держать дома стратегический запас еды на случай экономического кризиса, глобального потепления или визита Славика с Егорычем. Поход за продуктами оказался настоящим испытанием: на него оборачивались все подряд, а кассирша смотрела так, словно Юра был Дартом Вейдером без маски, а не просто человеком с разбитым лицом.

Вернувшись домой, он послал Тушину вчерашнее селфи с сообщением, что, дескать, ничего серьезного, но ближайшие дни он бы провел дома за компьютером. Николаич сразу позвонил.

– Во что ты опять вляпался, Рюмин? Давай начистоту: сопротивление при задержании оказывал? – яростно рычал он. – Почему, если какое-то дерьмо случается, то обязательно с тобой в главной роли?!

– Вот сейчас, Сергей Николаевич, особенно обидно было! – Юра не погнушался подпустить умеренного пафоса. – Меня, между прочим, избили хулиганы. Четверо хулиганов в состоянии алкогольного опьянения. На почве внезапно возникшей неприязни. И им я, естественно, сопротивление оказывал. А полиции – нет. Наоборот, сам вызвал. Если вы, конечно, на полицию сейчас намекали.

Слышать, как главного редактора терзают угрызения совести, было приятно и радостно. Тушин мычал и вздыхал, подбирая слова.

– Ну прости! Я же не знал… – пыхтел он. – Ты уверен, что ничего серьезного? На фото ты выглядишь не очень… Хреново выглядишь, если честно. Конечно, сиди дома. Куда тебе с такой физиономией? Только подписчиков распугивать.

– Спасибо, Сергей Николаевич! Я думаю, дня три – и все заживет.

– Вот ты бы лучше думал, когда в драку лез один на четверых. Героический наш… Ладно, отдыхай.

Неожиданный выходной надо было провести с толком. Юра открыл пиво, сделал гигантский бутерброд с килькой и уселся на крыльце наслаждаться жизнью.

Новостей за день не случилось. Даже в ленте было тихо – только котики и еда. Рюмин заскучал, подобрал пару яблок, опрометчиво подкатившихся к крыльцу, и вернулся обратно в дом – поработать над текстом в защиту русских школ. Однако к статье он так и не притронулся – в почте оказалось письмо из Израиля.

«Уважаемый господин Юрий Рюмин! Я посмотрела ваши статьи. Мне они понравились. Я надеюсь, что и про моего мужа вы сможете написать хорошо. К письму прикрепила файл с первой частью дневника. Думаю, у вас не возникнет с ним сложностей. Первое – он оцифрован; второе – написан на русском. Это не перевод, а оригинальный текст. Несмотря на то что Андрей свободно говорил на иврите, знал идиш, немецкий, латышский и латгальский, главным языком для него всегда оставался русский. Обязательно пришлите мне статью, когда напишете. Если она окажется неудачной, то я откажу в публикации. Это мое условие. Верю в вас и желаю удачи! С уважением, Сара Левинс».

Юра подскочил в кресле и с воплем «Ес-с-с!» рубанул рукой воздух, но не рассчитал силу порыва и больно смазал по краю стола локтем. Обиженно потерев ушибленное место, Рюмин без промедления приступил к чтению.

«Человеку, держащему в руках мои записи, может показаться, что я предпринял этот труд в свое оправдание. Но заявляю с полной ответственностью, что за всю жизнь я не сделал ничего, что отягощало бы мою совесть. Если я о чем-то и жалею, то не потому, что когда-нибудь поступал не по правде, а потому, что не мог знать, к каким последствиям приведут мои поступки. Я воевал много больше, чем мог предположить, когда выбирал стезю школьного учителя. Я убивал, но никто из тех, кого я лишил жизни, эту жизнь не заслуживал. Некоторые сумели обмануть казенный суд. Если бы не я, они могли бы избежать земного наказания. Я горжусь, что стал инструментом высшей справедливости в судьбе одного из самых гнусных преступников нашего времени – Герберта Мелдериса. Его злодеяния коснулись меня лично, поэтому может сложиться неверное впечатление, будто мною двигало исключительно желание отомстить за себя и своих близких. Повторюсь: это не так. Теперь, стоя на пороге собственной смерти, я намерен быть полностью откровенным».

Внезапное появление Лизиного прадеда в самом начале этой исповеди немного озадачило Рюмина. Конечно, родственников не выбирают, но девушке наверняка будет неприятно читать статью, где ее родич выступает в роли «одного из самых гнусных преступников». Юра рассеяно посмотрел на монитор, раздумывая над словом «гнусный», и пришел к выводу, что оно на редкость обидное. «Опасный» выглядело бы куда нейтральнее.

* * *

«Мне довелось родиться в стране, где евреев терпели, но не принимали. Мой народ поселился в Латгалии четыреста лет назад и за это время сумел здесь прижиться. Нас не любили, но терпели. Мы не могли владеть здесь землей, но занимались ремеслом и мелкой торговлей: были лавочниками, коробейниками. Последние с мешком за плечами обходили дом за домом, предлагая свои товары. Этот мешок латгальские крестьяне называли “крамка”. Поэтому евреев-разносчиков именовали kramnieki (“крамниеки”). Было и другое прозвище – lupatnieki (“тряпичники”). Для многих моих соплеменников такая работа была единственной возможностью сводить концы с концами.

Основным законом для общины всегда была Галаха, а не местные уложения, поэтому даже бродячие торговцы строго соблюдали Шаббат. По субботам все лавки стояли закрытыми и торговля прекращалась почти во всех городках и местечках Латгалии. Мой народ столетиями жил обособлено – по-своему; но с началом нынешнего века жизнь общины постепенно стала меняться. Появились еврейские газеты, театральные труппы. Новое поколение увлекалось прогрессивными идеями, зачитывалось политическими брошюрами. Новые веяния приходили к нам из России, и молодые евреи говорили по-русски даже чаще, чем на идиш. Кроме того, многие тогда мечтали об Америке – стране, где каждый может разбогатеть: говорили, что там золота столько, что им мостят улицы. Ради новой жизни за океаном – без погромов, религиозных гонений, а главное, нищеты – люди покидали Латгалию целыми семьями. Однако были и те, кто накрепко прирос к родным местам. Мои родители оказались как раз их таких.

Мой отец, Мейер Левинс, начинал крамниеком, но со временем сумел открыть собственное дело. Еще подростком он разносил по домам и продавал разную хозяйственную мелочь – не самый легкий хлеб. По отцовским рассказам, в годы Первой мировой и потом, когда после революции здесь образовалась Латвийская Республика, ему приходилось терпеть и от бандитов, и от полицейских, и от таможенников. В Двинске без конца менялась власть – верх брали то немцы, то латыши, то большевики, то поляки, то снова латыши. Эта чехарда властей приносила много горя, и главными ее жертвами всегда были мы, евреи. Каждая сторона видела в нас врагов. Однако в начале двадцатых отец все-таки сумел наладить бизнес. Тогда в латгальских деревнях остро не хватало мыла и соли. Он нелегально пробирался в Литву, закупал там необходимый товар и переправлял его через границу в обход таможенных постов.

Это опасное предприятие позволило ему за несколько лет скопить достаточно средств, чтобы купить лошадь и старую, но крепкую повозку. Я до сих пор хорошо ее помню, хотя в этой повозке не было ничего примечательного. Может, потому, что на ней приезжал домой после торговых дел любимый отец?

На этом рыдване он развозил самые разные москательные товары: деготь, клей, масло для швейных машинок, а также колеса для телег, сельскохозяйственные инструменты, жестяные и скобяные изделия, селедку в бочках. Как-то раз я подслушал, как он рассказывал матери подробности одного такого гешефта. Чтобы не платить пошлину, отцу пришлось гнать лошадь, спасаясь от пограничников, а после его обстреляли бандиты, промышлявшие вдоль дороги. Пуля едва не задела отца – порвала одежду и застряла в одном из ящиков, которыми была нагружена телега. Этот “сувенир” хранился потом в материной шкатулке с украшениями.

Несмотря на трудности, у нас скоро появился собственный магазин “Торговля Мейера Левинса”, и больше не было нужды колесить по опасным дорогам. В лавке продавались радиоприемники, керосиновые лампы, электрические фонарики, батарейки, бензиновые моторы, насосы, швейные машинки и еще много другой всячины. В семью пришел относительный достаток. Для Даугавпилса, обезлюдевшего и разоренного шестью годами войны, это было редкостью. Тогда все жили скудно, а евреи – особенно.

Мои родители много работали. Пока отец поднимал торговлю, моя мать, Рашель, шила на заказ, не разгибая спины в мастерской. Впрочем, “мастерская” – слишком громкое название для той тесной каморки, в которой она днями строчила на машинке заказы от городских модниц. Я и теперь помню ее красивое белое лицо с россыпью рыжих веснушек, сосредоточенно склоненное над “Зингером”; ее пальцы придерживают ткань, в которую вонзается серебристая иголка – так быстро, что не уследить глазом. Мне кажется, несмотря на то что я так рано ее потерял, я всегда находился под защитой ее любви. Ничем другим я не могу объяснить свой талант избегать неминуемой смерти. Талант, которому я слишком многим обязан в жизни и от которого мне порой хотелось отказаться.

Дела шли все лучше, и в магазин наняли двоих работников: поляка Франца и маминого троюродного брата Иосифа. Отец отстроил домик на Форштадте – в семье тогда завелись деньги.

Родители договорились с раввином, и он приходил к нам каждую среду учить меня Торе, а еще читать и писать. Я хорошо схватывал, запоминал и быстро овладел грамотой и счетом. Отец решил отдать меня в городскую школу Гинзбурга. Помню, что мне сразу там понравилось. Однако родители были недовольны: учителя то и дело жаловались на мою неусидчивость и небрежное отношение к занятиям. Я не был отъявленным шалопаем, но мне хотелось заслужить уважение одноклассников, поэтому я сбегал с уроков вместе с другими ребятами, чтобы забраться в чей-нибудь сад и набить карманы чужими яблоками, ввязывался в драки по любому пустячному поводу, дразнил учителей, демонстрируя свое презрение к наказаниям.

– Элиэзер! Будешь лоботрясничать – отдам тебя в ОРТ! – грозился отец.

ОРТ, как иначе называли Общество распространения труда, было ремесленным училищем, где готовили жестянщиков и портных. Мейер же хотел, чтобы его единственный сын зарабатывал на жизнь «чистым» трудом, стал интеллигентом. Для них с матерью отдать меня в ОРТ означало попрощаться с этой мечтой, поэтому я хоть и опасался родительского гнева, в глубине души был уверен, что такая участь мне не грозит.

Впрочем, меня скоро забрали из школы Гинзбурга и перевели в пятую, известную в городе как школа Каятского. Здесь среди прочего учили ивриту. Его знание особенно уважалось в общине. Дети, которые приходили учиться на Саулес, 38, были совсем непохожи на моих бывших одноклассников. Шалости там не поощрялись, и я первое время чувствовал себя одиноко, скучая по прежним товарищам. Скоро нашу школу объединили с другой, и в результате я оказался учеником основной городской школы номер четырнадцать, который руководил директор Миндель. Именно тогда у меня появился первый настоящий друг.

Он был новеньким: его семья приехала в Даугавпилс из польского города Вильно. Это как-то было связано со смертью Абрашиного отца – Якова Зельцермана. Тогда я даже не догадывался, с каким великим человеком свела меня судьба и какую роль сыграет в моей жизни наша дружба. В том раннем возрасте он уже был чрезвычайно талантлив. Стихи, которые он писал – в основном на идиш, – поражали глубиной и музыкальностью даже меня, далекого от поэзии юношу. Однако я не воспринимал всерьез это занятие. Я был заражен прагматизмом и считал изящную словесность развлечением, а не трудом.

При этом я любил читать. Мне нравились приключения в духе Жюля Верна, Майна Рида, Артура Конан-Дойла. Авром, которого я прозвал Абрашей на русский манер, бесперебойно поставлял мне такие книги, пользуясь богатой домашней библиотекой. Он тоже читал запоем, но интересовался “большой” литературой: античной философией, классикой вроде Диккенса или Гюго. Мой друг казался мне человеком другого, особого вида. Я не мог и не хотел понимать его великую неподдельную тоску по обетованной земле, мечту о новой стране Израиля. В глазах подростка это выглядело едва ли не умственным расстройством. Но я как будто чувствовал себя обязанным беречь Абрашу от любых школьных превратностей и даже дрался время от времени, защищая его от насмешек других ребят.

В обычных школах учились шесть лет, но при ивритских школах имелись мехины – подготовительные классы для поступления в институт. Там учили на ашкеназийском диалекте иврита – иврисе, – и давали неплохое образование. Нашим классным руководителем был Тульбович, религию преподавал Кац, математику – Бернштейн, естествознание – Перец, литературу – Швальбе, пение – Штейман, рисование и ручной труд – Врублевский, физкультуру – Афремович, латышский язык, географию и историю – Озолиня и Паберзс. Прошло столько лет, а имена учителей до сих пор остались в моей памяти.

Окончив школу, я поступил в Даугавпилсский учительский институт – в память о родителях, которых к тому времени уже несколько лет как не было в живых. Авром же уехал обратно в Вильно, где пошел вольнослушателем в университет Стефана Батория. Когда в Прибалтику пришла советская власть и город, который стал называться Вильнюсом, отошел к Литве, Зельцерман устроился работать на радио. Так мы на долгие годы потеряли друг друга. Я мог только случайно узнавать об Абрашиных успехах и радоваться им.

Мои родители погибли, когда мне едва исполнилось четырнадцать лет. В одночасье я стал круглым сиротой, лишился их любви, защиты и наставлений, которые были так мне необходимы. Тот, кому не пришлось такое пережить в юном возрасте, вряд ли сможет понять меня до конца.

Когда я видел их в последний раз, у меня не было рокового предчувствия: намечалась обычная поездка в Ригу. Отец время от времени наведывался в столицу по делам и часто брал с собой мать. Я был уже достаточно взрослый, чтобы день-другой присмотреть за лавкой. Только увидев лицо дяди, который пришел сообщить мне страшную новость, я почувствовал, что произошло нечто непоправимое. Мейер и Рашель не добрались до Риги. Поезд, на котором они ехали, столкнулся с паровозом, сошел с рельсов, несколько человек погибли. Тела моих родителей нашли в упавшем набок вагоне. Годы спустя, находясь в гетто, я осознал, что их быстрая смерть была милостью для нас троих. Здесь, за колючей проволокой, они встретили бы медленную мучительную гибель. И каково было бы мне смотреть на их страдания, не имея ни малейшей возможности хоть как-то облегчить их участь? Выйти из гетто живыми у них, как и у прочих пожилых людей, не было бы ни единого шанса. Сколько раз я видел грузовики, увозившие стариков в расход, и горькие слезы их детей, неспособных ничего изменить.

Но, повторюсь, все это я осознал много позже. Тогда же, лишившись родителей, я чувствовал лишь ужас и безысходность. Я был слишком мал, чтобы просто горевать и оплакивать их смерть. Я не хотел принимать такую судьбу. Произошедшее казалось мне несправедливой жестокостью. Я все время спрашивал: “За что?!” – и не находил ответа. Во мне, как во многих юношах, не было мудрости и смирения перед высшей волей. Я с негодованием отрекся от веры и искренне желал расторгнуть завет, который заключил мой народ.

Дядя Гирш, брат моего отца, взял меня к себе. Сейчас я понимаю, что он был неплохим человеком, хоть и придерживался совсем других принципов воспитания, нежели мои родители. Принципы эти были слишком суровы для сироты, к тому же дядя не терпел “белоручек” и считал, что порядочному еврею необходимо знать ремесло. Сам он работал сапожником, держал свою мастерскую. Ему не нравились мои “интеллигентские замашки”, он даже попытался перевести меня в ОРТ. Именно Гиршу я обязан своими блестящими успехами в учебе: назло ему я старался заниматься как можно лучше. В результате за меня приходил просить сам директор Миндель и дяде пришлось оставить меня в покое.

После смерти родителей у меня осталось наследство, в то время как моя новая семья была не слишком зажиточной. Гирш Левинс, несмотря на грубость характера, обладал кристальной честностью и не воспользовался ни единым моим сантимом. Уверен, что его жена Юдифь тоже не хотела обирать сироту, но ей как матери не могло понравиться, что у ее родных сыновей меньший достаток, чем у приемного. Если бы я догадался тогда предложить им хотя бы часть тех денег, может быть, моя жизнь в их доме была бы другой. Но я не догадывался о возможной причине неприязни тетки и двоюродных братьев. А если бы и догадался, то вряд ли захотел бы помочь. Я злился на них уже за то, что они живы. Как будто дядя и его семья были виноваты в том, что моих родителей не стало.

Гирш и Юдифь были людьми религиозными и того же требовали от детей. Наверное, поэтому мой отход от веры приобрел тогда такие решительные формы. Ни угрозы, ни оплеухи не могли заставить меня ходить в синагогу или соблюдать субботу. Я даже решил сменить имя, чтобы совершенно порвать связь с Богом.

Только став взрослым, я понял, как тяжело было дяде видеть мое неверие. Наверное, он корил себя за то, что не справился с моим воспитанием, и чувствовал вину перед умершим братом. Оказавшись в Израиле, я много раз собирался помириться с ним, попросить прощения. Тем более что судьба предоставляла эту возможность. В 1941 году Гирш с семьей успел эвакуироваться в Сибирь до того, как немцы вступили в город. Старших детей – Мойшу и Якова призвали в армию. К счастью, оба уцелели, хоть и были ранены. После войны все они вернулись в Даугавпилс. Я даже как-то зашел к ним: то ли в сорок пятом, то ли в сорок шестом, но мне показалось, что они не рады нашей встрече, и разговора не получилось.

Окончив школу, я сразу поступил в институт и съехал от дяди. Деньги у меня были, но все равно я устроился подрабатывать подсобным рабочим на стройку. Мне казалось важным не тратить нажитое отцом, а доказать себе – и заодно родственникам, – что я взрослый, могу себя прокормить. Почти сразу я сошелся с несколькими студентами старших курсов, которые придерживались левых взглядов. Компартия в Латвии была запрещена и открытая проповедь коммунистических идей грозила большими неприятностями. Но мне нравилось идти против правил. К тому же я отчаянно искал справедливости, ничего не боялся. Я был зол на существующий мир и безрассуден, как человек, которому нечего терять.

Тогда в Латвии были популярны нелегальные ультраправые организации типа “Перконкрустс[25]”, чьим лозунгом было: “Латвия для латышей”. Всех остальных считали “инородцами”, которых следовало изгнать или уничтожить. Это касалось не только евреев, но и русских, немцев, поляков – всех. Разговоры о “латышской Латвии” раздавались из каждой радиоточки с одобрения президента Ульманиса и прочих представителей власти. Это возмущало меня. Мы, евреи, давно свои на этой земле, но слово “жид” всегда произносилось как оскорбление. Раньше я был уверен, что антисемитизм есть везде, равно как и прочая несправедливость: бедность, несвобода, неравенство перед законом. Но вдруг оказалось, что совсем рядом, за восточной границей, люди хотят построить новый мир, где все смогут жить без угнетения и ненависти. Как можно было не увлечься этой идеей?!

Особенно близко я сошелся с Андреем Речсом, который учился тогда уже на четвертом курсе. Я совершенно благоговел перед его умом и начитанностью, а он, почувствовав ко мне доверие и ответное расположение, делился со мной мыслями о коммунистическом учении, обсуждал Ленина и Маркса, восхищался Сталиным.

– Опыт Советской России по созданию нового государства и строительству новой экономики, – объяснял Речс, – является большим ободряющим примером для всех трудящихся мира. В том числе и для латвийского рабочего класса и трудового крестьянства. Этот опыт показывает, на что способен трудовой народ, избавившийся от грабителей-эксплуататоров. Совершенно ясно, что нам следует делать. Сила трудового народа – в его организованности. До тех пор, пока мы разобщены, мы будем слабее правящего класса. Однако мы можем и должны начать что-то делать прямо сейчас.

Придерживаться коммунистических идеалов казалось мне единственно верным образом мыслей для человека с совестью: кто не с нами, тот против нас. А против были все, в чьих руках находилась власть. Еще за три года до моего поступления в институт, в июле тысяча девятьсот тридцать второго, арестовали почти весь ЦК комсомола Латвии, полугодом позже полицейский убил комсомольца Фрициса Гайлиса. Эта смерть вызвала народные волнения и протесты. Тогда же Андрей Речс вместе с товарищами – Оскаром Краузе и Яковом Штейманом – создал нелегальную комсомольскую организацию “Союз интеллигентной молодежи”. Сначала я ничего не знал о “Союзе”. Но со временем, когда сумел заслужить доверие, получил право стать его членом. Вступив в комсомол, я сменил имя. Я не хотел больше оставаться Элиэзером – тем, кому “помог Бог”. Я яростно отрицал высший промысел – одно упоминание о нем отправляло меня в прошлое: в дом дяди Гирша, в отчаяние от потери родителей. Так я стал Андреем. У некоторых народов есть обычай называть ребенка в честь уважаемого родственника: деда или отца. Для меня на тот момент не существовало никого важнее Речса. Он был не просто другом, я считал его своим истинным родственником. Потому я захотел принять его имя и до сих пор ношу его как воспоминание о нашей чистой и искренней юности.

Наш “Союз интеллигентной молодежи” состоял всего из десяти человек, среди которых я был самым младшим. Мы устраивали тайные собрания на природе под видом пикников: в лесу, на отдаленных пляжах, в дюнах. Иногда нанимали лодки, сдававшиеся в прокат для катания по Даугаве или по озерам. Распространяли размноженные на шапирографе листовки, в которых призывали покончить с нынешним экономическим строем и вступать в комсомол. Мы были поглощены борьбой и мало думали об осторожности. Уверен, если бы не смена власти, нас всех бы рано или поздно арестовали. Стоит ли говорить, с каким восторгом мы восприняли падение диктатуры Ульманиса и установление советской власти! Мы с товарищами ходили буквально пьяные от счастья и готовились засучив рукава строить новую справедливую Латвию.

Когда я еще учился на старшем курсе, я познакомился со своей первой женой Линдой. Она работала официанткой в одном из ресторанов Даугавпилса. Несмотря на то что Линда была латгалкой, она сочувствовала коммунистическим идеям и даже присутствовала на некоторых открытых собраниях нашего “Союза” – мы время от времени устраивали такие для ведения агитационной работы. Довольно скоро мы почувствовали влечение друг к другу, и я сделал ей предложение, которое она приняла. Как только я окончил институт и нашел место, мы поженились.

Я устроился учителем во вторую школу. Преподавал историю и географию. Обучение шло на русском языке, что было одной из примет нового времени. Еще несколько месяцев назад все занятия проводились на латышском. Не скажу, что я испытывал в этом какие-то затруднения: за годы в институте мой латышский стал весьма хорош – думаю, я говорил совсем без акцента, но учить детей на языке свободы стало для меня особенной радостью. Мне нравилась моя работа, я преподавал новую, советскую историю, учил детей тому, во что верил сам.

Мой друг Андрей Речс, которого все-таки арестовали незадолго до падения Ульманиса, вышел из тюрьмы. При советской власти он быстро рос по партийной линии и через самое короткое время стал в Даугавпилсе важным человеком. Москва нуждалась в надежных местных кадрах, и Речс, который пользовался заслуженным авторитетом, оказался именно тем человеком, на которого рижский ЦК мог опереться здесь, в Даугавпилсе. Андрей помог мне получить рекомендации старых партийцев для вступления в Коммунистическую партию, и уже к весне сорок первого мне вручили заветный партбилет. Для меня это было событием особенной важности. Помню, что был чрезвычайно горд и взволнован – я собирался всю жизнь служить великим идеалам и умереть за них, если понадобится.

В эти последние месяцы перед войной я был особенно счастлив. В декабре сорокового жена подарила мне дочь, и я был уверен, что наша Лайла вырастет в свободном и прекрасном мире. Если бы я мог предположить, что ждет ее и мою дорогую Линду в ближайшем будущем…

Когда объявили, что фашистская Германия напала на Советский Союз, жена почти не обеспокоилась. Она считала, что война скоро закончится, и полностью доверяла тому, что писали в газетах: “Малой кровью, на чужой земле…” Я же с тревогой следил за тем, что происходило в Европе с тысяча девятьсот тридцать восьмого, и пытался трезво оценить происходящее. От моего внимания не могли укрыться головокружительные успехи гитлеровской военной машины, играючи сокрушавшей одно государство за другим. Конечно, я верил в силу Красной армии, равно как и в то, что на нашей стороне правда, однако здравый смысл подсказывал, что победа над немцами не будет ни быстрой, ни легкой.

– Ты должна уехать! – твердил я жене раз за разом в тот день двадцать второго июня. – Уехать и увезти с собой Лайлу. Слишком велика вероятность, что война доберется до Даугавпилса.

Она только отмахивалась:

– Пустое, Андрюша. Откуда в тебе эти панические настроения? Ведь ты коммунист! Совсем скоро фашистов вышвырнут с нашей территории, а потом начнется наступление. Попомни мое слово: два-три дня, не больше!

Не знаю, почему она не хотела признавать очевидное. Уже двадцать второго июня на Даугавпилс в районе вокзала упали первые бомбы. Вплоть до самой оккупации город постоянно бомбили.

Расквартированная в Даугавпилсе 23-я стрелковая дивизия выступила к западной границе. В городе остались лишь вспомогательные подразделения, которыми командовал майор Еськов. В его распоряжении было две роты, одна из которых заняла позиции у крепости, а вторая охраняла заминированный саперами мост. Солдаты из хозвзвода вырыли окопы вдоль дамбы и заняли оборону у электростанции. Я видел, что делается все возможное, но прекрасно понимал, что этого недостаточно, чтобы противостоять немецкой армии.

На следующий день я опять попытался уговорить Линду бежать, но она наотрез отказалась разлучаться со мной.

– Если хочешь, чтобы мы покинули Даугавпилс, ты должен поехать с нами.

– Я не имею права! – пытался возражать я. – Я коммунист и должен быть примером для остальных! Что скажут люди, если я сбегу? Кто, если не я, защитит нашу социалистическую родину?! Когда начнется запись в ополчение, я пойду – держать винтовку в руках сумею. Но я бы хотел, чтобы вы с дочкой были в безопасности.

– Тогда я останусь с тобой! – Она была непреклонна. – Я жена коммуниста, значит, тоже должна быть примером. Я сумею защитить нашу дочь.

Пришлось уступить ей. Тогда я проявил слабость и жалею об этом всю мою жизнь. Я обязан был настоять на своем, ведь в глубине души я чувствовал, что порыв Линды остаться в Даугавпилсе и разделить со мной все испытания обернется трагедией – непоправимой и страшной. Приняв такое решение, она словно подписала себе приговор. Но разве можно поручиться за то, что, уехав из города, она непременно осталась бы в живых?

Так вышло, что Лайла все же покинула Даугавпилс, хоть и помимо нашей воли. Дарта, мать Линды, при первых же сообщениях с фронта твердо решила бежать подальше от надвигающейся войны. У нее была какая-то родня в поселке Жестяная Горка Новгородской области. Теща горячо уговаривала нас бежать вместе, а получив отказ, предложила забрать с собой хотя бы внучку. Конечно, мы не могли согласиться на то, чтобы отдать ей девочку. Лайла была совсем мала – ей едва исполнилось полгода, жена еще кормила ее грудью.

Перед самым отъездом Дарта зашла попрощаться. Попросилась напоследок погулять с ребенком. Разумеется, жена не стала возражать. Мы спохватились только через час, искали их по всему городу – тщетно. Только на следующий день случайно нашли записку – крошечную бумажку, которую теща сунула в карман моего летнего пальто, – где она сообщала, что попытается добраться с Лайлой до Жестяной Горки. Потом, демобилизовавшись в сорок пятом, я первым делом добрался до этого места под Новгородом. Местные жители рассказали мне, что несмотря на все усилия Дарты, им с дочкой не удалось спастись. Они обе погибли: Лайла от какой-то детской хвори, а теща ушла следом, не имея сил перенести смерть ребенка, которого поклялась уберечь.

Когда Линда узнала, куда отправилась ее мать с нашей дочерью, она сама захотела поехать следом. Как жаль, что решение это пришло к ней слишком поздно. Я отправился проводить ее – хотел убедиться, что она покинет Латвию. Если бы я знал, что в это время Даугавпилс уже был обречен: немецкий диверсионный полк «Бранденбург» атаковал мосты – шоссейный и железнодорожный, – отделявшие основную часть города от левобережья Даугавы…

Тот день запечатлелся в памяти во всех подробностях: некоторые сцены отпечатались в ней как тавро. Может быть потому, что следом начался ад гетто, или потому, что тогда пошатнулась моя вера в Советскую власть?..

– Приказано никого не пропускать! Отойдите на двадцать шагов! Не то будем стрелять! Назад!!!

На нас смотрели стволы винтовок. Я не верил своим глазам. Кроме нас перед заградительным постом собралось несколько человек: две или три семьи с кулями собранного наспех скарба.

– Совесть-то у вас есть?! – отчаянно выкрикнула какая-то женщина.

Лейтенант механическим голосом повторил:

– Красная армия отбила наступление врага. Возвращайтесь домой!

Я огляделся. Через пост пропускали только коммунистов и комсомольцев, у которых были удостоверения. У меня такой документ был, но я как раз не собирался бежать. Мне надо было переправить Линду. Я подошел к лейтенанту и представился.

– Послушайте, товарищ! – Я изо всех сил старался быть убедительным. – Перед вами не враги, а советские граждане, которых вы обязаны защищать. Они пытаются эвакуироваться из зоны боевых действий. Они не дезертиры – всего лишь гражданские. Пропустите их. Прошу вас как коммунист коммуниста.

– Я не могу! У меня приказ! – Лейтенант старался смотреть в сторону, не встречаться со мной взглядом. – Приказано: через старую границу не пускать. Это я как коммунист коммунисту говорю. А теперь – назад!

Некоторое время я не мог осознать происходящее, оно казалось просто дурным сном. Как можно было отказывать обреченным людям в шансе на спасение?! Кто отдал такой чудовищный приказ?! Линда была чрезвычайно напугана и потребовала, чтобы мы немедленно отправились обратно в Даугавпилс. Она считала, что там мы сможем найти убежище – спрятаться от нацистов до контрнаступления Красной армии. Я не спорил. Почему-то мне показалось, что это предложение не лишено разумности. Я не надеялся на скорый перелом в ходе войны, но думал, что в первые дни оккупации немцам будет не до того, чтобы искать евреев по подвалам. Я снова ошибся! Решение вернуться оказалось гибельным для нас обоих.

Город уже заняли гитлеровские войска. Я понимал, что теперь моя единственная задача – сохранить наши с Линдой жизни. В Даугавпилсе нас слишком хорошо знали, и только окажись мы рядом с домом, нас непременно бы схватили и, скорее всего, убили без лишних проволочек как коммунистов и евреев. То, что Линда была латгалкой и в партии не состояла, никого бы не остановило – я не питал на этот счет никаких иллюзий.

Мы спрятались в подвале одного из многоэтажных домов в Гайке и благодаря этому уцелели в те самые страшные две недели, когда евреев отстреливали прямо на улицах. Мы смогли собрать заранее какие-то продукты, и поэтому выбирались только по ночам – на несколько минут, опорожнить отхожую лохань и набрать воды. Наши запасы неизбежно закончились, и, чтобы не умереть от голода, нам пришлось покинуть подвал. Я хотел пойти без жены, но Линда ни в какую не хотела оставаться одна. Она больше всего боялась, что меня схватят, а она не будет знать, жив я или умер. О себе Линда как будто совершенно не беспокоилась.

Когда стемнело, мы оставили наше убежище – как оказалось, навсегда. Мы успели пройти всего несколько метров, когда нас настиг чей-то окрик:

– Стоять! Эй, вы! Стоять, кому сказано!

Мы побежали. Возможно, в одиночку я и смог бы уйти, но бедная Линда, совершенно ослабевшая от пропажи дочери и неподвижного сидения в подвале, не могла передвигаться быстро. Над нашими головами просвистели пули предупредительного выстрела полицейского патруля. Мы остановились. Я был поражен, увидев лицо первого из подошедших. Это был Василий Мельник – торговец, у которого жена частенько покупала домашний сыр. У нас никогда не было вражды! Зачем? Почему он нас выдал?

В тот момент я считал, что нам все-таки повезло. В предмостных укреплениях крепости фашисты уже успели разместить гетто, и нас не стали убивать, а отправили прямиком туда. Не стали даже выяснять, кто я такой: хватило фамилии и того, что я обрезан. Я еще раз попытался спасти Линду. Можно было привести доказательства, что она не еврейка. Думаю, ее бы отпустили. Но она в который раз отказалась оставлять меня. Пусть ее память будет благословенна!»

* * *

Юра в недоумении уставился в экран: «Стоп! И это все?!» Он несколько раз прокрутил письмо в поисках незамеченных файлов. А где же история про гетто? Куда подевались партизаны, Израиль, а главное, гнусный злодей Мелдерис? Похоже, мадам Левинс самое интересное оставила при себе! С таким материалом к Тушину не пойдешь. Нужно уговорить вдову не скупиться с продолжением.

Единственное, за что уже сейчас можно было зацепиться, – Жестяная Горка. Все-таки с тещей и дочкой получалась темная история: какие-то местные, что-то там рассказали… Ни диагнозов, ни официальных документов о смерти – ничего.

«Можно было бы метнуться посмотреть, но вряд ли шеф сочтет достойным подобный повод для командировки… С другой стороны, если синяки замазать, то можно поехать хоть завтра… Там дел-то на день. – Рюмин посмотрел на свое отражение в темном экране смартфона. – Интересно, Виктор сможет уговорить жену дать мне попользоваться ее тональным кремом?»

Глава 16

День Победы прогремел, точно взрыв. Известие об окончательной капитуляции Германии хоть и ожидалось со дня на день, но, когда о ней объявили, Андрея словно оглушило радостью. Вся Курляндская группировка в тот же день сложила оружие, и он не мог дождаться, когда в город войдут советские войска. Солдаты кричали, обнимались, палили в воздух, и он вместе со всеми смеялся, плакал, пил спирт и пел песни. Казалось, теперь все наконец станет иначе, можно будет пожить.

Левинс теперь постоянно думал о дочке. Раньше, когда каждый день мог стать для него последним, он только иногда вспоминал о Лайле, и если мысли о ней просачивались сквозь толстую корку ежедневных забот, основная из которых заключалась в том, чтобы выжить, – он гнал их прочь. Тогда было легче не питать надежд, считать, что девочки просто нет. Он старался не произносить ее имя, не представлять, какая она: насколько подросла, на кого похожа. Победа же словно дала ему право на счастье. Он знал, что в Жестяной Горке зверствовали эсэсовские твари, но Дарта приехала из Латвии – не славянка, и малышка ничем не напоминала еврейку, так что оставалась надежда, что они уцелели.

Андрей еле дождался, когда его демобилизуют. Это случилось много позже, чем он надеялся. Войска распускали постепенно, в несколько этапов. В первую волну попали старики: от сорока до шестидесяти. На вторую очередь ему тоже не приходилось рассчитывать – она заканчивалась на тех, кто родился до 1915 года, однако тут Левинсу повезло: для некоторых молодых сделали исключение. Военнослужащие с высшим образованием, а особенно учителя и преподаватели, отправлялись домой без проволочек: школьники и студенты возвращались за парты – стране были нужны педагоги.

Андрей стал штатским в октябре 1945 года. Кругом царила послевоенная разруха, поэтому он добирался до Даугавпилса дольше, чем рассчитывал, но за билеты ему, офицеру запаса, платить не пришлось и кормили в дороге за казенный счет. Кроме того, с собой он получил не только денежное довольствие, но и полный комплект обмундирования, так что была возможность кое-что продать.

Сразу с вокзала он по привычке отправился к дому, где они с Линдой жили до войны. Здание осталось целым, но в комнатах обосновались другие люди. Левинс мог потребовать, чтобы жильцы ушли, однако не стал – стены, в которых он когда-то был счастлив, теперь давили. Городские власти в любом случае были обязаны обеспечить его жильем, дровами, выделить ссуду на хозяйственное обзаведение и трудоустроить в течение месяца. Причем не просто абы чем занять, а подыскать должность не хуже, чем до войны. Если что не так, можно было и в райком пожаловаться.

Для начала он снял угол у пары пожилых поляков. Такая вышла удача, что он столкнулся прямо на улице с бывшим работником отца – Францем. Тот обрадовался Андрею как родному и сразу увел к себе. Старики жили тихо, бездетно, поэтому Левинс их особенно не стеснил, тем более что он, кое-как устроившись, сразу отправился на Новгородчину, в Жестяную Горку.

Половина дворов в деревне были заколочены или имели нежилой вид. Октябрьская хмарь только подчеркивала разруху – казалось, здесь вовсе не осталось живых. Левинс растеряно бродил по раскисшей деревенской дороге и не мог решиться постучать ни в одну избу. Наконец его заметили: сначала во дворе зашлась тяжелым рваным лаем рыжая кобелина, бренча долгой цепью, затем невысокая женщина с замершим лицом – молодая, но как будто без возраста – сама вышла к нему навстречу.

– Солдатик, что бродишь? Ищешь кого? Смотрю, вроде не наш…

– Здравствуйте! У меня такое дело. Сейчас объясню… Может, знаете, в начале войны… Беженцы… Женщина с девочкой, внучкой… полгода – младенец… Дарта из Латвии… У нее в Горке сестра жила, Вероника. Замуж здесь вышла. Фамилии новой не знаю.

– А, так Сумароки же! Вон там жили, – она махнула рукой в сторону завалившегося забора. – Это к ним сестрица приехала с дитем. В сорок первом прибыли, зимой. Вы кто им будете?

– Я отец девочки… Лайлы… Моя жена погибла. Линда Левинс. Дарта была ее матерью. Может, вы знаете… Что с ними? Они живы?

Лицо женщины подобралось, побелело. Она выпрямилась, точно палка, застыла, избегая смотреть в глаза.

– Знаете, у нас здесь в войну полдеревни… каратели… из латышей, кстати. Из других мест к нам тоже возили. С полкило`метра отсюда бараки были у этих поставлены. Кого из людей в Германию отправляли, кого расстреливали. Баб, говорят, прямо ножами… Сумароков как раз в сорок третьем, дай бог памяти… Но их быстро. Не мучились они совсем. Значит, за коровой ихней пришли. Видать, гансам молочка захотелось. – Женщина сплюнула в сторону, словно слово «гансы» испачкало ей рот. – Это единственная была корова-то. Кормилица. Они прежде еще и коз держали, но тех сразу, как в сорок втором сюда немцы пришли, так и свели у них. Ну Павел на рожон и полез: не отдам, мол, лучше сразу убейте, чем с голода пухнуть. А те и убили сразу… Ржали как кони. Вера, значит, родственница ваша, из дома-то выбежала и кричать стала по-ихнему. Потом схватила вилы и поперла… В общем, ее сразу за Павлом того… А Дарту ничего, не тронули… Болела она уже. Грудницей. Кашляла с осени, не вставала почти. Через месяц после того преставилась. Царство Небесное… Лекарств-то никаких. С травы разве поправишься?..

– А девочка? Что с моей дочкой?! – Андрей с первых слов женщины понимал, что не будет добрых новостей, но все же надеялся.

Та опрокинула лицо и сказала тихо, даже как будто зло:

– Нет ее. Умерла. Раньше еще. Сразу, как в деревню приехали.

– Как умерла?! От чего? Вы уверены?

– Как не быть уверенной?! Соседи же… А дите, оно и есть дите. Взяло и померло. Что тут еще говорить? Хотите, на могилку сведу?

Левинс не знал, что сказать. Просто стоял и молчал. В нем опять что-то оборвалось, как тогда, когда он осознал, что жены больше нет. Хотя теперь, наверное, было легче – те шесть месяцев, которые отвела ему судьба на отцовство, по праву достались прежнему Левинсу – молодому, влюбленному, счастливому. Что он мог бы дать девочке сейчас? Разве осталось в нем достаточно жалости и заботы, чтобы заменить мать ребенку, который четыре долгих года не знал родительского тепла? Он почувствовал, как зачесались глаза, и на всякий случай отвернулся, чтобы женщина случайно не увидела его слез.

– Да. Я хочу знать, где похоронена моя дочь.

– Так сходим. Чего ж не сходить? Как зовут-то? Уж с полчаса говорим, а как не по-людски: ни имени, ни отчества.

– Андрей. – Он протянул руку.

Женщина пожала ее в ответ. Пальцы у нее оказались влажными и шершавыми, как кошачий язык.

– Надя. Шильникова. Я вас… тебя в форме издали увидала, подумала, вдруг мой вернулся. А поближе присмотрелась… Ты-то, вон, офицер… эх… Мужа с фронта жду. На него в апреле похоронка пришла, но говорят, что там ошибаются часто. Вот я и думаю: нет, это уж дудки, напутали про моего-то. Мой Владимир Игнатьич, он такой… и с того света вернется… Дочь у нас. Перед самой войной родилась. Как без папки? Спасибо, свекр со свекровью помогают. Так не вечные родители-то… А ты себе бабу легко найдешь. Молодой, руки-ноги – при тебе все. Чего прошлое разворашивать? Теперь мужик на вес золота. Вон вас сколько полегло в войну-то… Ты женись. И будет тебе много деток. А этого ребеночка забудь, да и все.

– Я не хочу забывать! – оборвал он непрошеные советы. – Ты, Надя, обещала показать, где они лежат. Лайла и Дарта.

– Так сейчас. Только свекрови скажусь. В дом не позову, уж прости меня. Понимаю, что не по-людски, но свекр что-то дурит последнее время. Два года назад побили его сильно. Вот с тех пор…

Она скользнула за калитку.

«Странная какая-то, – подумалось Левинсу. – В глаза не смотрит, как будто я ей зло какое-то сделал… Может, действительно надеялась на чудо: что муж вернулся, а тут я…»

Из-за забора раздалось звонкое верещание, потом быстрое шлепанье, и через приоткрытую калитку Андрей увидел растрепанную девчушку лет пяти, которая кубарем пронеслась через двор, остановилась у ворот и, смешно выпучив глаза, уставилась на гостя. Ее любопытная мордочка была чем-то измазана. Малышка придерживала подол длинной мужской рубахи, из-под которого виднелись огромные старые сапожищи. Левинс улыбнулся девочке, и она спряталась за забор, поглядывая на него через щель.

– Ты кто? – Она нахмурила белесые бровки. – Ты мой папка?

Андрей покачал головой.

– Лада! А ну быстро в дом! Я кому сказала?! Холера тебя задери! – раздался заполошный женский крик.

Девочка показала Андрею язык, и он услышал, как она быстро затопала обратно. Хлопнула входная дверь, из-за которой донеслась приглушенная ругань и шлепки. Вскоре появилась Надежда.

– Никакого сладу с этим ребенком, – сказала она, даже не посмотрев в сторону Левинса. – Пойдем, что ли?

«С Ладой никакого сладу, – закрутилось у Андрея в голове. – Перед войной родилась… Наша Лайла, наверное, была бы сейчас такой…»

Надежда споро шла по октябрьской грязи, он еле поспевал за ней. Зачем ему понадобилось смотреть на могилы?! Два сбитых наскоро креста на маленьком кладбище, на крестовине краской написаны имена и даты смерти. Эти кресты стали для Левинса словно последней страницей в книге. Дальше для него ничего не осталось – никакого будущего.

Он вернулся в Даугавпилс очерствевшим и пустым. Андрей не оплакивал девочку, как оплакивал жену, – он недолго жил с дочкой, не успел к ней толком привыкнуть. Он вообще ничего не испытывал: ни радости, ни печали – по привычке ел, спал, ходил на работу. Ни в чем теперь для него не было смысла.

Андрею выделили комнату в небольшом одноэтажном доме на Варшавской, 34. Окна выходили прямо на семилетку, куда он устроился учителем. Левинс заметил, что Анна Ивановна, учительница географии – уже в возрасте, лет около тридцати, – пытается привлечь к себе его внимание: время от времени, потчуя педагогический состав хуторскими гостинцами, она томно краснела, поднося Левинсу скландраусис[26]: «Попробуйте, Андрей Миронович! Кто же вам домашненькое приготовит?» Он безучастно жевал пирожки, оладьи и прочую снедь, словно галеты из сухпайка. Наверное, она была неплохой хозяйкой и доброй женщиной, но ничего в нем не отзывалось на ее заботу.

Андрей еще раз побывал на старой квартире: забрал кое-что из утвари и альбом с фотографиями, который зачем-то сохранили новые жильцы. Но даже карточки, где были запечатлены моменты их с Линдой счастья, не разбудили в нем никакого живого чувства. Казалось, прошлое умерло и он умер вместе с ним.

Теперь Левинс часто думал о смерти как о чем-то скучном и обыденном. Он не мечтал о ней, как об избавлении, ничего трагического или мучительного не было в его существовании – после войны он ощущал себя механизмом, детали которого непременно со временем придут в негодность. Какая разница, когда это произойдет и как это случится?

Он ожил двадцать шестого января тысяча девятьсот сорок шестого года. В тот день он пришел на работу задолго до начала уроков. В этом не было ничего исключительного: его часто одолевала бессонница – когда в четыре, когда в три утра – и потому, как только сторож открывал школу, Андрей стремился перебраться из стылой комнаты в теплую учительскую. Там он усаживался в углу поближе к печке и до самого звонка читал какую-нибудь книгу или свежую газету. Двадцать шестого января на первой полосе «Красного знамени» в глаза бросилась новость из Риги: «Судебный процесс по делу о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР».

Главным подсудимым был обергруппенфюрер СС Фридрих Еккельн, которого взяли в плен прямо в Берлине, а с ним еще шестеро мерзавцев помельче. У Левинса закололо глаза от напряжения, он представил – пусть на минуту, – что среди них может оказаться Мелдерис. Он трижды перечитал фамилии, словно было возможно заставить буквы сложиться в нужное имя усилием воли. Как было бы хорошо и правильно, если бы эту сволочь судили сейчас вместе с этим отребьем, а потом повесили! Или расстреляли. Если бы мог, Андрей с удовольствием привел бы приговор в исполнение. Именно с удовольствием. Он разучился получать простые радости от сытной еды, чистой постели, женского внимания, но казнь Мелдериса могла бы сделать его счастливым.

Новости о процессе публиковали каждый день. И Левинс каждый день прочитывал заметку о ходе дела дважды, чтобы ничего не пропустить: «На вечернем заседании 27 января продолжился допрос подсудимого Еккельна. В ходе судебного следствия установлено активное личное участие подсудимого, а также войск, находившихся в его подчинении, в массовом истреблении советских граждан цыганской, польской и еврейской национальностей… Обвиняемый не признал, что по приказу Гитлера и Гиммлера руководил на территории Латвийской, Литовской и Эстонской ССР мероприятиями по принудительной стерилизации женщин и кастрации мужчин. Его причастность установлена рядом свидетельских показаний, а также документов… Из материалов дела явствует, что Еккельн организовал насильственную отправку в Германию более трехсот тысяч советских граждан… было уничтожено свыше 560 тысяч евреев, из которых 88 тысяч были привезены для истребления из других стран Европы…»

Трибунал наконец приговорил всех семерых к смертной казни. Их должны были повесить в воскресенье, третьего февраля, на площади Победы. Левинс сразу решил ехать в Ригу. Он не спрашивал себя зачем. Увидеть смерть своих убийц было такой же естественной необходимостью, как поесть, когда голоден.

Он отправился на утреннем поезде. Несмотря на раннее время и выходной, в вагоне было шумно – обсуждали, само собой, казнь. Андрей неожиданно для себя испытал особенное сердечное расположение ко всем, кто с ним ехал, словно оказался среди близких друзей. Он с удовольствием вдыхал горький и плотный махорочный дым, прислушивался к разговору, как бывало раньше, еще в отряде. Он отмечал в лицах некоторых попутчиков черты товарищей – тех, погибших, – и ему казалось, что это они, мертвые, едут сейчас смотреть на казнь своих убийц.

К трем часам в Задвинье собралась, похоже, вся Рига. До начала оставалось еще полчаса, но на площади уже было не протолкнуться. Левинс верно сообразил прийти заранее, а то мялся бы сейчас в задних рядах, откуда даже виселицу толком не разглядишь. А посмотреть было на что – плотники постарались. Вышла добротная постройка с одной общей длинной перекладиной, чтобы всех семерых выдержала и чтобы виселось им не тесно. Преступников поставили в открытые кузова полуторок – по двое в каждую, а под Еккельна выделили отдельную машину. Андрею было хорошо видно, как он мотал головой, пытаясь увернуться от веревки, которую набрасывали ему на шею. Шоферы по команде одновременно дали газу. Мерзавцы задергались, как рыбы на крючке, языки вывалились из их ртов, а глаза выпучились, точно при базедовой болезни.

Люди кричали, свистели и улюлюкали: так им и надо, чертям! Левинс тоже радовался со всеми, но как будто вполсилы. Он не чувствовал себя удовлетворенным. Словно его ненависти бросили кусок, как бедной родственнице на свадебном пиру, где она могла быть невестой. Вот если бы в одной из петель качался Мелдерис… Левинс не мог заставить себя не думать о нем. Он не сомневался, что хитрый подонок жив – добрался до Германии, проскользнул сквозь все проверки и теперь готовится встречать сытую старость.

Трупы снимать не стали, оставили болтаться. Народ потянулся к повешенным: плевали, швыряли камнями и грязью, били палками. С мертвого обергруппенфюрера стянули штаны, и из них вывалилось дерьмо – обделался! Левинс не стал мараться о фашистскую падаль, хотя понимал порыв – многие пришли на площадь ради памяти своих родных, их переполняла боль. Переполняла и требовала выхода.

Он побрел сквозь толпу в сторону моста – чтобы попасть на вокзал, надо было перейти Даугаву, – других дел у него в этом городе не осталось. Зима была мягкой: то дождь, то снег. На улицах копошились пленные немцы, расчищавшие Ригу от кирпичных завалов на месте разрушенных домов и прочего военного мусора. Встречая новую бригаду, он всякий раз останавливался, чтобы не пропустить ни одного лица – чем черт не шутит: а вдруг этот выродок Мелдерис совсем рядом?

Андрей по рассеянности перегородил узкий проход, оставшийся свободным от завала, где возились заключенные. Спохватился только тогда, когда заметил, что в паре шагов перед ним замерла женщина в некогда дорогом сером драповом пальто. В руках у нее был громоздкий узел с чистым бельем – должно быть, возвращалась из прачечной. Она не решалась побеспокоить человека в форме и мялась, ожидая, что он сам обратит на нее внимание. Левинс посторонился: «Простите, пожалуйста». Ему показалось, что он как будто встречал эту женщину раньше. Она кивнула и, прижав белье к животу, прошла мимо. Узел сделал ее похожей на беременную. Магда Мелдере! Как же он не узнал ее сразу?!

– Стойте! – Андрей подскочил к ней и схватил за локоть.

– Пустите! Что вам надо, товарищ офицер? – жалобно залопотала она по-латышски, роняя куль в снежную кашу.

От испуга ее глаза стали круглыми, она дрожала, точно маленький зверек. Но Андрею было не до жалости.

– Магда Мелдере? Так?

– Да. Кто вы? Я вас не знаю!

– Зато я хорошо знаю вашего мужа. Я из недобитых им евреев, – прошипел он – мгновенно вскипевшая ненависть сдавила Левинсу горло. – А ну, отвечай, подстилка фашистская, где он?!

– Я понятия не имею! Это правда! Правда! В последний раз я видела Герберта перед концом войны. В Лиепае. От него ничего нет! Поверьте! Никаких вестей, честное слово! – Она причитала, пытаясь разжать пальцы Андрея, которые крепко вцепились в ее локоть.

– В милиции расскажешь! – Он потащил ее вперед.

– Отпустите, пожалуйста! Клянусь вам, я ничего не знаю о муже! У меня маленький ребенок. Грудной! Мне надо к нему! Я должна сейчас кормить! И белье! Пустите! Мне нужно принести белье! Там его пеленки! – Магда не кричала, а лишь тоненько попискивала.

Андрей чувствовал, что его ярость отступает. В конце концов, эту дурочку было не за что ненавидеть. И ребенок… Разве он виноват, что отец – чудовище? Сын за отца не отвечает. Только не врет ли она? Может быть, Мелдерис все-таки держит с ней связь. За девять месяцев он мог ей написать… и не раз… Если, конечно, как-то узнал, что жена жива. А если он прямо сейчас скрывается у нее?! Это было бы безрассудно и глупо, но вдруг… Почему бы ей не прятать собственного мужа у себя в доме?! Вряд ли, конечно, но всякое бывает. Надо пойти к ней – на месте он разберется. Если что – припугнет. Она не станет юлить, рискуя жизнью младенца. Андрей ослабил хватку.

– Значит, кормить пора, говоришь?! Тогда подбирай свое тряпье и пошли. Домой тебя провожу.

От страха лицо Магды стало серым. Она обмякла и чуть не упала, подбирая испачканный узел.

– Не надо, пожалуйста, – чуть не плача попросила она.

– Не хочешь, как хочешь! – оборвал причитания Андрей, снова тисками сжав ее локоть. – Можно и сразу в милицию. Там расскажешь, как муженек для тебя серьги и кольца снимал с замученных евреек. И как ты его после трудного рабочего дня утешала. А заодно – где твой благоверный схоронился. Ну что? Пошли?

Магда молча покачала головой и тронулась вперед, еле волоча отяжелевшее белье. Левинс отпустил ее руку, забрал узел и понес сам. Он не то чтобы жалел Магду, но так выходило разумней: во-первых, она от страха еле держалась на ногах, а во-вторых, выглядело бы странно, если бы она несла поклажу, а он шел рядом налегке.

Дом в бывшем Латгальском предместье, где она жила, был большой – в два этажа – и темный от старости. Магда поднялась по кряхтящей лестнице, повернула ручку звонка. Из квартиры несся пронзительный младенческий крик, и она постучала – побоялась, что не услышат. Дверь открыли довольно быстро. Андрей вошел первым, подвинул встретившую их пожилую даму с орущим ребенком на руках, бросил на пол ношу и вихрем промчался по комнатам – никого, кроме гаснущего старика в ветхом высоком кресле, который молча проводил его удивленным взглядом. Левинс вернулся в прихожую. Видимо, Магда успела что-то объяснить матери, потому что теперь обе женщины смотрели на него с ужасом.

– Послушайте, господин офицер! Моя дочь ни в чем не виновата! – затараторила старуха, перекрикивая младенца, который, несмотря на то что перешел в материнские руки, плакал не переставая. – Я вам клянусь, что она не догадывалась! Никто из нас не догадывался, чем занимался Герберт! В конце концов, она сама еще почти дитя. Стал бы он ее посвящать в такие гадкие подробности?! Пощадите ее! Ради маленького Германа. Он же погибнет без матери. Мы с Альфредом не вырастим внука. Врачи дают мужу меньше полугода… С кем тогда останется ребенок?! Пощадите! Прошу, как просила бы за вас ваша мать. Если нужно, чтобы кто-то был наказан, то ведите меня в участок или куда вы там собирались…

– Пусть она для начала его просто покормит! – гаркнул Андрей, уже совершенно оглохший от детского плача и женских криков.

Старуха ушла в комнаты. Левинс решил, что молиться. Но вмешательства высших сил сейчас не требовалось: он и раньше не собирался мстить Магде. В Лиепае он даже обрадовался, что она покинула дом перед взрывом. Если бы она погибла от чьей-то другой руки, это было бы, возможно, справедливо, но сам Левинс ее убийцей становиться не хотел. Едва переступив порог ее дома, он понял: Мелдериса здесь нет. И нет здесь надежды на чью-либо помощь – эти женщины рассчитывали только друг на друга, а значит, никаких писем от мужа Магда не получала.

Женщина с ребенком села на низкую скамейку, обитую лысеющим плюшем, и, повернувшись к Андрею спиной, принялась кормить сына прямо в прихожей. Младенец звонко зачавкал, время от времени горестно всхлипывая. Наступила тишина. Левинс, съехав спиной по стене, опустился на корточки: он почувствовал полное бессилие, как душевное, так и физическое. Сейчас он хотел только одного – закрыть глаза и немедленно заснуть.

Было очевидно, что он не потащит в милицию эту маленькую испуганную женщину, не станет ломать судьбу этому нетерпеливому младенцу, не отберет у этой пожилой четы оставшуюся им старость. Надо было уходить отсюда, но его тело, словно давешний узел с бельем, отяжелело и отказывалось подчиняться.

– Ваш муж был подонком, гражданка Мелдере. Чудовищем, убивавшим детей и женщин своими руками. Возможно, вы не знали этого, но я был в гетто, где он проводил «чистки». Он не только отдавал приказы – он сам насиловал, калечил и расстреливал. Вы наверняка заметили, что у меня только одно ухо – это ваш Герберт целил мне в голову, но немного промазал. Впрочем, в меткости ему не откажешь – я один тогда выжил… Один из многих тысяч. Остальные гниют во рвах Погулянки. Мои родственники и знакомые… После ада, который был там, каждый уцелевший еврей в Даугавпилсе – чудо. Я мог бы просто убить вас. Всех. И это не оплатило бы и тысячной доли процента долга вашего мужа. Моя жена… Она даже не была еврейкой… А дочка… Она прожила меньше, чем уже прожил ваш сын! Вы все здесь заслужили смерть! Но можете не бояться. Я никого не трону. Просто хочу, чтобы вы всегда помнили, что живете на свете по еврейской милости.

Магда, замерев и прижав к себе заснувшего ребенка, глухо всхлипывала, словно боялась, что стоит ей хоть шевельнуться, и Андрей передумает – лишит их милости.

– Простите нас. Я честно ничего не знала. Ничего.

– Живите… У вас судьба такая – жить долго. Вы тогда выбежали из дома в Лиепае… перед самым взрывом…

– Но откуда?.. Кто вам рассказал?! – От удивления Магда даже перестала бояться.

– Это не ваше дело! Видел. Почему вы тогда ушли?

– Мама прислала записку. Она решила, что отец умирает. Он давно болел, а тем утром ему стало хуже и он захотел обнять меня в последний раз. Я надеялась, что успею вернуться к пароходу. Понимаете, я не могла не попрощаться. Папа сказал тогда: «Доченька, если можешь, не уезжай. Мне остались дни, твоя мама не справится с этим одна». Он просил ни в коем случае не бросать ее. Он плакал, когда это говорил. Как я могла после всего этого сесть на пароход?! Я решила, что если Герберт не застанет меня дома, то поедет за мной к родителям, без меня не уплывет. А вышло совсем иначе… Зато отец еще жив! Я ни о чем не жалею, поверьте. Особенно после всего того, что вы сейчас рассказали… Я считала, что мой муж был просто солдатом. Даже гордилась, что он – великий летчик – пошел воевать за Латвию, несмотря на прошлые заслуги… Простите. Я не должна была говорить о нем.

Левинс поднялся и двинул прочь из этого поганого гнезда. Его тошнило от этой наивной куклы, от ее набожной мамаши и умирающего отца, он злился на них, но больше всего ненавидел сам себя: за недостойную коммуниста мягкотелость, за то, что не хватило мужества отомстить.

С того дня к нему вернулась ярость, которая, как он полагал, пала вместе с Берлином. Оказалось – ничего подобного: оклемалась, воспряла и теперь жгла Андрея как раньше. Еще не успели затянуться раны на земле после боев, а правительство разрешило бывшим легионерам «Ваффен-СС» вернуться по домам. Тринадцатого апреля тысяча девятьсот сорок шестого года Совет министров СССР принял постановление «О возвращении на родину репатриантов – латышей, эстонцев и литовцев». В газетах чего только ни писали: что, дескать, слишком много семей лишились кормильцев, республике не хватает рабочих рук; что легионеров в немецкую армию мобилизовали насильно, а некоторых брали прямо со школьной скамьи; что за год советской власти люди не успели проникнуться коммунистическими идеалами и только поэтому ошиблись и приняли не ту сторону… Вместо того чтобы ехать на север, в Сибирь, «раскаявшиеся» вояки возвращались в свои дома, сливались с обычными гражданами, словно и не было на них каинова клейма за пролитую кровь.

Те чувства, которые Левинс испытывал, глядя на это, трудно сочетались с размеренной мирной жизнью: он одновременно был разгневан и обескуражен. Как родная власть могла допустить такую несправедливость, так обмануть?! Вчерашние легионеры, за которыми не признали «явных военных преступлений», уже мяли в постелях своих жен, а те, кого они лишили мужей и отцов, – голодали в послевоенной разрухе, едва сводя концы с концами. Это было предательство! Каким другим словом следовало назвать произошедшее?! Власть восстанавливала в правах военных преступников – этого Андрей не мог оправдать.

Несправедливость точила его как болезнь: в каждом встречном он подозревал врага – даже на работе не мог освободиться от своей ненависти. Он понимал, что предвзят к ученикам, чьи отцы вернулись по амнистии, но не стыдился этого. Наоборот, получал удовлетворение от того, что на своих уроках мог устанавливать тот порядок, который считал правильным. Но этого было ничтожно мало.

Стоял конец апреля, когда однажды вечером, закончив проверять тетради, Левинс решил пройтись: он всегда любил сладковатый весенний запах проклюнувшейся листвы, поэтому настроился на долгую прогулку. Около школьного крыльца на скамейке сидел мужчина в светлом довоенном пальто и приспущенной на бровь шляпе. Андрей обратил внимание скорее не на него, а на набитый солдатский вещмешок, который никак не вязался с внешним видом хозяина. В фигуре и лице этого человека было что-то знакомое, и Левинс невольно задержался, всматриваясь. Тот изучал его ответным взглядом. Потом вдруг встал, подхватил мешок и двинулся навстречу.

– Левинс?

– Да… Мы знакомы?

– Вот черт безухий! Командира не узнает!

– Гунтис? Да как тебя узнать-то без бороды?! – Они обнялись. – Ты давно в Даугавпилсе? По делам или так, по случаю?

– С самого утра. Сначала в исполком, разузнал адрес, а заодно и где работаешь. Потом школу искал. А еще часа два тут загорал, пока ты не появился. Я ж специально к тебе ехал! Примешь гостя? – Гунтис прищурился, пристально всматриваясь Андрею в лицо.

Этот взгляд въелся в память – не вытравишь. Командир делал так и раньше: каждый раз, когда разговор заходил о Судмалисе. Но тогда он подозревал в Левинсе предателя – крысу, сдавшую рижское подполье фашистам. Впрочем, дело прошлое.

– А ты сомневаешься?! Пойдем! Я тут живу недалеко. Комнату дали.

– Про твою комнату мне в исполкоме уже рассказали. А что, хозяйкой не обзавелся? – аккуратно поинтересовался Гунтис.

– Не бойся, никого не стеснишь. – Андрей улыбнулся. – Один живу.

Засиделись за полночь. Самогона, что привез Гунтис, как раз хватило, чтобы обсудить новости: его бывший командир жил семьей в Эстонии, у тестя с тещей; родные здоровы, больше того – к осени жена должна разродиться; сам устроился бригадиром на лесопилку, деньги небольшие, но хватает… Андрей рассказал про себя, но без подробностей. Впрочем, командир на них и не настаивал. Чувствовалось, что у него есть какой-то особенный разговор, ради которого и случилась эта встреча. Левинс хотел было спросить в лоб, но не стал торопить гостя. Ждал, пока тот сам дозреет.

– Понимаешь, тут такое дело… Мы с ребятами подумали… В общем, надо бы разобраться кое с кем. Бывшие эсэсовцы. Пятеро их. Я ведь сначала не понял: сами как будто из-под Резекне, но не домой поехали, а в Эстонию – прибились у нас к артели лесорубов. В общем, навел справки по своим. Эти скоты, прежде чем в легион записаться, походили в полицаях. Четверых под Новгородом видели. Там деревня такая есть – Жестяная Горка, а рядом с ней был лагерь – оттуда народ в Германию гнали.

– Я знаю. Был осенью. Там дочка моя и теща похоронены, – помрачнел Андрей. – Местные, когда узнали, что я из Латвии, толком говорить со мной не захотели – так, цедили через губу. Из-за уродов этих.

– Значит, и дочка? Да… Помянем. Земля им обеим пухом.

Они выпили, и Гунтис продолжил:

– А пятый – из расстрельной команды Аудрини. Помнишь Артура Краузе? У него семья оттуда. Отец врач, из местных староверов. В общем, всех их того: мать, теток обеих… Брата пятнадцатилетнего на площади в Резекне расстреляли, дом сожгли. Где деревня – пепелище… Я в июле туда ездил. Я вообще для себя решил, что должен всех наших навестить, которые погибли. В смысле семьи их. Родным рассказать, как умерли. Я так подумал: раз не уберег, то я как командир в любом случае отвечаю.

– Тебе виниться не в чем. Это я как твой подчиненный говорю. – Левинс положил правую руку на левое запястье, на Артуровы часы, словно соболезнуя товарищу. Рассказ Гунтиса, особенно про Жестяную Горку, откликнулся в Левинсе нервными сердечными толчками, разгонявшими хмель. – А я в Ригу ездил. На казнь. Еккельн в петле обосрался, представляешь? – вдруг вспомнил он. – Фрицису бы понравилось… А как эти выродки на свободе оказались?

– Да как все. По амнистии. Может, доказать не смогли, что в карателях были, а может, и не разбирались толком. Легионеры и легионеры. Под одну гребенку. Всех отпускают. Приказ такой. Я в военную прокуратуру сходил, чтобы расследование устроили. Отмахнулись просто. Говорят: «кто-то видел» – это не доказательство, мог и обознаться. А по бумагам они чистые…

– По бумагам, говоришь… – Ярость наполнила Андрея, плеснулась через край.

– В общем, мы тут с Айваром и Бородой решили их проведать.

– И Ваську, значит, позвал?

– Куда ж без него?! Борода еще с Женей Немировским поговорил, тот тоже в деле. А я вот тебя приехал спросить. Что скажешь? Я тебе больше не командир, приказывать не могу.

– Когда едем? Мне только на работе договориться.

– В следующую субботу. Отметим годовщину победы, так сказать… Думаю, без риска обойдется. Ублюдков порешить – это тебе не эшелоны под откос пускать, никто их не охраняет. Да и милиция потом вряд ли станет землю рыть, чтобы найти тех, кто это сделал.

– Меня можешь не уговаривать. – Андрей до белых костяшек сжал кулаки. – Я хоть сейчас.

В Валку, где определили место встречи, его привез Имант Кариньш. Раньше они не были знакомы – Имант появился позже, когда Левинса уже отправили в учебку. На вид тот был совсем мальчик, но если командир ему доверял, значит, надежный. Кариньш оказался почти земляком – из Гривы, теперь он шоферил на полуторке. Поехали вместе, на его машине. Всю дорогу Андрей держался начеку: здесь можно было нарваться на «лесных братьев», а его водитель на опытного бойца не тянул – при нападении не отбились бы.

До Валки тряслись часов восемь, а после того как подобрали ребят, еще с полчаса пришлось сидеть под брезентовым тентом в кузове – чтобы не светиться. Когда машина въехала в лес, Левинс вдруг испытал странное чувство – словно бы вернулся домой: у него было задание, цель, а рядом находились товарищи, готовые прикрыть в бою… Он ощущал сейчас душевный подъем, даже радость. Видно, его настоящее место – в партизанском отряде, а не в учительской.

– Стопари! – постучал Гунтис по стенке кабины. – Приехали.

Кариньш заглушил мотор, и они спрыгнули с борта на землю.

– Машину оставим здесь. Имант тоже остается. Это приказ! До артельного лагеря – где-то с полкилометра по просеке. Надеюсь, как по лесу ходить, не забыли?! Тогда разбираем оружие, бойцы! – Командир вытянул из-под пассажирского сиденья вещмешок. – У нас два «вальтера» и два ТТ. Все с глушителями. Еще ножи и фонарики. После операции сдадите. Поведет Борода, он эти места разведывал.

Андрей взял пистолет и нож. Почему-то он раньше не думал, как они будут убивать подонков: прирезать их спящих – и вся недолга.

– Эти пятеро держатся особняком, спят отдельно в своей палатке, – доложил Василий. – Мы с Айваром выяснили, в какой. Я отведу.

– Ты уверен, что ночью не перепутаешь? Нельзя, чтобы невиновные пострадали. Мы же не бандиты, а правосудие. – Левинс хотел быть уверен, что все будет сделано правильно.

– Не ссы, все точно, – буркнул Василий в ответ недовольно. – Их палатка – крайняя, не ошибешься. И другие ориентиры есть. Я отвечаю.

– Ладно, бойцы. Отставить пререкания! Пошли! – прервал их Гунтис.

Ветра не было, вокруг стояла густая тишина, весенние запахи в ночной сырости становились резче и ярче. Они шли как привыкли ходить на войне – слаженно и бесшумно, но в отличие от тех времен сейчас ощущения опасности не было вовсе. Не надо было высматривать часовых, прислушиваться к лагерным звукам и шорохам. Нужная палатка стояла на отшибе, рядом темнели три тонких деревца – действительно несложно опознать. Айвар вспорол финкой плотную ткань. Треск показался Андрею оглушающим. Он замер, по старой памяти ожидая лая собак, выстрелов и криков на немецком, однако этот звук не разбудил даже тех, кто храпел внутри. Борода посветил в прореху фонариком.

– Все пятеро там, – шепнул он – Только они. Чужих нет. Режьте любого – не ошибетесь.

– Ну, ребятушки, за победу, за Сталина и за всех, кого эти твари сгубили! Смерть полицаям! – выдохнул Гунтис. – Вперед!

Он отогнул полотнище и первым полез в черное нутро. Андрей двинулся за ним. Он сразу наступил ногой на что-то мягкое и с трудом удержался, чтобы не упасть. Присел на корточки, навалился спящему коленом на грудь и, быстро отыскав горло, полоснул ножом, другой рукой зажимая ему рот. Теплая жижа потекла по пальцам, брызги полетели на одежду и в лицо, тошнотворно запахло кровью. Туловище под ним дернулось и захлюпало. Левинс подумал, что сейчас живые очухаются и поднимут шум, но звать на помощь было уже некому: Немирович и Борода, которые забрались с другого бока палатки, уже заканчивали своих. Замешкался только Айвар, и Гунтис добил последнего из своего «вальтера». На все ушло не больше пары минут.

– Готово? – командир осветил фонариком трупы. – Уходим!

Они побежали обратно по просеке прочь от лагеря. Теперь самое важное было побыстрее добраться до грузовика. Они забрались в кузов, затянули брезентовый полог. Когда в Валке Гунтис, Немирович, Борода и Айвар Грошев попрощались, Андрей почувствовал облегчение. Не только потому, что в шоферской кабине ехать было удобнее, чем в кузове, цепляясь на каждой выбоине за борта полуторки – его тело привыкло к тяготам за время войны, – ему хотелось как можно скорее расстаться с товарищами и больше не встречать их. Никаких угрызений совести он не испытывал, наоборот, скорее гордость за хорошо исполненную работу, но все равно между бывшими партизанами возникло отчуждение. Словно они стали свидетелями чего-то неловкого или стыдного, о чем неприятно вспоминать.

На полпути в Даугавпилс Кариньш остановил машину, чтобы облегчиться, и Левинс, воспользовавшись заминкой, отмыл в болотце лицо и руки. Когда подъехали к городу, было уже светло. Имант довез только до Гривы, дальше Андрей шел пешком. Он выглядел сомнительно, даже подозрительно, но умудрился не привлечь к себе ничьего пристального внимания – видимо, сохранил умение оставаться незаметным.

Дома Андрей первым делом замочил в тазу одежду, упал на кровать и выключился – сказалась усталость полутора суток бодрствования. Но, проснувшись посреди ночи, он неожиданно почувствовал себя удовлетворенным: его ярость как будто насытилась и внутри наступила непривычная тишина. Если бы Левинс мог воздать по заслугам всем недобитым эсэсовским мерзавцам, в его жизни появился бы не только смысл, но и душевный покой. Жаль, что здесь это невозможно. Государство, ради которого он отказался от всего: семьи, имени, достатка, – предало его, лишило права на справедливость, а теперь и сравняло с преступниками. В его глазах Андрей не герой, свершивший правосудие, а убийца. И в отличие от подонков-карателей ему не стоит уповать на амнистию.

После эстонской операции Левинс понял, что ему не хватает благодатного груза усталости. Вернувшись с войны, он не знал тяжкого физического труда, а потому потерял счастливую способность засыпать, едва касаясь щекой подушки. Он не мог избыть страдания, но мог сделать так, чтобы на страдания не оставалось сил. Теперь он начинал свой день с гантелей, подтягивался на перекладине, которую смастерил из рукоятки старой метлы, плавал в Даугаве при любой погоде. Июнь выдался теплый, и он решил делать гимнастику прямо на школьном дворе. Анна Ивановна – учительница, что прикармливала его домашними разносолами, – по такому случаю приходила на работу ни свет ни заря, несмотря на каникулы, и маячила в окне учительской.

Как-то утром Андрей заметил, что за его упражнениями наблюдает какой-то интеллигентный очкарик. К вниманию Анны он уже привык, но дополнительный зритель почему-то смущал и вызывал раздражение. Он бросил гантели и окрикнул любопытного:

– Доброе утро, товарищ! Ищите кого?

– Элиэзер!

– Зельцерман? Абраша, неужто ты?!

– Я конечно! Давно уже тут стою. Не мог разобрать: ты, не ты. И раньше зрение было дрянь, а теперь вообще ни к черту!

Они обнялись.

– Как ты? Знаю, что стихи не забросил, пишешь! А еще в газете читал, что в сорок третьем за тобой сам Сталин самолет послал! И что ты перед еврейским антифашистским комитетом выступал. Писали, что тебя Эренбург лично встречал… Думал, ты теперь в Москве живешь… Так что? Ты теперь важный человек – найдешь час на друга детства?

– Конечно найду! А ты? Ты как? Я так рад нашей встрече! Это же просто подарок на прощание! Я уезжаю через две недели. Приходи к нам сегодня. К пяти сможешь? С женой тебя познакомлю. Сам-то семейный?

– Вдовец… В сорок первом моя Линда умерла… С тех пор один.

– Ше ийе зихра барух[27]… Окаянный год, Элиэзер, страшное время, чтоб нашим детям никогда не пережить такое…

– Жди к пяти. – Левинс обнял его за плечи – Только Элиэзером не называй больше. У меня давно другое имя: Андрей. И в документах так.

– Ну Андрей так Андрей. – Зельцерман печально кивнул. – Главное, приходи. Мы у Хейфицев остановились. Они в нашей старой квартире живут. Адрес помнишь?

– Не забыл.

– И хорошо!

Жена Абрама, Фрейдка, была невысокой сероглазой женщиной с аккуратной полуулыбкой на лице. Андрею она понравилась, хоть они не успели перекинуться и парой слов. Фрейдка совсем коротко посидела за столом, а после сразу ушла, чтобы не мешать мужским разговорам.

– Что тут рассказывать… Как везде. Фашисты взяли Вильнюс. Сразу организовали зондеркоманды и пошли по домам… Сначала брали только мужчин. Гнали куда-то в Понары. Кого уводили, те не возвращались. Многие начали прятаться. Искали с собаками, находили и били. Если отказывались ехать, стреляли на месте… В июле всем велели нашить синие заплаты на спину. Потом их же – на грудь. Через некоторое время решили, что мы должны носить на одежде могендовиды. Фрейдка постоянно что-то пришивала… В середине июля случился первый погром. Тогда нам повезло: мы с женой смогли спрятаться. В тот раз тем, кого поймали, велели расстегнуть штаны, поднять руки и так идти в тюрьму. Тех, кто пытался прикрыть срам, – стреляли на месте. Вот не вру: кровь текла вниз по улице словно вода после дождя… Наши палачи были такие затейники… – Левая рука Зельцермана мелко подрагивала, словно в ней помещалась пружинка. – Как-то я пошел проведать маму по Документской улице, там наткнулся на них… «Иди сюда, жид. Будешь выступать в цирке. Надеюсь, из тебя выйдет хороший артист». Меня привели на улицу Касселя к синагоге, там я увидел пожилого раввина и одного молодого парня, тоже еврея. И дрова, сложенные для костра… Нас троих заставили раздеться догола, взять в руки свитки Торы, которые немцы принесли из синагоги, и плясать вокруг огня. Мы танцевали и пели, а эти подонки подталкивали нас сзади штыками. Им нравилось смотреть, как мы, обжигаясь, корчимся от боли… Потом мама, жена и я оказались в гетто. Ты сам знаешь, каково там… Они запретили женщинам рожать… Фрейдка прятала сына среди тряпок. Когда приехала немецкая комиссия, матери закрыли младенцев в одной комнате. Но дети плакали. Эти звери сломали дверь и нашли их… Жена видела, как проклятый фашист взял нашего мальчика и положил ему под нос что-то черное. Ни я ни она до сих пор не знаем, что это было, но он сразу перестал дышать. После мне позволили взять его еще теплое тельце. Мне кажется, что я всегда теперь держу его на руках…

Они выпили много, гораздо больше, чем требовалось для обычной дружеской встречи, но яд воспоминаний не давал спирту дурманить голову.

– Абрам, а что же мама? – спросил Левинс. Старики в гетто жили недолго, но тем не менее бывали счастливые исключения.

– Мамы нет, Элиэзер. Ее почти сразу расстреляли.

– Пусть будет благословенна ее память!

– Йеэй шломо рабо мин шмайо вэхайим тэйвим олэйну вэал кол йисроэйл вэимру: омэйн[28]!

– Омэйн… – сказал Андрей и удивился своему ответу – в последний раз он говорил слова кадиша, когда погибли родители. – Не понимаю, где ты брал силы, чтобы сочинять стихи в этом аду… Не понимаю…

– Там как раз нельзя было не писать! Каждый день, пока эти ублюдки измывались над нами, стихи были словно метки для памяти, чтобы ничего не пропало. Я искал слова, складывал их в строчки, и никто не мог мне помешать это делать. Я даже вел дневник. Хотел, чтобы осталась хроника всего того, что творилось вокруг.

– Тебя же могли поймать с этим дневником. Зачем ты так рисковал?

– И ты меня еще спрашиваешь зачем?! А сам-то… В любом случае это оказалось не зря. Я брал его с собой в Нюрнберг, на процесс. И там мой дневник стал уликой. Да и потом, стыдно мне было их бояться. Нет, я, конечно, был осторожен. Пока работал в «бумажной бригаде», меня ни разу даже не заподозрили. Мы сортировали архив «Идише висеншафтлихе организацие»[29], который немцы решили прибрать к рукам – должны были отобрать для них самое ценное. Ты знаешь, что мы смогли спасти несколько рисунков Марка Шагала и дневники Теодора Герцля? Переправили их на волю из гетто перед поганым нацистским носом.

– Ты и сам сбежал не хуже твоего Шагала! О тебе даже в газетах писали! Я обе статьи вырезал и сохранил. А когда тебя в Москву позвал сам Эренбург, говорят, по радио передавали… Как самолет послали за линию фронта и как вы с женой шли по заминированной полосе. Я сам-то не слышал, ребята потом рассказали. Подумали, ты родственник мой… А ведь так и есть. Ближе, считай, никого не осталось.

Больше всего рассказов, конечно, было про нюрнбергскую поездку. Андрей жаждал подробностей из первых рук – хотя, как и все, читал протоколы процесса в газете.

– У меня там с собой был револьвер. Я его везде ношу еще с партизанских времен. Сначала собирался сдать, но нет, не сдал. Решил – узнаю, где будет сидеть Геринг, и застрелю гниду. Прямо в зале, на суде. Но не смог. Я не испугался, но подумал: нет у меня такого права, чтобы самому казнить. Вот если можно было бы его миллион раз убить, чтобы поквитаться за каждого…

– Я бы тоже хотел кое-кого миллион раз… Но тот гад… не представляю, где он сейчас… Может, и сам сдох. Зато те, что помельче, очень даже живы! Слышал про легионеров бывших? Всех выпускают! Словно через дырявое сито ссыпают. Был полицаем, не был – все равно: пожалте на волю, жируйте на здоровье! Абрам, ты знаешь, я ей всегда верил – коммунистической партии. И в нее верил. Но сейчас… Что происходит? Скажи мне, дорогой, что происходит? Как мне жить дальше?! Что говорить на уроках? Как мне учить детей, если я презираю и ненавижу их отцов?! А наша власть?! Наша рабоче-крестьянская власть. Как она могла так предать нас?! Я говорю себе: Сталин просто ничего не знает. Он большой человек, ему не уследить за каждой канцелярской крысой, которая амнистирует всех подряд. К тому же страна после войны еще не оправилась. Вот справится он с разрухой, и тогда… Но я не могу ждать!.. Я должен признаться тебе. Мы с товарищами месяц назад съездили кое-куда. В общем, на пятерых полицаев стало меньше. И знаешь что? По закону я теперь убийца. Они грабили, насиловали, калечили людей, а судить будут меня. Нет, я ни о чем не жалею. Впервые за последний год я почувствовал себя нужным. До этого я не понимал, ради чего жить дальше. У меня же никого не осталось. Родителей я давно потерял. Теперь и жену с ребенком…

Зельцерман подвинул табурет и подсел вплотную к Андрею, обнял одной рукой за плечи, а другой разлил водку по рюмкам.

– Уезжай со мной.

Левинс устало посмотрел на друга:

– В Литву? Прости, дорогой, но на мой взгляд, нет никакой разницы…

– В Палестину.

– В Палестину?! – Предложение звучало ошеломляюще неправдоподобно, но не походило на шутку – друг был абсолютно серьезен. – Как будто можно просто взять и уехать!

– Я не сказал, что просто. Но это возможно. – Абрам поднял рюмку и задержал на весу, ожидая, когда Андрей поднимет свою. – Ле-хаим![30]

Они выпили.

– Я никогда не верил в коммунизм, Элиэзер, ты же знаешь. Все эти восторженные марши, пятилетки, а главное, отчаянное стремление рушить то, что не строили. Я никогда этого не хотел и не понимал. Но разве кто-то предоставлял мне выбор? Одна власть, другая власть… Мы, евреи – всегда всем чужие. Нас до поры до времени терпят, но чуть что – первыми пускают в расход. Как шальные деньги: нас не жалко тратить. Так не должно быть. Почему наша вера, традиции, язык – украдкой, из милости?! Мне даже в Нюрнберге на судебном процессе не позволили говорить на идиш! Нам нужна своя земля – Эрец-Исраэль. Свое государство. В Палестине. Мы должны жить там, а не перекатываться с места на место, словно телега старьевщика. Почему мы сидим с тобой в Даугавпилсе, а не в Иерусалиме?! Ведь многие уже там. Они воюют с арабами за нашу страну. С Сирией, Египтом, Ираком, Ливаном… И вот я спрошу тебя еще раз, Элиэзер: почему мы, сильные мужчины, умеющие держать в руках оружие, почему мы до сих пор здесь?!

Левинс внезапно ощутил себя человеком, который до изнеможения плыл в глубокой воде и вдруг нащупал ногами дно. В сказанных словах содержалась цель, давно утерянный им жизненный смысл. Здесь не осталось ничего, с чем ему больно было бы расстаться: нечем дорожить, не с кем прощаться. Он понял, что мог бы встать и уехать прямо сейчас, даже не заходя в комнату, которую он последний год называл домом.

– Ты спрашивал, поеду ли я с тобой. Да! Я бы даже сказал – с радостью, но плохо помню это чувство. – Андрей непроизвольно поскреб искалеченное ухо. – Ты говоришь: Египет, Сирия, палестинские арабы… Но у нас есть и другие враги. Я не хочу, чтобы фашистские сволочи спокойно жрали и плодились на костях наших неотмщенных детей!

Он не сдержался, ударил кулаком по столу. Неожиданно его глаза повлажнели, слезы полились через край. Андрей стыдился своей слабости, но остановить их он не мог.

– Плачь, Элиэзер. Мы все имеем право плакать. – Лицо его школьного друга выражало чистое неподдельное сочувствие. – Никто не уйдет от наказания. Но для этого у нас должно быть свое государство. Государство, которое будет создано евреями для евреев.

Зельцерман замолчал и деликатно отвел взгляд.

Вскоре слезы иссякли, одарив Левинса чувством душевного облегчения.

– Абраша, так как нам попасть в Палестину?

– Через Польшу. Я сам еду туда в середине июля. Эренбург помог. В декабре в Базеле соберется сионистский конгресс, куда я официально приглашен. Конечно, за шесть месяцев всякое может произойти, но к декабрю я твердо надеюсь стать недосягаемым для Москвы… Так вот, мы могли бы вместе поехать в Варшаву. Думаю, что смогу убедить Илью Григорьевича замолвить за тебя слово там. – Зельцерман многозначительно поднял вверх указательный палец. – Но есть и другие способы, если ты, конечно, не передумаешь.

– Вряд ли, – покачал головой Андрей.

Этот вечер изменил не только течение его жизни, он изменил самого Левинса. Как будто несколько часов дружеского разговора вытравили из его нутра всю накопленную месяцами тоску и апатию. Он чувствовал себя превосходно, свободное время посвящал физкультурным занятиям и ивриту и со дня на день ожидал новостей. Собирать ему было нечего: несколько фотографий и часы – единственные ценности, которые он сумел скопить.

Через две недели он снова встретился с Зельцерманом, но уже коротко, по делу.

– С Эренбургом не получилось, – сухо отчитался Абрам. – Будем пробовать переправить тебя иначе. Ты же знаешь, что Сталин отобрал Вильнюс у Польши и подарил Литве? Так вот: тамошние поляки и евреи засобирались из СССР – пошел обмен населением. Пересечешь границу с другими репатриантами. Документы уже есть.

– Что за документы? Надежные? – Левинс как будто снова оказался в сорок третьем году, в Риге. Там он был Андрисом Винькелисом. Кем ему предстоит стать теперь?

– Да. Все настоящее. Разрешение на выезд, выписано на имя Хаима Штейнмана. И паспорт есть. Это брат моего приятеля. Он месяц назад умер, не успел уехать. Аарон сам мне предложил взять его документы. Сказал, что это последний хесед[31] брата.

Андрей кивнул. Оба недолго помолчали из уважения к памяти усопшего.

– Сколько времени у меня до отъезда?

– Дней десять, не больше. Успеешь?

– Голому собраться – только подпоясаться, – пожал плечами Левинс. – По мне, чем скорее, тем лучше.

– Тогда готовься. Я дам знать.

Последние дни Андрей много ходил по городу, словно пытался насытиться впрок дорогими воспоминаниями: вот ресторан, в котором Линда работала, а на этой скамейке он сделал ей предложение, а здесь жила акушерка, которая принимала у Линды роды… Смогут ли эти воспоминания пригодиться ему в новой жизни? Андрей не знал – Даугавпилс уже стал для него покойником, о котором или хорошо, или никак.

Как-то после работы он случайно забрел в продуктовую лавку на улице Саулес. Народу было довольно, и он не сразу увидел продавца. Этот человек был ему знаком. Знаком до зубовного скрежета! Рыхлый розовый херувим с мясистыми щеками и вечно потным лбом – Василий Мельник. Левинса от неожиданности невольно вынесло обратно на улицу. От того, что он вдруг оказался лицом к лицу с тем, кто выследил их с женой и донес, кто обрек их на семь кругов гетто, зазвенело в ушах и перехватило дыхание – выродок был жив и здоров, по-прежнему сидя на хлебном месте! С этим невозможно было смириться.

Андрей стоял столбом, разглядывая гадину сквозь стекло витрины. Сообщить в милицию? Или в райком? Скорее всего, дело закроют, как только обнаружат, что обвиняющий гражданина Мельника товарищ Левинс по фальшивым документам покинул родное социалистическое государство. Да и при других обстоятельствах надежды на правосудие было мало: «прощенные» легионеры лишили Андрея иллюзий на этот счет. Оставалось только одно верное решение – сделать все самому, как в Эстонии.

Он мерил шагами ближайшие улицы до закрытия лавки, а когда Мельник вышел, проследил за ним до самого дома номер пять по улице Советской – трехэтажного здания красного кирпича, где тот, должно быть, снимал жилье. Левинс спросил номер его квартиры у игравших во дворе ребят, а заодно выяснил, что «дяденька продавец» живет без жены и гостей у него как будто не бывает. Они даже показали окно – во втором этаже, рядом с водосточной трубой.

Наверное, следовало подготовиться получше, все взвесить, продумать, но Андрей той же ночью понял, что не может ждать – образ негодяя стоял перед его глазами, обрастал подробностями: вот он жрет за ужином фасоль на свином сале, вот пьет домашнее пиво, вот ложится спать, укрываясь с головой от назойливого комариного писка.

Все прошло так, будто его направляло особое чутье, предвидение – удача осеняла его своим крылом. Окно оказалось приоткрыто. Левинс вскарабкался по трубе, прихватывая коленями ее мятые бока и опираясь ногами о выбоины в стене – не ожидал, что спортивные упражнения ему так скоро пригодятся. Штыри, к которым крепилась железными хомутами труба, опасно гуляли, при каждом перехвате рук жесть гулко гудела, но Андрею было наплевать. Он почему-то не сомневался, что сумеет попасть в комнату, не переполошив соседей.

Оставшийся от встречи с Гунтисом фонарик светил меркло, но иллюминация была Левинсу ни к чему – главное он разглядел: спящий доносчик был в комнате один. Андрей положил фонарик на стол, поднял за две ножки стоявший рядом табурет и со всей силы ударил Мельника краем по голове. Тот дернулся в конвульсии и захрипел. Левинс аккуратно поставил табурет на пол, вытащил подушку из-под кровоточащей рассеченной головы и, привалившись сверху, заткнул хрипящему Мельнику нос и рот – чтобы наверняка.

Андрей сумел уйти, не потревожив соседей, – воистину ему сопутствовала удача. Вернувшись, он тщательно почистил одежду и лег спать, проведя остаток ночи погруженным в спокойный и крепкий сон. Оставшаяся до отъезда в Вильнюс неделя прошла в каком-то полузабытьи: утром Левинс шел на уроки, потом – домой. Там он ел, спал, вспоминал иврит и буквально считал часы до отправления поезда.

* * *

И Левинс, и Зельцерман переправились в Польшу без осложнений: Абрам – с делегацией советских писателей, Андрей – вместе с Аароном Штейманом, братом покойного Хаима, чье имя он надел, как шинель, снятую с погибшего товарища. Левинс поселился в Варшаве у полусумасшедшего Резника, который считал, что тощий полосатый кот – это его пропавший без вести сын Моше. Старик днем и ночью увещевал блохастого «наследника», пытался кормить мацой и тоскливо выл, если обнаглевший котейка к утру не возвращался домой. Жить у такого хозяина было непросто, и Левинс с нетерпением ждал, когда Зельцерман наконец получит инструкции из подпольного комитета по репатриации.

В Польше обстановка оказалась много хуже, чем в Латвии. Несмотря на то что новая власть официально запретила антисемитизм, поляки плевать на это хотели: многие из них в войну наприбирали себе еврейского добра и теперь не торопились возвращать. По стране гуляли погромы. В Варшаве было тихо, зато в других городах постоянно что-то горело. За несколько дней до того, как Андрей с Абрамом выехали из СССР, в Кельце убили сорок евреев. Кто-то пустил слух, что жиды украли сына Блашчиков и собирались пустить ему кровь. Правда это или пацан приврал, чтобы не влетело за какое-нибудь баловство, разбирать не стали. Остервенелая толпа запрудила улицу Планты: «Смерть убийцам наших детей!», «Завершим работу Гитлера!». Не пощадили даже беременных женщин. На Планте жили те, кто сумел вернуться из концлагерей…

Андрей был потрясен. Сколько еще потребуется страданий, чтобы его народ получил право на спокойную жизнь?! За это право он готов был сражаться. Как долго ему еще сидеть здесь, слушая несмолкающее бормотание полоумного Резника?!

– Скоро, Хаим. – На этот раз Абрам пришел не с пустыми руками – принес греческий паспорт с фальшивой визой и удостоверение Международного Красного Креста, сработанные в Катовицах спецами из подпольного «Центра бегства».

– Лучше называй меня Андреем. Это мое имя, и я не собираюсь его забывать, – недовольно откликнулся Левинс, рассматривая пахнущие краской документы.

– Теперь тебе какое-то время придется побыть Симоном Мустахи из Янины… И вот еще, почитай. Здесь твоя история. Без особенных подробностей, но вряд ли тебя станут расспрашивать о деталях биографии. Правда, придется подучить греческий… Через неделю вас уже ждут в Кракове. Вы – группа, двадцать человек. Романиоты, которые возвращаются в свои общины. Старайся не говорить на идиш или по-русски. Лучше вообще поменьше говорить. Особенно на станциях. Можно нарваться на настоящих греков.

– Абрам, я подпольщик. – Левинс покачал головой. – Будешь учить меня конспирации? Лучше расскажи про маршрут. Хотя бы примерно.

– Примерно надо попасть в Италию. Конкретно – в город Удине. Там ищешь казармы британского полка, в котором служат только евреи. У них налажена связь с «Хаганой»[32]. В Падуе – перевалочный лагерь. Доставят тебя туда в лучшем виде, а дальше на корабль – и в Палестину.

– Действительно, чего уж легче?! – ухмыльнулся Андрей.

Первая остановка была в Словакии, в Братиславе, где делали передышку все, кто направлялся на обетованную землю. Не только Андрей, но и другие «греки» старались разговаривать поменьше, даже друг с другом, а если что, обходились ивритом – идиш звучал для стороннего уха слишком похожим на немецкий.

Левинс был слабоват в древнееврейском, к тому же к новым людям по привычке относился настороженно, поэтому в своей группе держался на особицу. Он и сам чувствовал, что чужой. Андрей не жалел, что уехал из Латвии, но мучительно-бездеятельное варшавское сидение и долгая молчаливая дорога превращали воспоминания о Даугавпилсе во что-то очень дорогое: словно он владел сокровищем, которое сам же и бросил, не понимая его истиной ценности. До отъезда он считал, что оставляет руины, выжженную бесплодную землю. Теперь он смотрел иначе: там лежат мама, отец, Линда… дочкина могила под Новгородом…

В Братиславе задержались на неделю, оттуда – поездом в Будапешт. На границе венгерский офицер разве что на зуб не пробовал бумаги, но ничего – пропустил, хотя Левинс на его месте арестовал бы их всех за одну только паническую суетливость. В Будапеште застряли еще на десять дней: пришлось ждать, пока выправят новые документы. Из греков они стали австрийскими евреями, стремящимися на родину из Польши.

С новыми паспортами отправились в Грац, который находился уже в британской зоне оккупации Австрии. В советской зоне пограничники проверяли их не слишком тщательно – «перемещенные лица еврейской национальности» не нужны были Восточной Европе: чем больше уедет, тем меньше хлопот.

Англичане были согласны, что и без евреев проблем хватает, но именно поэтому старались не пропускать их в Австрию, через которую в Италию шел контрабандный поток будущих израильтян. Британская империя любила, когда в ее колониях царит покой и порядок, а арабы не соглашались мирно делиться землей ни по какую из сторон Иордана. Вот и получалось: чем меньше евреев переплывут Средиземное море, тем тише будет в Палестине. На границе группу досмотрели с пристрастием: перетряхнули рюкзаки, прощупали одежду, чуть не с лупой изучали фотографии в паспортах. Однако не нашли, к чему придраться, и пропустили. Можно считать, что Левинсу в очередной раз повезло.

В Граце группа разделилась. Какой маршрут определили другим, Андрей не знал, но его и еще четверых посадили на поезд до Клагенфурта, оттуда – в Филлах, а потом на помятом крестьянском грузовичке отвезли к границе с Италией. Дорога, словно неровный шов, прострочила долину, по обеим сторонам которой возвышались величественные горы со снежными макушками – он никогда в жизни не видел ничего подобного. В кузове было прохладно. Левинс, удобно развалившись на тюках с сеном, вдыхал знакомый запах преющей травы и провожал взглядом редких коров, подъедавшихся у обочин.

Их высадили в полукилометре от погранпоста – дальше сами. Они решили пересечь границу западнее шоссе, по заросшему зеленью холму, обогнув пост по широкой дуге. Пошли поодиночке, договорившись встретиться уже на той стороне. Продираясь сквозь ощетинившиеся кусты, Левинс словно оказался в прошлом: снова вокруг лес и где-то совсем близко собаки, а с ними – люди, готовые в любой момент открыть огонь.

Он брел по каменистой тропинке на юг уже больше часа, но так и не встретил никого из своих. Постепенно небо померкло, лес зашелестел под каплями дождя. Андрей надеялся, что он уже в Италии, однако он мог и заплутать по темноте. Что делать, если он наткнется на австрийский патруль? Арестуют ли его? Раскрутят ли ниточку до конца, до самого СССР, а если раскрутят, то не выдворят ли обратно на родину? Он пощупал документы в нагрудном кармане пиджака: как быть с ними? Может, лучше выкинуть их прямо сейчас? У человека без имени и гражданства нет.

Плотная чернота слегка просветлела, показались дома. Разглядеть, сколько их, Левинс не мог – свет горел далеко не во всех окошках. Он остановился и закурил. Надо было решаться и идти к людям. Вот только что им сказать? И на каком языке?

Со стороны селения приближались голоса: человека три-четыре. Он мог бы спрятаться – например, в можжевеловых кустах в стороне от тропинки, – только был ли в этом смысл? Лучше прямо сейчас выяснить, где он находится, – как-нибудь выкрутится, если что. Андрей пошел прямо на голоса, продолжая курить, – пожалел выбрасывать настоящую душистую сигару, пачку которых купил в Клагенфурте. В глаза ударили лучи фонариков, его что-то спросили по-итальянски. Левинс шумно выдохнул – значит, границу он все-таки пересек! Ему перестали светить в лицо, и он смог различить четверых мужчин, двое из которых были при оружии.

Он попытался заговорить с ними на немецком. В ответ люди словно ощетинились:

– Austriaco?.. Tedesco?.. Tedesco? Germania?

– Но! Но Германия! Иудаим! – Он с трудом вспомнил, как будет «еврей» на латыни.

– Ebreo! – голоса потеплели, кто-то дружески похлопал его по плечу.

Левинса отвели в деревню, накормили, уложили спать, а утром показали дорогу в Тарвизио – небольшой городок в узкой долине. Андрей ожидал встретить там своих попутчиков, но никого из четверки не нашел. Задерживаться в Тарвизио он не стал – и так полдня просидел на железнодорожной станции, дожидаясь поезда на Удине.

Состав был забит пассажирами под завязку: ехали в тамбурах, свисали с подножек, сидели на крышах вагонов. Левинс решил лезть наверх. Там можно было расположиться свободнее, правда, когда проезжали тоннели, приходилось пластаться всем телом по крыше между шпангоутов, прижимая щеку к нагретой краске, чтобы не снесло голову к чертовой матери. Впрочем, три часа пути – не так уж долго, можно перетерпеть.

В Удине Андрей быстро нашел нужных людей, тем более что его итальянский обогатился словом «ебрео»[33]. Этого хватило, чтобы представиться самому и выяснить, где находится нужный полк. В казармах он прожил два дня и ни минуты не оставался один: евреи хотели знать обо всем… Эти палестинцы, призванные в британскую армию в сорок пятом, вместо кровавого месива войны видели лишь базу в Египте. Левинс раз за разом рассказывал им историю своей жизни, вплетенную в другие истории их общей катастрофы. Но как можно было вместить четыре года безнадежного ужаса в один рассказ? Андрей и не пытался: есть вещи, которые сможет понять только тот, кто их пережил.

Когда на третий день солдаты повезли его в еврейский лагерь в Падуе, Левинс испытал настоящее облегчение. Память была для него слишком тяжелой, он надрывался, пытаясь поднять ее снова и снова. В лагере он смог наконец просто молчать.

Передышка длилась неделю, а потом его и еще полсотни человек на военных грузовиках повезли вдоль побережья через всю Италию в Бари. До порта добирались три дня. Ночью они подъехали к пирсу, у которого тенью висело небольшое и темное, словно чернильное пятно, судно.

Левинса вместе с остальными погрузили на борт и спустили в трюм, где ему предстояло провести следующие дни: жаркая духота, один тусклый фонарь на отсек, брезентовые гамаки в несколько ярусов. Сырой, пропитанный по́том воздух приходилось буквально глотать, и к этому было особенно трудно привыкнуть. Ночью их выводили подышать на палубу, изредка, небольшими группками. На день каждому полагалась банка консервов, пачка сухарей и единственный литр воды. Но все это казалось неважным по сравнению с другим: теперь он сможет служить настоящей справедливости, истинной идее, своему народу, который его не предаст. Его надежда была нетерпеливой и горячей, словно во времена коммунистической юности. Длинная дорога от Латвии до Галилеи была словно родовой путь, в конце которого – он это знал наверняка – его ждало новое рождение. Андрей был готов перенести что угодно, чтобы оказаться на израильской земле. И был уверен: каждый еврей на этом корабле считает так же.

Глава 17

Рюмин на всякий случай еще раз проверил почту. Второй день он пытался связаться с Сарой Левинс, но она не реагировала ни на звонки, ни на письма.

«А вдруг с ней что-то случилось?» Предположение могло оказаться пророческим – как-никак возраст и все такое… «Хрен тебе, Юрочка, а не сенсационный материал! Пиши дальше даугавпилсские новости и не выделывайся!» – он почесал нос.

Конечно, думать о собственном интересе, когда с человеком, возможно, произошла беда – дурно, но ведь он действительно мог написать крутую статью, с резонансом: «В нашумевшей статье молодого журналиста из Латвии…» Было обидно откладывать мечты о славе на неопределенное будущее. Все, что ему оставалось, – Жестяная Горка. Вряд ли там его ждет что-то захватывающее, но хоть что-то.

Несмотря на грозящую Юре уголовную статью, с него не стали брать подписку о невыезде, поэтому добраться до Новгорода было вполне реально: автобусы ходили через день и, главное, у него была российская виза – открыл после того, как Лиза вернулась в Петербург. Он не ждал, что она его позовет, но все же надеялся. И еще ему нравилось представлять, что он вдруг раз – и приедет эдаким «сюрпризом». Как в кино, когда грустный герой приходит в дом, а там не протолкнуться от друзей в бумажных колпаках и воздушных шариков.

В любом случае поездка в Новгород была привлекательней, чем тоскливое сидение перед компом в ожидании ответного письма из Израиля. Не раздумывая он купил билет на сайте Ecolines. Автобус отходил вечером – после одиннадцати. Оставалось получить благословение Тушина.

В редакции никто не любил командировки – все вопросы предпочитали решать онлайн. Но если отвертеться не получалось, то обычно отправляли Юру как «самого молодого». Сначала он сопротивлялся. Однако потом, можно сказать, подсел и сам начал подсовывать Николаичу темы, требующие присутствия «на объекте». Шеф легко соглашался. Тушин оставался адептом старой школы журналистики и просто расцветал, если Рюмин говорил, что «надо разузнать на месте». Вот и сейчас отпустил, даже будто бы намекнул, что дорогу оплатит. Впрочем, на последнее Юра особо не надеялся.

Ночь в автобусном кресле выдалась утомительной и нервной. Он впервые пересекал границу с Россией и иррационально готовился к сценам из американского кино: облезлый ангар, пограничники навытяжку в полевых хэбэшках, с кирпичными лицами и ржавыми автоматами. Рюмин оказался слегка разочарован, обнаружив, что КПП с обеих сторон мало отличаются друг от друга. Единственная разница – на российской стороне пассажиры преодолевали таможню каждый сам по себе, лично прокатывая багаж сквозь интроскоп. Да еще внутри здания кружила улыбчивая круглощекая девушка с не менее жизнерадостным спаниелем. Пес сновал между чемоданами и вилял хвостом.

В Новгороде на автовокзале работали какие-то ларьки, но карты там, как назло, не принимали. Рюмин, побродив кругами, нашел магазин и накупил себе всякой экзотики: пару глазированных сырков, колбасную нарезку и половинку ржаного хлеба. Все это он съел прямо перед расписанием, выяснив попутно, что через Жестяную Горку проходит сразу несколько маршрутов. Юра взял билет и приткнулся на краю скамейки, с которой было видно остановку. Его незаметно разморило от солнца и сытости, он задремал и чуть не проворонил автобус. Усевшись на расписанное маркером сиденье, он снова уснул, несмотря на то что в дороге трясло, как будто асфальт не чинили со времен Второй мировой. Очнулся он только перед своей остановкой – спасибо неравнодушным попутчикам – и, выпрыгнув из автобуса, побрел по навигатору в сторону деревни.

Еще дома в Даугавпилсе Юра почитал в интернете про Жестяную Горку и выяснил, что во время войны там проходили «акции истребления советских граждан разных национальностей силами карательных соединений шуцманшафта». Поблизости должен был находится памятник, но искать его Рюмин пока не стал – работа прежде всего. Сама деревня выглядела как старая ненужная вещь: бедные постройки, огороды с картошкой, невидимые жители, собаки со свалявшейся шерстью. Юра минут двадцать шатался под заливистое тявканье, доносившееся из-за заборов, пока не наткнулся на загорелую мамочку, катившую вдоль обочины коляску, покрытую кружевной занавеской.

– Девушка, здравствуйте! Простите, вы местная? Можете помочь? Я журналист. Из Латвии… – Юра перегородил дорогу, и женщина была вынуждена остановиться.

– Только не кричите, пожалуйста. У меня ребенок спит. – Она раскачивала коляску так, словно собиралась вырастить готового к любому шторму моряка. – Вообще, мы только на лето. У мужа здесь родители. А что?

– Мне нужна кое-какая информация … А семья вашего мужа с какого времени здесь? Мне бы поговорить с кем-нибудь, кто жил до войны.

– До какой войны? – женщина широко открыла глаза и даже перестала качать своего младенца. – Вы о чем?!

– Вторая мировая война… Это сороковые годы двадцатого века, – прибавил он на всякий случай.

– Я знаю! – обиделась женщина. – Муж говорил, что родители лет двадцать назад этот дом купили, так что они вам вряд ли помогут. И вообще… Слушайте! А вы спросите у этих, которые на раскопках. Они точно в курсе… Это вам где-то с полчаса отсюда. Так будет проще всего.

– Спасибо! – обрадовался Рюмин, протягивая ей телефон. – Можете показать, куда мне идти? Мы сейчас здесь.

– Попробую. – Она насупилась и уставилась в экран. – А где Луга?.. Все, нашла… Видите, здесь как бы дорога… и потом будет огорожено… палатки вокруг… увидите… Можно тут метку поставить.

– Большое вам спасибо! Огромное!

– Пожалуйста! – Женщина кокетливо улыбнулась. – А вы правда из Латвии? Как-то совсем без акцента говорите. И на иностранца не похожи.

– Наверное, это потому, что я русский. Но родился и живу в Латвии.

– И как там?

– Не знаю… Нормально…

– А вообще как, красиво?

– Ну, так… – Юра покрутил рукой, словно вворачивал лампочку.

С замазанным фингалом под глазом он не находил в себе задора воспевать красоты родного края.

Ребенок заворочался и заскрипел как вгрызающийся в фанеру лобзик. Женщина нервно взад-вперед завозила коляской.

– Я пойду. Спасибо. Вы очень помогли. – Юра махнул рукой и быстро пошел не дожидаясь ответа – слушать детский плач ему совершенно не хотелось.

Он брел по какой-то бугристой колее, стараясь не наступать в рыжее месиво подсыхающих лужиц. Повезло, что дождя не было, иначе без резиновых сапог он вряд ли бы далеко ушел.

«Почему все-таки Андрей назвал дочь Лайлой? – размышлял Рюмин. – Это же еврейское имя, а он вроде как отрекся… Или это Сара неправильно услышала? Легко! Они назвали Лаймой – вполне нормальное латышское имя, к тому же означает “счастье”, – а Сара записала как привычнее».

Поисковиков действительно не заметить было невозможно: посреди холмистого поля с редкими деревцами бурой заплаткой торчал огороженный периметр свежевскопанной земли, в котором возились люди в камуфляже. Рюмин вспомнил, как они с Егорычем болтались однажды на раскопе у крепости, наблюдая за археологами. Было интересно, пока те не нашли человеческие кости – реальные останки произвели гнетущее впечатление. На всякий случай Юра решил не присматриваться, чем там занимаются следопыты, а сразу разыскать какое-нибудь начальство. Он сунул голову в здоровенную палатку с тентом, натянутым между двух берез.

– Здравствуйте! Я журналист из Латвии. Юрий Рюмин. – Он широко улыбнулся в надежде, что это расположит к нему невысокую полненькую девушку, плотно обтянутую хаки-комбинезоном.

– Здрасьте. А вы к кому?

– Мне бы поговорить с кем-нибудь… может, с вашим начальником… или если у вас здесь есть какой-то специалист-историк… Я не знаю даже… Хотел уточнить судьбу одной женщины с ребенком, которая приехала сюда в самом начале войны.

На лице девушки не отразилось ни приветливости, ни желания помочь. Она с полминуты устало рассматривала Рюмина, но затем, видимо, приняла решение в его пользу.

– Понятно. Вы здесь подождите. Я за Игорем схожу. Он главный, если что.

Она прошла так близко, что Юра поймал приторный запах дезодоранта, завитком вплетенный в ароматы ее тела. Как ни странно, его зацепил этот букет – он повернул голову и с удовольствием рассматривал, как перекатывается при ходьбе ее круглая напоминающая тыкву попа.

Усевшись под березой, Юра закурил. Он уже минут десять любовался природой, когда его окликнул плотный бородатый мужик, похожий на купца из русских сказок.

– Это вы журналист из Латвии? От какого издания? Как вам удобнее? Русский? Английский?

– Я русский из Латвии, – улыбнулся Рюмин и протянул руку. – Юрий. Газета «Сегодня». Вот мое удостоверение.

– Очень приятно! Игорь Новиков, руководитель поисковой экспедиции «Равнина». Чем, как говорится, могу? – Он слегка поклонился.

Складывалось ощущение, что он мысленно прибавил к фразе «милостивый государь».

– Я веду журналистское расследование. Готовлю материал про одного героя войны. Он был партизаном. Латышский еврей. Левинс его фамилия. Вряд ли вы о нем слышали. Почти забытая история… Но мне в руки попали некоторые документы… В общем, известно, что его новорожденную дочь в сорок первом вывезли сюда, в Жестяную Горку. Я знаю имя девочки: Лайла – или, возможно, Лайма Левинс. А женщину, которая была с ней, звали Дарта. Это ее бабушка. Фамилию я пока не установил, но какая-то латгальская, необычная для новгородской деревни, на такую точно обратили бы внимание.

– Ничего себе задачка… Сразу скажу, тут я вам ничем не помогу. Ни Лайла, ни Лайма Левинс в списках жителей ни разу не всплывала. Это точно. И вообще никаких латышских фамилий мне не попадалось. Конечно, ваша Дарта могла назваться любым именем. Сказала бы, что она какая-нибудь Соколова или Сидорова – кто бы тогда, в сорок первом, стал проверять? А ребенка выдала бы за дочь. И как прикажете их искать?!.. В любом случае, думаю, вам надо в Новгород. Здесь живых свидетелей не осталось, чтобы напрямую спросить. А вот в Новгороде живет одна удивительная дама – Клавдия Петровна Терехова. Очень авторитетный краевед. Считайте, все, что у нас есть про население окрестных деревень, – ее заслуга. Она сама отсюда, коренная жестяногорковка. Ей, кстати, двенадцать лет было, когда началась война. Может быть, она и сама что-то помнит.

– Двенадцать? В сорок первом? То есть ей сейчас девяносто?!

– Да, но она совершенно в памяти! Как говорится, дай бог нам всем в ее годы сохранить такую ясность ума. А хотите, я прямо сейчас ей позвоню?

– Да. Спасибо, – промямлил Юра, стараясь не показать своего разочарования: если бы ей было хотя бы восемьдесят, то еще можно было бы надеяться, что «совершенно в памяти», но девяносто…

«Только зря скатаюсь… Да ладно! Все равно в Новгород возвращаться».

Следовало посмотреть правде в глаза: история с самого начала была мутной. Мадам Левинс подставила с мемуарами, а ему очень хотелось написать статью… Конечно, Тушин будет троллить. Но не уволит же!.. Кстати, можно покрутить поисковиков. Тем более что расстрельная команда в Жестяной Горке была из Риги. Нормальная тема.

Новиков тем временем успел поговорить со старушкой, которая согласилась «принять журналиста из Латвии» и «помочь чем возможно».

– Кстати, можем вас, Юрий, до Новгорода подбросить. Королев как раз в город уезжает.

– Буду очень признателен, – кивнул Рюмин. – А скоро? Может, мы бы успели с вами интервью? Про раскопки. И про поисковый отряд «Равнина». Или правильно все-таки «экспедиция»?

– Час у нас есть, так что все успеем. – Новиковские усы расползлись в улыбке. – Только давайте сразу договоримся: прежде чем публиковать, пришлите мне посмотреть. На всякий случай… Ну-с, пойдемте в штаб-палатку – там удобно будет записываться.

* * *

Уже в четыре часа Юра сидел на Ломоносова, 17, у краеведа Тереховой. Он макал в чай печенье и с восторгом любовался, как Клавдия Петровна шелестит серыми картонными папками с надписью: «Дело №». Новиков не преувеличивал: с памятью у старушки все было в порядке. Не память – «Википедия»! И выглядела она супер: аккуратное белое облачко на голове, губы подкрашены. В квартире, заполоненной мебелью из семидесятых, книгами, вязаными салфетками и фарфоровой ерундой, пахло ветхостью и лекарствами, но на письменном столе стоял монитор компьютера. Рюмин перестал восхищаться и начал благоговеть – его деду недавно исполнилось восемьдесят, и он слышать не хотел ни про какие цифровые технологии.

– Я немного помню тетю Дарту. Думаю, потому что имя было такое странное для наших мест. Она есть в списке… вот здесь… Дарта Вилцане. Можешь записать ее фамилию, вдруг понадобится. – Она посмотрела на Юру поверх очков, и он, несмотря на включенный диктофон, послушно записал в блокнот: «Вилцане». – И девочку помню. Только, кажется, ее звали Лайма. Но точно не скажу. Память не та. Старая стала – все забываю. А если записываю, то не помню где…

– Клавдия Петровна! Да у вас фантастическая память! – От полноты чувств Рюмин даже приложил ладонь к сердцу.

– Спасибо, сынок. Я почему сомневаюсь? Девочку эту, когда под другим именем записали, велели звать только Ладой… А забудешь – можно было от тети Нюры тряпкой по губам: какая тут тебе Лайма?!

– Клавдия Петровна, миленькая, я уже ничего не понимаю, – разволновался Юра. – Давайте попробуем сначала: Дарта Вилцане приехала с Лайлой-Лаймой в Жестяную Горку. У кого они поселились?

– Так у Сумароков! Она им приходилась свояченицей. Тетя Вера, жена дяди Паши, была ее родная сестра. Вроде та тоже не совсем Вера – то ли Вероника, то ли еще как, но в деревне ее все так звали. У них соседи были Шильниковы. Тетя Нюра, дядя Игнат и двое сыновей: старший точно Володя, а младшего не помню. Может, Василий?.. Если тебе надо, я посмотрю. У меня записано. Оба на фронте погибли. Смотри, Владимир за год до войны женился. На Надежде. Она не наша была, не деревенская… У них девочка родилась, назвали Ладой. Помню, тетя Нюра все к нам ходила на невестку жаловаться, что дите собачьим именем назвали. А потом Владимира призвали, и ребеночек помер… Не знаю отчего, врать не буду. Мне двенадцать лет всего было, кто бы мне стал про болезни объяснять? Горе, конечно, страшное… В общем, как получилось: одна без дочки, другая без мамки… У Надежды грудь от молока болела, а тут Лайма. Ну и пошло: сначала только кормить ходила, а потом привязалась. Заодно решили и в документах поправить… Дарта, может, и сопротивлялась, но понимала, что в войну две матери лучше, чем одна бабка. Она в сорок втором или третьем померла. Не постреляли – сама. От воспаления легких, кажется. А Надежда ничего, выжила. И девочка тоже.

Рюмин чувствовал себя так, словно ему семь лет и на день рождения ему подарили собственный компьютер. Он с трудом сдерживался, чтобы не обнять старушку. Вот бывает же, когда просто везет!

– Клавдия Петровна, а после войны? Надежда и Лайла, то есть Лада, так в деревне и жили? Известно, что с ними стало?

– Нет, они сразу из Горки уехали. Чего было Надежде у Шильниковых-то? Чужие, считай. Она в Ленинград подалась, к своей родне. Потом как-то летом приезжала в гости. Я тогда уже в Новгороде училась, в педагогическом. А на каникулах, понятно, домой – подкормиться и родителям помочь.

– А где Надежда жила в Ленинграде? Вдруг вы слышали… Вообще любая информация… Кем работала?

– Ничего больше не знаю! Ты же наверняка в этом во всем разбираешься – ну как в интернетах этих ваших искать… Сейчас это быстро. Я вот даже про себя нашла!.. Запиши себе: Шильникова Надежда Дмитриевна и Шильникова Лада Владимировна. Надежда, конечно, замуж могла пойти и фамилию сменить, но ты вон дотошный какой. Захочешь – найдешь.

* * *

От Тереховой Юра вышел счастливым, но очень голодным человеком. Три печеньки, которые он съел в гостях, только его распалили. Можно было воспользоваться утренним опытом и купить в ближнем супермаркете колбасы и сыра с хлебом, чтобы как-то дотянуть до даугавпилсского автобуса, который отходил поздно ночью, но идея жевать бутерброды на пыльной улице показалось ему жалкой и недостойной сегодняшнего триумфа. Он нагуглил в телефоне пиццерию и какую-то фастфудную в десяти минутах ходьбы. Конечно, был и «Макдоналдс», но до него пришлось бы топать в два раза дальше, так что этот вариант он отложил до более сытых времен. Тем более что обе приглянувшиеся точки находились на пути к вокзалу, рядом с парком.

Отзывов на пиццерию было в разы больше, поэтому Рюмин решил осесть именно там. Чтобы как следует отпраздновать свое журналистское везение, он заказал себе пиццу «Пепперони» и еще одну, которая в меню называлась «Бинго».

– Пиво сразу, пожалуйста!

«Парень, да ты удачливый сукин сын!» – Юра мысленно похлопал себя по плечу. Осталось только докрутить эту историю. Для начала найти Лайлу Левинс… Ей сейчас должно быть под восемьдесят. Если жива. Но это вполне реально. Терехова на двенадцать лет старше и еще вполне себе… Значит, Лада Владимировна Шильникова. Фамилию, конечно, могла поменять. И не раз. Но информация где-то по-любому осталась. В Питере должны быть архивы. Наверняка все оцифровано…

Проглотив первую пиццу, Юра испытал просветление: он вспомнил про Павла Коротина. Павел был из тех знакомых, которые при встрече кажутся ближайшими приятелями, но стоит попрощаться – мгновенно удаляются из памяти. Этот Коротин родился в Риге, но уже лет десять жил в Петербурге и работал в фонде «Историческое наследие». С Рюминым его познакомил Тушин, который как-то раз оказался вместе с Павлом в одной слишком приличной для обоих компании. Там эти двое вначале скучали по разным углам, но потом нашли друг друга и дальше всю ночь пили водку, сидя прямо на тротуаре старой извилистой улочки, где их и повязала полиция. Позже Коротин переменил гражданство и осел в культурной столице признанным специалистом по Прибалтике. Тогда его обвинили в связях с Кремлем и запретили ему въезжать в Латвию.

– Паш, привет! Извини, что звоню без предупреждения. Просто смотрю, ты в сети… Я тут в Новгороде…

– О! Юрка! Сто лет не слышались! Так ты в Новгороде? Как тебя угораздило? А в Питер? Че тут ехать-то?! Остановился бы у меня. Нормально отдохнули бы.

Он говорил какими-то урывками, сминал фразы, словно бумажки, и бросал в собеседника. Рюмин хоть и знал об этой его манере, все равно каждый раз напрягался: понятно же, что человек занят, а ты к нему с пустяками.

– Я тут по работе. Ночью уезжаю. Но если тема выгорит, то еще раз приеду. Не в Новгород – к вам в Питер. Но мне твоя помощь сейчас нужна. Надо одну тетеньку найти. По документам родилась в 1940-м, зимой. Точнее не скажу. Зовут Лада Владимировна Шильникова. Мать Надежда Дмитриевна, отец Владимир Игнатьевич, если вдруг пригодится… Она года с сорок пятого или сорок шестого должна проживать в Ленинграде.

– Стопэ! Помедленнее, я записываю. Не старовата для тебя девушка? Зачем ищем?

– Надо… Я журналистское расследование замутил. Не хочу говорить, пока до конца не размотаю.

– Не знаю, Рюмин. – Коротин хохотнул. – Че-то втемную крутишь… Я попробую.

– А это реально – адрес выяснить по таким данным?

– Обещать не буду, сам понимаешь… – Павел шумно выдохнул в трубку, словно окатил океанской волной. – Но на твое счастье у нас в России существует чудесный институт прописки, что очень облегчает решение таких вот задачек. А откуда твоя Лада в Ленинград приехала?

– Отсюда. Из деревни Жестяная Горка Новгородской области.

– Ага. Значит, в Новгородском архиве должна быть запись о ней. О родителях – точно. И тоже в Ленинграде. Хотя… Вообще-то, сразу после войны деревенских в столицах не очень прописывали. Разве только к близким родственникам… У этой Шиловой в Питере был кто?

– Шильниковой. Не уверен, – пожал плечом Юра.

– Ладно. Спасибо, хоть не Иванова… Разберемся. Оформлю официальный запрос от фонда.

– Спасибо тебе! Буду должен.

– «Спасибо», дружище, – это песня ни о чем. С тебя дружественный визит в город Санкт-Петербург. А если с собой Тушина прихватишь, то, считай, квиты. Посидим хоть как люди.

– Я постараюсь. Но сам знаешь – Николаич тугой. Он, даже если в отпуске, все равно в редакции сидит.

– А ты напрягись. Все, пионер, тут ко мне по другой линии звонят. Покеда. Напишу, если что.

Рюмин положил телефон на стол и попросил еще пива. Он сделал что мог. Теперь оставалось самое неприятное – ждать. Достопримечательности Новгорода его не слишком интересовали, да и, по правде сказать, он сегодня уже набегался. Юра проверил почту – вдруг Левинс все-таки написала, – но кроме редакционной рассылки во входящих ничего не было. В пиццерии прибавилось посетителей: в основном тихие компании и родители с детьми. За соседним столом две яростно накрашенные девицы лет двадцати пяти развлекали себя бутылкой белого вина. Та, что сидела по диагонали от Юры, была в майке с мятежным декольте. Откровенно пялиться было неловко, но и совсем не смотреть – никак невозможно.

– Мася, забей! Любовь – она жить мешает. Умоется еще со своей нифершей. Сам прибежит. И на фига он тебе вообще сдался?! Че ты как залипла: Марик то, Марик се? Парни не ценят, когда ты для них на все готова. Себя надо уважать. Ты же себя не на помойке нашла. Помнишь, как Светка по своему придурку целый год сохла, а потом ничего, собралась. Теперь в Москве, и парень у нее в «Сбере» работает. С Мальдив типа фотки постит. Ты же сама говорила, что Светка крутая. А тебе кто мешает?! И вообще, я не хотела раньше говорить, чтобы тебя не ранить и все такое, но он реально козел. Это не только я так думаю! Мы с девками тут встречались, когда ты не могла… помнишь?.. даже Лена говорила: что, мол, Танька в этом уроде нашла, он ее недостоин! А Ленка, между нами, ни разу не Эйнштейн.

– Оля! Ты себя слышишь? Сидишь тут, какую-то херню несешь! Ты обесцениваешь мои чувства! Лена сама с Мариком хотела… Он ее послал, вот и бесится. Знаешь, какой у нас был секс? Он меня на руках, как в кино… И вообще, он нормальный парень. Я ему желаю счастья в новых отношениях. А ты меня не поддерживаешь совсем. Думаешь, мне нравится, что ты его коричневым поливаешь?! Меня же шеймишь, неужели непонятно?

– Тань, вот ты сейчас агришься, и это четко неадекват. Я вообще всем счастья желаю и денег побольше. Но ты же последнее время как на транках: никуда не ходишь, ни с кем не встречаешься. Вон, хоть пиццы поешь… Не в мужике же дело. Ты совсем себя запустила. Бабушкин шмот какой-то… Хочешь, пойдем вместе завтра пошопимся? У тебя вечером что?

– Не хочу, Оль. Сейчас с деньгами не очень. И у меня занятия. Я на онлайн-курсы записалась.

– Круто! А что за курсы?

– По психологии. Я вообще думаю: может, мне стать психологом? Мне это всегда интересно было. И коуч, который у нас практикум ведет, сказал, что у меня прямо круто получается.

– Тань, ты ж не дура! Они там за бабки что хочешь наговорят – только плати! Сейчас этих психологов как грязи. Не заработаешь. Только время зря потратишь. Если бабла типа поднять, то это надо на криптобирже трейдить. У Влада есть знакомый, так он на биткоинах реально поднялся.

– Ага. Сама-то видала этого знакомого? Влад втирает, а ты ему веришь. И вообще, я что, советов просила?! Психолог – он как врач. Даже лучше. Ты, например, знаешь, что рак у людей возникает из-за разочарования в жизни? А язва желудка – из-за угрызений совести. Если перестать себя винить, то без всяких лекарств выздоровеешь. Подожди… А! Надо еще простить тех, на кого обижался.

– Хрень какая-то. – На словах Ольга как будто отвергла теорию самозаживающих язв, но по интонации выходило, что она спорит скорее по инерции. Тем более что, произнеся «хрень», она вплотную придвинулась к столу, убрала в сторону тарелку и наклонилась к Татьяне изобильной грудью, представив Рюмину еще лучший ракурс. – А если как бы голова? Мигрень можно так лечить? У матери по три дня бывает.

– Ой! По головным болям как раз вчера вебинар был. Если виски ломит, значит, человек испытывает агрессию, если затылок, то у него чувство вины или большая ответственность, если макушка, то он боится будущего…

– Подожди-подожди! Ты же говорила, что от чувства вины – язва желудка.

– Язва – от угрызений совести!

– А разве это не одно и то же?

– Наверное, нет… Может быть я что-то перепутала, но принцип такой… Прикинь, это же супер, если можно таблетки не пить или операцию не делать… Просто ходишь к психологу. Несколько сеансов, и ты – все, типа вылечился. Короче, я хочу людям помогать.

– А люди-то хотят? – Ольга откинулась на спинку стула, чуть отъехала назад и победоносно положила ногу на ногу – фигура у нее была зачетная. – Врачи знаешь какие бывают няшные… В стоматологии на углу такой один работает… м-м-м… я б с ним замутила…

– Иди нафиг! Я с тобой серьезно, а ты опять! Вот зачем это тебе надо, все обесценивать?! – Внезапно у Татьяны застрекотал телефон, она посмотрела на входящий, подцепила трубку и, отвернувшись от подруги, забормотала: – Да… Нет… Нет… Не знаю я!.. Ну окей… Ладно, буду.

Она вскочила, подхватила сумку, не выпуская из другой руки мобильный.

– Э-э! Танька?! Что случилось? Кто звонил?

– Олечка! Прости-прости-прости! Марк зовет – нам поговорить надо. Я побежала. Можешь расплатиться? Я тебе потом переведу сколько надо.

– Блин! Че за кидалово?! Собрались же по-нормальному посидеть.

– Ну ты же понимаешь! Я не могу, прости! Будь пусечкой!

Татьяна пружиной выскочила из-за стола и быстро пошла к выходу, задевая по дороге стулья. Ее подруга демонстративно фыркнула и с независимым видом посмотрела вокруг. Юра не успел отвернуться, и они столкнулась взглядами. Стало неловко: похоже, она поняла, на что он пялился. Рюмин улыбнулся – вежливо-нейтрально, по-европейски. Ольга кокетливо блеснула глазами и, кажется, подмигнула. Юра окончательно растерялся и покраснел. Она победоносно посмотрела на него и позвала официанта, собираясь расплатиться.

Рюмин выдохнул и принялся листать Фейсбук, дожевывая остывшую пиццу. Однако сосредоточиться на ленте не получалось – сирена за соседним столом притягивала его взгляд. Официант принес счет, и Юра заметил, что Ольга хмурится, вертя в руках бумажку. Она потыкала пальцем в телефон, приложила его к уху, но говорить не стала, только еще больше насупилась.

– Такое дело… – Она поджала губы. – У меня это… не хватает, короче… Дома есть… Завтра… Я могу что-нибудь в залог оставить…

Официант постарался сохранить приветливое лицо, но в голосе его сквозило недовольство:

– Одну минуту, я позову менеджера.

В ожидании унизительной разборки Ольга замкнулась, как ракушка: подтянула выразительные формы, скрутила в пучок волосы на макушке и, не переставая кому-то звонить, уткнулась взглядом в стену. Рюмин несколько секунд колебался, оценивая ситуацию, и наконец решился.

– Давайте я заплачу, – предложил он, подходя к Ольге. – Много там не хватает?

– Простите, что? – переспросила та недоверчиво.

– Сколько вам не хватает? – повторил Рюмин громче – его уши и щеки пылали.

– Почти семьсот…

– Не проблема! Я заплачу.

– Спасибо! – От радости Ольга снова сделалась ярче, словно ее включили, как лампочку. – А я уже думала, не сбежать ли. Я вечером смогу отдать… На карту вам брошу – окей?

– Если обязательно хотите отдать, то я, конечно, могу вам скинуть номер карты. Но у меня банк Industra. Думаю, там комиссия будет больше, чем ваш долг. Я из Латвии… Приехал на один день, – сообщил Юра и зачем-то добавил: – Сегодня ночью автобус обратно.

Ольга улыбнулась, благосклонно кивнула и, когда Рюмин расплатился, органично переместилась за его стол вместе с сумочкой и недопитой бутылкой. Юра не понял, как это произошло, но возражать не стал. Ему удалось уговорить новую знакомую на новгородскую версию панакоты, и пока она ковырялась ложкой в дымчатом желе, он любовался безупречной геометрией ее шеи, плеч и особенно груди.

– А я никогда не была за границей. Только в Белоруссию с родителями ездила. К тетке. Но это не то. А ты там родился? Ну, в Латвии?.. Четко по-русски говоришь. Я бы не догадалась… А в газете давно работаешь?.. И типа бабки нормальные?

Рюмину сначала удавалось только вбрасывать реплики в поток Олиных слов, но потом он изловчился и развернул парочку историй. Еще в университете, когда он не столько работал, сколько вертелся в «Нашей газете», ему поручили взбодрить новостную повестку: найти «сенсацию». Задание было навылет – все в редакции понимали, что в Даугавпилсе годами не происходит ничего хоть сколько-нибудь примечательного. Но Юра по юности лет был без тормозов и принял вызов.

Он купил шесть килограммов картошки, выпросил у бабушки советский механический будильник, все это упаковал в черный полиэтилен, обмотал скотчем и сложил в спортивную сумку. Затем отправился в здание Думы и оставил реквизит на втором этаже в фойе. Вышел на улицу и устроился на ближайшей скамейке, предвкушая операцию по разминированию и прочую суету с сиренами и мигалками. Минут через сорок ждать ему надоело и он вернулся на «место преступления»: сумка отчетливо тикала, однако внимания на нее никто не обращал. Рюмин, не желая верить в такую вопиющую беспечность, понес «бомбу» в городской суд, а потом, чтобы уже наверняка, – в центральный полицейский участок. Но и там народ оказался нелюбопытный. В общем, новость о «разминировании» администрации Даугавпилса не получилась, зато в газете выделили целый разворот – четыре полосы – под его первое журналистское расследование.

Они с Ольгой плавно переместились из пиццерии в бар. Там тоже оказалось неплохо. Бармен бесперебойно поставлял им неожиданно забористые шоты – возможно, поэтому диалог их становился все менее содержательным и все более интимным. В одиннадцать карета превратилась в тыкву – заведение закрылось. Они оказались на улице, пьяные и растерянные. До автобуса Рюмину оставалось еще шесть бесконечных часов, и он вызвался проводить свою новую подругу домой.

Ольга ему нравилась. Конечно, он был влюблен в Лизу, но та была далеко, укрыта в надежном тайнике памяти и не мешала вдыхать горячий запах другого женского тела. Он обнимал незнакомую талию, ласкал взглядом тяжелые выплескивающиеся из майки груди и мечтал так идти и идти. Как можно дольше.

– Ну вот мой дом. Типа спасибо… – Ольга пошатнулась, ухватила руками его плечи, словно бы удерживая равновесие, и глубоко поцеловала: не просто благодарно чмокнула, а по-настоящему – с языком.

Юра тут же включился и долго с удовольствием мусолил ее губы. При этом он случайно, но очень удачно задел сдерживающий лифчик крючок, и теперь ни кружева, ни поролон не мешали ощупывать Олину мякоть.

– Здесь – неприкольно! – внезапно отстранилась она, пресекая нежности. – Может, ко мне?

– Пошли… Мне бы только не забыть, что я сегодня уезжаю, – улыбнулся Рюмин.

– Успеем.

Ольга вывернулась, ухватила его руку и повлекла в ближайший подъезд пятиэтажной панельки. Они раз пять останавливались, чтобы поцеловаться, пока поднимались по лестнице на третий этаж, а когда оказались в прихожей, Ольга, вместо того чтобы включить свет, стянула с себя майку. Рюмин не запомнил, как они перемещались по квартире: в темноте его нес поток какой-то животной страсти, и он чувствовал, что противостоять ему бессмысленно. Он был пьян, и это оказалось кстати – он не рефлексировал, не думал о последствиях, просто двигался в ритме этого потока: вперед-назад, вперед-назад…

Все получилось как надо. Ольга стонала, вскрикивала и требовала не останавливаться. Когда они, все так же не зажигая свет, закурили на тесной кухне, Юра был уверен, что не посрамился.

Потом он мылся в душе, а Ольга заваривала чай в кружке с новогодним оленем, который Рюмин, обжигаясь, торопливо пил – времени до автобуса оставалось с запасом, но ему все равно хотелось поскорее уйти. Из душа он вернулся невыносимо трезвым и с ощущением, что произошедшее было, может, и неплохо, но глупо и вообще зря. Следующая мысль – что у этого приключения могут быть последствия – расстроила его окончательно. Он еще в баре обменялся с Ольгой номерами телефонов и зафрендился с ней в Фейсбуке. Теперь она в любой момент сможет ему позвонить или написать. А если рядом будет Лиза? Как ему выкручиваться?!

Юра старался не смотреть Ольге в глаза, пока та помогала ему искать разбросанную по полу одежду.

– Слушай… Только без обид, окей? – словно читая его мысли, сказала Ольга. – Ты нормальный и все такое… Но у меня уже есть парень… Это же был просто секс? Да?

Рюмин вышел из подъезда в ночную прохладу, включил навигатор и побрел к автовокзалу. Настроение было отвратительным. По идее, он должен бы только радоваться – все разрулилось по взаимному согласию. Однако Юра чувствовал себя использованным тюбиком, из которого выдавили пасту, а потом кинули в мусор.

Его одолевали мысли о женском коварстве. Что, если и Лиза такая же? Может быть, для нее тоже «просто секс» – это нормально, а он – унылый моралист с провинциальными взглядами. Юра открыл мессенджер: «Привет! Как дела?» Лиза немедленно откликнулась: «Все ок. Собираюсь спать. Что-то случилось?» – «Нет. Оказался в Новгороде в командировке. Сейчас назад поеду». – «Так ты в России? А в Питер? Было бы круто!» – «Я на один день только». – «Жалко!» – «Я о тебе все время думаю…» – «Это хорошо. Потому что я тоже. Радостно думаешь? Или со светлой грустью?» – «Всеми способами:)» – «Тогда тебе обязательно надо приехать. У тебя же бывает отпуск?» – «Он зимой. Но надеюсь, что смогу раньше». – «Смоги, пожалуйста!» – «Я скучаю и очень хочу тебя увидеть». – «И я». – «Честно?»

В ответ Лиза прислала селфи в пижаме с Микки Маусом. Он счастливо улыбнулся.

Этот бесконечный день все-таки закончился хорошо. В автобус Рюмин погрузился уже в полной безмятежности.

«Она чудесная, – ворочались мысли в его погружающемся в сон сознании. – Красивая… А еще умная, искренняя, веселая… Я ее люблю… Надо сказать ей. Не написать, а именно сказать. И конечно, не по телефону…»

Глава 18

Океан шумно наваливался волнами на берег, словно пьяный гость на хозяйскую скатерть, и отползал назад, оставляя между камней белесую пену. Берег был единственным спасением. Здесь Мелдерис еще мог кое-как сносить местную удушающую жару. Он здесь почти пятнадцать лет, но Аргентина так и не стала для него родной. Вот если бы с ним была Магда… Он закрыл глаза. Под опущенными веками был тот же пляж, но по линии прибоя бежал мальчик в белой, как парус, рубашке, а ему навстречу, подобрав от брызг подол платья, шла молодая женщина в широкой шляпе.

У Герберта вошли в привычку игры с памятью – он перекладывал там давние события с место на место, пытаясь переиграть прошлое. Когда осенью сорок третьего он приехал в Ригу делать предложение Магде Медем, он был слишком самонадеян и наивен. Мелдерис все еще верил – так было удобно – в победу Рейха, не допуская иного исхода войны. Он не сомневался в себе: шел к Медемсам – словно не просить руки, а оказывать честь. Ему казалось, Магда должна быть счастлива, что он выбрал именно ее. И она была счастлива: обожала его, благоговела… Разве он ценил это? Скорее снисходительно принимал.

Магда забеременела. Полюбил ли он ее тогда? Нет, ведь ему было не до нежностей. Внезапно немецкий орел полетел штопором вниз. Все стало неопределенно, ничего нельзя было предусмотреть… Поэтому, хоть Герберт и обрадовался будущему первенцу, но чувствовал: младенец теперь некстати.

Советы подступали к Риге, и он уже договорился отправить жену в Германию ближайшим пароходом, но в последний момент передумал. Ему не захотелось оставаться одному. Магда была домом не только растущему в ней ребенку, она стала домом для Мелдериса.

Вечером, возвращаясь со службы, он приваливался к ее набухшему новой жизнью животу и осязал, как там внутри шевелится его будущий малыш. Иногда он так и засыпал, разомлев от покоя, который излучала жена. А иногда за полночь просто сидел рядом, слушая ее милый лепет про разные мелочи: овощи на рынке хуже, чем вчера, но все равно подорожали; пришло письмо от родителей, папа болеет; соседский мальчик кидался камнями в птиц, поймать бы паршивца – и за уши… Когда надо было рассказать что-то, на ее взгляд, неприличное, например про знакомую, флиртующую с молодым офицером, Магда прижималась к мужниному плечу своим яблочным лицом и начинала смешно шептать, щекоча его шею выбившимися из прически волосами.

С ней Герберт чувствовал себя мужчиной, а без нее становился незначительной деталью пришедшей в негодность войны. Впрочем, Магда сама не хотела бежать в Германию. Она так и не повзрослела: осталась маленькой девочкой, которая, закрыв ладонями глаза, верит, что надежно спряталась.

– Ты не можешь отправить меня! Я твоя жена. Я ношу твоего ребенка. Мой долг быть рядом.

– Дорогая, здесь нельзя оставаться. Ригу совсем скоро сдадут. Я не смогу быть рядом с тобой. Я солдат. Подумай, что сделают красные, когда войдут в город!

– Значит, не оставляй меня здесь! Я пока могу жить у родителей в Лиепае. Они будут рады. И маме спокойнее… Я точно знаю, что умру в этой твоей Германии! Или даже по дороге… А тебя убьют! Подумай о ребенке…

Он слишком легко согласился. Тогда ему казалось, что под присмотром тестя ей будет безопаснее, чем под прицелом советских бомбардировщиков. Алфред в начале войны купил небольшой дом в окрестностях Лиепаи. Сперва Медемсы отдыхали на взморье только летом, но в начале сорок четвертого переехали основательно. Тесть был человеком проницательным, вовремя сообразил, что капитуляция – дело решенное. Устроил все аккуратно, без спешки. Ни он, ни Маргарита, ни даже экономка ни в чем не нуждались. Мелдерис привез Магду к родителям.

Скоро его дивизию перебросили в Лиепаю. В доме, где квартировали другие офицеры, он смог нанять приличные комнаты. Несмотря на протесты тещи, жена немедленно перебралась к нему. В забытой богом Лиепае, на одном из последних плацдармов войны, Герберт полюбил ее по-настоящему.

Он сам придумал имя для младенца: Герман, если родится сын, или Гертруда – на случай, если появится девочка. Магда не спорила. Она не переменилась в тяжести: осталась, как прежде, по-кошачьи ласковой. Никогда не попрекала походной жизнью, в которую он ее вовлек, и казалось, была счастлива как в день свадьбы.

Кроме родителей в Лиепае у Магды никого не было. Весь день она сидела дома в рассохшемся плетеном кресле, которое цеплялось за одежду, но это было лучшее, что смог раздобыть Герберт. Он взял в привычку забегать к ней при любой возможности, чтобы поцеловать милое осунувшееся лицо, принести какой-нибудь пустяк: цветы, сладости. Она в ответ вспыхивала радостью, словно пучок первоцветов был сокровищем. Никогда больше Мелдерис не встречал никого, кто был бы способен так искренне восхищаться, беззаветно доверять, быть благодарным всем своим естеством… Только лишившись ее, он понял, какой драгоценный подарок предлагала ему судьба, и не мог простить себе ее смерти.

В тот день Герберту незачем было уходить из дома – пароход отплывал поздно вечером. Вещи давно лежали упакованными. Лишнего не брали – немного теплых вещей, детские распашонки и кофточки, ватное одеяльце. Все, что можно было продать, – продали, деньги обменяли на золото и камни. Магда с утра не находила себе места: то бесцельно бродила по комнатам, то усаживалась с газетой в кресло, пристраивая между колен шар живота, но уже через несколько минут вскакивала и снова принималась хлопотать.

Ее беспокойство действовало на нервы. Чтобы отвлечь жену, Герберт предложил ей погулять по Лиепае. В последний раз.

– Все будет хорошо. Нам совсем не обязательно жить в Германии. Мы можем уехать в Америку или, например, в Канаду. Я устроюсь на какой-нибудь аэродром… да хоть механиком. Механики хорошо получают. Или снова начну летать… Обещаю, наш ребенок вырастет в достатке. Ты же мне веришь? Тогда перестань тревожиться! Это вредно в твоем положении. Считай, что нас ждет обычное морское путешествие.

Она тяжело ступала, уцепившись за мужнин локоть, и время от времени кивала невпопад, как будто по привычке. Похоже, просто не слушала, что он говорит. Неожиданно Магда остановилась.

– Ты так говоришь, словно никогда больше не собираешься возвращаться в Латвию. Выходит, я никогда их больше не увижу… папу, маму… И они нас… никогда не обнимут нашего малыша…

Ее брови сблизились, образуя треугольную складку, глаза намокли и покраснели.

– Ну вот опять! Дорогая, ты же знаешь, я не хотел оставлять здесь Алфреда с Маргаритой. И мне очень жаль, что не удалось их уговорить. Но они и тебя не послушали. Что толку теперь плакать?! Сейчас Советы взяли нас за горло, но может, Черчилль с Трумэном одумаются. Поймут, кто тут настоящий враг… Надо потерпеть. Выждать время… Мы вернемся, как только появится возможность. Обещаю тебе!

Он внимательно посмотрел в ее глаза, взял за руку и утешающе пожал холодные пальцы. Обычно этого было достаточно, чтобы к жене вернулось хорошее настроение, но не в тот раз.

– И почему мы должны уезжать именно теперь?! Папа болеет, ему с каждым днем хуже. Ты заставляешь меня бросить маму. Я просто не могу!

– Одно и то же! Одно и то же! Ты все время это говоришь. Словно капризный ребенок! – Герберт уже почти сердился. – Гитлер капитулировал, сегодня-завтра красные займут Лиепаю. Что ждет нас тогда?! Ты подумала? Выдержит больное сердце Алфреда, если тебя расстреляют коммунисты?.. Тебе ведь скоро рожать. Хочешь оказаться в этом аду с младенцем на руках?! Я больше не хочу ничего слушать! Мы отплываем сегодня.

Мелдерис обиженно замолчал: он столько усилий приложил, чтобы достать для Магды это чертово место на пароходе, а она?!. Последние дни она просто изводила его глупыми причитаниями. Жаль, что тесть на самом деле плох – Алфред всегда был на его стороне. Вот с отцом Магда никогда не смела спорить, а Герберт ее порядком распустил… Он повел жену обратно домой. По дороге не сказал ей больше ни единого слова, а вернувшись, продолжил злиться. Если бы Магда попросила прощения… Как-нибудь показала, что чувствует свою неправоту… Но она забилась в кресло и оттуда молча сверкала глазами, точно раздраженная кошка. Герберт немного подождал и, хлопнув дверью, отправился в ближайшую пивную коротать время до отплытия. Внизу он столкнулся с Петушем – адъютант пришел, чтобы помочь погрузить вещи. Наплевав на субординацию, Мелдерис взял унтерштурмфюрера[34] с собой. Ему нужна была компания. Кажется, они тогда успели изрядно набраться, прежде чем прогремел взрыв…

Когда он погружался в воспоминания до дна, до самой кровоточащей глубины, то всегда чувствовал вину. Иррациональную, но от этого не менее мучительную… Бедная Магда. Он должен был защитить ее, оградить от лишений и опасностей, а вместо этого оставил умирать в одиночку. Герберт мог только гадать, как она погибла, и изо всех сил надеяться, что мгновенно: просто оглушающая вспышка – и сразу покой. Однако память непрестанно его казнила. Ему вдруг начинало казаться, что когда он ползал по дымящимся развалинам того злосчастного дома, то слышал, как Магда стонет и просит о помощи.

Почему он позволил Петушу увести себя?! Еще стоя на руинах, ставших могилой Магде и их ребенку, Мелдерис понимал, что у него нет больше повода заботиться о своей жизни. В тот день он потерял остатки смысла своего существования. Все, что происходило дальше, было нечетким, как затертые изображения на старых фотокарточках – и неважно, что на них изображено: серая Германия или пестрая Аргентина.

Неожиданно длинная волна дотянулась по гальке до его парусиновых туфель. Герберт очнулся и встал, потирая колени – с каждым годом ревматизм становился все назойливей. На сегодня хватит воспоминаний и тоски – и так уже хлещет через край. Он глотнул из фляжки. Канья обожгла горло, но стало легче. Мелдерис глубоко вдохнул напоследок влажный океанский воздух и пошел в сторону дома.

В Сан-Бернардо он перебрался из Буэнос-Айреса почти семь лет назад. Если бы не обстоятельства, он никогда не стал бы уезжать из столицы. Ему нравился этот город – великолепный, шумный: барочные дома, напыщенные надгробия кладбища Реколета, даже старый порт Пуэрто-Мадеро, воняющий рыбой и человеческими отбросами. Ему показалось, что Буэнос-Айрес сразу принял его, отвлек от грызущего изнутри горя, окружил житейской суетой.

Мелдерис быстро обустроился, завел свое дело – станцию по прокату лодок – и подал прошение на аргентинское гражданство. Ему захотелось стать здесь своим. За год с небольшим Герберт научился довольно сносно изъясняться на испанском и обнаружил, что веселые аргентинские женщины более умелы, чем латвийские. Он собирался начать все заново, вычеркнув четыре грязных года войны, смерть любимых, потерю родины. Что толку сокрушаться, если ничего нельзя изменить и исправить? Конечно, он сожалел, что судьба подсунула ему Арайса, но разве в тех обстоятельствах была возможность выбора?! Он и сейчас был уверен: предпочесть смерть – это не решение, а бегство.

Власти Аргентины в гражданстве отказали. Мелдерис был лучшего мнения о Пероне. Военный, к тому же сам в сороковых увлекался фашизмом – странно, что он не захотел разобраться и понять. Скорее всего, местные евреи завалили Каса Росаду письмами, а Эвита, без которой президент и чихнуть не мог, поверила их слезливым россказням. Наверняка это она повлияла на Перона, его любимица – «знаменосица угнетенных», – актриска, готовая на все ради аплодисментов толпы. То, что Герберт, рискуя жизнью, лично спас Мириам Ландау и Наума Зильберштейна, осталось совершенно без внимания, зато все сразу поверили в нелепые слухи о казнях и пытках, в которых он якобы участвовал, – в слухи, чья правдивость не подкреплялась ни одним вразумительным доказательством. Герберт разочаровался в президенте, но принял отказ, как горькую пилюлю: нет так нет – спасибо, что не выслали из страны.

Последнее время перед переездом в Буэнос-Айресе ему жилось неуютно. Соседи прозвали его «рижским мясником» и сторонились, словно Мелдерис источал заразу. С бизнесом тоже не задалось. Он кое-как сводил концы, но чтобы отложить на черный день – и думать нечего. Он был сбитым летчиком, который тащит свое выжившее тело неизвестно куда, неизвестно зачем, из одного только инстинкта подольше продлить существование. Тогда же из-под спуда стали выползать ядовитые воспоминания. Герберт начал пить. Ему нравилось дешевое «Патеро», которым можно было заправиться в любой забегаловке. В отличие от вкрадчивых вин Мендосы или Риохи оно действовало грубо и быстро окунало в сон. Если бы не Хорхе, который случайно наткнулся на бывшего штурмбаннфюрера – опухшего, небритого – в одном из сомнительных заведений Буэнос-Айреса и чуть не силком увез в Сан-Бернардо, Мелдерис, скорее всего, просто сгинул бы к чертовой матери.

Хорхе Кабрера – конечно, не настоящее его имя. В прошлой жизни штандартенфюрера[35] СС звали иначе, но, перебравшись в Аргентину, он стал истинным сеньором: обзавелся хозяйством, женился на местной и вообще устроился наилучшим образом. Герберт сам не понимал, зачем Хорхе с ним нянчится, но был благодарен – сам бы он давно махнул на себя рукой. Кабрера помог с «подъемными», познакомил с нужными людьми, выправил документы. В захудалом Сан-Бернардо Мелдерис стал Густавом Мендесом, и подробностями прошлой жизни седовласого «гринго» здесь никто особенно не интересовался. Правда, бизнес остался прежним: лодочный прокат. А еще он собрал гидроплан – небольшой легкомоторный аппарат для коротких перелетов, – не только чтобы поднять доход: в небе он чувствовал себя сильным и молодым, словно возвращался обратно в беззаботную предвоенную жизнь. С красавцем «Молниеносным», конечно, эту машину нельзя было сравнить, но на фоне того хлама, который местные называли самолетами, гидроплан «Магда» смотрелся настоящим аристократом.

Почти у самого дома он столкнулся с Изабель, своей служанкой, которая спешила ему навстречу.

– Сеньор Мендес! Сеньор Мендес! Пришел сеньор Кабрера! Я хотела послать Хуанито, но этого паршивца опять где-то носит. Пришлось бежать самой.

– Спасибо, Изабель. Все в порядке.

– Вы только узнайте у сеньора, останется ли он на обед, а то у нас вина почти не осталось. Надо послать к Соррилье.

– Хорошо. Отправь Хуана. Если, конечно, тебе удастся его поймать, – улыбнулся Герберт.

К старшему сыну служанки – бойкому пятнадцатилетнему юноше – он испытывал почти отцовскую слабость: покрывал многие его шалости и часто был единственной защитой от материнских оплеух. Он даже взял Хуана помощником на лодочную станцию и учил управлять гидропланом. Может, Герберт пытался найти замену своему ребенку? Впрочем, вряд ли его мальчик был бы хоть сколько-то похож на курчавого шоколадного от солнца молодого аргентинца. Единственное, что могло оказаться у них общим, – страсть к полетам. Сын Мелдериса наверняка унаследовал бы эту фамильную любовь, а Хуан рвался в небо, словно был птицей. Но никогда Герберту не увидеть, как взлетает его мальчик, не помочь, не направить, не испробовать вкуса отцовской гордости…

– Хорхе! Рад тебя видеть! Как Луиса? Как дети?

– Буэнос диас, амиго. Спасибо. Все здоровы. – Хорхе опрокинул в рот остатки кофе из крошечной чашки и поморщился: то ли на дне скопилось многовато гущи, то ли гость о чем-то всерьез тревожился.

– Какой-то ты невеселый… Что-то случилось?

– Я уезжаю, Герберт. Зашел попрощаться.

То, что Хорхе назвал его старым именем, было дурным знаком. С того момента, как Мелдерис превратился в Мендеса, друг даже наедине обращался к нему «Густаво» – никак иначе. Сердце дергано застучало, словно старый мотор.

– Давай без прелюдий.

– Эрика убили. Нашли с перерезанным горлом. «Моссад»… Эти сволочи творят что хотят. Ведут себя здесь как дома. А правительству на нас плевать. В общем, я уезжаю. В Парагвай. И тебе советую.

– Подожди… А Луиса? Бизнес? Все бросишь?

– Покойнику жена не нужна, да и деньги без надобности. С делами она здесь как-нибудь разберется. В конце концов, к ней у жидов претензий нет. А я, как устроюсь, дам знать… Не об этом надо волноваться. Женщины везде есть.

– А про Эрика точно знаешь? Может, он просто повздорил с кем-то из местных…

– Уверен. Я в таких вещах никогда не ошибаюсь. Интуиция, знаешь ли… Я же не сегодня решил ехать. Последнее время постоянно не по себе: чувствую, как они следят. С месяц назад по нашей улице шлялись какие-то с расспросами… Я их не видел, жена сказала. Якобы присматривали участки, чтобы строить здесь завод. Завод! Ни водопровода, ни электролиний… Ребенку понятно, что врали. Завод! Чушь какая!.. Но это еще не все! Я сам несколько раз видел по дороге домой одну и ту же машину. Спросил соседей – никто не знает чья. Однажды застал ее припаркованной едва ли не в ста метрах. Мужчина и женщина. Держались за руки. Я на них смотрел в упор, а они даже случайного взгляда не бросили в мою сторону. Говорю тебе, это их шпионы. Я жида узнаю с закрытыми глазами!

Он неожиданно ударил кулаком по столу. Это движение показалось Мелдерису странным, скорее сопутствующим мысли, а не рассказу. Было очевидно, что приятель напуган, хотя с точки зрения здравого смысла его слова звучали не слишком убедительно.

– Послушай, дружище… – Герберт из сочувствия старался говорить мягче. – Я согласен, нам следует быть осторожными. Но вдруг тебе просто показалось? Ну двое любовников в машине, и что? Почему бы им не держаться за руки? И неудивительно, что их никто не знает. Если бы ты завел интрижку, стал бы ты кататься с девушкой на машине возле своего дома? Ведь нет же?

– Дело твое. Можешь мне не верить. Хочешь, чтобы тебя прикончили, – на здоровье. А я на жидовский нож не собираюсь. Думаешь, я сумасшедший? Что мне мерещится?! Вот, посмотри! – Хорхе засунул руку в карман льняного белого пиджака и вынул оттуда свернутую вчетверо бумажку.

Герберт пробежал глазами по аккуратным строчкам: «Тетя Мария скоро приедет погостить в Сан-Бернардо… Собирается остановиться у тебя, но обязательно навестит Густаво…» – и его рубаха моментально промокла в подмышках. Он несколько раз перечитал записку.

– Когда это пришло? – После короткого приступа паники наступило странное облегчение, ему словно стало безразлично, что с ним случится.

– Вчера… По нашим каналам…

Лицо Хорхе было мятым и бурым, как размокшая глина, страх и гнев делали его похожим на маску. Равнодушие, с которым Мелдерис принял угрожающее известие, его возмутило.

– Так что ты собираешься делать?! – Он не сдержался и повысил голос.

– Пока ничего. Мне надо подумать. Спасибо, что предупредил. Наверное, я последую твоему совету, – прибавил Герберт, чтобы не раздражать друга еще сильнее.

Однако его добрые намерения остались не замечены. Хорхе резко поднялся, едва не уронив грузным телом плетеное кресло и, коротко попрощавшись, ушел. Мелдерис остался один в пустом, звенящим от дневной жары доме. Изабель еще не вернулась, и он сам сварил себе кофе. На террасу падала сонная тень, он расположился там с сигарой, газетой и арманьяком «Барон Легран» 1900 года. Когда-то Хорхе подарил ему эту бутылку-ровесницу, и Герберт берег ее на особый случай. Что ж, новость о близкой смерти – достойный повод.

Он выпил. На языке остался пряный коричный привкус, слишком незамысловатый, чтобы Мелдерис смог понять: нравится или нет. Он налил еще.

Герберт не собирался убегать. Куда? Зачем? Он подумал, что если оглянуться на долгую череду дней и вглядеться пристально, то окажется, что вся его жизнь переполнена страхом. Раньше он любил этот страх, искал его везде: сначала в небе, потом на войне. Он просто не мог обойтись без чувства опасности. Ощущение, что снова удалось обмануть смерть, проскользнуть перед зияющей впадиной ее носа, было главной сладостью и смыслом бытия. Последние годы он ничего подобного не чувствовал. Он стал тяжелым и острожным, стал боялся и сторониться страха, покрылся старостью, словно ржавчиной. Он уже давно себя чувствовал корпусом без механизма, который пылится в мастерской: пора бы отправить на свалку, но руки не доходят. Наконец дошли. Пусть евреи берут то, за чем приехали. Раньше Мелдерис казнил их, теперь они казнят его. Это справедливо: око за око.

Что остается человеку, когда проходит молодость? Воспоминания, сожаления. Не встреть он Арайса тогда в сорок первом, охотились бы за ним израильские убийцы? Нет. По своей воле он не вступил бы в карательный отряд. Скорее подался бы в ополчение, раз не брали в летчики. Не расстреляли бы как агента большевиков, так гнил бы сейчас на каком-нибудь поле, присыпанный землей от взрыва, – все равно труп: и так и эдак. Значит, надо было еще раньше. Как Советы пришли – в Швецию, он же собирался… но Магда… Он не хотел расставаться с Магдой… Почему в молодости чувства побеждают здравый смысл?! Тем более не так уж он был молод… Впрочем, разумно ли было бежать по морю в чужую страну на рыбацкой лодке, пусть даже крепкой? Может, в том, что он остался, как раз и был здравый смысл?

И все-таки кое-что он мог бы сделать иначе. Мог сказать нет своему спасителю Виктору Арайсу. Конечно, не на скамейке в тени июньского тополя, а после, когда понял, как именно ему предстоит «спасать Латвию». У него был выбор отказаться: остаться в гараже, сдать оружие, не ехать на операцию. Скорее всего, его там же и расстреляли бы за неповиновение приказу… Короткая и блистательная судьба. Жил героем, умер мучеником… Возможно, его биографию изучали бы в школах, даже советских. И еще Магда не погибла бы. Конечно, война есть война, но ни Гитлеру, ни Советам не было дела до семьи Медемсов: жили бы себе на лиепайском взморье…

Герберт часто думал об этом. Временами он чувствовал, будто уже умер, а Сан-Бернардо – это его «послесмертие»: удушливая жара и однообразные дни под гнетом неизбывных воспоминаний.

Он незаметно для себя задремал. Проснулся уже под вечер, мокрый от пота и с больной головой – в этой духоте после арманьяка он был словно перенасыщенная водой губка. Он сменил рубашку и решил выйти проветриться. Мелдерис каждый день после сиесты проведывал гидроплан, особенно если не было заказов. Ему казалось, что в его отсутствие машина скучает, отчего начинает капризничать после. Этот дом в чистом респектабельном квартале около авениды Костанера он выбрал как раз за близость к причалу: каких-то пятнадцать минут ходьбы – и можно увидеть, как океанские волны щиплют за бока его лодки. Заглянул в ангар, погладил «Магду» по дюралевому боку, смел налетевший с пальм на пандус мусор, проверил, все ли на своих местах, – он физически не выносил здесь малейшего беспорядка.

Домой он возвращался уже по мгновенно навалившейся темноте, и хотя дорога была знакомой, Герберт брел медленно и осторожно, повинуясь то ли естественным рефлексам дневного животного, то ли страху, который принес Хорхе. Внезапно он потерял равновесие и чудом удержался на ногах, широко взмахнув руками, – его ослепило светом вспыхнувших фар. Как он умудрился не заметить автомобиль, припаркованный на обочине?! Мелдерис обернулся: ему показалось, что перед этой машиной стояла еще одна, которую он скорее почувствовал, чем увидел, но в глазах рябили желто-зеленые круги, поэтому он только беспомощно жмурился и тер веки, стараясь побыстрее вернуть зрение.

Кто-то схватил его за плечо. Шляпа слетела под ноги, Герберт автоматически потянулся, чтобы ее поднять, но вдруг ощутил, как его рот наполняет скомканная ткань, оттесняя язык к самой гортани. Он испытал прилив паники, пытаясь приспособить его так, чтобы не задохнуться. Ему кое-как удалось наладить дыхание, но в этот момент он оторвался от земли и повис, словно дачный гамак, касаясь задницей придорожной кочки. Так его проволокли несколько шагов и бросили в автомобиль – на пол перед задним сиденьем. Двое уселись спереди, двое – сзади, поставив ноги прямо на него, и машина резко рванула с места.

Все произошло ошеломляюще быстро: Мелдерис думал медленнее, чем действовали эти люди. Они даже не переговаривались между собой, как будто были деталями одного механизма – капкана, который охотник поставил на волчьем пути. Герберт замычал и задергался. Он не надеялся вырваться или одолеть своих неизвестных врагов, скорее это был просто инстинкт – бороться за жизнь. Тут же пара каблуков врезалась ему в ребра.

– Лежи смирно, гадина эсэсовская! – рявкнул сверху кто-то по-немецки.

Что ж… По крайней мере понятно, что это не аргентинские бандиты, а израильские. Герберт затих и сосредоточился, чтобы не пропустить какую-нибудь случайность, – если не спастись, то хотя бы не дать им возможность покуражиться. Это всего лишь люди. Где-нибудь оступятся.

Они ехали не больше получаса – всю дорогу Мелдерис считал про себя, чтобы контролировать страх, – сначала по шоссе, потом по грунтовке, все неровности дороги отзывались на боках. Наконец машина свернула в ворота и остановилась. Герберта выволокли наружу и все так же молча втащили в дом. Он не пытался вырываться, даже не попробовал вытолкнуть языком тряпку, как собирался, когда обдумывал на полу возможности спасения. По слаженной армейской точности движений, которую демонстрировали эти люди, было очевидно, что дергаться бесполезно.

И перед домом, и внутри него свет не горел. У тех двоих, что ждали их здесь, были карманные фонарики, которые выхватывали из темноты только незначительные фрагменты обстановки. Пока его вели, Мелдерис успел уловить нежилой старушечий запах дома: похоже, эта casa alquilada[36] была из тех, чьи владельцы годами не могут найти арендаторов.

Герберта втолкнули в одну из комнат. Там была включена лампа, и он сощурился, пытаясь осмотреться. Их было шестеро: пятеро мужчин, одна женщина – четверо привезли его сюда, значит, руководил операцией кто-то из двоих оставшихся. Вряд ли женщина, хотя от евреев можно ожидать чего угодно. Скорее это был лысый сухопарый старик. Мелдерис не мог его пока как следует разглядеть, даже когда глаза привыкли к свету, – между ними все время оказывался кто-то еще. Герберта обыскали, усадили на стул посередине комнаты, вынули кляп, руки завели назад за спинку и пристегнули наручники. Лысый уселся перед ним и посмотрел в упор, чуть заметно ухмыляясь бледными губами.

– Здравствуйте, Мелдерис.

У Герберта сдавило горло – он знал этого человека. Андрей Левинс! В ушах зазвенело, словно от удара по голове, рубашка мгновенно пропиталась потом. Прошло почти двадцать лет… Левинсу не было и пятидесяти, но лицо уже покрылось морщинами, нос словно набух и возвышался пористым утесом среди кожных волн, а огрызок уха делал этот «пейзаж» еще более драматичным. Фигура, наоборот, осталась узкой и жилистой – какой-то мальчишеской, но в движениях читалась физическая сила. Беспощадное к другим время к нему отнеслось более чем снисходительно. Случись сейчас между ними рукопашная, Мелдерис вряд ли бы вышел победителем.

– Вы арестованы от имени государства Израиль. – Родной язык, который он слышал впервые за столько лет, в устах Левинса казался чужим и смертельным, как раковая опухоль для тела. – Вы обвиняетесь в преступлениях против человечности, которые вы совершали во время войны на территориях Латвии и Белоруссии. Вы обвиняетесь в личном преднамеренном уничтожении людей по политическим и религиозным причинам. Вы обвиняетесь в осознанном и добровольном участии в геноциде еврейского народа. Вы будете депортированы на территорию государства Израиль, где вы предстанете перед компетентным и открытым судом. Предупреждаю, что у меня есть право убить вас, если аргентинская полиция или, например, ваши друзья-нацисты попытаются вас освободить.

Герберт не вслушивался. Он прекрасно понимал, что все сказанное – пустая формальность: Израиль – не Нюрнберг, евреи не станут разбираться в причинах, по которым он вступил в отряд к Арайсу и оказался в СС. Не надо быть физиономистом, чтобы догадаться: в живых ему оставаться недолго. Он словно оказался внутри вольера с разъяренными хищниками, которые по странной случайности пока не рвали его на куски. Вряд ли они долго будут сдерживаться. Особенно его старый враг… Интересно, как ему удалось выкарабкаться? Мелдерис был уверен, что добил его тогда. Забавно: Левинс из коммуниста обратился в иудея.

«Впрочем, они это отлично умеют – переобуваться на ходу, – брезгливо подумал он. – Что выгодно, то и хорошо».

– Для проформы я должен спросить: подтверждаете, что вы Герберт Мелдерис?

– А если нет? – Герберт вызывающе посмотрел в глаза своей смерти: пусть знает, что ему наплевать. – Что тогда, Левинс? Домой отпустишь?

– А что, у тебя есть дом? Или семья?! Ты – поганая трусливая крыса! Что же ты не остался в своей дорогой Латвии? Ты так хотел избавить ее от жидов и коммунистов! А когда не получилось, предпочел сбежать? Бросить жену и сына, чтобы спасти свою никчемную жизнь? А ведь ей пришлось несладко, твоей Магде… Ее звали Магда, так ведь? Впрочем, ты никогда никого не жалел, кроме себя. Давай на чистоту: тебе давно пора сдохнуть! Ты не человек, ты чудовище – голем, который пожирает все живое вокруг. – Лицо Левинса словно обуглилось от ярости. Теперь оно выглядело совершенно таким же, как тем утром, когда они схватились один на один в зимнем лесу, где этот чертов жид должен был остаться навсегда.

Мелдерис дернулся, словно в него плеснули кипятком: «Магда?! Но Магда умерла! Обломки дома еще дымились после взрыва… Он нарочно лжет! Но откуда Левинс знает про ребенка? Она погибла беременной. Никакого сына просто не могло быть!»

– Моя жена погибла. Она не успела родить. Зря разоряешься, я был там. Я видел.

– Что именно? Разве ты нашел ее тело в развалинах? Там, в Лиепае?

Герберт напрягся, спинка стула врезалась в предплечья. Он не собирался бежать, просто ему необходимо было почувствовать свое тело, чтобы не потерять связь с происходящим. Последние слова его убедили: Левинс знал, что говорил. Надо вытянуть из него все до последней мелочи. Конечно, жид будет куражиться, ничего просто так не расскажет, но за весть о семье, которая казалась навсегда потерянной, Мелдерис готов был заплатить.

– Как ты узнал про Магду? И про Лиепаю?

– А с чего, гадина, ты решил, что я буду отвечать? – Левинс выпятил подбородок и плотно сжал рот.

– Тебе нужно, чтобы я говорил под протокол? Так? Я все скажу. Иначе буду молчать, что бы вы со мной ни делали. Выбирай. – Герберт пытался говорить спокойно, но не справился с голосом: не торговался, а скулил.

– Ошибаешься! Чем мучительней ты проживешь остаток своих дней, тем лучше.

– Записывайте. Кто тут у вас за секретаря? Мое имя Герберт Мелдерис. Я штурмбаннфюрер латвийского добровольческого легиона СС девятнадцатой гренадерской дивизии, сорок четвертый полк. – Он сказал это сначала на латышском, потом на немецком, тревожно вглядываясь в выражение лица своего противника.

– Хорошо. Сейчас вас осмотрит врач, а потом, если вы не будете возражать, мы продолжим нашу беседу. – Левинс сменил тон, как будто застегнул мундир на все пуговицы.

Герберта отцепили от стула и перевели в другую комнату, где тоже горел свет, а окно было завешено толстым одеялом. Его раздели, уложили на кровать. Какой-то рыжий человек послушал его сердце, померил давление, ощупал печень, почки, селезенку, потом долго осматривал рот и зубы, словно проверял коня на возраст. Он действовал отстраненно, как если бы пленник был не живым существом, а механизмом, который проверяют на техническую исправность. Мелдерис не сопротивлялся. Наоборот, если бы он мог как-то ускорить всю эту медицинскую возню, помогал бы. Мысли о жене и сыне вытеснили страх за собственную участь: Магда осталась жива! Он не мог представить ее пожилой женщиной, матерью взрослого сына. Интересно, она назвала ребенка Германом, как они хотели? Он уже должен быть юношей, может быть, даже пробовал бриться… Знает ли он, кто его отец? А она? Вспоминает ли его? Одинока или вышла замуж? Скорее бы расспросить. Он расскажет. Не сможет не рассказать! Если надо, Герберт выменяет эти сведения на что-нибудь: чье-то новое имя или адрес… Неважно. Главное, заставить Левинса говорить.

В конце осмотра врач сделал укол. Пленнику вернули рубаху, брюки и исподнее. Мелдерис начал было одеваться, но внезапно почувствовал какую-то неодолимую усталость. Он натянул штаны и сразу обмяк, так что чуть не свалился с койки. Сознание отключилось.

Он пришел в себя от того, что кто-то тряс его за плечи.

– Давай просыпайся, сволочь! Жить тебе осталось – сущие пустяки, а мы не договорили. – Ему в лицо смотрел Левинс. Он наклонился так близко, что Герберт чувствовал гниловатый запах его дыхания – похоже, враг был основательно болен.

– Дай пить… – просипел он: во рту пересохло и язык с трудом отлеплялся от нёба.

Андрей плеснул в чашку воды из кувшина, стоявшего рядом с кроватью, протянул. Мелдерис ухватил обеими руками, запястья были связаны друг с другом, но не веревкой, а бинтом – не туго.

– Магда… Откуда ты про нее узнал? А сын?

Левинс долго молчал, внимательно и как-то удивленно разглядывая его, но после все-таки заговорил:

– А ты все еще на что-то надеешься… Да, Мелдерис? Думаешь, отбрешешься, как в Германии?! Будешь петь, что у Арайса только машины чинил, а про всякие зверства даже не догадывался? Или соврешь, что был солдатом и не мог не подчиняться приказам? Твои друзья все так говорят… Какие же вы подонки! Что у вас за устройство такое: совсем без совести?! Вот ты, как ты спишь? Тебе мертвые не снятся?! Детишки, которых вы, твари, с одного удара… Женщины с распоротыми животами… Я, когда твой дом в Лиепае взрывал, подумал, что справедливо было бы и тебе посмотреть на жену с кишками наружу. Я и сына бы твоего мог… В Риге. Знаешь, он так близко лежал… Просто руку протянуть да свернуть шею. И бабе твоей заодно. Она даже пискнуть бы не успела. Сам ведь часто это делал? Да? Скольких убил? Верно, и не помнишь!.. Нет, я не жалею, что об твоего выродка не замарался. Пусть живет. Так даже лучше: будет всю жизнь ненавидеть тебя и стыдиться. Или если Магда поумней окажется, то никогда ему не расскажет, кто отец…

Герберт не перебивал и, уж конечно, не собирался жалобить своего врага. Он принял решение моментально: после того, что сейчас услышал, он должен попытаться выжить. Если он уцелеет, то найдет способ соединиться с семьей. Для начала надо как-то сообщить аргентинской полиции, что его похитили: «Как это сделать? Когда это сделать?» Очевидно, что его не будут вечно держать спящим на арендованной вилле – рано или поздно придется отправить в Израиль, а значит, повезут в аэропорт или на корабль. Тогда он мог бы попробовать поднять шум. Дорога – самое уязвимое место. Надо только притвориться податливым и сломавшимся, чтобы опять не обкололи снотворным…

Левинс уже некоторое время молча наблюдал за ним, потом зло усмехнулся, словно догадался, о чем думал Герберт:

– Знаешь, а ты не просто подлец, ты еще и дурак! У тебя же на морде написано, что ты сейчас прикидываешь, как бы сбежать. Решил, что я сюда зашел поболтать о прошлом, рассказать о твоих родственниках? – Андрей засмеялся, этот смех напоминал предсмертный кашель человека, захлебывающегося собственной кровью. – Я собираюсь убить тебя. Прямо сейчас. У тебя не будет шанса сбежать, ты никогда не увидишь жену и сына. Ты уже труп, Мелдерис! Поганый вонючий труп.

– Ты врешь, жид! – Тело Герберта наполнялось ужасом, словно пробитый ниже ватерлинии корабль водой. Он стремительно опускался вниз – в бездну и неизбывное отчаяние. Он чувствовал, что Левинс не пугает, не издевается на ним: он пришел убить и сделает это, что бы ни случилось. – Ты же служишь в «Моссаде»! Это будет изменой! Ты обязан привезти меня живым на это ваше судилище! У тебя не получится списать мою смерть на несчастный случай, потому что я связан, или на внезапную болезнь – меня осмотрел ваш врач.

– Ты трусливая тварь, Мелдерис. Сам знаешь, что причитаниями ничего не добьешься. Мне больше не хочется слушать твой собачий скулеж. – Он выдернул марлю из-под медицинских принадлежностей, которые остались лежать на столе после ухода доктора, скомкал и затолкал Герберту в рот. – Вот так. А теперь слушай. Сюда уже едет полиция. Едет, чтобы спасти тебя. Забавно, правда? Уверен, ты размышлял, как бы сообщить аргентинским властям о своем похищении. Так вот я это сделал за тебя. Однако есть небольшая деталь, которая все меняет: как только здесь появятся полицейские, я смогу тебя зарезать, не нарушая приказа. Нужно просто чуть-чуть потерпеть.

Мелдерис заорал, но из-под кляпа донеслось только невнятное мычание. Он забился, словно в припадке, тщась разорвать бинты на руках и ногах: «Идиот! Беспечный идиот! Почему я не кричал и не бился, когда увидел, что он в комнате один?! Как я не догадался, что у этой сволочи на уме?!»

Левинс прижал Герберта коленом к кровати и снова засмеялся. Он был похож на грифа, который примеривается к добыче.

– Наверное, ты прав. Я ждал этого столько лет, что нет никакого смысла ждать еще. Прощай, Мелдерис! Надеюсь, что там, куда ты отправляешься, все же есть ад.

Герберт не видел ножа. Он только почувствовал, как что-то обожгло его между ребрами, затем тело пронзила оглушающая и ослепляющая боль, а после этого уже совсем ничего не осталось.

Глава 19

Последнюю часть из присланных вдовой мемуаров Левинса Юра читал, не в силах оторваться. Правда, отношения к Латвии она не имела: Левинс писал об Израиле и Южной Америке.

«Иссер лично сообщил мне, что Герберт Мелдерис жив и скрывается в Аргентине. Нам удалось установить старый адрес, по которому он проживал в Буэнос-Айресе, причем под своим настоящим именем. Он подавал прошение на получение местного гражданства, в котором ему было отказано. После этого он закрыл бизнес и покинул столицу. Следы бывшего нациста терялись. Я предполагал, что он сменил не только город, но и имя: в общем, как принято говорить, “залег на дно”. Его помог найти Альберт Альтерман из “Организации самозащиты аргентинских евреев”, сам переживший концлагерь. Альтерман, будучи влиятельным юристом, имел обширные связи, в том числе в государственных кругах. Ему удалось выяснить, что Мелдерис перебрался в курортный поселок Сан-Бернардо и по документам является теперь Густаво Мендесом.

Мой сослуживец Яков Кацман сумел выяснить, где тот живет, и сделал несколько кадров дома и его хозяина. Фотографии, несмотря на то что Яков снимал издалека, были хорошего качества, и я не сомневался, что на них тот, кто нам нужен. Действовать следовало быстро и решительно.

Я вылетел в Буэнос-Айрес, как только получил визу. Тем же рейсом под видом моей жены отправилась Малка Горовиц. Остальные должны были прибыть в аргентинскую столицу в течение двух-трех недель. У каждого имелся собственный маршрут, чтобы невозможно было установить связь между членами нашей группы. Мы с Малкой выдавали себя за семейную пару из Австрии, которой доктора посоветовали сменить климат. Пользуясь этой легендой, мы объехали значительную часть побережья в поисках подходящего дома, который можно было бы использовать как оперативный штаб. Основная трудность заключалась в том, что все виллы сдавались внаем вместе с прислугой, а присутствие чужих людей могло помешать реализации нашего плана. Однако пришлось пойти на риск. Мы остановили выбор на небольшом доме, за которым следила пожилая латиноамериканка. Ей помогал ее муж, присматривавший за садом и по необходимости чинивший разные мелочи.

Помимо поиска жилья возникали и другие проблемы. В Буэнос-Айресе я пытался арендовать автомобиль для нашего с Горовиц разведывательного путешествия и столкнулся с тем, что те немногие машины, которые мне предлагали, находились в ужасающем состоянии. Ездить на них даже на короткие расстояния было рискованно, а нам нужно было раздобыть сразу несколько надежных автомобилей, которые не подвели бы в непредвиденной ситуации: ведь мы собирались не только кататься по стране, но и перевозить арестованного преступника, и возможно, воспользоваться ими, чтобы скрыться от местной полиции. Единственный выход, который мы смогли придумать – чинить взятые напрокат автомашины. Один оперативник из моей группы – Амос Гальперин – обладал удивительным талантом ко всякому слесарному делу. Он не без содействия того же Альтермана сумел устроить настоящую мастерскую для ремонта местных развалюх. Вместе с Кацманом, который вызвался помогать, они меняли скаты, устраняли поломки, отлаживали механизмы. Правда, потом приходилось возвращать машинам их первоначальный вид, чтобы не вызвать подозрений, но зато пока шла операция, они служили исправно.

Брать Мелдериса выехали пятеро наших сотрудников: трое на “Зодиаке” и двое на довоенном BMW – лучшее из того, что удалось раздобыть. Мы с “женой” оставались в доме. Накануне мы предупредили прислугу, что ждем друзей, которые остановятся погостить у нас на пару дней. Под этим предлогом удалось отослать домоправительницу с мужем навестить их взрослую дочь, которая жила недалеко от Сан-Рафаэля в центре Мендосы. Я полагал, что предусмотрел все.

Оказавшись по прошествии многих лет лицом к лицу с тем, кто причинил столько зла моему народу и мне лично, я боялся не справиться со своей ненавистью. В конце концов, именно его смерти я желал более всего. За время, минувшее после войны, Мелдерис заметно постарел, поседел и обрюзг, но я узнал его сразу. Впрочем, он меня тоже. Возможно, поэтому он не стал юлить – назвал свое настоящее имя и признал за собой злодеяния, в которых обвинялся от лица Израиля и всего нашего народа. Его осмотрел врач. Подонок оказался совершенно здоров. Мы были уверены, что он легко перенесет многодневное морское плавание на рефрижераторе, который должен был прибыть из Израиля за грузом аргентинской говядины, и предстанет наконец перед судом.

Мы уже готовились отправляться в порт, когда стало известно, что аргентинская полиция каким-то образом напала на наш след. Мы не знали, сколько времени понадобится стражам порядка, чтобы добраться досюда, проникнуть в дом и освободить преступника, который по всем человеческим законам должен был умереть еще пятнадцать лет назад вместе с другими нацистскими выродками. Тогда пришлось принять решение о его физическом устранении.

Сейчас многие рассуждают о негуманных и даже безжалостных методах “Моссада”. Не стану упоминать о том, что на свете нет ни одного народа, который претерпел бы хоть малую часть страданий, выпавших на долю евреев, и о том, что Европа, воспитавшая Гитлера и допустившая концентрационные лагеря, не имеет морального права судить нас. Скажу одно: несмотря на незаживающие раны наших потерь, на боль и ненависть, которую, безусловно, заслужили фашистские нелюди, лишь крайние обстоятельства помешали вывезти Герберта Мелдериса в Израиль. Подтверждением моих слов может послужить процесс, который тремя годами позже состоялся над Адольфом Эйхманом, рассчитывавшим, как Мелдерис, встретить спокойную старость на аргентинской земле. Несмотря на то что преступления Эйхмана сопоставимы лишь с теми, которые совершил его тезка Адольф Гитлер, а у сотрудников, участвовавших в операции, были личные мотивы желать его смерти, ни один волос не упал с головы “архитектора холокоста” вплоть до исполнения приговора…»

Рюмин с трудом оторвался от монитора: «Ладно, потом дочитаю. Если опоздаю на митинг, Витя мне всю жизнь поминать будет».

Еще за неделю до события Белов намекал, что на этот раз будет не как обычно – покричали и разошлись, – а ожидается настоящая «бомба», которая подожжет пуканы ленивым политикам Даугавпилса. На Юрин взгляд, тема протеста была не ахти: повышение тарифов на отопление. Конечно, всем хочется платить как можно меньше, но понятно же: как ни крути, а сколько начислят, столько и придется отдать. Трудно было представить, чем Виктор собирается удивить электорат.

Ходили слухи, что оппоненты Белова подкупили нескольких маргиналов, чтобы те пришли на митинг с радужными знаменами ЛГБТ, тогда пенсионеры – самые многочисленные и активные избиратели в городе – с негодованием отвернутся от молодого депутата. Виктор с самого утра выставил дозорных, чтобы отследить и обезвредить провокаторов. Однако никакие адепты сексуальных свобод возле площади не терлись – Рюмин их, по крайней мере, не заметил.

На митинг собралось человек четыреста, а то и пятьсот. Белов со сцены соблазнял народ «Газпромом», фиксированными тарифами и российской дружбой, попутно ругая исполнительную власть за договор с «Латвийским газом» и намекая на личный меркантильный интерес городского главы. Самого мэра на мероприятии не было, поэтому разоблачения никто не опроверг. Когда публика достаточно разогрелась, в дело пошли «прорывные политтехнологии»: два нескладных паренька из волонтеров выволокли на подмостки «продажного депутата» – набитый соломой старый костюм, из карманов которого торчали пачки китайских евро с «Алиэкспресса». Чучело прикрутили к палке с табличкой «Позорный столбъ», а рядом поставили березовый чурбачок с воткнутым в него топором. Инсталляция была щедро полита красной краской.

На фоне этого действа Белов в микрофон объявил о своей готовности бороться с коррупцией всеми доступными ему средствами, а потом принялся выкрикивать: «За наш родной Даугавпилс!» и «Не допустим!». С ним никто не спорил. Наоборот. Рюмин давно заметил: что бы ни нес Витя с трибуны, слушатели его всегда поддерживали и аплодировали. Вот и сейчас люди вокруг восторженно улюлюкали и требовали расправы над несчастным костюмом вплоть до аутодафе.

Юра восхищался дерзостью политических методов друга, однако считал, что возврат к Средневековью – все же перебор. Тем не менее он сделал серию фотографий и принялся сочинять в голове начало статьи.

К счастью, сжигание «продажного депутата» не вошло в программу мероприятия – Рюмин отвлекся от перформанса и записал парочку интервью с неравнодушными горожанами: «Молодец Белов! Молодой, а понимает, что не у Евросоюза надо деньги клянчить, а с Россией отношения налаживать! При СССР нормально топили – не экономили. А сейчас что?! Двести евро в месяц! Это как?! Работы никакой нет. К врачам не попасть! Вы записывайте, записывайте…»

Юра еще вертелся в толпе в поисках фактуры, когда в кармане ожил телефон – в Вотсапе звонил Коротин:

– Алле, Юрас! Сообщения не читаешь? Немодно, да? Я тебе два часа назад адрес Шильниковых скинул. Старшая Шильникова уже в некотором роде почила, а Лада вполне себе жива. Даже фамилию не поменяла. Одно удовольствие было искать. Так ей и передай.

– Паш, спасибо! Прости – я тут на работе, сообщения не видел. Сейчас посмотрю.

– Смотри-смотри… Главное, помни, что ты мне слово давал. И Николаича давай вези.

– Я Тушина не обещал, – встрепенулся Рюмин. – Это уж вы сами как-нибудь…

– Так и знал, что на вас, молодежь, ни в чем нельзя положиться. Ну хоть сам приезжай. И «санкционки» прихвати. Хамоном с камамбером рассчитаешься.

– Не вопрос.

– Ну тогда отбой, – оборвал связь Коротин.

Юра открыл мессенджер: «Шильникова Надежда Станиславовна переехала из Новгородской области в Ленинград в 1946 году, была прописана по адресу: Кировский район, проспект Стачек, 84. Дочь – Шильникова Лада Владимировна. Адрес: Тучков переулок, дом 4, квартира 7; телефон: 322-66-30». Он несколько раз перечитал сообщение, словно хотел выучить телефон с адресом наизусть, – удивительно все-таки, что Шильникова нашлась, что она жива, а главное, что теперь у него есть все основания поехать в Петербург. Рюмин так увлекся этой мыслью, что еле сдержался, чтобы немедленно не написать Лизе о своем визите. Для начала надо было созвониться с дочкой Левинса и договориться о встрече, а потом выпросить у Тушина командировку или хотя бы дня три за свой счет.

К нему подскочил лучащийся славой Белов:

– Ну что?! Видел? Это тебе не штаны в интернете просиживать! Люди, они знают, кто реальные дела делает, а кто на откатах жирует.

– Серьезно? Да эти твои люди уверены, что ты не меньше других бабла наворовал. – Юра скептически посмотрел на приятеля.

– Я?! Я наворовал?! Да я ни цента для себя не взял! – глаза Белова, которые и в спокойном режиме были слегка навыкате, выскочили из орбит и прожигали насквозь. – Сволочь ты, Рюмин!

– Ты чего? Я просто сказал, что они так думают. Они. Не я.

– «Они»?! – Белов продолжал бурлить. – Откуда, интересно, «они» это взяли?! А я скажу откуда: вот такие, как ты, эти слухи и распускают! Свободная пресса, нах! Кто вам башляет, за того и поете!

– Ты мне хоть раз платил?! – разозлился Юра. – А я не просто про тебя пишу, я еще Николаича уговариваю, чтобы в номер взял.

– А ты пиши хорошо – не придется уговаривать!

– Да пошел ты! Чтоб я еще хоть раз… – Рюмин, оттолкнув Виктора плечом, быстро зашагал прочь от Думы.

Вслед донеслось что-то обидное, но что именно, было не разобрать – орать при избирателях господин депутат не стал.

Юра, подгоняемый негодованием, быстрее обычного добрался до дома. С лязгом хлопнул калиткой и уселся остывать на крыльцо: «Сам про свой митинг статью делай! И фотки все поудаляю – где хочешь, там и бери!» – он достал смартфон, намереваясь выполнить угрозу, и наткнулся на незакрытое сообщение в Вотсапе с адресом и телефонным номером возможной Лайлы Левинс: «А что, если прямо сейчас? Почему нет?»

Он проверил баланс – переговоры с Россией стоили недешево – и позвонил. Гудки продолжались пару минут, он уже собрался сбросить вызов, когда на экране включился отсчет времени разговора.

– Алло, здравствуйте! Я Юрий Рюмин, журналист из Латвии. Вы Шильникова? Лада Владимировна? – быстро прокричал он на случай, если старушка глуховата.

– Здравствуйте, слушаю, – ответил немного ломкий, но вполне жизнерадостный женский голос. – Как, вы сказали, вас зовут?

– Юрий. Юрий Рюмин. Добрый день, Лада Владимировна. – Рюмин немного успокоился и стал говорить медленней и тише. – Я работаю в газете «Сегодня». Это в Риге. Самое большое русскоязычное СМИ в Латвии. Я сейчас готовлю материал… Историческое расследование… В общем, у меня есть для вас информация, но я даже не знаю, с чего начать… А можно я задам несколько вопросов? Личных.

– Личных? Что вы имеете в виду? – Собеседница явно встревожилась, и Юра испугался, что старушка сбросит вызов.

Он снова зачастил:

– Выслушайте меня, пожалуйста! Это касается ваших родителей.

– Родителей?! – В голосе послышалось изумление. – Думаю, молодой человек, вы меня с кем-то перепутали. Мой папа погиб на фронте, а мама умерла в восемьдесят шестом году…

– Нет, не перепутал. Я работал с биографией латвийского партизана Андрея Левинса. Есть большая вероятность, что вы его дочь. Только не кладите трубку, пожалуйста, – добавил он на всякий случай.

Некоторое время в трубке слышалось только тихое сопение.

– Лада Владимировна? Вы в порядке?

– В полном. Но вы же понимаете, что все это звучит крайне неправдоподобно. Какой-то бразильский сериал…

– Понимаю. Но все-таки. Вы родились в деревне Жестяная Горка в Новгородской области в 1941 году, так?

– Да. Пятнадцатого января.

– Ваша мать Шильникова Надежда Станиславовна?

– Именно так.

– А вы никогда не слышали фамилию Левинс? Андрей Левинс. В июне сорок первого года его дочь Лайлу бабушка привезла из Даугавпилса в Жестяную Горку. Они поселились у родственников. Их фамилия была Сумароковы. После войны Андрей Левинс искал дочь, но ему сказали, что девочка умерла. Ваша мама сказала… Я был в Новгороде. Встречался с Клавдией Петровной Тереховой. Она краевед, историк. Она родилась и выросла в Жестяной Горке и помнит вас. Она уверена, что вы дочь Андрея Левинса, а ребенок, которого родила Надежда Шильникова, умер совсем маленьким… – Рюмин отдавал себе отчет, что весь этот рассказ звучит дико. Если бы ему сейчас кто-то вдруг заявил, что его родители ненастоящие, то, несмотря ни на какие аргументы, он не поверил бы. Подумал бы, что это дешевый развод. – Лада Владимировна, я не мошенник! Честное слово!

– Ах, молодой человек, – собеседница неожиданно рассмеялась. – Даже если бы вы оказались мошенником, я бы все равно не стала вешать трубку. Доживете до моих лет, поймете, как старики любят поболтать. Не могу пожаловаться на сына и внучку, но, честно говоря, они звонят мне реже, чем хотелось бы… Но давайте теперь я вас спрошу: у этого вашего Андрея Левинса были какие-то особые приметы?

– Я не уверен… Его избивали в гетто, потом было несколько ранений… О! У него не было одного уха! Оторвало пулей, когда его расстреливали. Представляете, он сумел выжить. И потом еще воевал… Невероятный человек.

Они оба немного помолчали.

– Полагаю, мне тоже есть что вам рассказать, Юрий. Моя мама… Она очень болела перед смертью. У нее обнаружили рак. Неоперабельный уже. Ну, тогда он считался неоперабельным… С лекарствами было неважно. Я пыталась доставать обезболивающие, но ей не всегда хватало… В общем, она мне перед смертью не раз говорила, что я ей не родная, что на ней грех страшный и это ее Бог наказывает, потому что она ребенка украла у живого отца. Я сначала обижалась. Думала, она так капризничает: мол, я плохо за ней ухаживаю, словно бы за чужим человеком. Или заговаривается… Я сейчас подробностей не вспомню, что она точно рассказывала, но если в общих чертах… У мамы была дочка, которая умерла в июне сорок первого от какой-то детской болезни. А тут я. Она меня всю войну берегла. После, в сорок пятом, к ним в деревню приезжал офицер. По маминым словам, страшный как черт и вдобавок без уха. Лайлу искал, в смысле меня. Мама ему сказала, что девочка умерла… Понимаете, Юрий, до сегодняшнего дня я была уверена, что вся эта история – чистый бред. Мне врачи говорили, что у нее метастазы в головном мозгу: могут быть галлюцинации, ложные воспоминания. Пока вы не позвонили, я так и считала. Теперь даже не знаю… То, что у вашего Левинса одно ухо, вряд ли просто совпадение… Вы меня простите, я бы хотела сейчас закончить разговор. Мне надо побыть одной.

– Да, конечно, Лада Владимировна. Только один последний вопрос: если я приеду в Петербург, мы сможем увидеться? Вы согласитесь на интервью? – сдержано попросил Рюмин, стараясь не выдать голосом радость от своего фантастического везения.

Получив у Шильниковой согласие на встречу, Юра сразу позвонил Тушину. Он не собирался хвастаться по телефону, что нашел Лайлу Левинс, просто хотел анонсировать завтрашний визит в редакцию. Крутить шефа на командировочные надо было лично, сразу, как он размякнет от новостей, иначе никаких шансов.

Николаич как будто обрадовался звонку:

– Ну что, неуемная звезда латвийской журналистики, с чем звонишь? Опять со своим Беловым? Учти, возьму только если задорное, а «поговорили и разошлись» даже не присылай.

– Задорное, Сергей Николаевич! Мегазадорное! – прокричал Юра. – Вам понравится.

– Надо, чтобы не мне, Рюмин, надо, чтобы читателю нравилось! Ты лучше скажи, когда в Ригу собираешься?

– Так завтра.

– Вот и молодца! До обеда давай. У меня тут для тебя инсайд. Не хочу по телефону. Сам понимаешь…

Тушин взял многозначительную паузу, но Юра не повелся. Сто раз уже так было: «Это важно! Есть секретная информация! – а дальше что-то вроде: – Министр по делам самоуправлений едет в Даугавпилс. Нужен репортаж».

– Я постараюсь пораньше.

– Лады.

Этим же вечером Рюмин пошел к Егорычу в гараж, где друг собирал разных людей по странным поводам. На сей раз отмечали митинг. Было человек десять, в основном свои – университетские, а еще Белов со свитой: двое статистов из сегодняшнего представления и Витин «пресс-сек». Рюмину совершенно не хотелось общаться с господином депутатом после его идиотских предъяв, но он срочно нуждался в Егорыче как в единственном друге, с которым можно было говорить о деликатном: предстояла поездка в Питер, а значит, встреча с Лизой, и Юра нервничал. Со стороны проблема выглядела надуманной – взял да и написал: «Скоро приеду. Давай встретимся». Но Юра не решался и потел, как пятиклассник перед кабинетом директора. В общем, ему позарез были необходимы дружеское участие и поддержка.

Уже вторая партия шашлыков румянилась и шипела на мангале. Амиго бесцеремонно открыл хозяйский ноутбук, стоявший в углу на пошкрябанном полированном столе, и зарядил себе караоке. После пары пива Санчес всегда начинал петь – голос у него был тихий и непротивный, так что друзья терпели. Правда, его репертуар Юру озадачивал: Алла Пугачева, Александр Малинин, Владимир Кузьмин. Такую пыль даже родители не слушали.

Славик мрачно изучал пенный отлив на стенках своего стакана, в то время как Виктор атаковал его экономической политикой.

– Ты знаешь, что правящая коалиция в Думе отдала наше тепло в частные руки? На ТЭЦ-три теперь хозяйничают коммерсы. Крупнейшая котельная! Какая-то фирма будет теперь греть воду для теплосетей и продавать ее городу за дикие деньги! Конечно, эта фирма откатила всем кому надо. Скоро все в Даугавпилсе пойдет с молотка! Мы должны протестовать, Слава! И мы будем протестовать!

– Витя, я обещаю, что больше не пропущу ни одного митинга. Клянусь! Хочешь, я отрежу себе палец кухонным ножом? Только хватит, а? Хорошо ж сидели. Вон и Амиго запел, – попытался соскочить Славик с темы, но не тут-то было.

– Вот из-за таких, как ты…

Юра зачерпнул в чашку яблочной бормотухи и подсел к Егорычу, который наблюдал за мангалом:

– Прикинь, я ее нашел!

– Кого? – Друг удивленно моргнул и заправил за ухо челку, словно та мешала увидеть находку.

– Как кого?! Лайлу Левинс! Дочь моего партизана. Она, оказывается, живет в Петербурге. Уверен, что Тушин меня туда отпустит. Может, даже командировку оформит.

– Так это же хорошо! – улыбнулся Егорыч и потянулся к банке, которая стояла между ножек складного стула. – Предлагаю выпить. За тебя и за дочерей партизан!

Юра послушно отхлебнул из чашки.

– Хорошо, конечно. Но ты понимаешь, что она тоже там, в Питере…

– Лиза, что ли? Тем более. Встретитесь наконец.

– А если она не захочет? Или согласится, но… типа из вежливости?

– Почему не захочет? С чего вдруг?! – недоумевал Егорыч.

– Ну, мы несколько месяцев не виделись. Может быть, у нее уже есть кто-то.

– Ты говорил, она тебе пишет. Так? Значит, дружить по крайней мере не против.

– Ты серьезно?! Я же с ней не дружить хочу!

– Тогда скажи ей об этом.

– А если она меня пошлет?

– А если не пошлет? – философски предположил Егорыч. – Пока не спросишь – не узнаешь. Так что у тебя два пути: трусливо прозябать в неведении или мужественно овладеть знанием. Мое предложение – не ссать, а узнать у девушки прямо: да или нет.

– Ага. Советовать – не мешки ворочать. Я ей даже еще не написал, что приеду.

– Так когда тебя еще Тушин отпустит. Я бы сначала точно выяснил, а потом уже стрелку забивал.

– Да я ни о чем больше думать не могу.

– Так и не думай. Съездишь в Ригу, разберешься че-как и напишешь ей. Делай что должен, и будь что будет. Пойдем лучше я вас с Витькой помирю. А то он говорит, ты его вором назвал.

Рюмин мгновенно вскипел:

– Я?! Вот же козлина! Ты слышал, как он пер на Славку? И на меня днем орал. При всех. Надо было его сразу послать, а я, как дурак, про этот митинг писал, вместо того чтобы здесь шашлыки жрать!

– Ну ты ж Белова знаешь… Он, конечно, сдвинутый, но свой, – мягко забубнил Егорыч. – Прости его. В конце концов, честный политик – это как единорог, только встречается еще реже. Пойдем его шашлыком подкормим, пока не исчез. Попробуй – готово ли?

Рюмин снял вилкой с шампура кусок мяса и, подув, откусил сочный, пахнущий специями и печеным луком кусок: язык обожгло, и он задышал ртом как умирающая рыба. Егорыч сунул ему в руку чашку с домашним сидром.

– Готово, – определил Юра, глотая остужающий воздух.

Рюмин чудом не проспал первый рижский автобус. После гаражной вечеринки, которая закончилась далеко за полночь, в шесть утра он передвигался как лунатик и, забившись на заднее сиденье междугородного автобуса, тут же снова уснул. Его бесцеремонно растолкали уже на автовокзале в Риге. Конечно, о бодрости и свежести говорить не приходилось, но хотя бы способность передвигаться, не натыкаясь на предметы и прохожих, к Юре вернулась. Хот-дог и литр минералки несколько его оживили – в редакцию он приехал уже в тонусе. Впрочем, шеф все равно заметил – повел носом, ядовито ухмыльнулся и предложил поправиться пивом. От одной мысли об алкоголе Рюмина замутило, и он твердо изрек:

– Спасибо, Сергей Николаевич, не сегодня.

– А что так? – глумливо поинтересовался Тушин. – Ну не хочешь, как хочешь. Ладно. У меня для тебя есть две новости: хорошая и очень хорошая. С какой начать?

– С какой не жалко.

– Тогда вот: твое дело закрывают.

Рюмин сначала решил, что ему послышалось.

– Точно? – замер он. – Откуда информация?

– Сто раз тебе говорил: нормальные журналисты источник не раскрывают. И запомни: моя информация всегда надежная. – Тушин сиял словно Дед Мороз на детском утреннике. – Короче. Через полгода судопроизводство по тебе свернут. Может, и раньше, но не обещаю.

– Как свернут? Вообще? А штраф?

– Ой, да нужны свободной Латвии твои жалкие центы! Школы перевели на латышский, несмотря на все акции. Тебя обвинить-то по большому счету не в чем: написал на плакате антирусофобские стишки…

– Спасибо! – Рюмин еле удержался, чтобы не кинуться обнимать шефа. – А какая вторая новость?

Лицо Тушина расползлось в счастливой улыбке:

– А вот про вторую я приврал. Одна такая новость идет по цене двух! – Он назидательно похлопал Юру по плечу.

– Тогда у меня тоже две новости. Помните, я в Новгород мотался? Так вот, я нашел Лайлу Левинс! Дочь того партизана. То есть Коротин нашел, а я вчера позвонил. Она жива-здорова, живет в Питере, согласилась на интервью.

– В Новгород? Это когда ты с разбитой мордой отдыхал? А чего там было, напомни-ка?

– Дневник. Там про гетто, про войну. Мне вдова из Израиля прислала.

– А! Эксклюзив твой. Прямо дочка? Сто процентов? Ну даешь! Это ж бомба. Быть тебе, Рюмин, с янтарным пером. Горжусь, что лично из тебя журналиста воспитывал. Молодец. Когда поедешь?

– Так я хоть сейчас. – Юра внимательно посмотрел на шефа, пытаясь угадать, подходящее ли время, чтобы просить денег. – Но не представляю, на что…

– Да… Понимаю… – Тушин грустно потупился и вздохнул. – А по телефону никак?

Юра рассердился, несмотря на то, что примерно это и ожидал.

– По телефону невозможно, – не дрогнув, соврал он. – Женщина пожилая, слышит плохо. Даже скайпа нет. Самому надо ехать, Сергей Николаевич. Без вариантов.

Шеф выразительно сдвинул брови.

– Ну и сколько?

– Поезд Даугавпилс – Рига и Рига – Санкт-Петербург туда-обратно. Потом на гостиницу – мне же надо где-то остановиться. Питание…

– Рюмин! Ты слишком-то не борзей! Я что тебе, деньги печатаю?! Газета на ладан дышит, не сегодня-завтра обанкротится. Думаешь, мне из Кремля пару миллиончиков подкинули: нате вам, господин Тушин, на развитие русскоязычной журналистики и сотруднику вашему в Питер скататься?! Поезд! А на автобусе слабо? И в Ригу заезжать не придется. В общем, давай так: могу оплатить дорогу в один конец. «Эколайном».

– А обратно?! И где я в Питере жить буду? На вокзале? – Юра скорбно посмотрел редактору в глаза.

– Зачем на вокзале? У друга какого-нибудь переночуй. Ты ж не на месяц едешь.

– Нет у меня там друзей. – В голосе Рюмина проступили драматические интонации.

– Так сразу и нет! Да тот же Пашка. Он только рад будет! Хочешь, я сам попрошу?

– Хочу. И билет туда-обратно, – добавил он твердо.

Тушин пробовал протестовать, но Юра был неумолим, и тот сдался. С Коротиным тоже срослось: он согласился на пару дней поселить у себя латвийского гостя. Тогда Рюмин выторговал еще пятьдесят евро на презенты принимающей стороне. На этом ударили по рукам, и шеф с лицом, полным горечи, выписал распоряжение выдать журналисту Рюмину командировочные. Получив заветную бумагу, Юра тут же рванул в бухгалтерию за деньгами – медлить в таких делах было крайне рискованно.

После решения материальных вопросов оставалось разобраться с сердечными. Он открыл мессенджер: «Привет! Скоро поеду в Питер. Встретимся?» В ответ тут же мигнуло: «Оки!» И следом: «Напиши, когда приедешь». Последнюю фразу можно было трактовать по-разному: должен ли он сообщить Лизе заранее дату приезда или связаться с ней, уже будучи в Петербурге? Он зависал несколько минут, пытаясь угадать, что хотела сказать Лиза. Кроме того, ее сухой ответ подогрел сомнения, которые вчера успешно гасил Егорыч, и чем строже он запрещал себе об этом думать, тем тревожнее ему становилось.

В среду после полудня автобус доставил Рюмина к скверу напротив Витебского вокзала. В Даугавпилсе он посмотрел по гугл-карте маршрут и теперь сравнивал картинки с реальностью. Холодный ветер последней недели сентября пощипывал как газировка солнце уже не грело, но, словно подсветка в музее, выхватывало торжественную перспективу Загородного проспекта. С открыточными видами Юра был знаком, но воспетый Достоевским разночинный Петербург в воображении рисовался ему куда бедней и затрапезней, чем это оказалось на самом деле.

Он пошел к метро. Там, покрутившись в вестибюле, купил десяток блестящих, как осенние листья, жетонов, спустился на эскалаторе и, как следует рассмотрев грустного Пушкина с сиренью в руке, сел на поезд в сторону станции «Нарвской». На выходе сразу за турникетом его уже ждал Коротин.

– Ну что, пионер, программа такая: экскурсии откладываем на завтра. Сегодня – водка и рок-н-ролл. Жена свинтила к теще. Мы не должны упустить свой шанс.

Рюмин вяло пожал плечами. Это должно было означать, что так-то он не имеет привычки выпивать с часу дня, особенно в рабочей командировке, но если Павел настаивает, что такова петербургская традиция, то он подчинится. До Тракторной улицы дошли минут за десять. Еще час Юра принимал душ, пил чай и рассказывал, что нового в Латвии и лично у Тушина.

После этого Коротин сжалился и отпустил его «попастись» в «Дом книги», пока «жарится мясо и остывает водка».

Несмотря на мрачные прогнозы, Рюмин не заблудился: дошел до метро, проехал по красной ветке до «Технологического института», потом пересел на синюю – до станции «Невский проспект». Павел его так подробно проинструктировал, что Юра сразу выбрал верный путь и выбрался на поверхность прямо напротив стимпанковского дома Зингера. Перед ним под серой застежкой мостика стыл черным стеклом канал Грибоедова, который упирался в пестрый, как турецкая лавка, Спас на Крови. Рюмин повернул голову, и взгляд его угодил в полукруглую каменную клетку колоннады Казанского собора. Перед ней протекала переполненная машинами и людьми главная петербургская улица.

У Юры неожиданно закружилась голова, ноги обмякли, и пришлось привалиться спиной к гранитному парапету. Имперский размах архитектурных решений вызывал какой-то физиологический трепет. Захотелось одновременно оказаться везде – невозможно было предпочесть одно направление другому. Рюмин подставил лицо холодному солнцу, впитывая непривычное человеческое мельтешение, городской шум, разноцветную череду домов. Минут через пятнадцать, как следует замерзнув, он пришел в себя и с облегчением проскочил в высокую стеклянную дверь магазина: «Посмотрю книжки – это недолго, а потом уже погуляю».

В Даугавпилсе литературы на русском языке в книжных магазинах было мало – в основном топовые авторы и классика. Стоили они недешево. Конечно, всегда можно было скачать нужный текст, но Юре нравилась бумага. Чтение с экрана и перелистывание пахнущих типографией страниц отличались друг от друга, как телефонный разговор от дружеской встречи.

Он не меньше двух часов петлял среди дубовых стеллажей, заглядывая под обложки, перебирая издания, а главное, пытаясь решить, сколько книг осилит его бюджет. Выбор был изнурительный, поэтому, когда он, потный и взъерошенный, вышел на улицу, поездка на метро обратно до «Нарвской» показалась самым логичным маршрутом.

Павел успел не только запечь свинину, аромат которой пленил Рюмина еще в коридоре, но и сбегать в ближайший супермаркет за «Оливье» и селедкой под шубой. Вкупе с литовской колбасой и домашним сыром – конечно, с тмином – получилось богато, так что запотевшая бутылка «Столичной» на столе скорее выглядела декоративно, чем намекала на предстоящее пьянство. Однако двести граммов спустя Коротина развезло на ностальгические истории.

– Пока въезд не прикрыли, я мог хоть каждый день кататься туда-сюда. Хорошее было время… Поговоришь с Николаичем по телефону и чувствуешь – не хватает чего-то. Раз – и на вокзал. Утром уже в Риге. Все кабаки были наши… Серега сейчас как? Плотно на синем?

Юра не сразу сообразил, о чем он.

– На синем? А! Нет. Выпивает, конечно, но как все.

– Курить не бросил?

– Не бросил.

– М-да. Ну хоть что-то. А может, и правильно. Легких два, а печень одна. Я вот тоже стараюсь не злоупотреблять. Раньше-то не так… Помню, сидели как-то с шефом твоим в кабаке. Гражданство мое новое обмывали. Но Серегу Светка, жена его, вычислила и зачистила поляну – домой увела. А я остался допивать. Ошибка, конечно. В общем, в гостиницу возвращаюсь на пределе компетенций. Естественно, глубочайшая ночь, никаких прохожих, одно средневековье кругом. И тут я понимаю, что надо срочно отлить. Я – к Пороховой башне, пристроился интеллигентно, журчу. Закончил процесс, и тут мне на плечо опускается рука: муниципальная полиция. У меня от испуга чуть шланг в молнии не застрял. И сразу представился заголовок: «Российский историк помочился на памятник архитектуры». Вот, думаю, латыши-то обрадуются!

Юра понимающе кивнул. Несколько лет назад, когда европейские туристы только открыли для себя Прибалтику, в Риге появились «писающие мальчики». Сюда, на задворки Евросоюза, выбирались в основном мужскими компаниями для «джентльменского» отдыха. Долгое время латвийские СМИ кормились новостями про пьяные дебоши очередных гостей из Туманного Альбиона. «Отдых» выходил фактурный: прогулки по центру города без штанов, драки с полицейскими, легкий вандализм, публичное справление малой нужды. Причем мочиться англичане предпочитали на памятник Свободы («Милду») на бульваре Бривибас, который на аэроснимках в гугл-картах чем-то напоминал им унитаз. Рюмин и сам пробовал найти это сходство, но, видимо, с воображением у него было не очень.

Оправиться на «Милду» стало для азартных британцев своеобразным видом спорта: пока с одной стороны монумента нес службу почетный караул, с другой мочились цивилизаторы-саксы. Пари заключались еще в самолете: как правило, кто-то один из компании вызывался отлить, а остальные вскладчину скидывались ему на штраф и засылали сверху пару сотен фунтов «за смелость».

Единственными иностранцами, которые никогда не попадались на осквернении памятников, оказались туристы из России, что никак не укладывалось в портрет оккупанта. Очевидно, если бы в деле появился персонаж с российским паспортом, то Пашино бытовое свинство разрослось бы до политического скандала.

– И как ты выкрутился?

– Ну что тебе сказать, пионер?! Учи языки – в жизни пригодится! У меня всегда был неплохой латышский. Сконцентрировался и заговорил на нем с муниками. Типа свой. Мол, туалетов ведь нет нигде, вот и не выдержал… Как говорится, латыш к латышу всегда с пониманием. Отпустили без штрафных санкций. – Коротин ностальгически вздохнул и налил: «За свободную и независимую Латвию!»

Выпивали до двух ночи. Павел сидел бы еще, но Юра уже откровенно рубился, и хозяин, сжалившись, отпустил его спать. Рюмин свалился прямо в одежде, даже не застелил постельное белье, положенное стопочкой на стуле.

Проснулся он, как ни странно, вполне свежим и первым делом созвонился с Шильниковой. Старушка подтвердила, что ждет к семи. Лиза пообещала свалить с последней пары и в три встретиться в кафе «Дома книги».

Юра не собирался злоупотреблять коротинским гостеприимством, он быстро принял душ, а на кухню зашел исключительно пожелать Павлу хорошего дня – позавтракать можно было и где-нибудь в городе. Но оказалось, что огромный омлет, шипящий на плите, и пол-литровая кружка с кофе предназначаются именно для него.

– Как спалось вдали от родины? – пророкотал Коротин, сгружая бо`льшую половину содержимого сковородки на тарелку размером с небольшой щит. – Голова?

– Спасибо. Я в порядке. А ты как?

Павел фыркнул, обжигаясь омлетом.

– Мне-то с чего? Ноль семь на двоих – это разговор на детском утреннике. Ты со своей девушкой на когда сговорился?

– С девушкой? – Рюмин слегка опешил – он точно ничего не рассказывал про Лизу.

– Ну с Ладой этой. Или ты вчера успел другую в книжном подцепить?

– У меня есть знакомая в Питере. Я с ней сначала встречаюсь. А с Шильниковой только в семь.

– Надеюсь, твоя знакомая родилась в этом тысячелетии. А то я всерьез начну за тебя волноваться. Ладно, я пойду поработаю, а ты тут развлекайся. Что найдешь в холодильнике – все твое. В морозилке, кстати, мороженое. Мы ж вчера так до десерта и не дошли.

Рюмин не стал задерживаться на кухне, но убрал со стола и вымыл посуду в знак благодарности – родители бы оценили. Сверившись с гуглом, он решил в этот раз ехать по прямой – до станции «Площадь Восстания», а оттуда к дому Зингера идти пешком, чтобы посмотреть на Невский.

Только он вышел из дома – зарядил дождь, мелкий и надоедливый, как вечерние мошки. От него оказалось невозможно отгородиться курткой или капюшоном. Питерская морось, в отличие от обычных осадков, падающих вертикально сверху вниз, не лилась, а облепляла и вообще была совершенно непредсказуема. К тому же через водяную взвесь все здания выглядели единой серой стеной, так что Юре приходилось то и дело останавливаться, чтобы разглядеть их по отдельности.

Первая половина проспекта – от Московского вокзала до Аничкова моста – все равно слилась в общую панораму, как непрерывный проезд кинокамеры, и только дойдя до брыкливых коней Клодта, Рюмин наконец свыкся с дождем и стал с упоением подмечать детали. Больше всего ему понравился магазин купцов Елисеевых, похожий на гигантское яйцо Фаберже. Он минут десять завороженно разглядывал движущихся в витрине благородно-уродливых марионеток и не мог оторваться. Потом подошла какая-то тетка с детьми. Они бегали, визжали, липли к стеклу, мешая смотреть. Юра спрятался от них внутри. В кондитерском отделе, поглазев на бронзу и витражи, он купил шоколадное пирожное, покрытое золотой пылью, – для Лизы. Натянуто улыбающаяся продавщица убрала его в плотную, как кукольный домик, коробку, а потом в пакет, который Рюмин осторожно понес, боясь повредить хрупкие завитки кондитерского декора.

Когда он вышел на улицу, проклюнулось солнце, хотя еще полчаса назад в ровной серой пелене наверху не было даже намека на просвет. Удивительно, что количество людей на Невском проспекте от погоды не зависело: потоки прохожих быстро текли навстречу, вливаясь друг в друга, образуя запруды на остановках, выплескиваясь на соседние улицы. Юру, который шел медленно и смотрел не перед собой, а по сторонам, то и дело кто-нибудь задевал, после чего, бегло извинившись, тут же пропадал из виду.

Рюмин устал и замерз, поэтому в доме Зингера сразу пошел на второй этаж, разве что на минуту задержавшись у лотка с книжной распродажей. В кафе посетители сидели в основном с напитками – никто не ел. Посмотрев в меню, Рюмин понял почему – цены здесь, особенно если сравнивать с новгородскими, оказались угрожающими. Однако делать было нечего: до встречи оставалось полчаса, а он уже успел проголодаться. Попросив у официантки сэндвич и американо, Юра уткнулся в телефон. Оказалось, в мессенджере уже с полчаса висело сообщение от Сары Левинс: «Здравствуйте, Юрий. Спасибо за статью об Андрее. Мне она понравилась. Отправила вам на почту историю нашего с ним знакомства. Может быть, это вам тоже пригодится. Успехов в работе!»

Дожидаясь, пока принесут еду, он открыл письмо:

«Мы познакомились с мужем в 1966 году в госпитале, где я тогда работала медицинской сестрой. Последние годы жизни Андрей был неизлечимо болен. Он слишком много курил, особенно в военный период, и в конце концов у него диагностировали рак легких. Болезнь обнаружили слишком поздно, когда шансов на успешное лечение уже не было – тем более при тогдашнем уровне медицины. Ему сделали операцию, но и врачи, и сам Андрей, и мы – медсестры, которые за ним ухаживали, понимали, что счет жизни идет на месяцы.

В начале нашего общения я чувствовала только сострадание и определенное любопытство: он отличался от других пациентов. Я знала, что ему должно быть очень больно, но он никак не показывал, что его что-то мучает. Я встречала людей, которые старались шутить и балагурить, чтобы не выставлять напоказ свои страдания, но Андрей был не из таких. Он как будто отстранялся от своей боли и не признавал ее. Я наблюдала за тем, как спокойно он переносит все медицинские процедуры, и невольно проникалась к нему уважением. Забегая вперед, скажу, что мое уважение довольно скоро переросло в восхищение и глубокую привязанность, а затем, когда я узнала его ближе, и в нечто большее.

Я понимала, как это, должно быть, выглядело странно и даже нелепо со стороны: умирающий старик и молодая наивная девушка. Мне тогда не исполнилось и двадцати лет, я была абсолютной идеалисткой и ничего не хотела, кроме как служить своему народу и Израилю. Я очень старалась не только безукоризненно выполнять свои обязанности, но улыбкой и разговором скрашивать пациентам время их пребывания в госпитале.

Видимо, мне удалось чем-то растопить его замерзшую душу – при наших встречах он тоже начал мне улыбаться, хотя остальные сестры жаловались на его угрюмый характер. Однажды он спросил мое имя и после время от времени стал спрашивать, как у меня дела, не устаю ли я, и даже интересоваться моей семьей. Внешне его нельзя было назвать привлекательным мужчиной, но внутренняя сила, которая сразу ощущалась в нем, заставляла забыть об уродствах».

Юра поблагодарил девушку, принесшую сэндвич, который оказался на удивление приличного размера, и, не отрываясь от экрана, принялся за еду, время от времени отхлебывая из чашки кофе.

«Андрей любил читать. Я не раз заставала его с книгой. Однажды я обратила внимание, что его лицо, обращенное к страницам, выражает особенную скорбь. Я с его разрешения посмотрела на обложку – это были воспоминания о Катастрофе. У меня возникла догадка, что, судя по возрасту, он наверняка лично пережил эту трагедию, и я тогда упомянула нашу семейную историю – толком и сейчас не понимаю зачем, может быть, захотела стать ему ближе? – которую рассказывала мне мама: как она чудом спаслась, как выбиралась из Польши в Италию на “подпольном еврейском экспрессе”. У Андрея был друг детства – поэт Зельцерман, который много лет провел в Вильно. Оказалось, что дом этого Зельцермана был совсем недалеко от того места, где жили мои бабушка и дедушка.

После этого разговора мы стали общаться еще более сердечно. Андрей каждое дежурство расспрашивал о моей жизни, интересовался здоровьем мамы, успехами моих младших сестер и брата. Его выписали – дальнейшее лечение было уже бессмысленно, – и Андрей вдруг предложил мне встретиться за пределами госпиталя. Я согласилась. Меня тянуло к нему, как я понимаю теперь, с самого начала. Возможно, я видела в нем отца, который по ужасной случайности погиб за три года до этого. Мама слегла после такой страшной потери. Я была самой старшей из четверых детей, и мне пришлось взять на себя заботы о семье. Несмотря на юность, романтические порывы были мне совершенно чужды, но я остро нуждалась в родном человеке, на которого могла бы положиться.

Андрей говорил мало, но из его обрывочных фраз я смогла понять, что он многое перенес. Катастрофа забрала у него жену и дочь, и оставшиеся годы жизни он положил на то, чтобы палачи нашего народа не остались безнаказанными. Он предложил мне оформить брак. Это было совершенно неожиданно. Андрей заверил, что не ждет от меня супружества в традиционном понимании, но за время службы в “Моссаде” у него скопились некоторые сбережения, которые некому было оставить. Глядя на усилия, которые я прилагаю, чтобы обеспечить моих родных всем необходимым, он захотел помочь. Его работа очень высоко оплачивалась, а став женой, я могла бы рассчитывать еще и на пенсию после его смерти. Признаться, я согласилась не без колебаний, но ни разу не пожалела о своем решении.

Наш брак оказался очень недолгим, но настоящим, и я была счастлива со своим мужем. Не хочу описывать подробности наших отношений – это слишком личное, но меня и теперь утешает мысль, что я смогла хоть немного согреть его последние дни. После в моей судьбе происходило многое, но в память о нем я всю свою жизнь с гордостью ношу фамилию Левинс.

Есть еще одно, что, по моему мнению, вам необходимо знать об Андрее: он ушел из жизни религиозным человеком. В молодости он был атеистом, искренне исповедовал коммунистические идеалы, но, оказавшись в Израиле, он вернулся к вере, укоренился на обетованной земле не только физически, но и духовно. Несмотря на мучившую его боль, он умер легко – и в этом я усматриваю особую благодать Б-га. Прах моего мужа покоится на кладбище на горе Герцля, где хоронят главных людей Израиля».

Рюмин с нежностью посмотрел на письмо: «Вот это подгон! Еще статья как минимум». Он выключил экран и завертел головой по сторонам. Было уже пять минут четвертого, а ведь Лиза утверждала, что не опаздывает…

Юра не сразу сообразил, что это она: в огромном черном пальто до пола, в которое можно было поместить одновременно пару девушек, берете, темных очках и ослепительно голографических кроссовках. В Даугавпилсе Лиза выглядела совсем иначе.

– Привет.

Она села напротив, сняла очки, засунула в поясную сумочку.

– Привет. – Юра обрадовался ей, но одновременно чувствовал неловкость и стеснение.

Было совершенно непонятно, о чем говорить.

– Ты тут давно?

– Не очень. Минут двадцать. Кофе?

– Спасибо, я сама. Латте, пожалуйста, – улыбнулась она подлетевшей официантке. – Как доехал? Ты же на автобусе, да?

– Ага. Дорога нормальная, только ноги отсидел. Там тесно – колени не разогнуть.

– А мне нравится ездить в Ригу на поезде, как в детстве. Хотя долго, конечно.

Лизе принесли ее латте, и Рюмин вспомнил про пирожное.

– У меня тут для тебя кое-что… вот… – Изнемогая от стыда, он протянул ей мешочек из Елисеевского: «Как только меня угораздило? А вдруг сюда нельзя со своим и сейчас примчится администратор разбираться? Или она сладкого не ест».

– М-м-м, – почти пропела она. – Пироженка! Это так мило.

Лиза ловко превратила коробочку в тарелку, отщепила ложкой маленький шоколадный кусочек и с видимым удовольствием отправила в рот. Юра облегченно вздохнул.

– Я так рад тебя видеть.

– И я рада тебя видеть, – кивнула она, захватывая кусок побольше. – Какие у нас планы? Пойдем ходить? Или ты нацелился на какой-нибудь Эрмитаж? Если что, можем еще успеть.

– Давай погуляем где-нибудь, где тебе нравится. У меня сегодня встреча в семь. На Васильевском острове. Это по работе. Надо интервью записать с одной старушкой.

– На Васильевском? А где именно?

– Тучков переулок.

– О! Круто! У меня там бабушка живет. Ты сможешь пойти на свое интервью, а я к ней зайду. Она мне вчера как раз звонила: мол, давно не была. Так что реабилитируюсь как внучка.

Погода оказалась к ним снисходительной: хоть солнце больше не появлялось, но и дождь прекратился. Они прошли по Невскому до Большой Конюшенной и свернули направо. От пышечной Рюмин отказался наотрез, несмотря на то что Лиза сиреной заманивала его к пластиковым столам с резанной писчей бумагой в роли салфеток и кофе «три в одном», который наливали из стального бака с краником, утверждая, что именно это и есть питерский гастрономический «мастхэв». Они миновали сияюще-наглые витрины ДЛТ и сквозь цепочку дворов капеллы оказались в устье Дворцовой площади. Лиза слегка развернула Рюмина и ткнула перчаткой в крыло Главного штаба:

– Видишь? Отсюда кажется, что здание плоское как бумага. Реально два-дэ.

Юра удивленно кивнул и потащил ее вперед, с тем чтобы рассмотреть этот угол с другого ракурса: здание действительно заканчивалось неожиданно остро и практически не имело торца.

– Круто! А с другой стороны так же?

– С другой стороны просто стенка. Дом как дом. Хочешь, обойдем – сам увидишь.

Покружив возле Эрмитажа, они двинулись через мост – на ходу Юра сделал кучу Лизиных фото с разлетающимися от ветра волосами, а уже потом – у Ростральных колонн, у Кунсткамеры, на фоне Двенадцати коллегий и между лап сфинкса. Последние кадры он делал уже в темноте.

До встречи оставалось еще полчаса, а по Лизиным словам, идти до Тучкова переулка было минут пять, поэтому они зашли в какую-то кофейню на Первой линии, где Рюмин мгновенно проглотил пару слоек, пока его милая выбирала на его телефоне кадры, достойные попасть в Инстаграм.

– Блин! Я же бабусе не позвонила! Если так зайду, подумает еще, что случилось что-то… Алло, ба? Привет! Я тут недалеко. Хочешь, зайду?.. Да?.. Нет, ничего не случилось… Нормально все. В другой раз заскочу, не переживай. Целую… Прикинь, – она недоумевающе посмотрела поверх Юриного лба, – у нее дела какие-то. Не выйдет у меня сегодня побыть хорошей внучкой.

– А хочешь, я у своей старушки спрошу? Может, она не против будет, чтобы я не один пришел.

– Забей! Мне отсюда до дома – полчаса пешком. Мост перейти – и я на месте. Давай провожу тебя лучше. Какой там адрес?

Юра посмотрел в телефон:

– Тучков переулок, четыре, квартира семь.

Лизины брови устремились вверх, а глаза стали круглыми, как у аниме-персонажей:

– Дом четыре, квартира семь? Ты ничего не путаешь? Дай я сама посмотрю!

Рюмин слегка опешил от такого внезапного требования, но снова открыл сообщение Коротина:

– На, смотри. Шильникова Лада Владимировна. Вот адрес… Что не так-то?

– Да все не так! Шильникова Лада Владимировна – это моя бабушка.

Юра растерялся. С ходу принять такое невероятное стечение обстоятельств не получалось.

– Подожди! Ты же говорила, что твою бабушку зовут Илзе? Типа тебя в ее честь назвали.

– Не тупи. У каждого человека по две бабушки. Илзе – это мамина мама, а Лада – папина. Так о чем ты собирался с ней разговаривать? Даже не представляю, что она такое сотворила, чтобы ты из Латвии отправился в Питер у нее интервью брать… Давай колись!

– Тут видишь какая штука… Понимаешь, она дочь Андрея Левинса…

– Какого Левинса? Она с рождения Шильникова. Это фамилия ее отца. Она не меняла…

– Помнишь, когда мы про Мелдериса узнавали, там всплыл некий Андрей Левинс. Ну, тот партизан, который выжил в гетто. Я начал расследование. У него вдова в Израиле нашлась и дневники прислала… Короче, просто поверь: бабушка твоя – урожденная Лайла Левинс, а Надежда Шильникова просто скрыла, что она ей не родная дочь. – Лиза посмотрела на Рюмина с таким недоверием, что ему даже стало обидно. – Если что, у меня, во-первых, есть все доказательства, а во-вторых, Лада Владимировна сама подтвердила, что мать перед смертью пыталась ей рассказать про настоящего отца.

– Тебе, значит, бабуся открыла тайну своего происхождения, а родному сыну и единственной внучке – нет?! Ты бредишь! – Лиза сложила губы в сердитую скобку и сплела руки под грудью.

– Сама спроси! – угрюмо сказал Юра. – Тем более что все равно пора к ней идти. И кстати. Про Герберта Мелдериса в дневниках тоже было. Если хочешь, я могу доказать, что твой дед Герман Медемс – его сын.

Последние слова он не хотел говорить, они вырвалось сами собой. Рюмин собирался или совсем замять малопочтенную историю с нацистским прадедушкой, или выложить ее как-нибудь поаккуратнее: мол, родственников не выбирают и все такое. Он испуганно посмотрел Лизе в лицо: его выражение было неопределенным, как гипсовая поверхность – не угадать, как сильно она уязвлена.

– Ну так мы идем? – Не глядя на Юру, Лиза направилась к двери.

Рюмин поплелся следом. Со всех сторон получалось нехорошо: если Лиза проводит его до квартиры и уйдет, то конец надеждам на отношения, а если начнет семейные разборки, то накроется интервью. Учитывая, что Тушин вложил в это мероприятие редакционное деньги, Рюмин – труп.

Пока шли до дома, оба молчали: он – испуганно, она – задумчиво.

– Лиз, ты на меня обиделась? Прости! Меня иногда клинит, когда работы касается.

Лиза обернулась, и Юра просто ошалел, увидев, что она улыбается.

– Так, значит, этот герой-партизан Андрей Левинс – мой прадед?

– Да! И еще у тебя в Израиле есть прабабушка. Не родная, но все-таки.

– Допустим… Я все равно пока не понимаю, что с этим делать. Давай сделаем вот как: ты иди бери свое интервью, а я – домой. Мне надо переварить новости. Ты когда уезжаешь? Завтра? Сможем увидеться? Я хочу, чтобы ты мне все рассказал.

– Я расскажу… Только честно: ты обижаешься или нет?

– Никаких обид. – Лиза привстала на цыпочки и поцеловала Юру в обветрившийся за прогулку рот.

Рюмин вернулся на Тракторную в одиннадцатом часу и, к явному неудовольствию Коротина, немедленно уселся за расшифровку. Ему сразу хотелось написать статью, пока он еще здесь, в Питере. Когда он закончил, уже рассвело, но Юра чувствовал себя победителем – никаких сомнений, что материал получился. Он прошелся по комнате, разминаясь, потом приоткрыл створку окна, впуская пронзительный осенний воздух, и долго разглядывал через желтые кроны деревьев человеческую суету в доме напротив. Пока он работал, вчерашняя встреча с Лизой словно откатилась в темный угол сознания, но теперь вернулась, заполнив все его мысли. Невероятный поворот, который возник в результате обычного журналистского расследования, начал казаться ему мистическим знаком. Может быть, особенный смысл их случайного знакомства заключался в том, чтобы он, отыскав все припрятанные историей «пасхалки», получил ее – свою единственную. Он решил, что должен рассказать об этом Лизе. Даже если она подумает, что Рюмин спятил.

Стоило ему договориться с собой, как подача адреналина, накачивавшего его энергией, немедленно прекратилась, и он заснул, едва успев коснуться головой подушки.

– Значит, получается, что один мой прадедушка зарезал другого на почве неразрешимых национально-религиозных противоречий… Миленько.

– Ну, как бы да. Но они же не знали, что у них родится такая офигенная правнучка.

– Это все меняет! Пожали бы руки и разошлись.

– По сути, так и получилось. По крайней мере, их гены в тебе вполне уживаются.

– Думаешь? – усмехнулась Лиза. – Ты меня просто мало знаешь. Мама утверждает, что у меня чудовищный характер. Папа, правда, предпочитает толерантное «сложный», но суть та же.

Они часа два уже сидели в стеклянном кубе «Макдоналдса» напротив Витебского вокзала. Автобус на Даугавпилс отправлялся в начале двенадцатого. Рюмин был счастлив, что Лиза не поехала домой, а осталась его провожать, но для спокойствия совести взял с нее слово вызвать такси.

Он отлучился за следующей парой молочных коктейлей. Лиза отражалась в темном стекле, напоминая кадр из какого-то тягучего артхауса. Юра поставил на стойку высокие холодные стаканы.

– Я считаю, что это судьба, – прошептал он, прикладываясь губами к ее золотистой макушке.

– Ты сейчас про что?

– Я про нас, – чуть громче сказал Юра: раз уж решил признаться – не отступать же.

– Так. И что?

– Понимаешь, с того дня, как ты уехала, я о тебе все время думал. И эта история с твоими прадедушками… Не знаю. Кажется, я тебя люблю… Считаешь, я полный придурок?

– С чего вдруг? – Лиза слегка повернулась на высоком барном стуле, и Рюмин смог увидеть ее глаза – Лиза была абсолютно серьезна. – Вообще-то, меня тоже к тебе… тянет. Только я не готова вот так сразу – про любовь. Пока мне просто хорошо, когда ты рядом.

Рюмин обнял ее вместе со спинкой стула, которая тут же углом впилась ему в ребро. Лиза не отстранилась, напротив – припала щекой к его груди.

– Я хочу быть с тобой рядом всегда. То есть когда ты захочешь, чтобы я был рядом, – быстро поправился Юра, чтобы не пугать ее напором.

– А если я хочу сейчас? – капризно растягивая слова, спросила Лиза. – А у тебя через полчаса автобус.

Он так растерялся, что автоматически запустил пальцы в свои мятые от шапки и торчащие в разные стороны волосы.

– Ты хочешь, чтобы я остался? Если ты это серьезно, я останусь.

– А жить будешь где? На вокзале?

– Что-нибудь придумаю. Сниму квартиру… – Он на самом деле сейчас был готов наплевать на купленный билет, на планы и обязательства, на то, что почти наверняка очень скоро пожалеет об этой выходке, – его девушка хотела, чтобы он не уезжал от нее, а он пообещал быть рядом всегда, когда ей это нужно.

Лиза удовлетворенно улыбнулась.

– Сегодня, так и быть, я тебя отпускаю. К тому же с известным латвийским журналистом встречаться прикольнее, чем с бомжом. Но ты должен пообещать, что скоро приедешь. И без спешки, не как в этот раз – на день, только чтоб мою бабушку увидеть. Ты ей, кстати, понравился. Сказала, что ты «умненький мальчик».

– Это хорошо или плохо?

– Хорошо. Мне было приятно слушать, когда она тебя хвалила. – Лизино лицо внезапно потухло и сосредоточилось. – А ты приедешь? Да? Без всяких отговорок, что, мол, работа, дела, некогда?

– Обещаю. Через пару недель. Не позже.

Юра взял с соседнего стула бесконечное черное пальто и закутал в него Лизу, словно в одеяло.

– Пойдем, я посажу тебя в машину.

– Лучше я тебя – на автобус. В конце концов, кто здесь кого провожает?

– Нет уж. Не хочу, чтобы ты стояла одна в темноте у вокзала.

Такси приехало слишком быстро. А ведь он надеялся еще хотя бы минут пять целовать ее на бодрящем октябрьском холодке.

– Обязательно напиши мне, когда доедешь.

– Это ты обязательно напиши, когда доедешь.

Рюмин посмотрел вслед отъехавшей машине и побрел мимо полуголых деревьев к стоянке международных автобусов. Над ним расстилалось тяжелое ночное небо, огромное, словно Лизино пальто. Оно было впору любому: и ему, и ей, и их будущим детям… Ему казалось, что это небо, будто изнанка материнского живота, в котором нет ничего, кроме любви, втягивает его в себя, возвращает к началу. Он чувствовал, что стал новым, открытым всему как младенец: «Может быть, именно в том, что двое врагов соединились в одном родном им обоим человеке, заключается смысл и настоящая победа? Ведь иначе – тупик, иначе ничего не исправить».