© Марк Котлярский, 2016

© ООО «СУПЕР Издательство», 2016

Любопытная метаморфоза: уже, казалось бы, навсегда исчезнувший жанр эпистолярия внезапно возрожден всесильным Интернетом. И не просто возродил, а придал ему какую-то неповторимую особенность, лишив, правда, прелести ожидания письма.

Но, с другой стороны, получается ровно по классику (Пушкину): «Слова лились, как будто их рождала не память рабская, но сердце»; сидя за компьютером и сочиняя мгновенные строчки послания очередному адресату, ты торопишься, строчишь, сшивая некрепкой ниткой мысли полотно текста. И, может быть, от того строки получаются искренние, не подвергающиеся редакторской правке и цензуре.

Получается, что ты сам, будучи в ладах с компьютером и клавиатурой, созидаешь вкруг себя некий новый — виртуальный — мир, где непрерывность текста предполагает непрерывность собеседника, под какими бы именами он ни скрывался.

Нет, наверное, слово «неприятный» здесь не совсем уместно, оно не передает всей палитры охвативших меня чувств. Есть невежество, которое при определенных условиях может даже показаться умилительным, что ли…

Но когда невежество надвигается на тебя, как стена, которую невозможно пробить, об умилении ли здесь говорить?

Вот уж воистину прав Тютчев: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» (цитирую по памяти) — или другое, его же: «Мысль изреченная есть ложь…» — то есть, все что бы ты ни сказал, не будет понято до конца, так, как надо, как ты хотел сказать…

…Когда-то Андрэ Моруа процитировал своего друга Алена — философа и писателя: «Мало принимать человека таким, как он есть — хотеть его таким как он есть: в этом и заключается истинная любовь…».

Нет, конечно, это отнюдь не возрастная категория.

Хотя — чего скрывать?! — и самому иногда хочется быть категоричным; но: быстро устаешь, тушуешься, бежишь собственной «вострости».

Ну, бросает в раздраженье человек, с чьим мнением ты считаешься, что, мол, текст твой истеричен и претенциозен — вдруг, ни с того, ни с сего; и: хочется ответить ему хлестко, и категорично, и посоветовать посмотреть на себя в зеркало (а может, он уже и посмотрел?), но… ты внезапно понимаешь, что не хочется тебе отвечать, душа не лежит, не просит ответного удара. И: думаешь — а вдруг с человеком что-то не то? Вдруг твое послание потревожило его спокойно-сонное состояние? Вдруг ты задел какие-то тревожные струны его собственной души? Вдруг ты нарушил случайно заведенным им раз и навсегда определенный порядок вещей?

И категоричность отступает, скукоживается до размеров копеечной монеты.

Милен Фармер — молодая французская певица; кто она? я не знаю ее, я не видел ее никогда и ничего не знаю о ней; но… — она врывается в мой мир, она вокруг меня, ее мелодия обволакивает меня, словно облако, облачает меня в прозрачную ткань грусти…

Популярность. Что это за феномен?

Чем он обеспечивается?

С чем его «едят»?

Какой монетой за него надо «платить»?

Не часто ли популярность лишь фальшивая обертка «пилюли», синоним «псевдо»?

На самом деле, куда лучше звучало бы «автор текста», ибо зачастую (если не считать оригинальной поэзии, на которую тоже иногда пишут музыку) это именно т е к с т ы, не имеющие отношения к стихам. Очень часто авторы текстов писали их на т. н. «рыбу» (если кто знает, что это такое — объяснять не буду). Потому за приятной мелодией легко скрывать недостатки текста. Даже такого супер-шлягера как «Подмосковные вечера». Помните, там есть строки: «Что ж ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня»? А теперь попробуйте сие изобразить вживую.

Прочитал и поразился мощи этого рассказа: за обычным, обыденным сюжетом разоблачения японского шпиона вдруг сегодня обозначаются какие-то иные, ранее неведомые горизонты, просматривается проклятье, нависшее над Россией еще с той, русско-японской войны. А какие характеры? Сам штабс-капитан, писатель Шавинский, который раскусил Рыбникова, проститутки, агенты…

— Она странная, непредсказуемая и очень сильная внутренне, она удивительным образом может вызывать у людей и позитивные и негативные эмоции, она была такой, какой я ее создал, а потом сознательно разрушила этот образ, став другой и вот такой уйдя к другому.

— Да, мне показалось, что она довольно жесткая. Продуманная. При этом очень милая, конечно.

— А самое страшное, что она после года совершенно безумного чувства, поняв, что оно никуда не ведет, порвала со мной, как рвут ненужную бумагу, и сделала это продуманно, жестко и даже жестоко.

— Да, потому я и говорю о двуликом Янусе. Она может быть очень милой, обаятельной, нежной, ласковой, но жесткой до невозможности.

— Я не виню ее, такова жизнь.

— Знаешь, когда любовь приносит радость — это любовь. Но когда любовь изматывает тебя, как морская болезнь — это морок.

— Любовь хочется в себе культивировать. От морока хочется избавиться. Но почему очень часто морок намного сильней любви?

Мерцает экран, посверкивает настольная лампа, и все вокруг погружено в мрак и тишину.

Окно приоткрыто, не слышно машин, воздух — по слову классика — чист и свеж, словно освободился от надоедливой бензиновой оболочки.

На столике передо мной лежат книги, и нет, наверное, лучше часа: окруженный книгами, освещенный экраном компа, осиянный ночной свежестью, ты чувствуешь себя не то что бы умиротворенным, но настроенным на иную жизнь. Все повседневное остается за бортом, как ненужный груз.

Этому человеку нужно выпускать ежедневное ток-шоу, да еще и поддерживать рейтинг популярной передачи.

Однако последнее мое пребывание, несмотря на радостный повод (1 мая сего года в Доме Высоцкого показывали спектакль, созданный по моей пьесе), поселило в сердце какую-то неясную тревогу.

Я попытался выразить ее в стихотворных строчках после того, как оказался на Патриарших прудах.

«Тревожное ощущение? — переспросила меня моя московская приятельница — лингвист, умница, переводчик, изумительный знаток французской поэзии, — а ты видел когда-нибудь, чтобы под трехдневным ливнем по колено в воде киргизы пытались бы стричь траву газонокосилкой и чесать затылок вдесятером оттого, что машинка-то вдруг почему-то заглохла?»

Я почесал в затылке, а она продолжила: «Думаю, что лет через пятьдесят здесь вообще европейцев не останется. Кто сумеет — уедет на Запад, а остальные сопьются и помрут. Придут новые гунны. Пойми, я это говорю безо всякого расизма. Просто констатация факт. Переселение народов, так сказать…» Она замолчала и пожала плечами: «Не понимаю, почему всем дома не сидится. Здесь же они, как рабы, лучше бы свой сад обустраивали. Впрочем, это всех касается…»

Может, у моей собеседницы было в этот день плохое настроение? Кто знает…

Сам Дом Высоцкого находится недалеко от Театра на Таганке; если стоять к нему лицом, то с левой стороны есть небольшая улочка, которая выводит в так называемый Нижний Таганский тупик.

Во-первых, Шаову до перечисленных, как корове до неба.

Во-вторых, Шаов всего лишь навсего сочинитель ловких, публицистических текстов, поющихся под гитару.

В-третьих, нечто подобное я встретил в Инете в одной статье, которая называлась «Ахматова, Цветаева и Рубальская»…

Если кто не помнит, то речь идет о турчанке, которая подобрала попавшего в страшную аварию парня из России и — в результате аварии — лишившегося возможности двигаться и говорить.

Большая группа людей работает над этой программой, не считая артистов.

Но, вот, выходят на сцену мега-звезды и просто звезды, поздравляют Дубовицкую, и не могу понять: то ли они действительно над ней издеваются, то ли это такая странная, завуалированная форма надоевшего отбывания «наказания» и «аншлаговской повинности».

И смех звучит заранее записанный, порой даже не дожидаясь поданной реплики.

И вдруг подумал (не смейтесь): а какая разница между Магомаевым и той же (прости Господи) Ваенгой?

Интервьюер умиляется все время так, будто ему еще до передачи заплатили большие деньги за эту умильность.

Наконец, также умильно спрашивает:

— А, вот, дескать, говорят, что при всей своей энергичности, при всей своей витальности Донцова вряд ли смогла писать столько, сколько она пишет. Правда ли, что на Вас работают литературные негры?

— Правда, — ничтоже сумняшеся отвечает Донцова, — вот они! — и показывает на своих, шныряющих по дому пятерых мопсов.

Бог с ним с его мнением по поводу собственного еврейства:

В конце концов, это личное мнение этого Ростислава (расти, Слава, может, поумнеешь!). Но когда на вопрос интервьюера, был ли он в Израиле и каковы впечатления, Хаит отвечает: «Мне там совершенно не понравилось. Правда, я был только в Эйлате», — тут уже, как я думаю, перейдена граница разумного и начинается вальс мудачества…

Крупными (я бы сказал — жирными) буквами в самом низу выведено:

По-моему, лучше и не скажешь…

И я решил: напишу. Но только не некролог, потому что некролог — это самое последнее, что может быть данью памяти столь незаурядного человека, каким был Женя.

Трудно поверить, но я был знаком с ним более двадцати лет; наверное, с того момента, когда я переступил порог его знаменитого книжного магазина «Болеславский», располагавшегося по своему неизменному адресу с начала тридцатых годов прошлого века — Алленби 72.

За это время магазин сменил всего трех хозяев: первым был собственно Болеславский, вторым — знаменитый израильский композитор Саша Аргов и третьим — Женя Лейбович. И есть какая-то грустная ирония судьбы в том, что он был последним хозяином этого магазина. После закрытия было такое ощущение, что закрылась какая-то очень важная страница в истории Тель-Авива, в истории его бесшабашного русскоязычного братства.

Нет, Женя после этого успел еще очень многое — жил несколько лет в Праге, путешествовал, вернулся в Израиль, участвовал в культурной жизни Тель-Авива, и никто — никто! — даже представить себе не мог, что время начало свой грозный отсчет по отношению к человеку, ставшего своеобразным символом улицы Алленби, ее глашатаем и пророком, ее книгоношей, архивариусом, собирателем традиций и коллекционером необычных человеческих судеб.

Жизнь самого Жени Лейбовича представляется мне совершенно свободным сюжетом для авантюрного романа, где движение жизни составляло главную основу. Достаточно вспомнить, что он вырвался из советской Литвы в Израиль, долгое время бороздил моря и океаны в качестве офицера торгового флота, нажил друзей и врагов, детей и жен, но — куда бы ни бросала его судьба — он всегда оставался самим собой: человеком, исполненным свободы, независимости и сарказма.

Каждый из нас, кого когда-либо прибивала судьба к порогу магазина на улице Алленби 72, должен, наверное, быть благодарен Жене за то, что он заряжал своей энергией и весельем, мудростью и иронией, оптимизмом и верой в собственные силы. Я уже не говорю о том огромном количестве историй, которые дарил Женя совершенно безвозмездно, словно алмазные россыпи разбрасывая.

У него в магазине бывали такие люди, что история каждого могла послужить сюжетом для захватывающего кино или книги. Я помню, как Женя разговаривал при мне с величественным старцем; вначале они говорили на английском, потом перешли на немецкий, а закончили беседу на иврите.

Когда старец ушел, Женя сказал мне, потирая руки:

— А теперь я буду тебя удивлять! Как ты думаешь, сколько лет этому мужику?

— Ну, лет, семьдесят… — пожал я плечами. — А что?

— Семьдесят, — хмыкнул Женя, — ему девяносто лет…

— Сколько? — не поверил я.

— Девяносто! — повторил Женя, довольный произведенным эффектом. — Но это не самое главное, дорогой мой. Самое интересное в другом — этот старик в двадцатых годах слушал в Вене лекции Зигмунда Фрейда!

Сколько таких стариков и фантастических судеб открыл для меня Женя?

Я как-то сказал ему, что надо бы повесить у него в магазине камеру, чтобы она просто фиксировала всех, кто сюда приходит и те разговоры, которые ведутся — и это был бы, наверное, потрясающе интересный фильм.

Женя согласился со мной.

Но камеру так и не повесили.

И теперь, когда Жени не стало, я вновь вспомнил об этом упущении — потому что хоть так можно было бы сохранить неповторимый образ этого закоренелого чудака, фавна, любителя книг и живописи, человека с улицы Алленби, жизнь которого не нуждается ни в каких некрологах!

И понимаю — много чего.

Не люблю хамства и неблагодарности.

Не люблю, когда вместо того, чтобы критиковать мое (да и не только мое) творчество, переходят на личности, причем делают это нарочито, зло, выставляя свой коммент на виду у всех, вот, мол, посмотрите, как я его (такой тип людей гениально описан Василием Шукшиным в моем любимом рассказе «Срезал»).

Терпеть ненавижу, когда взрослые дяденьки, добившись степеней известных, плюют сверху вниз на своих бывших коллег или друзей (тоже бывших), не понимая, что жизнь — как качели: сегодня ты наверху, а завтра тебя сбросило как последнего паршивого щенка — и куда ты пойдешь, к кому обратишься?

Не люблю, когда обижают слабых, стариков и детей (общее место, наверное; но, правда, не люблю).

Не люблю, когда женщина унижает себя злобой по отношению к мужчине, с которым она рассталась по тем или иным причинам.

Не люблю, когда мужчина поливает грязью женщину, которую он когда-то любил (но ведь ты любил ее когда-то?!).

Не нравится мне, когда человек лишен чувства юмора, но и в то же время мне не нравится, когда человек слишком много шутит.

Поймал себя на мысли, что очень часто меня бесит исходящая от тех или иных индивидуумов эманация невежества и глупости, помноженная на энергию самолюбования и воинствующей амбициозности. Вот, могу общаться с таким человеком, да, могу, и нет у меня претензий к нему, как к человеку, но эманация эта — Боже мой, как она меня сводит с ума.

Не люблю людей, которые слушают только себя.

Сказал какой-то умный человек: «отличительное качество бездарности — это невозможность принятия корректирующих сигналов извне»…

Мне тоскливо видеть в ФБ посты каких-то активистов — троллей или барабашек, — которые навевают своими загробными речами уныние и печаль, они не понимают, что негатив убивает, разлагает, связывает руки. Пытаюсь что-то объяснить им, потом вижу, нет, не хотят слышать, замкнули уши, закрыли сердца и нудят, нудят, нудят…

Нет, в самом деле. Бывает и такое, что самая изощренная фантазия бледнеет перед тем, какие истории сочиняет реальность.

Возможно, то, что мне рассказали, кого-то не удивит; меня, во всяком случае, — удивило. Короче.

К одной моей знакомой частенько захаживала приятельница с дочкой.

— Знаешь, что меня поражало, — рассказывает она, — как бедно была одета малышка! Один раз я увидела ее в стареньких, стоптанных ботиночках, и у меня сжалось сердце. Я потащила ее вместе с мамашей в детский мир и купила ребенку обувку, потом, в следующий раз, платьице, как-то накупила игрушек.

Благодарная мать рыдала у моей знакомой на плече, жаловалась на несчастную жизнь и непутевого мужа, которые далеко не всегда приносит домой зарплату.

— Я тебе так благодарна, ты даже не представляешь себе, что ты для меня сделала! — говорила облагодетельствованная.

Но моя приятельница над этим и не задумывалась: она вообще относится к тем редким людям, кто совершает благие дела, — как это бы пафосно ни звучало, — по велению сердца, повинуясь порывам милосердия и сострадания.

Но разве это касается только вопросов пола?

Пытаясь понять, что сегодня происходит вокруг, неизбежно приходишь к выводу, что тебе постоянно впаривают (втюхивают, предлагают, навязывают) сплошные иллюзии. Вот, оказывается, что сегодня пользуется спросом у широких масс, вот, что идет с пылу, с жару, как горячие пирожки.

Налетай — подешевело!

И налетают. Как мотыльки на пламя. Обжигая крылья, падая, разбиваясь. Но все равно летят.

Иллюзии патриотизма.

Иллюзии свободы.

Иллюзии любви.

Иллюзии милосердия.

Список можно продолжать бесконечно.

Но самое страшное, что люди цепляются за эти иллюзии, как репейник, и верят в них, как в реальность.

Во что же верить, если не в иллюзии?

И нет мальчика, который вдруг, среди шумной, ликующей толпы, приветствующей очередного правителя, тонким голоском, зазвеневшим в неожиданно наступившей тишине, вдруг бы закричал:

— А король-то голый!

Впрочем, даже если бы такой мальчик и появился бы, ему дружно заткнули бы рот многочисленные продавцы иллюзий. Уж больно товар хорошо идет.

Уже давно за полночь.

А мне не спится.

Я думаю о том, как зыбок это мир, как зыбко мгновение, словно зыбка с младенцем, покачивающаяся слегка.

Так плывет кувшинка на воде.

Так замирает сердце, когда любимая женщина касается моего лица своими губами.

Так идет ночь, волны ее темны, смысл неясен.

А та, с которой я хотел бы оказаться сейчас рядом, далеко, и не внемлет она, и думает о том, как выжить в этом мире, несправедливом, как продажный судья.

Но если думать только о том, как выжить, то можно ли любить?

А может, и любить надо только для того, чтобы выжить?

…Я сидел в одном из тель-авивских кафе, когда нежданно-негаданно завыла сирена.

Однако мысль вдруг метнулась в другом, не совсем привычном направлении: я подумал, что в это же время в одном из многочисленных ресторанов Газы в это же время некто вынужден был оторваться от чашечки кофе, чтобы поспешить в укрытие. (А в Рамалле, к примеру, вообще не помнят, когда звучала сирена; но это так, к слову…) И вот к этому человеку, которому так же, как и мне, надоел вой похоронных труб, я хотел бы обратить свое фантастическое послание.

Скажи мне, двоюродный брат мой… ну, скажем, Махмуд: тебе не надоела вся эта свистопляска? Тебе не надоело это противостояние, которое устраивает целую шоблу интересантов и Европу, прежде всего?

Скажи, Махмуд, положа руку на сердце: ты никогда не задумывался над тем, что родственников не выбирают?

И, коль мы все-таки родственники, если верить святым книгам, неужели мы сами не в силах, по-родственному, решить проблему, не прибегая к взаимному самоистреблению?

Махмуд, скажи мне: неужели ты не в силах понять, что ваших лидеров устраивает такая ситуация? Это называется — «бизнес, замешанный на крови»: разветвленная система туннелей, контрабанда, наркотики, оружие, валюта, контрафактная продукция, — это всё составляющие одного и того же бизнеса.

Махмуд, я был несколько раз в Газе, и видел, как хорошо живут ваши лидеры: сверкающие виллы с мраморными бассейнами и золотыми унитазами; а рядом бараки, населенные голытьбой.

Послушай, Махмуд: неужели ты не знаешь, что на деньги, которые вкачивает в автономию Евросоюз, можно было бы улицы вымостить золой плиткой? «Где деньги, Зин?!» — где эти колоссальные средства?

Неужели ты не знаешь, Махмуд, что капитал прославленного «раиса» — Арафата — по некоторым данным, составлял от 14 до 16 миллиардов долларов?

Как ты думаешь, Махмуд, он заработал эти деньги тяжелым трудом на банановых или хлопковых плантациях?

Я знаю, что ты думаешь, на самом деле, Махмуд. Но ты об этом никогда не скажешь: зачем тебе лишние проблемы? (Апропо: я думаю, что Абу Мазен и Исмаил Ханийя — тоже не бедные люди; но это опять ремарка в сторону…) Махмуд, а давай пофантазируем. Немного. Чуть-чуть. Давай предположим, что мы все же нашли выход из этой тупиковой ситуации. Газа распахнула свои двери всем желающим. В Рамаллу израильтяне ездят, как к себе домой. Нет границ, как в Европе, и арабы вместе с евреями создают новый Ближний Восток, о котором так долго и упорно говорил дедушка Перес. Возникает новый мощный рынок, который выходит на передовые позиции, забивая рынки США, Европы и Азии. Арабо-еврейская предприимчивость творит чудеса, завоевывая мир.

Скажи мне, Махмуд: кому мешает такое будущее? Только честно. Нет, не скажешь.

А я скажу, Махмуд. Это — проблема рабства, не арабский, а рабский вопрос.

И, покуда на него не будет ответа, вами, Махмуд, будет управлять кучка проходимцев, которым так нравится выставлять свой народ в жалком свете.

Подумай об этом, Махмуд. И не забудь допить свой кофе, пока вновь не прозвучала сирена.

Но я сейчас о другом — о той благости, которая царила в городе на Неве все десять дней, что мне довелось там быть. Добавьте сюда еще и фантастическое бабье лето — и картина станет ясной, нежной, завораживающей. Нежаркое солнце, чистое небо, стремительная перспектива Невского проспекта, густая зелень Летнего сада, открытое пространство Марсова поля…

Что может быть лучше?

Ничего.

И все же. Было что-то, что заставляло задуматься, но не находило ответа. Ответ пришел не впрямую, ассоциативно.

Я сидел со своим знакомым писателем в Доме актера, в приятной, уютной кафешке на втором этаже, чьи окна выходят в сад. Не все об этой кафешке знают, да и Слава Богу. Так вот, сидели мы, беседовали на разные темы, вдруг меня осенило.

— Знаешь, — сказал я, — что-то странное мне вдруг пришло в голову.

— Что? — спросил он.

— Мне вдруг показалось, что ситуация в Питере сродни тихой-тихой заводи, а вы все, питерцы, сидите на дне, под водой, над вами зеленоватая ряска, вам хорошо и тепло, и только по пузырям, которые иногда всплывают на поверхность, можно судить о том, что вы живы. Вас не интересует, что происходит там, наверху…

— Можешь не продолжать… — сказал мой собеседник, усмехнувшись.

— Почему? — поинтересовался я.

— Потому что ты прав… — вздохнул он. — Так оно и есть на самом деле.

Буквально на мгновение возникло странное ощущение: будто я потерял пространственную ориентацию.

Если бы так можно было бы заметить, то у меня в глазах… потемнело от света.

Всё вокруг лишилось привычных очертаний, поплыло, покачиваясь, «словно лопасти латаний на эмалевой стене…» (В.Брюсов).

Я остановился, прикрыл рукой глаза, и ко мне стало возвращаться утраченное равновесие.

Не хочется проводить никаких жизненных параллелей.

Но они есть.

(«Ты сусликов видел?» — «Нет!» — «Но они есть…»)

Сколько же нас, остановившихся внезапно и ослепленных солнцем?

Сколько нас, потерявших вдруг, посреди дороги, ориентацию в пространстве?

Сколько нас, хотя бы на миг, утративших связь с реальностью?

Сколько нас, застывших в ужасе, как от солнечного удара, от нежданного предательства?

«Обнимемся, мы станем братья…»

— Кто это? — спросили там.

— Простите, Вам передали небольшую посылочку. Я могу войти?

— Не надо, мы сейчас спустимся.

Минут пять он топтался у подъезда, пока, наконец, дверь не открылась и оттуда вышла женщина лет семидесяти, похоже, крашеная блондинка.

— Где она? — сказала женщина, не поздоровавшись, имея ввиду посылку.

— Вот, — пожалуйста, — он вытащил из портфеля сверток. — Но я так понимаю, что это для Вашей дочери?

— Давайте! — она даже не ответила на вопрос.

Он протянул ей сверток. Но то, что происходило дальше, не укладывалось вообще ни в какие рамки.

Женщина внезапно швырнула сверток на землю и стала топтать его ногами, так ожесточенно, будто это была печень ее злейшего врага.

Поймав его совершенно офонаревший от непонимания взгляд, женщина взвизгнула:

— Оставьте, наконец, в покое мою дочь! Оставьте ее, слышите, Вы!

И, вконец разделавшись со свертком, развернулась и захлопнула за собой дверь.

В то же время, как ни парадоксально, Михаил — опустившийся алкоголик, страдающий легкой формой шизофрении. Одет неряшливо, небрит, от него постоянно разит сивухой.

Судьба сыграла с ним воистину злую шутку, одарим талантом, с одной стороны, а с другой послав ему такой шквал испытаний, от которого сам Иов бы многострадальный не выдержал.

Судите сами.

Подававший феерические надежды, аспирант одной из знаменитых консерваторий, работавший с многими известными музыкантами и певцами.

Михаил решил изменить судьбу, эмигрировав.

Его жена скончалась в возрасте 30-ти с лишним лет от рака легкого.

Дочь уехала в Германию, и об отце ничего и слышать не хочет.

Родной брат, талантливый литератор, бизнесмен, был убит, в результате криминальных разборок.

В эмиграции Михаил продолжал концертировать, но все больше и больше опускался на самое дно, тратя все деньги на выпивку и пьяные загулы.

У него была любовница, которая бросила его за ненадобностью.

Он здесь, он жив, он среди нас.

Кажется только, протяни ему руку и его можно будет спасти.

— Поздно уже, — говорит Миша, — я прожил свою жизнь бесполезно…

И его пьяная голова качается в такт словам.

Нет лучшего средства, чем убежать от самого себя.

Но то, что я увидел — превзошло все мои ожидания.

Два дня я колесил по северу страны, я видел такие красоты и такие дивные дивы, что бледнела Швейцария и пропадала куда-то Болгария.

Горный серпантин, леса, перелески, лощины, огромные долины, которых не одолеть взгляду, орлы, стремительно летящие над вершинами, расправляющие свои крылья.

Но о трех местах хочу сказать особо.

Мошав Арарит — ферма медитирующих, самая высокая точка в Израиле; нежный и пронзительный воздух, лес, тропы, а невдалеке, буквально ста метрах, маленький монастырь ордена кармелиток, расположившийся в пещере.

Парк Горен — огромный, лесистый, колоссальный, тенистый, прохладный, а со смотровой площадки взору открывается другая вершина со вбитыми туда остатками замка римского периода.

Парк Ейн ха-Шофет — недалеко от Йокнеама — огромный сосновый лес, где можно заблудиться, тишина такая, что слышен звук падающего плода, ручей Шофет, неслышно бегущий по дну когда-то огромной реки.

А еще б не забыть: Рош ха-Никра, гроты, солнце над морем, море, бьющееся в гроты, как бубен, граница с Ливаном, и ты у стены, как у границы.

Я понял: не надо лениться, не надо сидеть в четырех стенах, а открывать свою страну даже ценою побега от самого себя. Может статься, так можно вновь себя обрести.

Никогда я не ходил по сладострастным тропам ненависти, не желал смерти ближнего своего, хотя под «ближним» подразумевал — и подразумеваю — тех, кто мне истинно близок.

Меня всегда умиляет, когда вдруг серьезная публика начинает до боли во рту обсуждать то или иное высказывание, с которым на публике показался тот или иной актер (вне зависимости от ранга, вне зависимости от направления высказанного).

Господа!

Смею вас заверить: бо'льших мудаков, чем актеры (за редким-редким исключением) мне встречать не приходилось.

Что, собственно, подтверждают и их заявления на политические или прочие, не свойственные им темы.

Когда я читаю о каком-то поэте, которого, кроме его самого и двух человек, которым он заплатил за рецензии, больше никто не знает — что речь идет о гениальном поэте, — я понимаю, что место в палате рядом с Наполеоном еще свободно…

Но больше всего молитву «Кол нидрей» — «Все обеты».

Это нечто величественное, мороз буквально пробирает по коже, ты ощущаешь не просто благоговение, а трепет сердца, словно тебя касается длань Господня.

Вслушайтесь в слова (те, кто понимает).

Вслушайтесь в мелодию (те, кто хочет понять).

И тогда, может быть, Вы услышите…

Странно.

Но мне показалось, что я вернулся в прошлое, и это отнюдь не дубликат. Это улица, на которой я прожил столько пет. прежде чем уехать в Израиль. Питер.

Пушкинская улица.

Все так же в скверике стоит поэт на постаменте, напрасно призывавший милость к падшим.

Падших, собственно, это не очень и заботит: вот они, окружили поэта по периметру, молодые, веселые, с непременной бутылкой пива в руке.

Здравствуй, племя молодое, незнакомое Собственно, так все начинают — за здравие. Но я не об этом.

Я о прошлом.

Я чувствую его запах, аромат, пыль.

В парадной дома, где я жил, также сумрачно, щербатые лестницы чуть-чуть зацементировали, но лифт, по-моему, не менялся последние тридцать лет, такой же облезлый, скрипучий и узкий, как пенал.

А вот и квартира под номером 11.

Вход в прошлое.

Не возвращайтесь к былым…

Нет, не то.

Я осторожно открою дверь, увижу уходящий в бесконечность коридор, где пол скрипит, как немазаная телега, как бы осторожно ты ни пытался по нему идти.

И череда комнат по правую руку.

Я закрою глаза.

Я расскажу об этих комнатах наизусть.

На кухне старый резной комод 19-го века, чуть дальше — мастерская художника, затем — кабинете коллекцией старинных самоваров, спаленка и салон, а затем еще одна спаленка.

Окна квартиры выходят во двор-колодец.

Здесь поселилось прошлое.

Оно никуда не уходило.

Оно потрепало меня по плечу, когда я там появился:

— Ну что же, приятель, вернулся? И как дубликат?

Не возвращайтесь…

Честно говоря, когда я услышал ее по-прежнему молодой голос в трубке, сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, вылететь, выпорхнуть.

— Анна Львовна, — сказал я, сдерживая спазм в горле. — Анна Львовна, Вы меня узнаете?

— Марик, — сказала она после недолгой паузы, — Марик, милый, это ты? А я уж думала, что у меня никого не осталось на белом свете…

…Когда-нибудь я напишу о своей тете Анечке документальную повесть.

Я расскажу о человеке, чья жизнь исполнена самой высокой трагедии; о человеке необычайной красоты — физической и душевной.

Молодая, красивая, юная Анечка в сороковых годах должна была выйти замуж за Сашу, студента филфака. Буквально за несколько дней до свадьбы в тесной студенческой компании Саша рассказал анекдот:

— Как называется постоянный спутник социализма? Временные трудности…

На следующий день его взяли, затем судили и дали семь лет. Все семь лет Анечка ждала своего Сашу; он вышел на свободу совершенно измученным и больным человеком; жить ему оставалось чуть больше года. А моя любимая тетя Анечка так и не вышла замуж; по ее словам, у нее просто-напросто не оставалось на это времени, ибо она колесила по всей стране, ставила металлургические комбинаты.

В одиннадцати бывших республиках работают и по сей день гигантские предприятия, чье оборудование монтировала, налаживала и пускала Анна Львовна Котлярская.

36 лет отдала она отечественной металлургии. И что за это получила? Пенсию в 50 долларов, которой едва-едва хватает, чтобы свести концы с концами. Маленькую квартирку, расположенную в Железнодорожном районе, куда от центра надо добираться как минимум полчаса.

Она часто болеет, моя тетя Анечка, но не это ее, пожалуй, удручает, а одиночество, к которому она внезапно оказалась приговорена.

Но потом решил — стоит.

Вкратце: на программе у Юлии Меньшовой был Валентин Гафт — человек, которого мы все очень ценим и как актера и как личность; как многим нам казалось, своего рода воплощенное благородство.

И вдруг, отвечая на череду бессмысленных личных вопросов, Гафт ничтоже сумняшеся заявляет:

— Да, я окрестился.

(цитирую дословно).

Говорит что-то о том, что его подтолкнул к этому брак с Остроумовой, плохое самочувствие на тот момент — и вдруг добавляет:

— Я получаю много писем по этому поводу, мне даже пишут (тут он даже «прибавил» гордости в голосе), что я предал свой народ. Но я — русский!

Так вот.

Я бы ни за что не стал писать об этом, если бы не разговор с моей хорошей знакомой — умной, обаятельной женщиной, социологом, (подчеркиваю) православной. Выяснилось, что она тоже смотрела эту программу.

— Ты понимаешь, — сказала мне она, — меня покоробило заявление Гафта, хотя я как православный человек должна была бы радоваться, что нашего полку прибыло.

— Почему? — спросил я, хотя меня его заявление тоже покоробило, но по другому поводу.

— А потому, — сказала она, — что такой умный человек как Гафт мог бы промолчать и не заявлять во всеуслышание о том, что вдруг решил выбрать другую веру. Для начала ему не помешало бы разобраться со своей, а потом уже делать какие-либо выводы… Видит Бог…

— Да, — согласился я, — Бог все видит… Но Гафт — не Бог, и, видимо, не понимает, что сделал глупость. Не видит. Не чувствует. А жаль…

Хотя бы потому, что ее народ уничтожал мой народ. И только за то, что считал евреев неполноценными и не имеющими права на существование вообще.

Почему Аньес?

Бог его знает!

Я учился с этой девочкой со второго по десятый класс. Потом мы виделись с ней всего ничего, потом я ушел в армию, учился в вузе, уехал в Питер, и последний раз общался с ней году в восемьдесят третьем.

Но странное дело: она на протяжении всей моей жизни присутствовала в моих снах. Не то чтобы она мне снилась каждый день, но вдруг появлялась — и так зримо, и мощно, что буквально прожигала сон своим появлением.

В этих снах она менялась с течением времени — внешне, оставаясь неизменной только лишь по характеру и голосу.

Так, я помню сон, когда ко мне подошла какая-то женщина и спросила:

— Ты меня не узнаешь? Это — я…

Я не узнал ее потому, что она состарилась.

И можно представить мое удивление, когда мне в руки попала фотография четырехлетней давности, на которой моя возлюбленная была точь-в-точь похожа на женщину из сна.

Более того, я стал искать ее и нашел поселившейся в городе Великий Устюг.

Ее жизнь, о которой я узнал, странным образом была зеркальным отражением моей: она вышла замуж в 27 лет, и я женился в 27 лет, у нее двое детей, у меня двое детей, да еще и схожих по возрасту.

Да много ли чего?

Но самое странное: я до сих пор не могу себе объяснить, что для меня значит сей «школьный феномен».

Первая любовь?

Нет, скорее привязанность, не более.

Зов плоти, вожделение, жажда обладания?

Нет этого, я — простите за цинизм — имел дело впоследствии с куда более сексуальными женщинами.

Тоска по прошлому?

Нет у меня такой тоски.

Я живу настоящим и будущим.

Я сожалею лишь о нескольких людях, которые мне так много дали в жизни и которых забрала судьба.

Тогда что же это?

Что меня гнало с такой силой и требовало: найди ее! найди ее! найди ее! Что?

Боже, как у меня колотилось сердце, когда я набирал номер телефона в Великом Устюге; оно было готово выпрыгнуть из груди!

Нет, я не понимаю, зачем мне все это?

Мне, понимаете?

Я думаю, что и она не понимает, зачем мне это нужно.

Да мне и не важно.

Марбург, угрюмый и древний — город, в котором в 1912 году юный Борис Пастернак плакал о неутоленной страсти к демонической Иде Высоцкой; здесь она отказала ему во взаимности, и здесь «отвергнутый Вертер» («уже написан Вертер…») завертел вертушку юдофобства в собственной душе.

Какое странное совпадение, какое любопытное пересечение обстоятельств, какое наличие подобий!

Ровно через сто лет в этом городе поселяется моя близкая знакомая.

Уж не присутствуем ли мы при своеобразной реинкарнации? Уж не вселилась ли в нее душа Бориса Леонидовича? Она таким же таинственным образом наделена «высоким сознанием»; она таким же таинственным образом легка к языкам; таким же таинственным образом, неся в себе частичку еврейской крови, посильным образом ее презирает, заворачивая это презрение в кулек китайской учтивости.

Унылые люди слоняются по социальным сетям, унылые люди заполняют города и страны, унылые люди с серьезным выражением лица пытаются учить других патриотизму, унылые женщины соблазняют унылых мужчин, делая это так уныло, словно выполняя какую-то тягостную для них обязанность.

А с телевизионных экранов льется на нас сплошная унылость.

И театры унылые, как ржавые гвозди, пытаются изобразить подобие искусства, но все равно получается уныло.

Что же, неужели, действительно, унылая пора?

Наверное, задача любого порядочного человека — разрушение мифов, ибо, укрепляясь в сознании, мифы усыпляют разум; а, как известно, сон разума рождает чудовищ. И самое страшное чудовище — это чудовище антисемитизма, да и любой диффамации вообще.

Очень часто мифы взрастают, как сорняки, на незнании, на невежестве, на нежелании признавать какие-то очевидные факты. И одно из ярких тому подтверждений — сокрытая в нетях история Холокоста на территории бывшего СССР.

Мы не можем позволить себе спасительную роскошь укрыться в тени настоящего, позабыв о прошлом; оно неотступно дает о себе знать, пробивая бетонные доты запретов. Сколько их было этих запретов в стране, по иронии судьбы обозначившей себя Союзом, где долгие годы сознательно замалчивалась история Катастрофы?!

Но пока умозрительно.

Многие из нас (я не говорю все, но многие) — рабы прошлого.

Того прошлого, которое само выбирает нас, чтобы оставаться в нас до тех пор, пока мы его из себя не выдавим, как раба, не изблюем, не изживем, не исторгнем.

Не каждому это удается.

У Дюма, по-моему, в «Трех мушкетерах» есть замечательная фраза: «Сожалеть о мире значит сожалеть о дьяволе»; речь в данном случае идет о мирском, а стало быть, и о прошлом тоже.

О, демоны прошлого!

Маленькие изворотливые твари, который дай только повод и волю, и они моментально вцепятся в тебя, раздирая душу и сердце на маленькие клочки.

Не храните фотографии тех, с кем вам когда-то было хорошо, уничтожайте переписку, — будь то электронная или бумажная, — как только она станет достоянием прошлого, бегите от имен и фамилий, которые неминуемо тянут вас в тяжкий омут воспоминаний, как проказы, страшитесь «Одноклассников» — этого царства теней, вызванных к жизни только лишь для того, чтобы отравлять вам жизнь.

Ибо: я сжег всё, чему поклонялся, и поклонился тому, что сжигал…

Только так.

Прошлое — это веревка на шее, вериги, кандалы, оковы («…и странной близостью закованный…»), это цветы запоздалые, увядшие, духовная мастурбация, культивирования страдания, своеобразный «шахсей-вахсей», когда боли нет, но ее жаждешь и вызываешь ее самобичеванием, самоистязание и самопогружением в фекальные воды минувшего.

так писал Тютчев, и это отнюдь не кладбищенская заповедь, а обращение к живым, к тем, кто способен понять эту нехитрую истину и думать о том, как светло и радостно будет прожит следующий день.

Нет, никто не говорит, что прошлое вообще надлежит забыть, вытравить из памяти, но остаться оно должно легкими фотографическими картинками, где изображение скрыто сиреневой дымкой, флером, оформлено в хитром режиме сепии, не вызывая ничего, кроме обычного факта спокойного созерцания.

Именно так: были.

И, хотя все это легенды и были, как порой не хочется расставаться с прошлым, черт возьми!

Я постарше, ты — помоложе.

Здесь, от городской площади Защитников — ее второе название — площадь Угля — вниз ведет спуск к синагоге Ари, названной так в честь Ари-каббалиста; если свернуть от нее в сторону, то можно наткнуться на маленький тихий переулочек с лестничкой, словно стежок, скрепляющий две параллельные улицы. Этот переулочек именуется на иврите «Симтат ха-Машиах» — «Переулок Мессии», и это отнюдь не обязательная дань красивым словесам — это отражение давней истории, случившейся в начале 19-го века.

…понравился мне человек, помог ему с работой, потом еще раз помог с работой. до сих пор человек работает, зарабатывает, довольный очень.

звонил мне человек, писал, справлялся о здоровье.

но все это в то время, пока я ему был нужен.

но, вот, я ушел с работы.

и человек тоже пропал.

ни звонка. ни письма. ни слова.

в ФБ его постоянно вижу.

а молчит.

молчун такой.

нет, я не жалею нисколько, что помог ему.

мне интересно, чего он молчит?

может, и нужен я ему был тогда, когда был нужен?

кто-то скажет: а что ты его сам не спросишь?

в декабре спрашивал. а уже март.

до сих пор молчит.

молчун.

Это когда человек, которого ты любил и который любил тебя, вдруг говорит тебе:

— Извини, я пойду другим путем.

И ты понимаешь, что это все, он действительно пойдет другим путем, наступив и на себя, и на тебя…

а когда и беды особенной нет?

и солнце светит ярко?

и облака плывут, покачиваясь?

и птицы поют?

и цветы цветут?

и музыка звучит, трогая сердце?

тогда — как?

нет, друг познается тогда, когда он друг.

а когда — так, знакомый, приятель по необходимости — тогда и спросу нет никакого.

и, если у тебя молчит телефон, то не было у тебя друзей — а были обычные интересанты.

Да: люди по-прежнему продолжают воровать, веровать, убивать, мздоимствовать, издеваться над слабыми, пресмыкаться перед сильными, мошенничать, обманывать своих ближних.

Когда в человеке культивируют раба, подчеркивают ущербность, акцентируют внимание на недостатках, в которых повинен кто угодно, кроме него самого.

Они — эти лукавые утишители и в чем-то провокаторы — не вышли, а выползли из гоголевской «шинели», их проповеди пропитаны духом несчастного Акакия Акакиевича, на своих знаменах начертали они лозунг — «Зачем вы меня обижаете?».

Эти люди хотят сделать из каждого, кто попадает в поле их зрения, «маленького человека», потому что «маленьким человеком» легче манипулировать, легче вовлекать его в любые авантюры, обещая царствие небесное на земле и уйму счастья за короткий срок.

Преклоняюсь перед его шахматным гением, умом и сообразительностью, темпераментом и напором.

Хочу сказать:

уважаемый Гарри Кимович — Вы действительно великий спортсмен и, как это ни странно, как ни парадоксально, невеликий политик.

Но последнее время обилие заемных мыслей буквально захлестнуло Интернет; такое ощущение, что многие соревнуются в том, кто больше выложит в сеть «чужих фраз» или «перекопированных мыслей». Неужели своих нет?

Ей-Богу, цитата стала напоминать костыль, на который ходят, опираясь, убогие.

А я и не поучаю.

— Представляешь, — говорил он, — читаю ей свои стихи, она кивает, цокает языком от восхищения, а глаза — отсутствующие, далекие. Понимаю, что ей до фонаря мои стихи.

— А чему ты удивляешься? — спросил я. — Ты читал, что Пушкин по этому поводу говорил?

— Нет, — признался приятель.

Я вытащил из шкафа пушкинский томик и, открыв его на нужной странице, прочитал вслух:

— Исключения становятся писательницами… — улыбнулся мой визави.

— Это в лучшем случае. — ответил я. — В худшем они начинают писать детективы.

— Судя по обилию «дам-детективщиц» в современной литературе — случай действительно худший, — съязвил приятель.

Я пожал плечами:

— По-моему, множественность детективных произведений, выдаваемых на-гора дамами типа Марининой, Дашковой, Донцовой и прочих, заставляет вспомнить шутливые строки Анны Ахматовой:

Как-то по ТВ пару показали фрагмент передачи о Николае Баскове, в которой знаменитость попросили, видимо, прокомментировать уровень исполнительского мастерства «блондина номер один».

Комментарий Кабалье прозвучал весьма двусмысленно (за точность не ручаюсь, т. к. ее речь звучала в переводе).

«Это не голос поет… — сказал оперная дива, сделав паузу, а потом добавила банальное: — это поет душа, которую он дарит публике…»

Вообще-то «Темные аллеи» можно перечитывать по многу раз (для кого-то достаточно — и одного, как сказал некий критик; ему видней, но: только ему), находя для себя что-то новое, неожиданное, что прежде не казалось важным, первостепенным.

Так случилось и с нежнейшей и пронзительной «Русей» (так и просится — «Русью», хотя и с самой Русью действительно что-то случилось), когда жизнь, соприкоснувшись с текстом, неожиданно внесла свои коррективы.

Однако же прежде, видимо, следует вернуться в собственные воспоминания, погрузиться в их смутные воды с головой, чтобы добиться правдивости повторных ощущений.

Поначалу ничего не разобрать, ночь, ледяная рябь темной воды, звуков не различить сквозь толщу и лиц не увидать, но, спустя какое-то время, будто кто-то невидимый наводит резкость и налаживает звук, и постепенно проступает знакомая картина прошлого, различаешь явственно двух женщин, — одна постарше, другая помоложе, — схожих между собой, как мать и дочь; собственно, это и есть мать и дочь, и обрывки их диалога доходят до обострившегося внезапно слуха (но только обрывки):

— Ты… как ты може…

— Я… что? Мама… зач…

— Он старше тебя… детях…

— Я… люблю… блю…

— Чушь… папа… был…

— Ты… увела папу… ты уве…

— Молчи… хочешь… мол…

— Мама… ты что? Ты… ма…

— Смерти…

— Любви…

— Смерти…

…И картина начинает восстанавливаться, из обрывков, фрагментов, фраз, впечатлений впечатывается в сознание цельный оттиск, когда полубезумная мать сделала все для того, чтобы помешать своей дочери любить того, кого она любила — впервые после двадцати лет заполошного замужества, закончившегося крахом; впрочем, т о г о мужа мать тоже не любила, а кого она любила вообще, кроме себя?!

Так вот, картина.

Дочь стоит возле парадной, растерянная и молчаливая, рядом с ней ее возлюбленный, так получилось, что они не виделись полгода; они стоят, странные от случившегося, он обнимает ее и лихорадочно целует, она приникает к нему, словно ищет защиты, и в этот момент дверь распахивается, и оттуда вызверивается разъяренная мать, и кричит своей сорокалетней дочери:

— Ты — шлюха! Ты обманом вселилась в мою квартиру, чтобы уморить меня и жить с этим!

(Этим выделяется особо, с каким-то трагическим нажимом, будто речь идет о преступнике, которого надо загнать в клетку).

Мать не унимается:

— Ты хочешь моей смерти, говори?!

— Мама, мамочка, успокойся, — жалобно просит дочь; она смотрит умоляюще на своего возлюбленного, глаза ее полны слез (проклятый штамп!; но иначе не скажешь, эти огромные бездонные глаза мадонны набухают, как небо перед грозой, в любую минуту готовое прорваться дождем, обрушить эту водяную массу на обезумевшую от жары землю…).

— Убирайся! — кричит мать, и этот яростный крик адресован не дочери, а ее возлюбленному. Тот молчит, словно не слышит, внимательно смотрит на женщину, которую он любит.

Возникает тягостная пауза; мать безумными глазами смотрит на дочь, та — умоляюще — на мужчину, но дальше начинает работать бунинский текст; кажется, что персонажей меняет неистовый кукловод, и жизнь перетекает в текст:

«Вдруг послышались мягко бегущие шаги — и на пороге встала в черном шелковом истрепанном халате и истертых сафьяновых туфлях ее полоумная мать. Черные глаза ее трагически сверкали. Она вбежала, как на сцену, и крикнула:

— Я все поняла! Я чувствовала, я следила! Негодяй, ей не быть твоею!»

Для полного соответствия текста с жизнью не хватало старинного пистолета, которым пугали воробьев, заряжая его только порохом, выстрела, на который стали сбегаться домочадцы.

Можно сказать, что та сила, с которой мать, выходя, хлопнула дверью и была означенным выстрелом, потому что потом у Бунина идет о том, что мать героини стала кричать с пеной на сизых губах еще театральнее:

«— Только через мой труп перешагнет она к тебе! Если сбежит с тобой, в тот же день повешусь, брошусь с крыши! Негодяй, вон из моего дома! Марья Викторовна, выбирайте: мать или он!

Она прошептала:

— Вы, вы, мама…»

В реальности мать вопила еще громче, а кроме того, она выхватила у дочери из рук букет цветов, который ей вручил ее возлюбленный, бросила его на землю и стала топтать, как топчут виноград, превращая его в вино.

Самое интересное, что таким это мгновение, — остановись мгновенье, ты ужасно! — и останется в памяти, застыв, превратившись в стоп-кадр: пожилая женщина с распущенными волосами в мягких домашних туфлях; рот ее вывернут в крике, сорокалетняя пристыженная дочь, которая отвела взгляд от матери, и мужчина, поворачивающийся, чтобы уйти.

Текст Бунина смотрится завершающей подписью под фотографией этой застывшей троицы, стоит прочитать его, прежде чем зафиксированное сознанием мгновенье вновь уйдет в горькую глубину неосознанного:

«— Грущу, грущу, — ответил он, неприятно усмехаясь. — Дачная девица… Amata nobis quantum amabitur nulla!»

Бунин дает следующий перевод этой латинской фразы:

«Возлюбленная нами, как никакая другая возлюблена не будет!»

Она преподавала во время практики русский язык и литературу в одной из школ архангелогородской губернии.

Если я не ошибаюсь, он выступал в этом концерте с пародиями (а пародист он был отменный, достигавший потрясающего голосового сходства с изображаемым им «объектом» — но всегда делал это остроумно, не зло, но точно).

Позже я узнал, что он — автор текстов ко многим песенным шлягерам.

Потом узнал, что он пишет стихи и скетчи, именуя себя эстрадным драматургом.

Один из сайтов, на который я вышел в поисках информации о Гарине, выдал следующий текст:

Вот какой это был человек — звезда, настоящая звезда, но при этом лишенный и малейшего намека на звездность, малейшего намека на высокомерие или снисходительность.

1. Если ты хочешь проявить «инициативу снизу», займи соответствующую позу.

2. Если мне понадобится твое мнение, я тебе его сообщу.

3. Тебе не нравится твоя зарплата? А мне не нравится твоя работа!

4. Хочешь критиковать? Замолчи свой рот!

5. Работа — не волк? Зато работать будешь, как ишак!

6. Все, что я предлагаю — креатив, все, что предлагаешь ты — отстой. Но если мне нравится то, что ты предлагаешь, значит, это — я предлагаю…

7…И голос у тебя — совещательный!

8. У тебя есть право на труд, у меня — право на отдых.

9. Будешь качать права или качать мышцы на разгрузке вагонов?

Аркадий Васильев — отец еще одной «известной» писательницы — Дарьи Донцовой.

Не помню, по какому случаю улегся в прозрачную полиэтиленовую папочку этот документ.

Возможно, я хотел использовать его при написании реферата о Катастрофе европейского еврейства; возможно, даже и использовал, но вырезку сохранил, как документально зафиксированное свидетельство ирреального кошмара.

Это были воспоминания пожилой женщины, чья старшая сестра погибла в сорок первом году в оккупированной Одессе.

В те страшные январские дни стояли небывалые для города сорокаградусные морозы. На улицах лежали обледенелые, занесенные снегом трупы.

Ее сестра сидела на скамейке у самых ворот. Засыпанная снегом, она казалась снежным изваянием. Но она была жива — она медленно-медленно замерзала.

А на противоположной стороне улицы стояла молодая женщина и смотрела на свою умирающую сестру. Смотрела на свою старшую сестру, которая нянчила ее и растила, но которой она уже ничем не могла ей помочь.

Позже, по рассказам соседей, выяснилось: несчастную, — калеку, — не имеющую возможности передвигаться самостоятельно, дворник Прокоша выбросил из квартиры на улицу. Сутки она замерзала на скамейке у ворот. В ней еще теплилась жизнь, когда тот же проворный Прокоша вместе с румынским жандармом потащили ее, полузамерзшую, в подвал и убили. «Просто пристрелили…» — как сказали соседи.

Может быть, был прав поэт, сказавший:

Я о своем близком друге — прекрасном актере и режиссере Игоре Ветрове, настоящем Дон-Кихоте от искусства.

Он — доцент ГИТИСа, прекрасный театральный актер (я читал рецензии, в которых рецензент был покорен мощностью его актерского дарования), киноактер, снявшийся во многих фильмах, режиссер, выработавший свою удивительную систему работы с актерами и идущий от метода действенного анализа незабвенной Марии Иосифовны Кнебель; кинорежиссер, поставивший уже несколько теле— и киносериалов…

И все-таки.

Он не так известен, как — скажем — Михаил Ефремов, человек, безусловно, яркий, одаренный, но — тем не менее — осененный талантом и памятью своего отца, у него берущий эстафету, а — стало быть — и с другой площадки стартовавший.

Ты знакомишься с человеком, выказываешь ему симпатию, он — тебе; ты рад, что образовался новый знакомый, с которым ты говоришь на одном языке; он тоже демонстрирует подобие радости.

Потом…

Признавая талантливость определенных блогеров, я, тем не менее, полагал, что блогеры — это могильщики литературы (в каком-то смысле). Более того, почитав внимательно бумажные книги, которые были написаны теми же блогерами, я пришел к выводу, что блоги — это своеобразные комиксы. Т. к. в России издревле культуры комикса не существовало (в отличие, скажем, от Бельгии, где комикс традиционен), то комикс вначале с успехом заменила литература марининых, донцовых, дашковых и прочих устиновых (а в высшем своем проявлении — это литература Пелевина и Сорокина), а затем и непосредственно сами блоги.

Мальчик посмотрел на Апухтина внимательно и спросил у матери:

— Мама, это человек или нарочно?

Только я не к вопросу габаритов.

А к тому, что очень часто (и я не раз тому становился свидетелем) мои литературные опусы (я подчеркиваю — литературные, а не публицистику!) соотносят почему-то лично со мной.

Кто-то молчит.

Кто-то начинает выражать сочувствие.

Кто-то говорит о том, что я слетел с катушек.

Кто-то справляется о моем здоровье или семейном статусе.

Так вот, друзья: литературные опусы (стихи, новеллы, рассказы) — это нарочно!

Это лирический герой.

И тут я отсылаю наиболее ретивых поклонников своего творчества к Википедии:

По-моему, точнее и не скажешь.

Причем, особенность частную, я не обобщаю: чем больше женщина хочет казаться умной, самодостаточной, амбициозной, тем хуже у нее это получается — тем, как ни парадоксально, глупее она выглядит.

Нет, неверно, простите меня за это слово — «глупее» звучит как-то уничижительно. Скорее, ты просто ей меньше веришь, это отталкивает. А она все больше и больше хорохорится, наскакивает на тебя, как боевой петух, так и норовит клюнуть. Клюнет — отходит на задний план, стоит, довольная, осматривает себя со стороны, искоса смотрит на меня — получилось укусить, не получилось. Нет, не получилось. И все по новой. И все агрессивнее, все злее. «А ты чем лучше, ты кто такой? Ты что из себя представляешь?»

Словно слепой слепок с героя известного шукшинского рассказа «Срезал»…

А ведь хороша тогда, когда не хочет казаться, когда естественна, когда мила и проста.

И, поди, ей докажи, что наскоками петушиными своего не добьешься.

Нет, не докажешь.

Это вовсе не значит, что я готов одним росчерком пера перечеркнуть собственное прошлое.

Например, я очень часто вспоминаю, какие серьезные требования предъявлялись к начинающим журналистам: и с точки зрения ответственности за написанное, и с точки зрения качества написанного, и с точки зрения отношения к самому себе, «любимому».

Да: цензура, да, партийный контроль, да: практическое отсутствие свободы слова.

Но: в то же время — беспощадная редакторская школа, сыгравшая на руку многим будущим писателям — от Довлатова до Быкова.

Журналистов, чьи тексты считались образцами, можно было упрекнуть в чем угодно, кроме дурновкусия и невежества.

Теперь же, когда лодка прошлого давно уже лежит на дне, обрастая ракушками и илом, современная журналистика плывет в фарватере идеи «нео-журнализма».

Лучше всего об этом сказано у Игоря Губермана (хотя и по другому случаю):

«Девку бросили в полк», а журналистикой «овладели» все кому не лень: блогеры, авторы ЖЖ, обладатели персональных сайтов, творцы порталов, пишущие в ФБ, «Одноклассниках» и других социальных сетях, множащихся со скоростью спермы.

Вседозволенность рождает и своих героев — этих пузырей асфальта: Дарью Асланову, Ульяну Скойбеду, Аркадия Мамонтова, Божену Рынски, Антона Красовского, Андрея Малахова, Антона Хрекова — и несть им числа, им им — легион.

Могу ли я назвать кого-либо в противовес? — спросите вы.

И я отвечу: конечно.

С радостью.

это о них;

став ВСЕМ и получив необузданную, неограниченную свободу, они, как ни странно, все равно остались рабами.

Раб с набитой мошной — тот же раб, хотя он будет лезть из кожи, чтобы доказать обратное.

У таких людей бесполезно просить помощи; они будут рабски улыбаться и обещать, что, несомненно, помогут больному ребенку, девушке, которая необходима дорогостоящая операция, старику, у которого не хватает денег на еду, брошенным собакам, которые лишены приюта.

Обещать будут.

Но не помогут никогда.

По одной простой причине: потому что — рабы.

А раб, ставший хозяином, никогда не поможет тому, кого он сам считает рабом.

В самом деле — как?

Как рассказать про свой день, который полон страхов и ожиданий, надежд и свершений, мучений и сомнений?!

Тишина пеленала, как кокон, брала в полон, мягко убаюкивала, приглашая забыть обо всем и радоваться тому, что мы вдвоем бредем, смеясь, по дороге, травы бегут за нами вслед, виноградники припадают к нашим ногам, небо смотрится в нас, как в зеркало, и сказка преследует по пятам.

И ужаснулся.

А тут мне фрагмент из книги Виктора Пелевина попался.

В яблочко!

Апропо: район назывался Отрадное.

Из шуточного лозунга времен семидесятых.

Сам я несколько раз пользовался услугами Каучсерфинга, а последний раз побывал с помощью его представителей в Финляндии.

Собственно говоря, с явлением CouchSurfing меня познакомила моя давняя приятельница Ида Игра — неутомимая путешественница, страстная поклонница «коуча» (как сокращенно называют этот способ передвижения).

— Понимаешь, — говорила она мне, — туризм стал не просто статьей дохода, но индустрией стяжательства: все направлено на то, чтобы выжать из человека, приезжающего в другую страну, как можно больше денег. Цифра заслонила дух, погоня за показателем убивает возможность наслаждаться отдыхом в полную силу. Нужно было противопоставить нечто иное оборзевшим от финансовой прыти воротилам от туризма, опутавшим, подобно паукам, все страны. И тогда родился «коуч».

К тому же по окнам барабанит дождь; здесь в старом доме, переживающем свое второе столетие, дождь ощущается как-то по-особому; здесь скрипят половицы, словно вздыхая; здесь старые стены увешаны картинами, в которых застыло время.

Некоторые говорят, что у меня это получается не хуже, чем у Гришковца и что я бы мог неплохо на этом зарабатывать.

Нет-нет, скажу я вам, пусть зарабатывает Гришковец, зачем я буду отнимать у него хлеб, тем более, что он на этом хлебе съел собаку. И не просто съел, а даже об этом написал. Что же, у каждого свой маленький бизнес.

Хотите я поговорю о бизнесе?

Что? Не слышу? О любви?

А на одной из полок обнаружился и альбом с фотографиями. Вообще-то большую часть снимков Игорь давно отцифровал и перевел на диски, а до этого альбома сначала руки не доходили, а потом он куда-то делся. Спасибо Юнгу, нашелся.

Фотографии в альбоме, в основном, были черно-белые, много детских, чуть поменьше — школьных, а одна — с мамой; это они сфотографировались после того, когда его записали в школу, в первый класс. Мама сидит на стуле, одетая в светлое платье с отложным воротничком, — молодая, красивая, а Игорь стоит рядом с ней с папочкой в руках, такой серьезный, коротко остриженный, в шортах, и рубашечке, похожей на матроску.

Но мне почему-то захотелось.

21 октября меня поздравило огромное количество народу.

Кому-то я ответил, кому-то нет, простите покорно.

Но дело не в этом.

Меня поразило (я сегодня решил перечитать все поздравления), что большинство поздравлений отнюдь не были формальными, дежурными, отписками.

Я, правда, не обнаружил поздравления, которого ждал.

И такое бывает.

Я его почувствовал, оно было особым, таким, что запоминается надолго.

Я его заслужил.

Но как мне хочется сказать всем, кто меня поздравил — спасибо, дорогие мои френды, спасибо за тепло, которое вы мне подарили, спасибо за юмор, шутки, цветы, чувства, эмоции.

Я все это заново пережил, читая эту волну слов, обрушившихся на мою страницу.

Наверное, это в своем роде и признание моего постоянного существования в ФБ, тех мыслей и размышлений, с которыми я стараюсь выступать каждый день.

И дольше века длится день.

День моего рождения.

Спасибо вам, друзья, спасибо за то, что вы есть.

Пусть вам улыбается жизнь.

А тут…

Для этого мне хватило экскурсии по ночному городу в самый разгар белых ночей — за день до безумного фестиваля «Алые паруса», когда тысячи и тысячи озверевших от ощущения навалившейся свободы выпускников выплескиваются на улицы.

Правда, повторюсь, сие действо юности и плоти происходило на следующий день; в предшествующий же возле станции метро «Площадь Восстания» в 23.00 автобус с пятьюдесятью пассажирами должен был отправиться по определенному экскурсией маршруту.

Скажу честно: странное ощущение не покидало меня. Будто кто-то невидимый одним махом рассек питерское бытие на несколько ровных, как куски пирога, частей.

Одна часть — это сверкающий, как самоварное золото, мир шоу-бизнеса, больших денег, политики, «русского новодела»; другая часть — это мир еще не расселенных коммуналок, вонючих парадных, бесхозных кварталов, которых до сих пор так и не коснулась рука мастера, способная преобразить их облик и вернуть утраченный блеск; есть и третья часть, не имеющая особого отношения к Санкт-Петербургу — это безликие новые районы, в изобилии заполнившие околопитерское пространство.

Есть районы получше, есть районы похуже, есть здания поприличнее, есть унылые, но самое главное, это — другая реальность, происходящая за пределами старого города.

С одинаковым успехом эта реальность может быть перемещена в любую точку пост-советского пространства. Ничего не изменится.

В старом доме на Пушкинской улице, где я остановился, ремонт, наверное, не производился со времен невеликого Октября.

Построенный в конце семидесятых годов девятнадцатого века, известный как доходный дом графа Орлова, он (дом) так и не смог оправиться от «пост-большевистского синдрома».

В восьмидесятых годах прошлого века я застал еще стариков, которые помнили его (дом) в ином обличье: тяжелые массивные двери с коваными ручками, красные ковровые дорожки на лестницах; важный дворник в белом фартуке с бляхой, закрывавший ворота во двор в десять часов вечера.

Интересно: кому это всё мешало?

Не знаю.

Но сегодня, как и тридцать лет назад, когда я попал сюда впервые, кажется, что кто-то жестоко надсмеялся над старым домом: сломанные перила, выщербленные лестницы, тусклый свет, тяжелый, практически невыветриваемый запах гнили.

В довершение ко всему две недели подряд не работал лифт: кто-то утром украл (???!!!) подвесной кабель, без которого, разумеется, лифт передвигаться не может.

Две недели жильцы пытались добиться от организации, обслуживающей здание, хоть какого-то ответа; затем, махнув рукой, обратились в прокуратуру.

Бесполезно.

В день, когда я уезжал в аэропорт, лифт даже не пошевелился.

Кстати, в доме — семь этажей.

(Позже мне сообщили: лифт заработал только после того, как на организацию надавил прокурор; он же присутствовал при пробном пуске лифта. «У вас прокуроры занимаются лифтами?» — спросили меня, торжествуя. Я был посрамлен.)

…Всё равно я люблю Петербург; как говорится, не благодаря, а вопреки.

Хотя, наверное, есть и «благодаря»: благодаря Невскому, Адмиралтейству, Петроградской стороне, Васильевскому острову, Английской набережной — да мало ли чему?!

Наверное, еще и благодаря запечатленной в сознании бурлящей, бурлексной молодости, шипучей, как шампанское, шаловливой, шелудивой, шелопутной.

«Блаженное, бессмысленное слово» — какое гениальное определение, в котором, как в матрешке, спрятаны «бражники и блудницы», «мелкие чиновники, японцы, теоретики чужой казны»…

Петербург.

Потерянный рай.

Вот, скажем, был у меня знакомый — некий Владислав К., актер (может быть, и неплохой, я не знаю).

Причем, — что интересно, — я в знакомцы к нему не напрашивался: несколько лет назад он (как это сейчас говорят) вышел на меня через «Одноклассники»: завязалось некое подобие переписки — он спрашивал, я отвечал; я спрашивал — он отвечал; словом, беседовали, обменивались мнениями, приятный, почти приятельский треп.

Всё изменилось в одночасье, когда Владиславу К. внезапно подфартило (хотя в самом слове «фарт» уже есть элемент внезапности): он снялся в сенильном сериале, который обеспечил ему оглушающую, обескураживающую известность.

С той поры Владислав (овладевший славой) исчез; на сообщение не отвечал, испарился, «как сон, как утренний туман»…

Каждой исполнилось недавно тридцать восемь.

Обе — жительницы одного из крупнейших мегаполисах планеты.

У обеих — двое детей.

Обеих взрослая жизнь не особо баловала, здесь и череда влюбленностей, бурных романов, разбитых судеб, и, в конце концов, как осознанный выбор — одиночество.

Обе — тем не менее — пытаются преуспеть.

На этом сходство заканчивается.

Начинаются различия.

Стартовые условия — неравные.

Первая родилась в маленьком, богом забытом городке, в шесть лет осталась без родителей; детский дом, интернат, голод, холод — она проходила сквозь обстоятельства, как наказанный солдат сквозь шпицрутены.

Вторая же этих проблем не знала; она родилась в обеспеченной семье; мать ее была намного моложе своего мужа; тот дочку баловал и любил. Самое странное, что мать дочку не голубила и, может, тогда и появилась в характере девочки трещинка, которая затем привела к внутреннему надрыву.

Вот где проходит водораздел между двумя, столь похожими друг на друга женщинами — по линии внутреннего надрыва.

Первая — сирота, провинциалка — внутренний надрыв одолела.

Вторая — не смогла.

Первая в результате пришла к Богу и к любви, она окружена многими хорошими людьми, к ней тянутся, ее общения ищут.

Вторая была с Богом всё время, но к любви так и не пришла. Точнее, предала ее, а значит, и предала Бога. Она одинока, и у нее нет друзей.

Такие, вот, судьбы…

Причем, понял это, не опираясь даже на смысл сказанного, а, скорее, на ощущение от услышанного, точнее, от интонации, голосового «посыла», почему-то сразу же неприятно резанувшего, как (простите за стертое сравнение) железо по стеклу.

Голос бил в перепонки своей резкостью, сухостью, жесткостью, о него можно было «уколоться» и хотелось как можно скорее прекратить беседу.

Нет, я допускаю, что мой собеседник был в чем-то прав. Более того, наверное, он был во всем прав. Но слушать его не хотелось, и я свернул беседу, как сворачивают, скручивают солдатскую шинель.

Казалось бы, чего проще? Взял и пошел, тотчас забыв.

Но в глубине души долго оставался какой-то мутный осадок.

Чуть позже, закончив стих, он понимает, что его строки перекликаются в чем-то с гениальным произведением его любимого Николая Заболоцкого — «Безумный волк»; перекличка его не пугает, он понимает, что это — всего лишь совпадение, тем более, что подтекст в обоих случаях разный, да и мелодия различна: у Заболоцкого — это мощная симфония, оркестровое звучание, когда скрипичные, соединяясь с духовыми, дружно атакуют ударные, и те отвечают резкой дробью приговора.

Что же касается мелодической основы его стиха, то это, скорее, негромкая мелодия сожаления, рассчитанная всего лишь на двух исполнителей, яростных и непокорных.

Да и пруда в этом парке нет, и лилии — соответственно — не цветут.

Зато в изобилии водятся акации: желтые лепестки, кружась, медленно падают на землю; и вот уже под ноги буквально стелется желтый ковер, закрывая собой ступени, ведущие вниз, и прилегающий к ним газон.

Лепестки падают, не переставая, некоторые доверчиво ложатся в протянутую ладонь, ластятся, как котята.

Странным образом в парке сосуществует три цвета: зеленый — цвет газона; желтый — цвет осыпающейся акации; и… синий-синий — цвет разбросанных неподалеку друг от друга скульптур. Одна из них изображает Мэри Поппинс, взмывающую вверх с зонтиком в руках; вторая — сидящего на синем ящичке заклинателя змей, дующего в свою завораживающую дуду; кроме того, три синих скульптурки весело катили синий обруч по зеленой траве.

Унижение другого — это ли не компенсация себе самому за что-то, в чем тебя обделили?

А может быть, любая обделенность, ущербность — это результат перенесенного ранее (и не отвеченного по тем или иным причинам) оскорбления?

В то же время я буквально купался в ее нежности, я отвечал тем же, я загонял свои сомнения так далеко, чтобы не слышно было даже и единого звука.

Иногда она писала мне письма.

Послушай, если бы видел эти письма, то всё понял бы без вопросов.

И — в то же время — она тоже не совсем мне верила.

Понимаешь, каков парадокс?

Я сомневался в ней, она во мне.

Ты спросишь, откуда я узнал об этом?

Подруга ее рассказала. Она, собственно, нас и познакомила. И очень переживала, что моя возлюбленная во мне сомневается, в том, что я искренен и в том, что она не очередная «бабочка» в моей коллекции.

Так подруга и сказала: «Она считает, что ты — коллекционер!»

Кто из них врал?

Подруга или моя возлюбленная?

Не знаю.

Теперь я ничего не знаю.

Я знаю только, что парадоксальным образом чувство захватывало нас всё больше и больше, в то время, как ложь, словно ржа, разъедала изнутри, подтачивала, как вода сваи, основу нашего совместного существования.

Иногда я думаю, что ложь отнюдь не была целью человека, которого я любил, — она была его сутью, его нутром, его способом самозащиты.

Я мог сколь угодно повторять вслед за Ахматовой:

— но сделать ничего было нельзя: я жил в этом немолчном полуночном гимне лжи, который звучал так, словно пытался пробить барабанные перепонки, стать частью меня самого.

Она говорила, что любит меня.

Врала?

Может быть.

Но с той же страстью она врала, что между нами всё кончено, и я уже не понимал, где она врала больше — там, где говорила, что любит или там, где утверждала, что разлюбила, охладела.

Чем дальше, тем больше мне казалось, что на почве вранья у нее разыгралась паранойя, мания преследования, словно в затуманившемся ее сознании случился некий клик, поменялась картина, и я, тот, кого она любила больше жизни, обернулся монстром, преследующим ее по пятам, не дающим ей и минуты покоя.

Каждый раз, когда я сталкивался с ней волей случая или каким-то непостижимым образом до нее доходила весточка обо мне, она вздрагивала, ее начинала бить мелкая дрожь.

Это была не просто ложь — это была пульсация лжи, исходившая во все стороны, она поднимала во мне незримые волны, и я понимал, что не в силах обуздать ненавистную пагубу.

И… я тоже… врал.

Я врал самому себе, рисуя сладостные картины, врал, что с моей возлюбленной случилось нечто страшное, врал, что могу ей помочь, а ей не надо было помогать. Она не нуждалась в помощи.

Напротив она чувствовала себя некомфортно только моей реальности, где, как она считала, ей надо было с о о т в е т с т в о в а т ь. Увы, в своей реальности — реальности дерьма и печали — ей было хорошо.

Этот человек — слеп; рядом с ним стоят его костыли, на голове — кипа, одет он тщательно и опрятно, часто общается с водителем, говорит громко, весело, напористо, речь его пересыпана цитатами из Талмуда и речениями мудрецов. Иногда ему достаточно небольшой зацепки, чтобы уйти в собственные размышления, уйти так далеко, что первооснова беседы оказывается напрочь забытой, ненужной, как отслуживший свой век инвентарь.

— Интересно, как там поживает…? — называет кто-то из примостившихся по соседству пассажиров имя знаменитой топ-модели, ныне успешно подвизающейся на ниве общественной деятельности.

— Опять беременна, — уверенно откликается слепой, хотя известно, что топ-модель недавно родила третьего ребенка и рожать в ближайшее время не собиралась.

Но слепому не столь важна истина — скорее, возможность о чем-то поговорить. Он вслушивается в звук собственной речи; при этом его остекленевшие глаза, по слову Бруно Шульца в «Коричных лавках», «точно маленькие зеркальца, отражали все яркие объекты…»

С одной стороны, действительно незаурядная личность, большой поэтический талант, интеллектуал.

С другой — крайне неряшливая поэзия, много белиберды, заказухи, работы на публику.

С третьей — возникает еще один вопрос (да не обидятся почитатели творчества Андрея Андреевича): этот человек вел настоящую жизнь мажора; родившийся с серебряной ложечкой во рту, он в шестидесятых-семидесятых годах объездил весь мир, знался с самыми выдающимися людьми нашего времени — от Хайдегеггера до Гинзберга.

Кто-то из нас в то время мог себе позволить ездить по миру?

К чему это я всё?

А вот к чему.

Лидия Гинзбург, прекрасный питерский писатель и историк литературы, как-то написала (цитирую по памяти), что, к сожалению, в истории русской литературы чаще всего критики прибегали к двум способам обсуждения — к облизыванию или к оплевыванию.

Я не хочу облизывать Вознесенского. Впрочем, и оплевывать тоже не хочу.

Причем, их агрессия может быть направлена на кого угодно, но только не на самих себя.

Это своего рода «замещение», нападение, как защита, не дай Бог, чтобы не заметили отсутствие таланта или внутреннюю ущербность.

«Кто не с нами, тот против нас», «Если враг не сдается, его уничтожают»… ну и т. д. — это все из одного арсенала.

Так бездарная актриса, которая за всю свою жизнь в лучшем случае сыграла шум толпы за сценой или кролика в детском спектакле рядится в тогу страстного обличителя, борца за права секс-меньшинств или противника сыроедения.

Так бездарный инженер становится агрессивным политиком.

Так графоман мнит себя талантом, размахивая перед лицом перепуганного читателя всеми ста томами своих партийных книжек, изданных за свой счет.

Агрессия начинается тогда, когда существует два мнения: мое собственное и остальное — неправое, неправильное.

Там, где начинается агрессия, разум в бессилии отступает.

Фотоснимок, исполненный в популярном жанре «селфи», возможно, и проскользнул бы, прошелестел мимо моего внимания, если бы не одно обстоятельство: когда-то я наблюдал это лицо «вживую», и оно было теплым и приветливым, исполненным света.

На снимке же я увидел нечто прямо противоположное — оцепеневшую маску (восковой слепок), с серьезным видом уставившуюся в объектив собственного мобильного телефона.

Что-то жесткое, неестественное было в этом застывшем взоре, какое-то обреченное безразличие.

Чувственные губы (в реальности) свились в узкую нить, а сам облик облекало — вдобавок — размытое, зернистое поле, словно размывая знакомые черты и, наоборот, выделяя ту сущность, о которой прежде никто и не знал, не ведал.

Я подумал о том, что месте бы этого лица действительно бы побежал к пруду; но отнюдь не топиться, нет, а только для того, чтобы всмотреться в неподвижную гладь воды, увидеть там изменившееся лицо и ужаснуться.

Потому что с таким лицом ничего хорошего впереди нет, только пустота и холод, и жизнь без любви.

Обладая острым умом, цепкостью, проницательностью, мужской хваткой, этот незаурядный человек, как ни странно, практически не уделял внимания своей внешности. Расплывшиеся формы, отсутствие косметики, строгие, «партикулярные» одежды, казалось бы, намеренно подчеркивали асексуальность их обладательницы.

Однако мы подружились.

Иногда общение такое.

Говоришь с человеком и чувствуешь с ужасом: все, чтобы ты ни сказал, используется против тебя.

Значит, сам виноват?

Значит, говоришь столь неубедительно, что не можешь доказать очевидного?

Значит ли это, что это ничего не значит?

Боже!

Я не хочу, чтобы против меня.

Я вообще не хочу против.

Я и за не хочу.

Я хочу, чтобы была радость, а не за и против.

Но как это объяснить?

Начинаешь объяснять, и снова голос звучит суровый:

«Все, что вы скажете, может быть использовано против вас»…

И сердце почему-то болит.

Никогда не ощущали себя, подобно Хаиму?

Я думаю: в самом деле, зачем ему понадобился этот поход «в народ»?

Какие мотивы им двигали?

Ради чего пустился он, дитя столиц, в «сельское плавание» — без руля и без ветрил?

Что он, мятежный, хотел доказать и — главное — кому?

Хочу быть правильно понятым: я не осуждаю, а размышляю. И меня в данном случае интересуют не реакция сельского жителя или поведение прокурора (чуть было не написал — прокуратора) из Осташкова — меня интересует сам Илья Фарбер.

А что если это… обычная игра (учитывая к тому же, что Фарбер — выпускник актерского факультета ГИТИСа)?

Не торопитесь швырять в меня камнями; я не сказал, что игра — это плохо.

Призналась мне не так давно, что порой у нее опускаются руки — такую муру ей приходится править.

Другой мой знакомый — редактор с многолетним стажем — уверял меня, что ведущие издательства сориентированы сегодня на то, чтобы выпускать, по его словам, «усредненную литературу»…

— Это значит всего понемножку, — пояснил он, — словно винегрет готовишь: немножко иронии, немножко стеба, немножко эротики, немножко страсти — и блюдо готово. Более того, редактора получают негласное указание — «опростить» текст, если он кажется слишком сложным. «Снизьте планку!» — говорят редакторам. И те снижают…

По-моему, давно пора выпустить справочное пособие для редакторов с названием «Снизьте планку!».

Или не существует?

А если существует, то, как себя вести, если для тебя она не существует?

Я серьезно, не иронизируя.

Жалюзи были закрыты, кондиционер равнодушно шумел, разбрасывая прохладу. Компьютер мерцал в этой полутьме, рядом, на столе, стояла чашке кофе. Я открыл Фейсбук, и в ленте увидел фотографию с подписью, которая (подпись) меня зацепила:

А может, это свобода одиночества?

Так писал мой любимый поэт Юрий Левитанский.

Каждый выбирает и собственное одиночество…

Но тут же меня пронзила мысль, что одиночество — это далеко не всегда свобода, а скорее, бегство от свободы, приговор самому себе: ты — одинокий волк, ты, чей загривок потрепан и истерзан, никому не нужен в этом таком же истрепанном мире.

Однажды судьба столкнула Странника со странной Женщиной, которая по ночам слышала пение птиц, доносившееся из потустороннего мира. Они сошлись — Странник и Женщина, — но странен был их роман, лишенный пространства и перспективы. И однажды, ранним утром, Женщина покинула Странника.

Тщетно искал ее странник, и в поисках пропажи обратился к Повелительнице рун.

Старые, истертые временем руны легли на белый платок. Темен был их смысл, и Повелительница покачала головой.

— Твои руны чисты, Странник, — сказала она тихо. — Ты чист перед ней.

— Что это значит? — спросил Странник.

— То, что от тебя ровным счетом ничего не зависит, — пояснила Повелительница рун, — ты просто не вписался в ее новый проект, ты — за рамками этого проекта, уж не обессудь. Но…

— Что «но»? — горькая улыбка тронула уголки его рта.

— Она совершила кармическую ошибку. — Повелительница еще раз провела рукой по рунам и сложила их в небольшой атласный мешочек, — а это не прощается. Цель, которую она поставила перед собой, ложная цель. Когда она это почувствует, будет поздно. И страшно. Она даже не предполагает, откуда придет трагедия. Всё, Странник, иди.

— Что будет со мной, Повелительница? — поинтересовался Странник на прощание.

— Ты — талантлив. Странник, у тебя свой путь вверх. Ни в коем случае не поворачивай в ту сторону, откуда тебя вновь может позвать Женщина, слушающая пение птиц из потустороннего мира.

Странник попрощался и ушел.

«Не верь рунам. Странник…» — звучал в мозгу голос Женщины. Он не поверил рунам.

Может быть.

Но: лишь в пятницу, в шестой день недели, мне почему-то хочется спрессовать время и пространство в единый монолитный куб и, усевшись на него, предаться спокойному размышлению и задумчивому созерцанию, понимая, что время не утечет в пространство, а простертое пространство ограничится временными рамками.

В пятницу, в шестой день, мне не хочется торопить события, понукать обстоятельства; в пятницу, запятнанную путаницей непутевых, ей предшествующих суматошных суток, сутолокой забубенных буден, безумно тянет ко сну. Но не к обычному, изо дня в день снующему сну, а сну, который охватывает все твое существо, оставляя бодрствующим сознание; со знанием того, что сон — это вечность длиною во всю пятницу.

Бог, как известно, создал человека на шестой день. В пятый день Он пожелал, чтобы в смутном теле воды зашевелились живые существа, и чтобы птицы взвились над землею перед лицом небосвода. И было так: и сотворил Бог огромных рыб, и всевозможные виды живых существ, кишевших в смутной воде, и забили крылами птицы, разделенные по видам, и благословил их Бог, сказав: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, а птица пусть размножается на земле». И был вечер, и было утро — день пятый.

Распятый спятившей, пятящейся, пыхтящей рутиной, я не хочу в шестой день, в пятницу — человека. Я хочу видеть птиц, летящих перед лицом неба, хочу лицезреть стремительных розовых рыб, рывками вспарывающих гладь ладного моря, как остроносые глиссеры.

Море, птицы, рыбы, небо — вот составляющие моего шестого дня, вот мозаика счастья, сложив которую я получаю запечатленный образ Бога.