В девяносто седьмом году, окончив вуз и получив диплом психолога, я пришла служить в милицию. Причина проста: в то время безработных психологов, не имеющих опыта, в Питере было гораздо больше, чем вакансий. Мои вчерашние сокурсницы торговали канцтоварами и книгами, устраивались нянями к чужим детям, размахивали какими-то листовками на выходе из метро, а две девушки из соседнего потока даже ушли в монастырь.

Поэтому, как только мама заявила, что нашла мне «и работу, и мужа» — подразумевая молодого опера, который помогал мне устроиться на работу, — я, почти не пререкаясь, согласилась пройти собеседование. Второй пункт, касающийся замужества, решила проигнорировать. Выходить замуж «по сватовству», вдобавок по маминой указке, — это перебор даже для выпускницы «женского» вуза. Да и не собиралась я замуж! Но позвонить «жениху» всё-таки пришлось: вся информация, все козыри были у него. В Северо-Западном управлении милиции на транспорте, как сообщил мне этот опер, создавалась психологическая служба при отделе кадров и для неё искали руководителя.

Я прошла кучу проверок и военно-врачебную комиссию, и началась моя стажировка в отделе кадров.

До меня в кадрах работало всего четыре женщины. Только одна из них, Рита Чиж (сейчас она — известный экстрасенс), оказалась моих лет. Остальные дамы были в возрасте: от пятидесяти до семидесяти. Все сотрудники (кроме Риты) встретили меня тепло. Мужчины отдела по трое-четверо сходились в мой кабинет знакомиться.

Гришка Стороженко тоже пришёл. В отличие от других одет он был «по гражданке»: зелёный пиджак, бежевые брюки и жёлтые мокасины. Его тёмно-русые волосы отливали рыжиной, больше всего «цвет бестии» ударял в аккуратно подстриженную бородку. Карие, немного навыкате глаза, еле заметные веснушки на переносице, нос с горбинкой. Странное впечатление он производил. Аристократичный, слегка помятый. Выражение лица — нарочито простодушное и в то же время с хитрецой. И не знаешь, чего от него ждать.

— Григорий Николаевич Стороженко, — представился он. И, протягивая руку, добавил: — Для друзей — Гриша.

— Виктория Сергеевна Громова, — проговорила я, отвечая на рукопожатие. — Можно просто Вика.

Я всегда обращаю внимание на мужские руки. Тришкина рука была крепкой и ухоженной. Не рабочая, но и не артистическая кисть, аккуратно подстриженные ногти, рыжие конопушки на тыльной стороне ладони.

Я была в кабинете одна. Гришка достал «из широких штанин» поллитровку «Ладоги» и ломоть копчёной колбасы.

— Давай пить, — велел он.

Помню свой шок: такое знакомство — да ещё в милиции! Ничего себе…

— Спасибо, не хочу, — вежливо отказалась я. А внутренне трусливо сжалась, соображая: что может за этим последовать?

Гришка тем временем извлёк откуда-то две стопки и невозмутимо разлил водку.

— Я ведь не наезжаю на тебя за то, что ты не проставилась, придя в коллектив, — сказал он. — Так что пей и не выделывайся.

Пришлось выпить.

— Итак, познакомимся как следует, — начал Гришка и вдруг широко улыбнулся. — Я тут в кадрах незаменимый работник. Скоро сама в этом убедишься… Что ещё? Жена у меня есть. Нинка, бизнесвумен. Но девчонок люблю опекать!

Я не выдержала и тоже улыбнулась. Как-то он располагал к себе.

— А дети у вас есть? — поинтересовалась я.

— А как же! — Гришка прямо расцвел. — У меня пацан… Забавный такой! Ну, давай за детей — настоящих и будущих!

Мы чокнулись и выпили. Я поморщилась.

— Кстати, а тот опер, который просил за тебя, — он кто? — спросил Гришка. — Парень твой?

Лёшка! Я, наверное, покраснела. Лёшка выполнил обещание, данное моей маме, с которой был едва знаком. Позвонил, кому надо, и нашёл мне место. Да, за такого можно и замуж!

— Я его переадресовал к нашему шефу, — продолжал Гришка. — И вот ты сидишь! Наш новый психолог…

— Ага. Старший психолог.

— Молодец, — отозвался Гришка. — Но всё-таки главный психолог тут — я.

— А где вы учились?

— Меня жизнь учила. Тебе сколько лет?

— Двадцать два. А вам?

— А сколько бы ты мне дала? — кокетливо спросил Гришка.

— Пятьдесят, — отвечала я не моргнув глазом.

— Ну-у, я так не играю, — расстроился Гришка. — Мне тридцать семь…

Тоже много! Однако я извинилась за свою ошибку.

— Принято, — Гришка опять наполнил стопки. — Короче, Вик, слушай сюда…

Так Гришка с ходу определил стиль нашего общения: приятельский, пацанский. Для него я с первой минуты стала не Викой, а Виком. Мне понравилось, как он произнёс моё обновлённое имя: панибратски, задиристо, летуче — Вик.

Гришка положил на стол листок бумаги и достал из кармана пиджака ручку.

— Смотри, — он пододвинул листок ко мне, — вот структура Северо-Западного УВД на транспорте. Сокращённо — СЗУВДТ. Мы не относимся к питерскому ГУВД. В нашей сфере обслуживания — вокзалы, аэропорты, морские и речные порты… Весь северо-запад страны! Помимо Санкт-Петербурга, огромная территория — от Великих Лук до Мурманска. А также вся железка… то есть Октябрьская железная дорога. И на каждом вокзале, в каждом аэропорту, на каждой крупной железнодорожной станции есть линейные отделы…

Полтора часа Гришка объяснял мне, где размещаются эти линейные отделы (или ЛОВД), каковы их задачи, кто ими руководит. Для Гришки все начальники, подполковники и полковники, были Колями, Жеками и Димонами. И имели характеристики: «трепло», «чистоплюй», «настоящий мужик».

Я узнала, например, что начальника отдела в аэропорту Пулково называют Герой, потому что он действительно Герой Советского Союза. И что наш Сам Самыч, генерал, — человек-легенда: милиционеров запоминает по именам, даёт им премии, квартиры. Я узнала, к кому могу обращаться, если проблемы возникнут, а от кого лучше держаться в стороне.

Надо отдать Гришке должное: его «путеводителем» я пользовалась много лет.

— Ну что? Всё уяснила? — спросил Гришка.

— Кажется, всё. Если забуду, ты напомнишь.

Я как-то органично перешла на «ты», хотя у меня были с этим проблемы. На «ты» со взрослым! Моё инфантильное существо противилось. Впрочем, Гришка — это другое дело.

— Ладно, тогда подъём. — Гришка встал и галантно протянул мне руку.

Я поднялась. Наши лица оказались вровень. «Сейчас приставать начнёт», — подумала я.

Не угадала.

— Пошли покурим. С людьми пообщаемся. Тебе надо идти в народ, а не сидеть в своём кабинете. Ну, думаю, впишешься, девочка ты способная.

На лестнице висел густой дым. Я достала сигареты Voque. Гришка поднёс зажигалку.

— Ты хорошо разбираешься в людях. — Я уже пыталась говорить с ним на равных!

Тут бы Гришке поставить на место пигалицу. Впрочем, как я убедилась позже, понты были ему чужды.

— Я просто давно служу. К тому же многих знаю по Чечне.

— Гриша, а тебе приходилось убивать людей? — осмелилась спросить я.

И почти испугалась собственной дерзости. Однако Гришкино лицо оставалось безмятежным.

— А то! — самодовольно произнёс он. — Бывает, отстреляешься, облако развеется — видишь, трупы лежат. Твоих рук дело или соседа — не разберёшь там, на войне.

Да, Гришка произвёл на меня сильное впечатление! Он был поинтереснее моих студенческих друзей. Наверное, если бы не Лёшка, я бы…

Что за чушь, одёрнула я себя.

Освоившись на новом месте, я решила провести тестирование в коллективе. Изучить личностные качества, написать заключения с прогнозами. В общем, запустить «пробный шар», показать себя. Добрейший Сергей Петрович поддержал меня и дал сотрудникам указание отнестись к исследованию серьёзно.

Я приготовила батарею длинных многошкальных тестов. Но хотелось как-то разрядить обстановку — и я придумала, как этого добиться.

Есть такой тест Розенцвейга, с картинками. На них изображены сценки из жизни, показывающие её различные стороны — на работе, на отдыхе, дома. В каждой сценке два активных персонажа. Один из них произносит реплику. Испытуемый — второй персонаж. К нему пририсован пузырь без текста, и его задача — ответить первому. Оценивается адекватность, коммуникабельность, агрессивность… да много что.

Большинство ситуаций были профессиональные, но редко встречались такие, которые подошли бы моим подопечным. Например: «Я знаю, что ты собрался на рыбалку, но подежурь-ка за меня, приятель!». Что ответить? Большинство ментов, как я догадывалась, пошлют абонента подальше.

Недолго думая, я изготовила карточки с собственными рисунками. Все ситуации на картинках — из жизни ментов.

Например, милиционер в дежурной части получает по телефону ориентировку об убийстве, а к нему подходит старушка и говорит: «Сынок, у меня сумочку отняли…» (Реплика — ответ старушке.) Или — стоят в строю милиционеры, один из них грязный и оборванный, с подбитым глазом. Перед строем офицер, который говорит оборвышу: «Я знаю, Морковкин, что вы обезвредили опасного преступника, но это не даёт вам права являться на развод в таком виде!» (Ответ Морковкина начальнику.) И всё в таком духе.

Мои картинки вызвали восторг у милиционеров. Особенно им приглянулся Морковкин. Пришлось выпускать целую серию «комиксов», посвящённых этому герою.

Наконец дошла очередь до Гришки. Он тоже пришёл тестироваться.

Гришка лениво просмотрел карточки и поинтересовался: кто такое выдумал? Пришлось рассказать ему про Розенцвейга.

— А эти ситуации — моя выдумка, — похвасталась я.

— А у Розеншвайга — хуже?

Я улыбнулась. И Гришкина неосведомлённость в отношении психологических методик, и то, как он смешно переврал фамилию создателя теста, вызывали умиление.

— Нет, не хуже. Там показаны ситуации не из нашей жизни, — снисходительно объяснила я.

— Но ведь, предлагая милиционеру разрешить служебный конфликт, ты прямо-таки заставляешь его отвечать неискренне! Я, например, в форме никогда не отвечу искренне. А в другой ситуации — могу взять да ляпнуть. Поняла теперь?

Я помолчала, сбитая с толку. Потом промямлила:

— Tы хочешь сказать, что…

— Я хочу сказать, что тебе лучше использовать картинки Розен… как его… Розенкранца. Наверное, они подходят людям любой профессии. Да и зачем мудрить, что-то придумывать, рисовать, если уже есть проверенная методика. Ведь так?

— Так, — пробормотала я.

Гришка меня попросту заткнул за пояс! И сказать больше нечего.

— Ладно, девочка, — Гришка встал из-за стола, надел свою неизменную кепку, — впиши за меня мои реплики, а то мне некогда. До завтра!

И он вышел, аккуратно прикрыв дверь. Я осталась сидеть, разглядывая картинки…

Конечно, я делилась с Алексеем всем, что происходило на службе. Он сочувствовал моим неприятностям и радовался маленьким успехам. Правда, дружба невесты с каким-то Гришкой, казалось, слегка его напрягала.

— Давай я вас познакомлю, — предлагала я. — Гришка, знаешь, какой классный. Он тебе о Чечне расскажет.

Лёшка угрюмо отмалчивался.

Однажды он зашёл за мной в управление. Посидел в моём кабинете, поздоровался за руку с вошедшим начальником. Сурово покосился на заглянувшего и тут же слинявшего Гришку.

— Ну, как тебе мой жених? — нетерпеливо расспрашивала я Гришку на следующий день.

— Он мне не понравился, — спокойно ответствовал Гришка.

— Почему это? — возмутилась я.

— Потому что в каждой паре один любит, а другой — позволяет себя любить. Я думал, что ты, как умная девочка, позволяешь себя любить. Но ошибался.

— У нас с Лёшкой всё на равных! — запальчиво воскликнула я.

Гришка невозмутимо пожал плечами:

— Так не бывает. Поверь человеку, который прожил жизнь. Твой парень — красавчик. На таких, как он, девки виснут. Ты же, Вик, извини, — милая простушка. Ваш брак быстро рухнет, и тогда не говори, что я тебя не предупреждал.

Я рассердилась на Гришку за эти слова и потом ещё два дня дулась.

Впоследствии оказалось, что Гришка был неправ. Время всё расставило по своим местам. И Алексей теперь — не такой уж красавчик, и я — давно не «милая» и не «простушка». Что же касается нашего брака, то он существует до сих пор.

Родители сняли нам с Лёшкой комнату на Пушкинской улице, близ Невского проспекта. Помимо нас, в квартире жила простая, как валенок, зато честная и добрая бабуся.

И началась наша самостоятельная жизнь! Без «долдонов», как выражался Алексей, подразумевая и тех и других родителей. Первое время мы только и делали, что устраивали «оргии» (так называла моя мама наши вечеринки). Глуховатая соседка терпимо относилась к гостям, которые являлись почти каждый вечер.

Однажды я решила пригласить домой Гришку.

Гришка пришёл не один, а с подругой Лидой. Она мне нравилась: интеллигентная женщина лет тридцати, с чувством юмора, полноватая, но миловидная. Симпатизируя Лиде, я мечтала, чтобы Гришка ушёл к ней от жены.

Мы появились на Пушкинской улице одновременно. Я и Лида возвращались с работы, а Гришка — «с объекта» (дежурная отговорка любого мента, оправдывавшая его отсутствие на службе: дескать, «на объекте» был).

Алексей, вероятно, тоже был «с объекта». Он сидел за столом и пил коньяк из гранёного стакана.

— Милый, здравствуй! — преувеличенно радостно воскликнула я, влетая в комнату и целуя мужа в щёку. — А у нас гости. Познакомься: Гриша, Лида…

Лёшка вяло отреагировал на мой поцелуй с приветствием. Лицо его было хмуро. Гришка вырос на пороге комнаты и сразу как-то испуганно обратился к Алексею:

— Лёха, привет! Пошли покурим на лестнице.

Алексей неторопливо повернул голову и окинул Гришку тяжёлым взглядом. Потом спокойно произнёс:

— Ну, пошли.

И вышел вместе со стаканом. Гришка — за ним.

— Надеюсь, не подерутся, — с улыбкой проговорила Лида.

— Ведь вроде не из-за чего, — пробормотала я, радуясь про себя, что Гришка пришёл не один.

— Пошли на кухню, приготовим поесть чего-нибудь, — предложила Лида, как старшая женщина.

Мы готовили ужин, когда в квартиру проник шум драки. Вскоре вошли Лёшка с Гришкой. Первое, что бросилось в глаза: несоответствие между их оживлёнными довольными лицами — и явными следами мордобоя на них.

— Вы чего, ребята? — воскликнула я.

Лёшка не ответил. Он улыбался, прижимая к груди руку, обмотанную окровавленным носовым платком.

— Всё нормально, я Лёху учил удары стаканом отбивать. Приём такой есть, спецназовский, — спокойно отвечал Гришка. Он заметно побледнел и выглядел немного растерянным, но тоже улыбался. Поддерживая Алексея под руку, Гришка препроводил его в ванную. Нас с Лидой они не пустили, потребовав «сообразить чего-нибудь порубать». Мы бросились накрывать на стол.

Ужин получился коротким и вялым. Все жевали молча. Если я заговаривала о чём-то, меня никто не поддерживал. Выпив сто грамм, Гришка вдруг помрачнел и засобирался домой, поторапливая Лиду, которая с удовольствием наворачивала жареную картошку.

— Хватит жрать, родная, поехали.

Алексей не пытался удерживать гостей:

— Что, пора? Ну, счастливо, заходите как-нибудь.

После ухода гостей я заставила мужа показать рану. Устрашающий разрез на ладони, в полсантиметра глубиной, под повязкой продолжал кровоточить.

— Вы идиоты, — не утерпела я. — Нельзя было обойтись без этих штучек? Дешёвые понты, игры для мальчиков-переростков…

Алексей хмуро покосился на меня. И неожиданно улыбнулся:

— А знаешь, правда неплохой он мужик. Тебя уважает. Всё повторял: «Вика меня убьёт…»

На следующий день, после бессонной ночи (у Алексея воспалился рубец и поднялась температура), я пришла на работу. Оказавшись в управлении, сразу ворвалась в кабинет Гришки. Тот сладко спал, сидя в рабочем кресле, примостив голову на папки с личными делами, которыми были завалены и стол, и диван, и подоконник.

Надо сказать, что Гришке в кадрах отводилась особая миссия: он оформлял сотрудникам надбавки за «секретность», и ему даже выделили особый сейф с кодовым замком. В сейфе он должен был хранить неотработанные личные дела. А отработанные — сдавать в архив. Кроме того, в Гришкины руки стекались заключения военно-врачебной комиссии на сотрудников и новобранцев, и именно он готовил приказы на увольнение тех, кого отбраковали по здоровью. Но всё это так, к слову.

Проснувшись, Гришка уставился на меня, словно соображая: кто это? На отлёжанной щеке проступил провокационный «трудоголический» рубец.

— Гришка, тебя убить мало! Ты покалечил моего мужа! — закричала я без «здрасте».

Гришка потянулся, зевнул. Затем отъехал от стола вместе с креслом и красноречиво выставил вперёд ногу.

Я увидела на бежевых брюках вручную сделанный шов. Гришка закатал брючину, под которой обозначился свежий шрам, розовый по краям, с запёкшимися сгустками крови по центру. Эту жуткую гусеницу — о, ужас! — украшали усики хирургических швов, напоминавших лапки.

Я ахнула.

— Подумаешь, — сказал Гришка и закурил. — Фигня.

— Это Лёшка тебя так?

— Да брось. Поговорили по-мужски. Каждодневный эпизод. Слушай, Вик, у тебя бутерброды какие-нибудь есть? Вчера так и не пожрали толком.

— Сейчас сообразим, — я метнулась к выходу.

— Да, чуть не забыл, — Гришка удержал меня за руку. — Нормальный у тебя Лёха. Мужик что надо. Мы с Лидкой заедем к вам как-нибудь на днях.

Этот шрам, украсивший Гришкину ногу, остался пожизненным напоминанием о том вечере. Однажды, когда мы купались в озере, я услышала, как Гришка впаривал доверчивой барышне: «В Чечне, ядрёна-матрёна, пуля зацепила…» Что же касается «пораненных» брюк, то они занимали почётное место в Гришкином гардеробе до конца его жизни.

В нашей кадровой службе особым удовольствием считалось уничтожение ненужных документов под Новый год. Поскольку нам случалось работать и тридцать первого декабря, и даже отчёты в Москву отправлять в этот день.

Мы с Гришкой сидели в его кабинете и разбирали старые бумаги. В основном это были рапорты, накопившиеся за год. Кое-что я оставляла себе на память, прочую макулатуру Гришка скармливал допотопному агрегату — «Машке, которая жрёт бумажки». Эта машина, похожая на сейф, объёмная и обшарпанная, стояла в углу его кабинета и, поедая документы, противно скрежетала. После Машкиной «трапезы» полагалось вытряхивать выдвижной поддон, заполненный бумажными «макаронами».

— Ну и куча, — сказал Гришка и даже головой покачал. — Я, ёперный театр, и не помню таких залежей. А говорят, якобы уменьшаем бумагооборот…

— Что там ещё? Снова рапорт? Дай сюда. — Я протянула руку и отняла у Гришки листок, исписанный от руки мелким почерком. — Да, видимо, в отделе у них полтора компьютера, и те у начальника…

— А может, они просто не умеют работать на компьютере, — предположил Гришка и фыркнул. Он гордился тем, что освоил компьютерную грамоту, тогда как его кореш Валерка Фролов по-прежнему стучал на машинке, словно дятел.

Я разгладила ладонью листок и вслух прочла:

Гришка кивнул.

— Его действительно нашли на платформе в Калище. Без документов и пьяного. Даже «мяу» сказать не мог… Судом чести судили, — добавил Гришка важно.

— Это не уничтожай, себе возьму, — сказала я. — Когда-нибудь книжку буду писать.

— Тогда на вот тебе ещё один:

Мы с Гришкой, конечно же, посмеялись над «образчиком служебного рвения», а потом он достал свою неизменную поллитровку и плеснул нам «по пять капель».

— Вот ещё, смотри, — Гришка вытащил многостраничный рапорт, — от твоего протеже — психолога из ЛОВД на станции Великие Луки!

Витька Фёдоров, великолукский психолог, был действительно моим любимцем. В ту пору он ещё только стажировался на железке, но уже показал такое рвение, что его периодически командировали к нам. В период важных стратегических мероприятий, происходящих в Питере, он вместе с ротой псковских патрульных месяцами жил в конференц-зале, питаясь бомж-пакетами. А рапорты писал — зачитаешься!

— Ни фига не понял, — признался Гришка. — Какой-то этот парень… заумный. Долго, наверное, на психолога-то учился!

— Вообще-то он диплома психолога пока не имеет, — объяснила я. — Но толковый, читает книжки. Собираемся его послать учиться в Москву.

— Иди ты! В академию для высшего начсостава? — ахнул Гришка.

— Да нет, на курсы для психологов двухнедельные. Слушай дальше.

— Последняя фраза — это то, что называется «тавтология», — объяснила я Гришке.

— Ну, тебе виднее: ты же у нас писатель, — фыркнул Гришка.

— Им бы не психолога надо, — заметил Гришка. — Их бы пороть, обормотов! Ну, читай, читай.

— Да, — отсмеявшись, сказала я. — Это нельзя уничтожать, это для истории. Готовая проза в жанре абсурда! Франц Кафка отдыхает.

Подозреваю, что Гришка Франца Кафку не читал. Однако он от души расхохотался, будто оценил удачную шутку.

Ранняя весна. В управлении объявляется учебная пожарная тревога. Мы в форме и с противогазами выстраиваемся на улице напротив универсама. Стоим, мёрзнем, переминаемся с ноги на ногу. Вокруг собираются люди; наверное, они думают, что снимается кино.

А Гришки нет.

— Одиннадцатый час, — озабоченно говорит Сергей Петрович, пощипывая бороду и нервно дёргая глазом. — К-кто п-пойдёт звонить этому раздолбаю?

Когда Петрович волнуется, он заикается. А уж если Петрович ругается страшными словами, то это вообще караул.

Услужливый Стасик из Барнаула бежит звонить прогульщику, скрывается в здании управления, которое по сценарию «охвачено пламенем и заполнено клубами дыма». Через десять минут Стасик возвращается, разводя руками: у Гришки никто не снимает трубку.

— Если через п-пятнадцать минут не п-появится, будем п-подавать во всероссийский розыск, — сурово говорит начальник и, сняв фуражку, в сердцах хлопает ею по колену.

Никто не желает Гришке неприятностей. Но что ещё с ним делать? Вот уж действительно раздолбай.

У Гришки — животное чутьё: он появляется буквально через пару минут. К управлению подлетает «девятка», из салона выкатывается Гришка и, подбежав, встаёт в строй позади меня.

Выражение лица шефа, его косой взгляд на Гришку весьма красноречивы.

— Тебя в розыск подавать хотели, — шиплю я, обернувшись к другу. — Tы с ума сошёл?

Гришкины наивные глаза приобретают возмущённое выражение.

— Сами вы с ума сошли. Я же его предупреждал, ядрёна матрёна!

— О чём?

— Ну, что я встречаюсь по делу Шевченко, — неопределённо отвечает Гришка и тут же делает мне гримасу, означающую: на нас смотрят, отвернись!

Кто такой Шевченко и что там за «дело», я не имею ни малейшего понятия. На Гришкиной шее красуется недвусмысленный синяк, а за лацкан кителя зацепился длинный светлый волос.

После тревоги, дождавшись, когда рассерженный начальник всыплет Гришке по первое число, я, конечно, поддразню его. Гришка нисколько не обидится. Но с тех пор, когда мы с Гришкой хотим посплетничать о ком-то, намекнуть на разные фривольности, мы говорим: «Они встречались по делу Шевченко!»

Апрель до середины был холодный, зато к двадцатым числам наступила жара. Асфальт плавился, подошвы прилипали к нему, от перепада температур звенело в голове. Сотрудники старшего возраста, дослуживающие свой срок, спешно отбыли в отпуск и переселились на дачи.

Вечером двадцать первого апреля мы с Лёшкой навестили моих родителей. Рассказывали о чём-то, смеялись, в том числе и над шутками Гришки. Маме по нашим рассказам Гришка нравился. Кажется, с тех пор я не видела маму такой весёлой.

Папа тоже слушал и сдержанно улыбался. Он сидел на диване рядом со мной, но, как обычно, мы разговаривали мало. И хотелось повернуться к нему, сказать что-нибудь хорошее, тёплое… Но я не знала таких слов.

Я всегда завидовала подругам, которые панибратски обращались со своими отцами: называли смешными домашними прозвищами, тормошили, похлопывали по пузу или лысине. У нас дома ничего подобного не водилось. Мне бы и в голову не пришло лезть к отцу с какими-то пустяками, отвлекать от дел, и до старшего студенческого возраста я боялась его ослушаться. Потом, правда, случалось. Папа выступал против ночных дискотек и походов, требовал, чтобы я ночевала дома и приходила в девять вечера. Я же отстаивала своё право на самостоятельность с таким ожесточением, словно именно на этом походе, именно на этой вечеринке все радости, отпущенные жизнью, закончатся. Папа обижался, неделями не разговаривал со мной. Каждый вечер, появляясь дома, я видела закрытую дверь его комнаты, и невозможно было постучать, переступить порог, попросить прощения…

Я, конечно, не предполагала, что запомню этот вечер с родителями навсегда.

На следующий день Сергей Петрович послал меня в изолятор временного содержания, или ИВС, а потом я должна была ехать в учебный центр, или УЦ.

ИВС находился на Московском вокзале. Там я встретила Гришку, и мы зашли хлебнуть холодного пивка. Через некоторое время я спохватилась, что меня ждут в УЦ. Гришка, как настоящий друг, отправился проводить. Заместитель начальника УЦ был Гришкиным корешем (наверняка таким же, как он, раздолбаем).

Приехав в УЦ, мы предстали перед секретаршей, строгой дамой в очках.

— Тут психолог из управления, — без прелюдии начал Гришка, решив, что чем наглее, тем «правее» будем. — Доложите шефу.

Дама повернулась ко мне.

— Вы Вика? — тихо и как-то испуганно спросила она, приподняв очки.

— Да, — прошептала я.

— Вы знаете, где ваш отец?

Июль 1998-го был отмечен важным историческим событием: в Санкт-Петербург вернулись «царские кости». Помню споры в прессе и на службе по поводу подлинности найденных в Екатеринбурге костных фрагментов и своё равнодушие к этим обсуждениям. События собственной жизни, обрушившиеся на мои плечи за год — начало службы, замужество, гибель отца, отношения с Гришкой, — вытесняли всё внешнее, суетное, клубившееся вокруг.

Это сейчас мне интересно: были ли царские похороны грандиозным историческим событием или ошибкой, а то и фальсификацией? А если да, то чьи останки торжественно проплывали в гробах мимо нас с Гришкой, застывших на лётном поле аэропорта Пулково в парадной милицейской форме?

— Меня показали по телевизору, — хвастался Гришка. — Я в кадре мелькнул.

Мне оставалось только завидовать, поскольку сама я не попала в прицел видеокамеры. Зато Галя, как и Гришка, «мелькнувшая в кадре», на работе чуть ли не раздавала автографы.

Они теперь постоянно появлялись вместе. На людях Гришка всячески подчёркивал их близость. Он невзначай поправлял Галкины волосы, мимолётно поглаживал голое плечо со сползшей бретелькой сарафана. Сидя с ней за столом, касался её коленки. И я, наблюдая это, почему-то испытывала раздражение.

Позвонила Даша, подруга по институту. Примечательно, что Дашу знал и Алексей, поскольку она училась в одном классе с его двоюродной сестрой. Лёшка как-то пошутил: если бы он на выпускном балу у сестры познакомился с хорошенькой отличницей, она в свой срок познакомила бы его со мной. То есть наша с ним встреча — это судьба, каким боком ни поверни.

— Давай увидимся, — предложила Даша. — Я тоже собираюсь замуж и скоро уеду.

Как выяснилось из короткого разговора, Даша с женихом готовились к выезду на ПМЖ в Германию по еврейской линии.

— Слушай, приезжай к нам, — предложила я. — Прямо сейчас. Лёшка обрадуется. Погода хорошая, съездим на озёра.

Даша приехала. Моя мама по недавно возникшей традиции отбыла на дачу с родителями мужа. Мы собирали купальные принадлежности и еду для пикника, когда явился Гришка.

— Ого, кто такая? Почему не знаю? — шепелявя и жуя, поинтересовался он, бесцеремонно разглядывая красивую девушку.

У светло-русой, сероглазой Даши носик был маленький и задорный, и когда она улыбалась, он вздёргивался. Приподнималась верхняя губка, показывая два зубика с детской прорехой между ними. В Дашином исполнении это выглядело очаровательно. Хотя и глаза у неё были небольшие, и волосы — обычные, негустые, какие бывают у двух девчонок из трёх. Однако — факт есть факт — мускулистые юноши, приличного вида мужчины и даже учёные старые пни оборачивались на Дашу чаще, чем на меня.

Дашин тип красоты перманентно моден на западном рынке российских невест. Правда, выбрала Даша еврея с улицы Марата. Однако увозил он её в Дюссельдорф.

— Меня зовут Григорий, — представился Гришка и протянул Даше руку. — Для близких — Гришатка. Мне двадцать восемь лет.

Мы с Алексеем прыснули, но тут же усохли. И дебильное «Гришатка», и по-женски бессовестное убавление возраста вызывали плохие предчувствия. Мы переглянулись, но промолчали.

— Даша, — с достоинством произнесла она, игнорируя протянутую руку. — А тебе что, действительно двадцать восемь лет?

— А что, так плохо выгляжу? — ответил Гришка вопросом на вопрос.

— Это он на войне обветрился, — пояснил Алексей. И мы наконец рассмеялись.

— Вы куда? — поинтересовался Гришка.

— На озёра купаться.

— Ну, и я — с вами, — пригласил сам себя Гришка.

Никто не возразил.

В тот день мы перекупались. Потом перепили. Меня вдобавок укачало во время катания на лодке и потому мутило. Алексей старался контролировать ситуацию, но тоже прилично перебрал. А Гришка…

Гришка просто цвёл, рассказывая Даше о своих приключениях на войне. Такого вранья я даже от Гришки не ожидала! Даша выглядела оживлённой, разгорячённой и, к нашему удивлению, весьма довольной его ухаживаниями.

Потом Алексей и Гришка бежали через окультуренный парк, пугая пенсионеров и мамаш с колясками, а мы с Дашей тряслись у них на плечах, как наездницы взбесившихся верблюдов.

Пошёл ливень, и все вымокли. Но было весело. Мы добежали до остановки и ввалились в трамвай. Гришка тут же плюхнулся на «детское» место. Мы с Лёшкой и оглянуться не успели, как Даша оказалась у него на коленях. Наверное, окружающие принимали их за влюблённую парочку…

Нам с Алексеем не хватило мест, и мы отошли в уголок, слушая обрывки весёлой Гришкиной болтовни и Дашкин мелодичный смех. А потом они затихли…

— Идём ко мне, — приказным тоном сказал Гришка, когда мы все вышли из трамвая. И было понятно, кому персонально адресовано приглашение.

Однако Даша, удивив нас, отказалась:

— Спасибо, Гриша, в другой раз. Мне на «Пионерскую», через весь город пилить.

— Я провожу, — помрачнев, сказал Гришка. И опустил косматую рыжую голову на Дашино плечо со сползшей сарафанной лямкой.

По его разбойничьему взгляду я догадалась: Гришка не сдался, он всё-таки рассчитывает на «чашку чая» в Дашином обществе.

— Проводи, — легко согласилась Даша. — Папа с мамой будут тебе признательны.

Гришку слегка покорёжило. Он помрачнел и на несколько секунд затих. А потом повернулся к Алексею:

— Лёха! У тебя ведь родители живут на «Пионерской»?

— Да, ну и что? — пожал плечами Алексей.

— Ты ведь говорил, что они на даче сейчас? А ключи у тебя есть? Может, там посидим, а? — тихо и просительно, но настойчиво забормотал Гришка, придвигаясь к Алексею.

— Ну, не знаю. — Алексей был явно не готов к такому повороту событий.

Меня кольнуло нехорошее предчувствие — и улетело быстро, как тучка. Не хотелось возвращаться домой, в пустую квартиру, где Лёшка тут же включит какой-нибудь футбол. Для меня вечер ещё не закончился. Да и Даша явно была не против того, чтобы «продолжить на „Пионерской“». Её и Лёхины родители жили рядом.

— Лёш, — присоединилась и я, — правда, поехали? Там и переночуем.

У твоих предков диван удобнее, чем наша развалюха, хотелось добавить мне. Смена обстановки нам необходима, иначе рутина засосёт с головой…

Алексей подумал — и согласился. Ключи «от стариков» были у него при себе.

Меня мутило с самого утра. Немного отпустило к обеду. Курить не хотелось, более того, подташнивало от табачного дыма. Кончилось всё тем, что я раздражённо выгнала из кабинета Гришку, вальяжно развалившегося напротив меня в кресле с драной обшивкой.

Кабинет теперь у меня был отдельный — с тех пор как Стасика из Барнаула забрали на повышение в другое ведомство. Сначала ко мне хотели подселить какого-нибудь подполковника или майора (кабинет ведь большой и светлый!), но всё тот же Гришка подсуропил. Он нашёл и дал почитать Сергею Петровичу какую-то директиву, в которой было прописано, что психологам в милиции полагаются отдельные кабинеты. Сергей Петрович, который прежде не слышал об этом, директиву внимательно изучил и на совещании перед генералом выступил: психолог должен трудиться отдельно! Поэтому своим комфортом я была обязана Гришке.

Если бы он ещё не отирался тут, не обкуривал и меня, и весь этот замечательный кабинет в придачу!

Изгнанный Гришка ушёл, но вскоре вернулся с большим красивым яблоком и баночкой томатного сока.

— А ты беременна, подруга, — с порога ошарашил меня он.

— С чего ты взял? — Кажется, у меня отвисла челюсть. — Да нет, не может быть…

— Уверена?

— Ну… рано делать выводы.

— Вот посмотришь, — почти злорадно расхохотался Гришка. — Ну, пока!

Я проводила его взглядом и укусила яблоко. Кисло-сладкое, холодящее десну, оно показалось невероятно приятным на вкус.

А вдруг… Нет, не может быть!

Через несколько дней я почти уверила себя в том, что Гришка заблуждается. Какая беременность? Откуда? Да и тошнило меня не от вида или запаха какой-либо еды. Меня тошнило и от Гришки, и от Алексея, собственного мужа, и от работы, неожиданно показавшейся скучной, вымученной. Если бы хоть что-то было в ней осмысленного, творческого! Так нет: сидишь, обрабатываешь какие-то бланки, подсчитывая циферки — так называемые сырые баллы, в которые переводятся ответы сотрудников. И всё вручную: на моём допотопном компьютере не было нужных программ.

Тут, как нарочно, поступило задание от генерала: изучить социально-психологический климат в самом претенциозном подразделении. Это была оперативно-разыскная часть, или ОРЧ.

Сотрудники ОРЧ — все как на подбор: суперпрофессионалы, «белые воротнички». К «обозу», как они называли все «побочные» службы (включая психологов), они относились с иронией. И то — в лучшем случае.

Ну как изучать у них климат? Кстати, в милиции климат этот почему-то назывался «морально-психологическим». Такою же, то есть «морально-психологической», официально была и вся моя деятельность…

Нет, я не хотела никому читать морали. Я хотела одного: чтобы ко мне относились всерьёз! Взяв свои бланки и отрепетировав вступительную речь, которая должна предварить процедуру обследования, я потопала в ОРЧ. «Элитное» подразделение находилось там же, где и тир, — десять остановок на трамвае.

Начальник ОРЧ, хмурый, упитанный (а ещё считается, что все толстяки — весельчаки!), не пустил меня дальше порога. Не дослушав мои объяснения, он сухо кивнул, отобрал бланки и через два дня прислал их заполненными.

Битый час я рассматривала бланки, крутила их в руках, и мне хотелось плакать. Да, было с чего! Что мне делать с этой халтурой? Какое заключение я напишу? Вот наглый тип… Хоть бы ручку поменял! Все подписи и закорючки на бланках были сделаны одним и тем же цветом чернил, с одинаковым «неправильным» наклоном букв и циферок влево.

Я сидела за столом, заваленным этой макулатурой, когда ввалился Гришка.

— Вик, сигаретку дай, — выпалил он без «здрасте».

— Нету, ты же знаешь, что я бросила… Гришка, ты только взгляни… — От огорчения я даже забыла, что совсем недавно дулась на него и собиралась дуться вечно.

Гришка взял бланки, повертел их в руках и, пожав плечами, кинул обратно на стол.

— А ты что думала? — вдруг напустился он на меня. — Я тебе говорил, что так и будет!

— Ты о чём? — не поняла я.

— Да всё о том же! Ты же психолог! Поставить себя надо было раз и навсегда, ясно?

— Ну, заладил, — пробормотала я, уже досадуя на себя за то, что поделилась с Гришкой своей неприятностью.

— А ты что делала? Добренькую корчила? Ты год здесь проработала, тебя все знают, и если наплевательски относятся к исследованию — значит дело в тебе!

— Но в ОРЧ меня не знают, — закричала я, размазывая слёзы по лицу. — Они меня даже не пустили…

— Вот и плохо, что не знают! Сама виновата! — гаркнул Гришка, хлопнув по столу ладонью. А потом, словно сделав над собой усилие, выдохнул и продолжил уже спокойнее: — Но ещё хуже, если знают и у них относительно тебя установка: щас приедет эта дура, впарим ей лажу и заморачиваться не будем.

— Ну почему ко мне такое отношение? — воскликнула я и зарыдала.

— Да потому, что надо было жёсткость проявлять, а не ходить и улыбаться, как дебильная овца! — заорал Гришка.

И часто задышал, опершись на мой рабочий стол. В его груди что-то хрипело и постанывало, словно пружины старого матраса. Видимо, от свирепости…

Я ещё пару раз всхлипнула по инерции, хотя слёзы уже высохли. Я начинала злиться. Не на Гришку даже, а — вообще.

— Я уволюсь!

— Ой, — сморщился Гришка. — Давай не будем играть в детсад, а, Вик?

И он закашлялся, прикрыв рот рукой.

Чувствовалось, что Гришка больше не сердится.

— Ладно, девчонка, не реви. — Он вытащил из кармана мятый, не первой свежести носовой платок и протянул мне. — В конце концов, ты — не ребёнок, а я тебе…

Тут Гришка осёкся. Мне показалось, что он собирался сказать: «Я тебе не папа». Хорошо, что вовремя заткнулся.

— Ты — мой духовный наставник, — съязвила я. Но Гришка словно не заметил подколки.

— Вот-вот! И я тебе всегда говорил: нельзя быть добренькой с этими бессовестными людьми. Нельзя! Милиционер по интеллекту, и тем паче — благородству, чуть-чуть отличается от разнорабочего. И не всегда в лучшую сторону. Возьми хотя бы меня, — Гришка явно рисовался передо мной.

Вот уж кто действительно «моральный» психолог у нас!

— Вспомни, — продолжал Гришка, — как ты проводила проверку в ИВС. Поставила отлично и написала, что замечаний нет! Разве так можно? А твоя проверка дежурной части… даже вспоминать не хочу! Короче, Вик, твоя репутация серьёзно подмочена, и как это исправить — не знаю. Думать тебе… Ладно, — вдруг заторопился он, — пойду сигаретку стрельну — умираю, курить охота.

И Гришка вышел, хамовато хлопнув дверью. Или то был сквозняк? Мне в последнее время не хватало воздуха, и я постоянно держала форточку открытой.

Когда первая, самая щиплющая обида (на Гришку? на себя? на весь мир!) схлынула, я задумалась. А ведь наставник прав! Все считают меня милой, отзывчивой… мямлей!

Ну какой из меня «старший психолог»? Какую такую сенсационную работу я провела за год? В нашем управлении, если верить Гришкиной статистике, отсиживается много непрофессиональных, а то и коррумпированных начальников мелкого и среднего звена. Разве хоть одного из них выгнали с моей подачи?

Я опять просмотрела бланки, заглянула в графу «Оценка стиля руководства». Толстый начальник ОРЧ оценил свою работу на «5»…

Нет уж, фигушки! Я села за стол и принялась писать, но не заключение, а докладную записку на имя генерала. Я стучала по «клаве» старенького компьютера, вкладывая в каждое «тук» своё возмущение.

Компьютер, на зависть кадровикам, у меня теперь тоже был отдельный, хоть и отнюдь не «пентум» (как называл Гришка высоко ценимый в те времена Pentium). Программы Word не имелось, поэтому я работала в системах, именуемых «Лексикон» (белым по синему) и «Слово и Дело» (омерзительно-жёлтым по чёрному). Счастливы те молодые и дерзкие, кто не помнит громоздких и глючных программ!

Вскоре докладная записка была готова. Суть моего обращения к генералу, несмотря на обрамляющие витиеватые конструкции (ибо не только моё возмущение, но и сарказм здесь порезвился), заключалась в следующей фразе:

Я была лейтенантом, а начальник ОРЧ — полковником. По слухам, он брал взятки от наркодельцов, параллельно приторговывая оружием. Но это так, к слову…

Подписав докладную записку, я отнесла её Сергею Петровичу.

Сергей Петрович, усталый и словно потускневший в последнее время, вопреки привычке дотошно читать справки подчинённых «подмахнул» бумагу не глядя — и она отправилась к генералу на утверждение. А я отправилась к себе — играть в «Героев магии и меча» (старая, одномерная компьютерная игрушка) и ждать последствий своей выходки.

Реакция генерала последовала быстро. Сам Самыч, человек действия, любимец личного состава, органически чуждый формализма и лицемерия, утвердил мой документ и расписал его всем службам. С резолюцией:

После того как полковник Хохряков слетел с должности, я, как говорится, «проснулась звездой».

Меня теперь возили по всем отделам, как «особого проверяющего», и даже самые борзые начальники передо мной заискивали. Кроме того, мне объявили благодарность и дали денежную премию.

Одно за другим я писала заключения на имя генерала. Это были мои первые сочинения, пусть не вполне художественные, но, во всяком случае, выделяющиеся в ворохе формальных и косноязычных милицейских докладных записок и рапортов.

— Как вы выросли за год, Викочка… Виктория Сергеевна, — тепло сказал Сергей Петрович на своём последнем банкете. Он грустно улыбался и вопреки обычной устойчивости к спиртному выглядел захмелевшим.

Мы провожали его на пенсию. Наш добрейший начальник, который, казалось, всё больше терял интерес к службе, словно истратил отпущенные на неё физические и душевные ресурсы, наконец-то написал рапорт об увольнении и ушёл на гражданку, в охранное предприятие. Его место занял энергичный, деловитый, относительно молодой карьерист. Впрочем, у этого нового руководителя обо мне с первого дня было сформировано благоприятное мнение. Ещё бы — такая слава! Меня теперь настолько ценили, что даже задали вопрос: чего в первую очередь не хватает «морально-психологической» службе? Я честно ответила: кадров.

В одних подразделениях уже работали психологи, в других — ещё нет. За последний год мне удалось трудоустроить кое-кого из безработных однокурсников. Теперь же генерал потребовал: психологам быть везде!

Меня назначили ответственной за отбор психологов. Каждый день приходили кандидаты, и я «проводила кастинг», выбирая «лучших из лучших». Впервые у меня образовалась своя команда! Вместе нам чёрт не страшен, думала я. Не говоря уже о всяких Хохряковых…

Однако случилось так, что после блистательного рывка моя карьера, набиравшая высоту, как самолет над лётным полем, вдруг «ткнулась носом в землю». Вскоре выяснилось, что в ближайшем будущем меня ожидают декретный отпуск и бутылочно-пелёночная канитель.

Я была беременна! Гришка, как всегда, оказался прав.

Мы пили чай на моей кухне. Гришка, правда, ещё отхлебнул пару глотков из принесённого с собой пузырька, но больше для приличия. Он знал: меня мутило даже от запаха. Я теперь брюзжала, как взаправдашняя жена, когда Алексей приходил с работы поддатый. Или когда в радиусе нескольких метров от меня появлялся кто-то прокуренный. Моя мама и курящие гости, такие как Гришка, выходили курить на лестницу.

— Гришка, скажи, чем девчонка с ребёнком отличается от бездетной?

Гришка внимательно посмотрел на меня и честно задумался.

Сказать по правде, я ожидала услышать от Гришки какие-нибудь интимные подробности. Однако он произнёс:

— Девчонка с ребенком более эгоистична.

— Как это? — удивилась я.

— Ну, — пояснил Гришка, — когда девчонка бездетная, то она готова ради любимого на всё. Отдаст ему свои деньги, пропишет у себя, будет пирожки печь… А если у неё есть ребёнок, то она уже, вишь, прикидывает: может ли мужчина и её, и сопливого Иван Иваныча прокормить, одеть, защитить. Если не может он этого, то — коленом такого под зад.

Я кивнула: ясно! Для Гришки женщина с ребёнком была каким-то двухголовым сверхтребовательным существом…

А что чувствовала я?

Я никогда не держала на руках младенца. У меня не было ни младших братьев и сестер, ни даже подружек с детьми. Правда, одна девочка из моего дома родила в пятнадцать лет и вышла замуж по справке. Поскольку мы дружили в детстве, вместе играли в казаков-разбойников, я иногда подходила к ней, увидев на бульваре с коляской. Расспрашивала о жизни, сюсюкала с малышом… Однако положение той девочки, несмотря на то что отец ребёнка не бросил их обоих, представлялось мне незавидным, ну а будущее… Никакого интересного будущего для этой Светы я попросту не видела!

Как и для себя теперь…

— Гришка, мне страшно! Очень страшно, что ребёнок задавит во мне личность, — призналась я в том, в чём не могла признаться даже близким подругам…

А впрочем, есть ли у меня подруги? А если есть, то где они? Почему не сидят со мной на кухне, не утешают, не поддерживают?

Гришка выслушал и опять посмотрел — не в глаза мне, а будто в душу — своим особенным взглядом. Так понимающе и грустно, как он, смотреть не умел никто. Это были глаза не друга, а собаки: преданные, всепрощающие. Глаза спаниеля или эрдельтерьера. Или рыжего, как Гришка, шотландского сеттера.

Правда, я-то знала, как эти карие глаза с жёлтыми точечками в считанные минуты умели становиться нахальными или пустыми. Но не сейчас.

Гришка кивнул, понимающе и грустно.

— Я знаю, девочка. Это действительно очень страшно, — тихо произнёс он.

Я подлезла под его руку, и Гришка, осторожно обняв меня, похлопал по плечу.

В кухне было тихо, только поздняя муха жужжала, запутавшись в тюлевой занавеске. Мы сидели обнявшись.

А потом пришла мама. Она обрадовалась Гришке, и мы ещё попили чаю.

В Петербурге обживалась, по-хозяйски расхаживала, шурша подолом, хмурая и неприветливая осень девяносто восьмого года. Сухое, страшное слово «дефолт», похожее на щелчок пистолетного затвора, повторялось в очередях, в транспорте, в курилке.

Мою маму беспокоило то же, что и всех: когда выплатят задолженности по зарплате, как низко падёт рубль и до какого предела поднимутся цены?

— Они не угомонятся, пока всех нас не сделают нищими, — пожав плечами, заметил Гришка. — А что им? Проблемы индейцев шерифа не трахают!

Мы все смотрели в будущее с тревогой. А я теперь — и вовсе панически.

Пока мама крутилась на кухне, я, как заправский психолог, выливала на Гришку свои внутренние проблемы, а он, хоть и позёвывая, честно меня выслушивал.

Я рассказывала о том, что, сколько я себя помню, во мне всегда жили страхи. В детстве это были: старик с мешком, в котором сидят непослушные девочки, красная гитара из пионерских страшилок, электрики, которые отключат свет, если я не стану есть кашу… Электриками меня пугала старенькая няня. Я была такая тощая, хоть и живчик, а ела плохо — вот ей и приходилось включать фантазию на полную катушку. Потом я выросла, и страхи мои повзрослели. Сейчас это страх бедности (например, я боюсь, что льготы отменят или пайковые отберут). И страх старения. Молодость проходит ведь?

Проходит… И страх темноты! У меня ночью всегда горит свет на кухне, в туалете или в ванной. И я ругаюсь с домочадцами, жалующимися, что электричество дорого стоит, и оставляю свет…

— Ой! Пойду Нинке позвоню, — вдруг взглянув на часы, спохватился Гришка.

Он вышел в прихожую, и вскоре я услышала его непривычно мягкий, почти заискивающий голос:

— Слышь, Нинка, я тут к Валерке Фролову заскочил, буду позже. Не сердись, а…

Когда Гришка вернулся на кухню, выражение его лица было по-детски безмятежным. Как будто и не врал жене только что!

А потом пришёл Алексей. Он был хмур, с Гришкой поздоровался сухо, и тот как-то быстро ретировался. И осадок остался, как будто муж своим приходом вспугнул что-то хорошее…

На следующий день я узнала, сколь плохи Гришкины дела.

Напоминаю для тупых, что я ещё и работала! В обеденный перерыв мы с сотрудниками пошли в столовую правительства Ленобласти. Там были вкусные и дешёвые комплексные обеды, и МВД заключило с ними договор на нашу кормёжку.

По дороге мы потеряли Гришку. Заметив, что он отстал, я обернулась и увидела жуткую сцену: Гришка ругался с женой. Растрёпанная, взвинченная, размазывающая слёзы по лицу, его жена сейчас совсем не походила на ту Нинку, гладкую и надменную, которую я видела с Гришкой на балах в ДК милиции.

Нинка работала в коммерческой фирме, зарабатывала в десять раз больше Гришки. У неё были наряды, которые мне не снились. Шуба из каракуля, например. Модная в те годы сумочка-сейф. Платья из Пассажа… Но (вот потому-то я совершенно не завидовала ей!) Нинка была жирная.

Чем сумела женщина, похожая на сытую розовую хрюшку, завлечь импозантного Гришку? И что, кроме пятилетнего сына, связывало их теперь? У меня (и не только у меня) этот брак вызывал большое недоумение.

И вот сейчас я увидела, что с ними стало! Нинка плакала, обвиняя мужа в чём-то. Гришка же выглядел не виноватым, а, скорее, возмущённым. И не оправдывающимся, а нападающим…

Я поняла, что Гришка так и не попал домой вчера вечером. Куда (вернее, к кому) он поехал, догадаться было несложно. Галка, кстати, вообще не пришла на работу сегодня.

Мы уже пили компот, когда Гришка появился в столовой. Плюхнулся за столик напротив меня со своим подносом и, угрюмо сопя, принялся есть. Я его ни о чём не спрашивала.

А через два дня сенсационная новость облетела управление: Гришка бросил Галку!

Я не знала, радоваться или грустить по этому поводу. Вроде к Галке я уже привыкла. Девчонка как девчонка. Хороший следователь. И, во всяком случае, не «хрюшка»…

Неясно было, что произошло, хотя в общих чертах понятно. Нинка напугала Гришку так, что он ещё долго ходил на работу тихий и пришибленный. Что она ему посулила — разлуку с сыном? изгнание из маленькой, но уютной квартирки с видом на пруды? А впрочем, какая разница. Гришка дрогнул, Гришка сдался. И — сдулся.

У Гришки, которому — море по колено, вдруг обнаружилось уязвимое место. И этим местом, как ни странно, оказалась семья.

Март выдался серый и хмурый.

Я маялась в пустой палате детской больницы. В палате было двадцать коек, и она предназначалась для молодых мам. Сейчас все разъехались. Только я осталась на ночь.

Перед сном ходила проведать маленького Лёшку в кувезе. Брала его на руки, переодевала, давала грудь. И, убедившись, что младенец уснул (а спал он много: гипоксия давала о себе знать), возвращалась в палату и валялась на своей кровати. Но спать не хотелось, поэтому я снова шла в бокс и сидела над колыбелькой сына. До утра.

Все мамаши, которые уезжали на ночь (кто к своим семейным обязанностям, к старшим детям, а кто — и на ночную дискотеку!), считали, что я — странная. Но как раз это меня не беспокоило.

Оправдались мои страхи: ребёнок практически задавил меня! И теперь непонятно, чего хочу я, а чего хочет он. В тот блаженный период, когда он ещё только должен был появиться на свет, со мной все носились, будто я хрустальная. Сейчас же меня звали: «Мама Лёши Громова». Вик больше не существовало, с нею было покончено.

«Где Лёшкина мать?» — раздавалось в палате. И звучало это как «кузькина мать».

— Мамочка Громова! О чём вы думаете? Малыш опять испачкался, а ему пора на физиотерапию!

— Да-а, таким только позволь рожать, — хмыкала стервозная медсестра.

Ну что на это скажешь? Я постоянно ходила с красными глазами.

Однажды днём прогуливалась вдоль бетонного забора. Маленький Лёшка спал. Я чувствовала себя пленницей. Хотелось поскорее выписаться, забрать малыша домой, к приготовленной уютной кроватке и детскому приданому… но именно в этот день нам продлили курс лечения. В голове, как всегда, крутились стихотворные строчки. На этот раз сочинялся стишок про то, что я решила не писать больше стишков, потому что время, отведённое мне для собственной жизни, закончилось:

Почему «сыновья», почему во множественном числе — сама не знаю. Просто на рифму легло. А оказалось пророчеством!

Тут у моих ног упал пакет. Он лопнул, и по асфальту рассыпались яблоки, бананы, мандарины. А над забором выросла чья-то голова и снова исчезла. Пока я соображала, что это за странный грабитель, почему он лезет в детскую больницу (и зачем через забор!) и чем ему, собственно, тут поживиться — появились рука и нога. Человек забросил своё тело на забор, сел на него верхом — и оказался Гришкой!

— Гришка, — крикнула я, — калитка же рядом!

Гришка обернулся и осветился радостью.

— Привет, — сказал он, спрыгивая рядом со мной.

Мы крепко обнялись.

— Какими судьбами?

— Да, понимаешь, девчонка одна здесь каникулы себе устроила. Не подскажешь, где её найти?

— В психиатрическом отделении, — пошутила я (и опять пророчески)…

Мы ползали по земле, собирая фрукты. Потом Гришка торжественно вручил мне грязный пакет, завязав порванное днище узлом.

— Благодарю вас, — произнесла я.

Мы ушли в самый дальний больничный закуток, туда, где пахло кухней и громоздились хозяйственные тележки. Гришка закурил, я вытерла рукавом яблоко и принялась грызть.

— А тебе старшего лейтенанта дали, — сообщил новость Гришка. — Жаль, что не отметить…

— Отметим! После выписки.

— Вик, тебе Лёшка мои приветы передавал?

— А как же.

— А ты молодчина, — Гришка вдруг посерьёзнел. — Лёшка говорит, за шесть часов с родами управилась?

— За пять, — похвасталась я.

— Везёт же! Нинку двое суток черти в белых халатах мучили, — вздохнул Гришка. И вдруг засуетился: — Ну, держись тут. Забирай мальца домой. И готовьтесь к моему юбилею! Через пять месяцев всех вас соберу. Сорок лет — это веха…

— Конечно, мы с Лёшкой придём, — заверила я. — Тебе пора?

— Да, а то отряд заметит потерю бойца. Этот Палыч злее нашего Петровича будет. Пока что мне только в морге прогулы ставят… а на работе — ни-ни.

После Тришкиного ухода стало совсем тоскливо.

Однажды Гришка всё-таки пришёл нас навестить.

Младший сын спал, старшего забрали на выходные родители. Когда я посмотрела в глазок и увидела там Гришку, моё сердце отозвалось забытым чувством: то была смесь радости, предвкушения праздника и беспричинного смеха…

Оказалось, что Гришка пришёл не один. Из-за его широкой спины, стесняясь и жеманничая, выступила завитая, как овечка, Галка. Вот это был сюрприз! Значит, Гришка с Галкой не смогли друг без друга. Помучившись год, они сошлись снова — теперь, по-видимому, навсегда.

Гришка рассказал, что он развёлся с Нинкой и привёл Галку к себе. Нинке ничего не оставалось, как уйти и оставить квартиру им. Я понимала, что Нинка ещё вернётся, как Карлсон. В квартире ведь есть её доля! Однако влюблённых, по-видимому, не огорчали подобные мелочи.

Алексей встретил гостей без энтузиазма, хотя поначалу сдержанно.

— Как живёте? — спросила я у Гришки и Галки.

— «Как же я вместе с нею живу? Да как сволочь, глаза б не глядели», — процитировал Гришка, переврав Геннадия Григорьева. И засмеялся своим фирменным булькающим смехом.

Алексей ещё больше помрачнел.

– Α-a… мы уже притёрлись, — проговорила Галка. И, вздохнув, махнула рукой.

Ну и слава богу!

Я накрыла на стол. У нас с Алексеем в серванте стояла бутылочка вина. Однако Гришка с Галкой, как выяснилось, принесли с собой литр водки. Я хотела воспротестовать… и тут заметила, что Алексей, в общем-то, не возражает против «тяжелой артиллерии». Подумав, поставила на стол четыре стопки.

Вообще-то у меня были нехорошие предчувствия насчёт этого вечера. Еще в самом его начале проглядывала концовка, зловещая, как развязка триллера. Однако я решила не поддаваться дурным предчувствиям.

Мы с Гришкой и Галкой обсуждали общих знакомых. Я, как могла, пыталась выглядеть оживлённой. А Алексей… Явно лишний в нашей компании, он мрачно нависал над нами, неодобрительно слушая смех и с отвращением покоряясь уделу пассивного курильщика, да изредка косился на искалеченный косяк двери, словно прикидывая, не угрожает ли ему очередное увечье. Разумеется, Алексею было неинтересно, ведь говорили мы с Гришкой и Галкой о людях, которых он даже не знал. И я начала «переводить стрелки» на друзей семьи. Рассказала про Димку, Лёшкиного старого приятеля, и его жену Ленку.

— …Представляете, когда Димка в третий раз был в Грозном, он под Новый год пошёл к чеченцам играть в карты! Да нет, какой там отморозок, дурачок скорее…

— Ничего себе — дурачок, — живо откликнулся Гришка. — Представляю, как из-за этого «дурачка» натянули руководство… И что было дальше?

— А дальше… Димку на обратном пути чуть не пристрелили! Свои! Задремавший на посту сержант проснулся от хруста ветки и пальнул. Тут же с десяток сотрудников вывалились из вагона, в одних подштанниках, и открыли стрельбу из всех видов оружия… Хорошо, что никто не попал. Позже Ленка, чтобы покрыть Димкин карточный долг, выслала ему тысячу долларов.

Галка хмыкнула. Гришка слушал очень заинтересованно. Смотреть на Алексея я избегала.

— …Так вот, Ленка на развод подала! Её можно понять: хоть мужик и десять лет в угрозыске, и три командировки в горячие точки… Но продать ёлку накануне Нового года! Он тогда так напился на вырученные деньги, что, забрав из яслей ребёнка, исчез в неизвестном направлении и пробыл там (никто не знает где) три дня. Ребёнка она нашла и забрала, всё нормально…

Тут Алексей встал и демонстративно включил видик. На экране появились кадры порнофильма с участием Рокко Сиффреди.

Пару минут все ошарашенно смотрели в телевизор. Потом Гришка — не то смущённо, не то возмущённо — проговорил:

— Слышь, Лёха! А нельзя ли эти… картинки убрать? Ну, чтобы их не было?

— А что такое? Я у себя дома, — заявил Алексей и прибавил звук.

Гришка подумал и пожал плечами: дескать, дело твоё…

Было очевидно, что Алексей всячески пытается выгнать гостей. Следующим этапом может оказаться битьё морд.

Однако Гришка, видимо, решил не вестись на провокации.

— А знаете, друзья, — начал он миролюбиво, — на днях…

Но тут Алексею позвонили на мобильник.

В начале нулевых звонки на мобильные номера с городских номеров предполагали оплату разговора владельцем трубки. На этот раз Алексею звонил с городского номера приятель Ян, недотёпа и зануда, предмет шуток в нашей семье.

Алексей секунд десять раздумывал, прежде чем ответил на звонок.

— Да, — отозвался он неприязненно.

Затем, после короткой паузы, последовала его злобно-саркастическая тирада:

— Ну, Лесбиян, я охреневаю! Это из-за такой фигни ты меня на бабки опускаешь? Ладно, ишак тебя понюхал… Сообщу.

— Ну что же, друзья, — произнёс Алексей, возвращаясь за стол, — давайте выпьем за вас!

Только простачок не уловил бы сарказма в его голосе. Однако гости выпили, как ни в чём не бывало.

— Ты хотел что-то рассказать, — напомнила я Гришке.

— Ах, да, — спохватился тот. — На днях в баре с мужиком повздорил. Я ему объясняю: «Тебе извиниться следует, чудак на букву „м“…»

— А что он сделал? — поинтересовалась я.

Из угла неприязненно сопел Алексей.

— Да это неважно… А вот то, что он начал орать: «Я — семёра!» — его и сгубило!

— А что такое «семёра»? — спросила я.

— Управление ГУВД по спецмероприятиям, — объяснила Галка. Видя, что мне это ни о чём не говорит, Алексей пренебрежительно фыркнул и налил себе водки.

— Ну, те, которые нас типа курируют… Но я на эти понты ложил, ты же понимаешь. Я ему в ответ спокойно так: «Ах, ты — семёра? А я — валет!» И давай его воспитывать…

— Ой, — вмешалась Галка, — нашёл, чем хвастаться! Хоть бы помолчал…

— Он на четвереньках выбегает на улицу, — продолжал Гришка, не обращая на Галку внимания. — Я не спеша иду за ним. Он врывается в отдел милиции. Я — следом.

Дежурный только головой крутит: туда-сюда. Он с пола показывает ксиву, вползает в «обезьянник», за решётку, и кричит: «Закройте меня!»

И Гришка расхохотался.

— Ну, рассказывай дальше, — взъерепенилась Галка. — Расскажи, как вы, дураки, полночи в этой клетке просидели!

Я покосилась на Алексея. Тот пустым взглядом смотрел на экран. Потом вдруг схватил пульт и выключил Рокко Сиффреди.

— А как вы встретили Новый год? — спросила Галка, героически решив всё-таки превратить это безобразие в «светский вечер».

— Как, как… Да никак!

Новый, 2003 год мы встретили без электричества, зато с семейным скандалом. Лёшка, хорошо отметивший праздник в коллективе (и по этой причине, как обычно, злой), полез в подвал чинить пробки и наткнулся на свору собак. Замёрзший, с порванной штаниной, зато протрезвевший, он вернулся домой. И мы, так и не дозвонившись до аварийной службы, в одиннадцатом часу бурно помирились и легли спать. Лазаревы звали «посидеть при свечах», но уже ничего не хотелось…

Поскольку я боюсь темноты, свет в нашем коридоре никогда не гаснет. Тем непривычнее было засыпать на Новый год в кромешной темноте, под стуки и стенания мужика, застрявшего в лифте на нашем этаже.

Зато в третьем часу ночи свет зажёгся везде! Заплакали разбуженные дети, зачертыхался Алексей. Наступил новый год.

— А у нас полдома вырубило, — подхватил Гришка, — но сосед-умелец присоединил провода к патрону лампочки на лестнице, и мы смотрели телевизор! В этом году ведь полгорода без лепестричества оставили, потому что телебашню, как новогоднюю ёлочку, огнями нарядили. Интересно, откуда Гришка знает, в чём причина отключения электроэнергии?

— А где мой тёзка? — вдруг вспомнил Гришка, оглянувшись на дверь детской. — Можно с ним поздороваться?

— Не надо, Гришка, — ответила я. — Спит и пусть спит.

Алексей угрюмо сопел. Я вдруг заметила, что кончик носа у него — набрякший и красный, в лучших традициях запойных пьяниц. Плохой признак!

— Эй, а где водка? — вопросил вдруг Гришка. И привстал, осматривая стол.

Оказывается, пока мы тут болтали, Алексей всё выпил.

— Хочешь водки — иди в магазин, — невнятно проговорил Алексей.

И Гришка с Галкой пошли. Я увязалась с ними, чтобы не оставаться с мужем.

…Мы обернулись быстро. Ещё на первом этаже, у лифта, я услышала странные звуки, идущие сверху. Звуки, не похожие ни на что (рёв? хрип?), непостижимым образом связывались в моём сознании с мужем. Я бросилась наверх пешком, Гришка с Галкой топали следом за мной. С каждым лестничным пролётом звук усиливался, и вот уже было понятно, что всё-таки это — человеческий голос.

На седьмом этаже двое перепуганных юных гопников и их общая девочка жались друг к другу, с ужасом глядя на огромную всклокоченную фигуру, изготовившуюся к прыжку. «Предъявите документы! — орал Алексей, разбавляя смысловой блок сообщения матом. — Ах так, ну всё, вам кобздец!» Рядом с вытаращенными глазами стояли наши соседи Лазаревы. Где-то за приоткрытой дверью женский голос причитал: «Ох, ну что же это делается?». — а сонный мужской голос бубнил: «Успокойся, мать, наверное, это кошки…»

Я успела подумать: где же Гришка со своими спецназовскими приёмами? Но Гришка, видимо, растерялся. Зато не растерялась Галка, и когда Алексей прыгнул вперёд, Галка тоже прыгнула. Гопников словно втянуло в квартиру, и Лёшкины кулаки лишь скользнули по железной обшивке. В тот же момент Галка схватила его за загривок и, согнув в три погибели, поволокла от злополучной двери вверх по лестнице. Мы с Гришкой плелись следом, и всюду на нашем пути защёлкивались дверные замки.

Дома Алексея запихали в ванную, а Гришка с Галкой, посидев минут двадцать, засобирались домой.

Вечер был испорчен. Я провожала гостей. На улице кочками лежал снег. Весной, когда он сойдёт, все увидят разбросанный по двору мусор, который не будет убран никем и никогда, и так продолжается с тех самых пор, как отменены ленинские субботники.

А впрочем, может быть, это и есть наша нормальная жизнь и для того, чтобы всё было нормально, просто не нужно приглашать гостей? Никогда. Никаких.

Жизнь после юности набирает скорость, события мелькают смазанными дорожными картинками. Я не знала такой скорости, я была не готова к ней. На меня набросились страхи. Закружили хищными птицами над заблудившимся путником. Не сказать — стервятниками над падалью. Я узнавала их при первом приближении. Удушливый, вязкий страх темноты. Головокружительный, звенящий страх высоты. И — король фобий — липкий, тошнотворный страх смерти.

В отрочестве я пыталась преодолевать свои страхи. Вместе с приятелями, стоявшими на учёте в детской комнате милиции, прицеплялась к товарным поездам, забиралась по пожарной лестнице на крыши и, обмирая, смотрела вниз, на неухоженные дворы восьмидесятых. Карабкалась на деревья, стараясь не замечать, как прогибаются и трещат подо мной ненадёжные, тонкие ветки.

Теперь каждую ночь снились и эти дворы — вид сверху, и ломкие ветки, предательски потрескивающие, и безупречно гладкий рельс, стремительно бегущий рядом с моим повисшим на подножке тельцем… А когда я поднималась на последний этаж гипермаркета, ноги дрожали и становились ватными, а руки судорожно вцеплялись в поручни.

Всё осложнилось тем, что в начале зимы ко мне попала старая, затрёпанная книга Рэя Брэдбери. Я любила старые книги, и эту принесла с помойки. Казалось, Рэй Брэдбери был мною зачитан в детстве… но только казалось. Это была книга не о путешествиях на Марс и не об антиутопических мирах будущего. Это была настоящая, сильная проза, наполненная мрачной энергетикой, мистикой (не случайно прабабку писателя сожгли, как салемскую ведьму) и философией смерти.

Особенно меня потряс рассказ «Коса», герой которого косит пшеницу в огромном поле необыкновенной косой, приводя в исполнение приговор обречённым на смерть людям. Наткнувшись на колоски своих жены и детей, он пытается схитрить и обходит их стороной. В тот же день сгорает их дом. Вернувшись с поля, он находит своих среди пепелища — не мертвы, не живы… Они просто ждут, когда он выполнит работу… и он идет её выполнять. Дымят печи концлагерей, бомбы падают на города, разбиваются самолёты. А он всё косит и косит.

Вот бы научиться так писать!

…Странные фантазии и видения одолевали в самых обыденных ситуациях и местах. Например, на эскалаторе. Куда едет встречный поток пассажиров? Зачем движущаяся лента тащит их под землю? На фарш! А они едут, спокойные, ни о чём не подозревая. А то вдруг мерещилось, что люди спускаются под землю в гробах, с безмятежными выражениями на землистых лицах.

Я чувствовала недоумение, почти презрение к этим людям; хотелось кричать: вы же знаете, что умрёте! Почему не вопите от страха, не катаетесь по земле? Почему все тратят жизнь на ерунду и никто не изобретает эликсир бессмертия?

Однажды, не удержавшись, я поделилась своими «озарениями» с соседкой Линкой Лазаревой. Пожав плечами, Линка сказала, что она относится к смерти «философски». Кажется, её удивила моя глупость. Однако то была не глупость, просто Линка была здорова, а я — нет.

За два месяца я дошла до истощения, не могла спать и есть. А когда склонялась над детскими кроватками, с ужасом вглядываясь в черты детей, я не узнавала своих мальчишек: на меня смотрели потухшие глаза двух маленьких старичков…

Когда я вспоминаю тот период, первое, что всплывает, — боль. Я чувствую её раздирающие коготки и слышу тяжёлую музыку, долбящую мозг через наушники: Rammstein, Rotting Christ, Linkin Park. Вот я бреду с баночкой алкогольного энергетика в руке. В ушах раздаются удары молотка и тревожный вой электрогитары. А перед глазами вместо снега пузырится чёрная масса…

Даже Алексей начал проявлять признаки сочувствия и тревоги, видя, что со мной творится. Он вообще стал спокойнее, поскольку его давно не трогали. Гости к нам больше не приходили. Друзей у меня не осталось.

И вдруг…

Вдруг всё закончилось так же внезапно, как и началось. Наступила весна, и она меня исцелила.

Просто однажды я проснулась счастливой. Начиналось новое утро. Из приоткрытого окна доносились жизнерадостные трели птиц. Иногда сквозь этот звукоряд прорывался странный звук — пронзительный голос, лишь отдалённо похожий на женский. Казалось, что поёт неземное существо, сирена. Достигнув звенящей высоты, исполнитель вдруг обрывал мелодию на неожиданной ноте. Я никогда не слышала ничего похожего. Не исключено, что неподалеку кто-то работал на нераспознанном мною бытовом инструменте, наподобие карликовой дрели. Но какое это имело значение? Очарование того пробуждения я помню годы спустя.

День обещал быть солнечным. Пора было будить Лёшку, чтоб отвести в ясли. Собираясь, я посмотрела на себя в зеркало. На меня взглянуло не замученное безвозрастное унылое существо — нет! Я увидела прекрасную двадцативосьмилетнюю женщину с осмысленным взглядом, с волевым подбородком. Я была хороша, как в юности! И всё вокруг было хорошо.

После полудня мы с Гришкой в коляске прогуливались по парку. Мужчины оборачивались, подолгу смотрели мне вслед. Светило по-весеннему нежное солнце. И не было такого дела, которое казалось не по силам! Я в очередной раз бросила курить, решила поступать в аспирантуру, пообещала себе каждый день писать по полстраницы прозы, заниматься аутотренингом, выходить на пробежку в шестом часу утра…

Начиналась новая, отдельно взятая маленькая жизнь. И она обещала быть светлой.

Мой выход на службу из отпуска по уходу за детьми совпал с самоубийством милиционера.

В управлении всё изменилось. Раньше мой кабинет был единственным отремонтированным, теперь же евроремонт сделали во всём здании. И закуток психолога выглядел обшарпанным на общем фоне. Однако эти перемены казались ерундой по сравнению с переменами в коллективе. Я никого не узнавала и озиралась в растерянности в поисках знакомых лиц.

Из-за транспортного коллапса, от которого отвыкла за годы сидения дома, в то утро я опоздала на работу. Когда поднялась на наш этаж, сотрудники отдела кадров уже выходили с планёрки. Кто-то, кого я так и не смогла вспомнить, указал на меня мордовороту в сером костюме — новому начальнику отдела, и что-то тихо проговорил.

— А, здрасте! Вот кого черти принесли, — недобродушно приветствовал меня рослый кабан (даже мамонт). — Как звать?

Мне вдруг захотелось писать. И домой.

— Вика, — промямлила я. И зачем-то гаркнула: — Служу России!

— Дурочка? — осведомился начальник у подчинённых. Все пожимали плечами. Никто меня не знал, кроме Егора Обвалова, которого я сама принимала в психологическую службу. Однако Егор Обвалов молчал.

— Ну, что стоишь! — рявкнул начальник. — ЧП у нас: жмурик в строю! Задачи ясны?

Задачи абсолютно были мне не ясны, но я кивнула. Не расписываться же в собственной глупости…

И вдруг я поняла, что мне нисколечко не страшно! Даже интересно: что дальше последует?

— Ты, — начальник обратился к строгой даме, в которой я с трудом узнала Риту Чиж, — передай ей личное дело покойного. Пусть работает. А ты, — он повернулся к Обвалову, — проверишь, что она напишет. Не мне же читать эту чушь.

Вот так установочка в отношении моей персоны! Называется, новый карьерный виток…

Я переступила порог забытого кабинета — грязного, прокуренного, с истерзанными обоями, заваленного хламом Егора Обвалова, долго исполнявшего мои обязанности и желавшего остаться в этой роли. Села за свой рабочий стол. Нужно было «отписываться»: объяснять вышестоящей инстанции, что милиционер нечаянно повесился в своём гараже на брезентовом ремне, играя с малолетним сыном.

Интересно, что это за игра такая?

Сам Егор Обвалов сидел напротив: подвинутый с моей должности, он был оставлен в кадрах в непонятном статусе, в моих помощниках. Хотя Обвалов почему-то считал, что он — мой начальник. Сощурив глаз, он курил, победно выпуская дым колечками, и подначивал:

— Давай пиши, спасай свою шкуру! Может, ещё не уволят…

Хотя, если уж на то пошло, уволить следовало самого Обвалова: суицид произошёл накануне, когда формально он занимал «расстрельную» должность руководителя психологической службы!

Дописав заключение, я распечатала его, молча сунула Обвалову и вышла.

Ноги понесли к кабинету Гришки. Честно говоря, я с утра предвкушала нашу встречу, беспокоясь, почему рыжего нет в курилке, почему не слышно его весёлого матерка и шаркающей походки. Однако кособокий дед, сидевший за Гришкиным столом, не обрадовал меня известием:

— Хворает ваш хахаль, барышня. Месяц уж не видать. Может, и комиссуют…

И тут я осознала, что год прошёл с того дня, как Гришка с Галкой были у нас в гостях, и полгода — с последнего известия о нём (кто-то из знакомых где-то встретил пьяного Гришку).

Боже мой, Гришка… Позвонить Галке, расспросить, навестить? Но это трудно: мне до сих пор стыдно перед Галкой за тот вечер…

И всё вдруг показалось чужим и враждебным в этом отремонтированном здании. И начальник кадров поменялся, и генерал другой. И Гришки нет, и я для них — «дурочка»… Неприятные люди — совсем не такие, которые работали здесь прежде.

Кажется, я понимаю, почему тот бедняга повесился!

Нет, конечно, мне приходилось заниматься не только самоубийствами. На железке (так у нас называлась Октябрьская железная дорога) психологам работы хватало.

Однажды четыре милиционера, находясь на дежурстве, в электричке изнасиловали бомжиху. Одному из четверых оставалось полгода до пенсии. Второй был стажёром. Третий и четвертый служили лет по пятнадцать, нареканий не имели. Разумеется, все они отправились под суд. А перед этим были уволены задним числом: якобы на момент ЧП все четверо уже месяц как не работали, а в электричку сели, одетые в форму, с целью подебоширить.

Уволили и нашего дежурного по вокзалу, который принял заявление у потерпевшей. «Идиот! — орал на него начальник отдела. — Тебе надо было её посадить на обратную электричку, патруль приставить, из вагона не выпускать — пусть бы всю ночь каталась. К утру бы вырубилась или просто забыла. Ишь, гуманист выискался!»

В управе велись бурные обсуждения. Странно, однако, все сочувствовали не бомжихе, то есть потерпевшей, а насильникам! Дескать, что они, свои органы на помойке нашли? И вообще — разве нет у них баб в отделе? Вот лопухи…

Я писала характеристики на «героев». Все они были в моей картотеке, значились в «группе риска».

В другой раз трое патрульных на дежурстве поменяли табельное оружие на героин. Я, когда читала их психологические характеристики, даже присвистнула. Как «гениально» их включили в одну смену! Начальник либо был большой шутник, либо не умел читать. Первый — возбудимый психопат, неформальный лидер. Второй — конформист, патологически зависимый от эмоционального лидера (то есть от возбудимого психопата). Третий — инфантилен, ему всё пофиг. Результат «подбора кадров» превзошёл ожидания…

Ещё был случай: меня вызвали в аэропорт, сообщив, что рассветным рейсом будет лететь террористка-смертница. Она хочет взорвать самолёт. К такому выводу пришли эксперты, потому что девица требовала продать ей двойную страховку. Дескать, если что-то случится с ней, старушка мама получит побольше денег. А что с ней может случиться при перелёте из Санкт-Петербурга в Магадан? Ясно и ежу: самолёт хочет взорвать!

Всю ночь мы дежурили в ЛОВД в аэропорту Пулково, а к моменту регистрации пассажиров подозрительного рейса зал ожидания заполнился сотрудниками милиции.

В Пулково вообще всегда происходила самая весёленькая работа. К примеру, руководство ставило задачу: провести физиогномический контроль граждан с целью выявления шахидов и ваххабитов! Тогда в Пулково сгоняли всех сотрудников. Нередко можно было увидеть зрелище: по залу ожидания слоняется бородатый мужик — рожа мрачная, рука в кармане, — а за ним, на небольшом расстоянии, топчутся два-три милиционера. Чтобы сразу же обезвредить, как из кармана руку вытащит.

Регистрация на рейс закончилась, а «террористка» так и не появилась. «Вспугнули, черти», — сокрушался начальник ОРЧ, шугая попавших под горячую руку оперов.

Что делать? Было принято решение: вместе с территориальной милицией выехать по адресу, указанному в паспорте подозреваемой. К обеду её привезли в управление, и мне пришлось «отрабатывать» версию. То есть пытаться протестировать эту дуру, которая вообще не помнила, что утром этого дня собиралась куда-то лететь. Она была до того обдолбана, что прямо на моих глазах выдала галлюциноз: от кого-то отмахивалась, вскочила и побежала, натыкаясь на мебель и браня невидимых преследователей…

— Искали террористку, а накрыли целый наркопритон, — потешался Мамонт. — Вот как мы работаем — им, в ГУВД, ещё учиться и учиться!

А тут и комплексная проверка подоспела. В нашей системе они проводятся раз в пять лет. Ближе к появлению московских оккупантов мы все буквально переселились на работу и целыми днями корпели над изготовлением бумаг, справок и отчётов полугодовой, годичной и даже трёхлетней давности.

Гришка, понятное дело, не принимал участия в общем ажиотаже. Его вообще в отпуск отправили, чтобы не попадался никому на глаза со своей, как выразился шеф, «сомнительной рожей». Толстые папки с судами чести были переданы в другие, более надёжные руки.

— Готовь себе замену, — посоветовал мне Мамонт. — На всякий случай.

И, вздохнув, добавил:

— Я вот готовлю…

Оптимистичнее не скажешь! Дескать, завалим проверку, выгонят нас — так хоть смену себе подготовим заранее.

Вскоре, однако, стало известно, что возглавляет комиссию психолог. И теперь все, в том числе Мамонт, возлагали надежды на меня.

— Смотри, — пригрозил шеф, — если вытянешь — все что хошь проси. Если же нет…

И перед самым моим носом образовался внушительный кулак с побелевшими от напряжения суставами.

— Разрешите идти? — спросила я сухо. И, не дожидаясь ответа, повернулась на каблуках и нарочито строевым шагом направилась к выходу из кабинета Мамонта.

— Помощь нужна? — спросил шеф вдогонку.

— Срочно командируйте к нам Фёдорова из ЛОВД на станции Великие Луки, — в той же «строевой» тональности отвечала я.

Витька Фёдоров, психолог из Великих Лук, известный своим лёгким нравом, исключительной работоспособностью и цветистыми рапортами, приехал на следующий же день и поселился в УЦ. Мы собрали питерских психологов и качественно отметили начало новой жизни.

Назавтра с чугунной головой вместе с другими кадровиками я встречала делегацию. Это были трое мужчин с непроницаемыми лицами. Двое из них — в штатских костюмах. Только на предводителе комиссии красовался китель подполковника милиции с шевроном департамента кадров на лацкане.

Нас тоже нарядили в форму, которую мы надевали только по праздникам.

Предводитель-психолог произнёс вступительную речь, лейтмотивом которой была следующая идея: мы — ваши друзья, мы приехали помогать, а не наказывать, эта проверка не отразится на вашей жизни, вы будете работать в обычном режиме и т. д. Некоторые кадровики неуверенно заулыбались… Я же вспомнила о том, что предводитель — мой персональный проверяющий, Мамонт отдал его мне на откуп, то есть он считает, что коллективная оценка работы зависит от меня процентов на восемьдесят…

Задавив в груди зачатки паники, я отправилась на своё рабочее место. Через пятнадцать минут прибежал подполковник Козяев, или Козя, — заместитель Мамонта.

— Что ты тут расселась! — воскликнул Козя. — Он тебя ждёт в своём кабинете!

В действительности то был кабинет Кози, которого временно выселили. Козя переместился за мой рабочий стол, а нам с Витькой пришлось устраиваться за тумбочкой, на которой прежде стоял телевизор. А телевизор вообще убрали: дескать, мы не развлекаться на работу приходим!

Предводитель, А. Д. Хитров, ждал меня в Козином кабинете. Он восседал за средним из трёх столов, выстроенных буквой «П», а слева и справа сидели его помощники: худощавый майор Герасимов и упитанный подполковник Карягин.

— Садитесь! Я вам рад! — вскричал Хитров, порывисто срываясь с места. Я опешила. А он выскочил из-за стола и бросился пожимать мне руку. Помощники, как истуканы, остались на своих местах.

— Здравствуйте, здравствуйте… как вы напряжены… ладошка потная… Успокойтесь, я приехал помочь вам, — фразы мельтешили, беглые, с проглоченными окончаниями.

Я кивала и улыбалась, очевидно, довольно глупой улыбкой.

— Да-да, не наказать, а помочь моя задача, — повторил Хитров, — поскольку, если я начну придираться, всем вам придётся искать другую работу… А зачем?

— Уважаемый А. Д., мы рады вас приветствовать в Северной столице, — поспешно произнесла я заученную фразу, чтобы как-то разрядить атмосферу.

— Столица одна, — отмахнулся Хитров, — всё остальное — провинция. Представляю себе ваше положение. Запустение… Отсутствие методических средств… Поэтому, чтобы не тратить времени, давайте начнём с главного. Вы честно расскажете о своих проблемах. Итак, — он сел за стол, взял ручку и открыл свой ежедневник, — начнём с психологов, которые плохо работают. Фамилии, отделы… рекомендуемые меры воздействия — от снижения финансовой надбавки до увольнения.

Я молчала. Небо за окном казалось пасмурным, как моё будущее.

— Что такое? — визгливо спросил Хитров. Он почему-то нервничал.

— У нас все хорошо работают, — чётко, по-военному отрапортовала я. — А некоторые даже очень хорошо. Я надеюсь с вашей помощью пробить им премии.

— Ну, премии надо заслужить, — скроив кислую гримасу, произнёс Хитров. — Вы мне сначала покажите результаты своей работы хотя бы на бумаге…

Когда я выходила из кабинета, то обернулась на истуканов в поисках поддержки. Мне показалось, что их бесстрастные лица выражают еле уловимое сочувствие…

Назавтра, после изнуряющего дня, проведённого в борьбе с многотонным бумажным чудовищем, прибежал Козя и порадовал известием, что нас с Витькой опять кличет к себе «дорогой гость».

— Садитесь, друзья! — воскликнул Хитров (очевидно, изображая любимую им картину «Ходоки у Ленина»). — Чайку? Кофейку?

Мы с Витькой, деликатно пропустив «чайку-кофейку» мимо ушей, сели и замерли в неудобных позах. Преданно взирая на Хитрова, мы переглядывались друг с другом, как товарищи по мятежу незадолго до расстрела.

— Подождите, я просмотрю документики, которые вы принесли. — И Хитров углубился в чтение, периодически бросая нам: — Чудненько, чудненько… Ой! А вот это плоховато, надобно бы исправить… Так как там у вас, понимаешь, жизнь личная, семейная?

Витька, целый месяц не видавший семьи, злобно скрипнул зубами. Я издала неопределённый звук, разновидность зевка. Моя «личная, семейная» жизнь в последнее время оставляла желать лучшего.

— Так переписывать всё, что ли? — мрачно спросил Витька.

— Да-да, перепишите, дорогие друзья, — лучась нежностью, прощебетал Хитров, возвращая отчёт. — Формализм в нашей работе недопустим! Мы работаем на благо человека! И завтра, пожалуйста, к десяти утра…

Мы с Витькой отчаянно переглянулись: уже был десятый час вечера, время для вожделенного сна, а к десяти утра от нас ждали переработанного отчёта. Уловив замешательство, Хитров состроил сочувственную гримасу и, пробормотав что-то о том, как наша халатность задаёт такие жёсткие рамки, разрешил всё же оттянуть «момент истины» до одиннадцати.

— Ах! Попейте чайку, — спохватился он вдруг. Мы огляделись: «чайку» поблизости не было.

— Спасибо, не беспокойтесь, — вежливо отказалась я.

— Что вы, что вы. Только вот… чем бы мне вас угостить? — Хитров нервно забегал по кабинету. Найдя наконец нечто подходящее — почти пустую коробку из-под «ёжиков» (мини-пирожных с шоколадной глазурью), где их уцелело два из дюжины, он широко улыбнулся и картинным движением протянул её мне. Тупо приняв подарок, я открыла коробку, машинально взяла «ёжик» и положила его в рот.

— Ай-ай! — в ужасе закричал Хитров; я поперхнулась. — Вы их съесть хотите?

— Хочу, — призналась я. И добавила: — Жрать охота, сил больше нет!

Витька в своём углу вдруг подозрительно засопел. Подполковник Карягин надул и без того пышные красные щеки и, сдерживая смех, крякнул.

Хитров посмотрел на меня с ласковой укоризной.

— А я думал, что это детишкам, — сокрушённо объяснил он. — Как компенсация, что ли, за отсутствие мамы…

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Что же мне передать вашим детишкам? — озабоченно спросил Хитров, продолжая бегать по кабинету.

— Спасибо, не надо, у них всё есть… Уже поздно, можно, мы, с вашего позволения, пойдём?

— Нет, подождите.

Хитров порылся в Козином шкафу, извлёк оттуда пачку дорогого печенья, посыпанного пудрой, и две ватрушки в целлофановых обёртках, схватил со стола мою сумку, открыл и начал запихивать туда всё это, бормоча:

— Вот… пусть побалуются…

Тут он оглянулся и увидел Витьку, который, забывшись, смотрел на него с улыбкой во весь рот. Хитров нахмурился, как будто припоминая, кто это, потом вдруг просиял.

— А вот вам я обязательно должен что-нибудь подарить! — воскликнул он радостно и принялся озираться по сторонам. Его руки, импульсивно двигаясь по столу, загребли пару каких-то брошюрок из тех, которые ему были преподнесены Мамонтом: сборники статей о подвигах сотрудников нашего ведомства, патрульных и оперов. С поклоном Хитров вручил их Витьке, недоумённо принявшим этот знак внимания.

— И это тоже вам, — Хитров совал Витьке в руки новенький канцелярский набор, выданный ему Мамонтом для работы. — Берите, берите! У вас ведь ничего нет! Вы же бедствуете, возьмите потихоньку, а начальнику скажете, что спёр гадкий проверяющий. Вот ещё ножнички, вот ещё скрепочки… всё отсюда, из набора… А! Тут ручка не пишет, возьмите мою, — выхватив из кармана пиджака авторучку, Хитров тоже вручил её Витьке. Тот вяло поблагодарил. За нашими спинами утробно ухал подполковник Карягин.

Когда мы оказались за дверью, на меня напал приступ смеха. Пока я хохотала, почти сгибаясь пополам, Витька стоял рядом, не выражая эмоций.

— Меня никогда ещё так не оскорбляли, — наконец произнёс он; впрочем, без обиды, скорее недоумённо. Канцелярский набор, однако, Витька аккуратно сложил в большую спортивную сумку. В ЛОВД на станции Великие Луки не то чтобы бедствовали, но не баловали сотрудников даже лишней пачкой писчей бумаги.

Что и в какой момент во мне надломилось опять? И что сыграло роковую роль в этом надломе? Самоубийства, ответственность за которые по-прежнему вешали на меня? Работа в усиленном режиме, изнуряющие проверки и командировки? Проблемы со здоровьем у детей, особенно у младшего — Гришки? (В отличие от вундеркинда Лёшки Гришка рос с заметным отставанием в развитии.) Постоянные скандалы с Алексеем? Или то, что Алексей в конце концов оказался в реанимации (сердечко подкачало)?

В общем, неизвестно, почему это произошло со мной. Важно то, что я опять оказалась во власти невроза.

К тому времени я уже немало знала о неврозах. Поучилась основам психиатрии на курсах в московской академии и в гражданском вузе. Я мысленно ставила диагнозы высшему руководству, когда меня запихивали в ВОШ (то есть временный оперативный штаб). Случалось это два раза в году по случаю проведения в Питере мероприятий государственной важности. Вроде саммита «большой восьмерки». Вот уж там, в ВОШ, собирались исключительно невротики! Или становились ими по ходу действия.

…Вот у этого красного от натуги, орущего на всех полковника — выраженная неврастения. Чуть-чуть перенапрячь, и будет новый суицид. А у этого «подпола» — застревающий невроз с тревожно-фобической симптоматикой. Вот он как на ладони: весь в какой-то сыпи, суетливый, затравленный… боится московской проверки… А тут — ярко выраженные психопатические черты личности. Интересно, как это существо прошло военно-врачебную комиссию? Доложить бы… но кто прислушается? Да и кого назначить вместо него на «расстрельную» должность, для которой только психопат и годен? Зачем менять знакомого, привычного, почти родного психопата на незнакомого и враждебного?

И теперь, ощущая, как во мне самой обживается, разрастается невроз, я пыталась, как умела, договориться с ним, поработать психологом для самой себя. В первую очередь нужно искать «зацепки за реальность». Вроде бы таких зацепок у меня было много. Парадокс в том, что почти все они не действовали.

Дети? Но они были такими маленькими — кого или что могли удержать их слабые ручки? Работа? «Незаменимых у нас нет!» Наше руководство любило повторять: «Если что не так, снимайте погоны и валите на гражданку!»

Начальником кадров к тому времени стал некто унылый и пресный, прозванный за глаза Упырём. Нашего Мамонта, воплощение жизнелюбия и магнетизма, перевели в Москву. Правда, там вскоре посадили в тюрьму за организацию преступного сообщества. Помню, его было жалко… Новый руководитель, первым делом выгнавший меня из отдельного кабинета, «урезавший» штат психологической службы и сокративший её финансирование до нуля, весьма способствовал обострению невроза.

За последние годы мне не раз приходилось выклянчивать больничный лист у ведомственного психиатра. Когда же бессонницы почти меня доконали, а фобии стали постоянными моими гостями, я поняла, что выход остался один: клиника неврозов.

Я знала сотрудников, которые отлёживались там, а потом возвращались на службу и спокойно работали дальше. Когда-то, кстати, и Гришка валялся в клинике — после того как по возвращении из Чечни убил человека. Какого-то уличного хулигана. Слухи такие ходили. Я пыталась подтвердить или опровергнуть их у Гришки, но он только мрачновато отшучивался, и я в итоге отвязалась. Сам факт лечения в клинике неврозов он не отрицал.

К тому периоду жизнь уже растащила нас. Я не могла посвятить Гришку в свои проблемы. Его статус в нашем управлении за последние годы снизился примерно до уровня батареи центрального отопления. Нет, ещё не до уровня плинтуса… хотя чувствовалось, что Гришке предстоит взять и этот рубеж! Теперь якшаться с Гришкой, распивать с ним чаи, трепаться и курить (кстати, курить я всё-таки бросила!) было западло. Меня бы не поняли начальник, кадровые тетки, психологи.

Да и пересекались мы с Гришкой редко. Упырь выделил-таки мне кабинет в одном из дальних питерских подразделений, где даже телефон один, и тот — в дежурке. И сотрудников пригоняли туда чуть ли не палкой, тащили волоком. Как к палачу…

Теперь я бывала в управе, только когда вызывали на совещания или когда скапливалась кипа бумаг на подпись. Гришка — то валялся по больницам, то, судя по слухам, пил. Работал там же, в кадрах. «Секретку» у него отобрали, пресловутые суды чести — тоже. Но заключения военно-врачебной комиссии по-прежнему шли через его руки…

Что однажды меня и спасло.

В клинике проводились психологические тренинги. Я любила их со студенческих лет. Ибо что может быть приятнее, чем коллективные разборы твоих снов, комплексов и страхов? Однако попасть в группу мне удалось не сразу. Жучка, с неизменным носовым платком, прижатым к распухшему носу, полагала, что тренинги мне только навредят, позволив подружиться с другими больными (подружиться против врачей!), и вместо тренингов назначила целую батарею лекарств.

Мне постоянно кололи какие-то препараты, давали пилюли. Из-за них я плохо контролировала свои эмоции. Иногда ощущение непринадлежности самой себе становилось таким острым, что таблетки выплёвывались в унитаз. Случалось, меня ловили за этим делом дотошные медсестры и нудно выговаривали или визгливо орали. В зависимости от темперамента.

Сидеть на лекарствах всю оставшуюся жизнь не хотелось, поэтому я делала всё, чтобы к ним не привыкать. Мне казалось, что если пить таблетки не по графику, то я не привыкну. В моём кругу были люди, страдавшие психозами и неврозами и сидевшие на таблетках. Например, поэтесса Любимцева постоянно складывала губы в трубочку и подёргивала ими — из-за таблеток. А в клинике со мной лежал устрашающий юноша, Саня-Рыба, получивший прозвище из-за «рыбьих» глаз — прозрачных, навыкате, с отёкшими веками, с остановившимся взглядом. Он был похож на зомби и выползал только в столовую и туалет, а всё остальное время проводил на своей койке. Мои новые друзья говорили, что его довели до такого состояния психиатры, что они «высосали Саньке мозги». И я, недавно заявлявшая, что «жить мне незачем», понимала: бывают беды пострашнее, чем у меня, и вот он, живой пример, перед глазами.

Саня-Рыба. Хуже только Вика-Овощ. Или во что ещё меня могли превратить.

Вызов на военно-врачебную комиссию, присланный на работу, был полной неожиданностью.

Я почувствовала тревогу. А в управе запаниковали.

— Громова, почему тебя вызывают на ВВК? Скажи честно: тебя вылечили в сумасшедшем доме или нет? — дотошно спрашивал Упырь, нервно дёргая глазом.

Я заверяла, что вылечили (про себя добавляя: «И тебя вылечат!»), и Упырь двигался дальше по коридору, переваливаясь с ноги на ногу, как старый индюк, задавая вопрос каждому встречному:

— А что ты, Сидоров (Иванов, Никифоров), думаешь насчёт Громовой? Она у нас сумасшедшая или нормальная, а?

Получив ответ, из которого следовало, что коллега считает меня здоровой, хоть и чудаковатой, Упырь, сокрушённо разводя руками, шёл дальше.

А я лихорадочно соображала, у кого бы спросить совета. Наконец вспомнила про Риту Чиж. Она уже уволилась из органов и занималась на гражданке экстрасенсорной практикой. Рита была одной из самых авторитетных личностей в моём кругу.

Рита, по старому знакомству, приняла меня бесплатно. Когда-то я была второй женщиной в кадрах после неё, на её глазах совершались мои ляпы, рождались мои дети, происходило моё становление. Рита, когда-то холодная, почти враждебная фигура, встретила меня тепло.

— Иди на ВВК, — сказала Рита. — Ничего тебе там не сделают.

— Ты уверена?

Рита снисходительно улыбнулась:

— Им же надо материал списать. Ты ведь лежала в дурдоме? Я думаю, что это формальность. Вот, взгляни, — она потрясла плошкой, на дне которой, расплываясь, оседала кофейная гуща. — Я не вижу твоего увольнения. Более того, тебя вскоре переведут с железки.

А ведь я не рассказала Рите о предстоящем переводе! Вот что значит ясновидение!

— Будешь работать в красивом месте, — продолжала Рита. — Займёшься наукой. И в погонах останешься. Так что не трусь, иди!

Рита меня успокоила. Взяв в отделе кадров направление на ВВК, я отправилась к Сирене. Это психиатр из поликлиники ГУВД. Своё прозвище она получила из-за громкого визгливого голоса. Сирена меня знала, потому что именно к ней я ходила вымогать больничный лист. Моя психиатрическая карта, снабжённая диагнозом «астено-невротический синдром», была выставлена у неё в красном углу кабинета, как пособие для студентов-медиков.

— Меня хотят комиссовать? — угрюмо спросила я у Сирены.

— Ну, не думаю, — фальшиво-бодро проговорила она. — Сходишь на комиссию, там отпишутся — и все дела!

И Сирена выдала мне листок, который назывался «Акт». В него заносят результаты обследований.

Мне в тот момент в обозримом пространстве места не было.

Гришка подсказал единственно правильный выход: отсиживаться там, откуда не отзовут, где ты неподвластен никаким приказам. Существовало два «островка безопасности»: отпуск и больничный лист. Хорошо, что Упырь подписал мне отпуск.

Теперь у меня была одна задача: спасать свою шкуру. После отпуска меня ждал длительный больничный, а за ним — либо увольнение из органов, либо триумфальный перевод, путь наверх. Разумеется, я намеревалась бороться — и победить.

Правда, как выяснилось вскоре, бесперспективно доказывать психиатрам, что ты психически здоров, если этому противоречит официальное заключение их коллег. На это я и напоролась, попытавшись пройти независимую психиатрическую экспертизу. Бородатый заика, косноязычный демагог с дёргающимся глазом, хоть и с учёной степенью, подтвердил мне гнусный диагноз. С пометкой: «В стадии ремиссии».

Можно подумать, сумасшедшему в стадии ремиссии обрадуются в правоохранительных органах!

Спасение пришло с неожиданной стороны. Мама задействовала свои связи, и в мою судьбу вмешалось нечто новое. Это был административный врач, когда-то лечивший от последствий черепно-мозговой травмы покойного маминого крестника, сильный и влиятельный человек, чьё имя слишком известно, чтобы его называть вслух. Он обитал в кабинете с антикварной мебелью, сидел там с таким видом, как будто по чьей-то ошибке вместе с кабинетом и с мебелью оказался в нашей несуразной эпохе. У него были разные глаза и потрясающая ирония. Если я на тот момент ощущала себя безвольным моллюском в раковине, то он олицетворял собой мощный коралловый риф, к которому я прибилась. И было достаточно пары телефонных звонков, чтобы мной занялись серьёзные люди.

Колёса заскрипели, рычаги завертелись, психиатрическая машина, как избушка на курьих ножках, повернулась ко мне своей более благосклонной стороной, нежели задница. В словосочетании «казнить нельзя помиловать» переставили запятую. Я легла в очередную психиатрическую больницу для своей последней экспертизы.

Меня перевели в Университет МВД старшим психологом по работе с постоянным составом (то есть с преподавателями и прочим «обслуживающим персоналом»), и там началась совершенно другая жизнь. Началась сразу, буквально «с вешалки».

Каждое утро я приходила на работу к половине девятого и видела что-то космическое: холл психологического отдела с интерактивными рисунками на полу и стенах; тренинговый зал со звёздным небом на потолке, роскошной люстрой, позволявшей использовать шесть видов освещения, фонтанчиками и мягкими креслами с релаксационным оборудованием; массажные кресла, гидрокровать…

Где вокзальный чулан близ общественного туалета (как у психолога из ЛОВД на станции Новгород), где отгороженный шкафом закуток с доской, положенной на две тумбочки вместо стола (как у Витьки Фёдорова из Великих Лук), где моя собственная каморка, в которой министерским требованиям соответствовал только сейф? Где вообще приметы родной милиции? Куда я попала?

Помню, что, оказавшись впервые в этом раю, я несколько минут стояла и озиралась по сторонам, должно быть, с глупым видом, потому что новые коллеги тоже стояли и смотрели на меня, переглядываясь. «У неё шок, — услышала я, — такое бывает, помните делегацию из Тулы?..» Меня легко и быстро приняли в команду. И потащили пить чай.

Офисное помещение в психологическом отделе было одно на шестерых. Мне расчистили и оборудовали рабочее место. Вокруг сидели красотки коллеги, стильные и яркие. Они носили шпильки и наращивали ногти. Девочки что-то быстро печатали и слушали музыку; чаще всего — популярную в коллективе Ваенгу. Все — аспиранты и адъюнкты, а две, включая начальницу, уже кандидаты наук.

Я тоже поступила в адъюнктуру. И сидела рядом с ними, за своим компьютером, в своих ботинках Dr. Martens, в потертых Wrangler и в наушниках Beats, откуда доносились взрывные волны Rammstein. И мне было комфортно.

Удивительно, но такого здорового, деятельного, сострадательного коллектива я не встречала. Все проблемы, начиная от мелких ссор до крупных корпоративных разногласий, разрешались девчонками тут же, за круглым столом. Создатель сего микроклимата, микрокосмоса, микровселенной, Ариадна Владленовна, женщина-звезда, иногда журила меня за промахи, но неизменно помогала советами, связями и просто поддержкой.

Я поняла, что попала к равным, из «девочки на побегушках» превратилась в личность. Здесь я сумею раскрыться и показать себя! Знакомые отмечали, что у меня появились новые, матёрые интонации, изменились походка и взгляд. Мои рассказы стали печатать в толстых журналах. Впрочем, в моей профессиональной среде как раз это не было кому-либо интересно. Ну, причуда, хобби, безобидный способ убить свободное время. Они есть у всех, есть и у меня. Имею право!

В нашем коллективе, например, распространёнными способами времяубийства были: дача, рукоделие, кулинария. Нормальные хобби для выросших хороших девочек.

Осваиваясь в новой жизни, я не вспоминала Гришку неделями, месяцами. Я уже знала, что он уволился, но понятия не имела о том, чем сейчас занимается. И вдруг он позвонил мне на работу.

— Викторию Сергеевну хочу, — донеслось до меня.

Это было похоже на дуновение ветерка, пощекотавшего кожу, нагретую солнцем. На прикосновение бабочки, случайно влетевшей в окно спальни, когда в доме все уже спят. На полифонию запахов двора моего детства… среди которых, кстати, доминировал аромат канализации, периодически разливавшейся в бабушкином дворе. Неплохая ассоциация?

— Гришка? Как ты узнал мой рабочий телефон?

— Вик… Я щас подойду. Спустись к проходной. — И Гришка повесил трубку.

Я пошла его встречать, раздражённая, думая о недоделанной работе.

Гришка выглядел совершенно истрёпанным и больным.

— А где все? — поинтересовался он, бесцеремонно целуя меня в щеку. — Где Сенька?

Я не сразу сообразила, кого Гришка имел в виду: Семёна Григорьевича Бобрикова, полковника из воспитательного отдела, своего однокашника! У меня назвать этого небожителя Сенькой язык не повернулся бы.

— Все работают, — проговорила я сухо, не отвечая на поцелуй. И, обернувшись к дежурному, проговорила: — Это ко мне.

Мы поднялись в психологический отдел. Мои коллеги находились на «площадках» — так назывались факультеты, которые они обслуживали. Я работала со «взрослыми» сотрудниками, поэтому и была одна в отделе. И слава богу: не хватало только девочкам увидеть моего посетителя и попадать в обмороки!

— Чаю хочешь? — Не дожидаясь ответа, я включила электрочайник.

— Ну-у, — неопределённо протянул Гришка. И вместо ответа взял с полки чашку.

— Как дела… вообще? — спросила я. И тут же предупредила: — Только учти, у меня всего полчаса.

Работы действительно было, что называется, «выше крыши». И я не знала никого, кто бы жил иначе. Переаттестация — смена старой разболтанной патриархальной милиции жёсткой подтянутой безликой полицией — торчала перед нами, как шлагбаум. Или это мы торчали перед шлагбаумом в длинной очереди, ожидая, кого отгонят в сторону, как старого больного пса, а кого пустят в новую жизнь, чтобы дальше кормить и охаживать плёткой?

Мы стали собранными, жёсткими, по-деловому немногословными. Нам было не до Гришек…

— Слушай, Вик, — Гришка отхлебнул чаю и наклонился ко мне, уткнув подбородок в сплетённые пальцы рук, — мне правда позарез нужен Сенька. Проводи к нему, а?

— У тебя что-то случилось? — И без расспросов понятно, что да!

— Угу… Проблемы у меня, в тюрьму могут посадить.

Вот это новости! Даже для Гришки — крутовато.

— Ну-ка рассказывай, — потребовала я. — Если хочешь, чтобы я проводила тебя к Семёну Григорьевичу.

А тот пусть сам решает: принять — не принять. Это не в моей компетенции. Правда, вслух я ничего подобного не сказала.

Гришка вздохнул, потом пожал плечами.

— Подрался, — сообщил он, как что-то само собой разумеющееся.

— С кем?

— В поезде мужик скандальный попался. Видишь, ножичком пырнул. — Гришка задрал толстовку, надетую на голое тело, и я увидела пластырную нашлёпку с расползшимся жёлтым пятном.

И не знаешь, жалеть его или возмущаться!

— Григорий! Умные учатся на чужих ошибках. Дураки — на своих. А на чём учишься ты?.. Рана серьёзная?

— Да брось, царапина. Понимаешь… его-то я вообще в реанимацию отправил…

Нанесение тяжких телесных повреждений, прокрутилось в моей голове. Шесть лет отхватить запросто можно.

— А… Семён Григорьевич знает, что ты придёшь? И вообще, он в курсе твоих дел?

— Понимаешь, я ему звонил. Сказать ничего не успел. Он был занят. Обещал перезвонить… и не перезванивает уже два дня! И что мне — сидеть и ждать, пока «закроют»?

— Понятно, — протянула я. Про себя же подумала: дохлый номер. Семён Григорьевич просто так, за спасибо, ничего ни для кого не делает.

— Хорошо, — сказала я вслух, — пойдём… Только чаю попей. Вот бутерброды…

Не жрал ведь, судя по всему!

— Спасибо, Вик. Ты — настоящий друг. — Глаза Гришки сейчас были тёплыми и преданными. — Слушай, раз такая пьянка и я оказался здесь — зайдем ещё к Генке, ладно? Проведёшь к нему в приёмную. Может, с работой выручит. Мне б хоть дворником…

— К какому ещё Генке?

— К Крылатову, к кому же ещё…

Я тяжко вздохнула. Вот уж называется — не делай добра…

Генка, то есть Геннадий Анатольевич Крылатов, тоже Гришкин сокурсник, сидел ещё выше Сеньки. Он был генералом и в вузе нашем трудился, в переводе на человеческий язык, проректором по науке. У нас эта должность называлась иначе, длинно и казённо. Мимо Генкиного кабинета мы, адъюнкты, даже прошмыгнуть боялись.

— Ладно, пошли… там видно будет, — проговорила я, отодвигая кружку.

Следовало поспешить: не дай бог, вернутся девочки!

Гришка продолжал звонить. Раз в месяц, а то и чаще. Спохватившись, что ханыжный голос, требующий к телефону меня, слышат мои драгоценные сотрудницы, я продиктовала Гришке номер мобильного телефона.

И он стал звонить раз в неделю.

— Вик, привет! Ты жива? В гости придёшь?

Разговор клеился (или не клеился) в зависимости от моей занятости. Либо я поддерживала беседу, либо быстренько сворачивала. А можно было вообще не снимать трубку или сбросить звонок: Гришка не обижался.

Все эти годы моя жизнь кипела, крутилась в бешеном ритме. Гришка же, по-видимому, только и делал, что принимал каких-то гостей.

— Вик, приезжай, вчера гости были! Холодец не доели…

— Спасибо, Григорий, но мне надо писать отчёт.

— Ну ты… — Гришка нецензурно ругался.

Я сухо прощалась и вешала трубку, якобы задетая грубостью. Мы таких словей не понимаем!

На самом деле то было совсем другое чувство, в котором трудно себе сознаться. Мне так и не удалось найти ему подходящее определение. Что-то скреблось внутри и «грызло», как сказал Семён Григорьевич, — гадкое, пищащее, шершавое.

Что это было — сожаление? Досада? Чувство вины? Или, может, сострадание? Успокаивая себя, я мысленно говорила: уж если кто и нуждается в сострадании, то это я, загнанная лошадь, живущая по схеме «работа-дом». А вовсе не Гришка, живущий только так, как он хочет сам.

Но вот Гришка звонит в очередной раз — и попадает в удачный момент. Я благодушно настроена, и у меня есть время поболтать.

— Здорово, Вик. Слышал, у тебя с диссертацией были проблемы?

— Да… в ВАК застряла. Сволочи, год решение принять не могли. Полемическая работа, видите ли… Ну, сейчас всё позади. Привет, Гришка!

— А я, между прочим, переживал, — говорит он искренне. — Но знаешь, Вик, — его тон неуловимо меняется, и я словно вижу прежнюю Гришкину нагловатую ухмылку, — из-за чего были все твои проблемы? Ты забыла проставиться самой главной инстанции. Про меня забыла, блин!

Я смеюсь. Всё-таки хорошо, что есть Гришка. И жаль, что мы потерялись на годы.

— Так ты меня ждёшь? А как Галка — надеюсь, обрадуется?

— Натюрлих, — говорит Гришка. — Конечно, как ты можешь спрашивать!

Канун Двадцать третьего февраля. Я покупаю вина, сыру, ветчины. Расщедриваюсь на подарок Гришке. И еду в гости.

Я вызываю такси. Приезжает молодой словоохотливый араб. По дороге он с чудовищным акцентом, фамильярно (а на самом деле — от незнания языка) обращаясь ко мне на «ты», рассказывает о своей сумасшедшей русской сожительнице, которая за последние семь лет ни разу не приготовила самую простую еду, не прибралась, не почистила зубы и не помыла голову. Несколько лет назад пара потеряла сына, и с тех пор, по словам таксиста, женщина «сошёл свой ум, стал дикий». У них есть ещё две дочери, и таксист не может вернуться на родину, куда его тянет тоска по солнцу и корням, поскольку боится, что девочки умрут от голода или будут убиты безумной матерью.

— Я убираль от жена всё, что резать и уколоть, — причитает таксист. — Готовиль, мыль, гуляль детей. Она не работаль ни день, всё время плакаль. Всё время, с утро до ночь…

Я сочувствую, прячу улыбку (очень уж смешно говорит!), а про себя думаю: рассказал бы ты землякам, какие ужасы ждут их в России! У нас своих безработных полно… Таксист скорбно смотрит на меня и продолжает потоки жалоб. Речь его становится всё более сбивчивой, я понимаю всё меньше, теряю нить и вскоре уже не слушаю.

История чужой жизни, трагическая и дикая, неожиданно освещает вечер, как одинокая сигнальная ракета — свинцовую ночь. Обыденное кажется ярким. Я еду в гости к Гришке с Галкой! Вот радость!

Жму на звонок и слышу весёлый мат, собачий лай и шаркающие шаги. Дверь распахивается, и в зеркале прихожей отражается странная пара: женщина в норковой шубе и тип, похожий на сильно пьющего дворника. Они обнимаются, как будто это в порядке вещей.

Из кухни выплывает Галка, запахиваясь в халат. За прошедшие годы она заметно… прибавила зрелости. Волосы, всё ещё пышные, обрамляют отёчное лицо. Фигура потяжелела. Мы с достоинством целуемся и идём на кухню. Я достаю бутылку вина, что вызывает у Галки одобрительный возглас:

— Вот и правильно! Пусть Гришка сам пьёт свою гадость…

— Какую ещё «гадость»? — возмущается Гришка. — Всё натуральное! Витамины, злаки… Сам настаивал!

И он достаёт из «темнухи» литровую бутыль с мутной жидкостью, в которой плавает перчик… и кто-то ещё.

— Нет уж, это без меня, — открещиваюсь я. — Что за «настойка на эмбрионе»?

— Фу, как неинтеллигентно! — кричит Гришка. И, увидев, как я сама открываю штопором бутылку вина и разливаю в фужеры себе и Галке, картинно хватается за голову.

Выпиваем «по первой». Гришка суетится, раскладывает на блюде принесённую мною закуску. Его отощавший зад обтягивают те самые бежевые брюки, когда-то пострадавшие от Лёшкиной ревности. Чувствую, как что-то тёплое шевелится в душе. И приятно сидеть на захламлённой кухне, отгоняя косматую псину, которая тычется в мои колени, и слушая Гришкину шепелявую речь…

— …Съездили в Псковскую область, — рассказывает Гришка. — Галкину дочку навестили…

У Галки есть дочь-подросток, которая живёт в деревне с бабушкой. Об этой девочке я и раньше слышала вскользь.

— Галя, как дочка? — спрашиваю я.

— Нормально, в техникуме учится. Гришку любит, — оживляется Галка. — Знаешь, как она его зовёт? Бородатик!

— Да дайте же рассказать, — нетерпеливо перебивает Гришка. — Хорошо провели отпуск: на рыбалку ездили, в баню ходили. Сидели с дядей и братом Галкиными, выпивали. Соседи присоединились. Ну, немного поругались…

— Да ты вообще драться со мной полез, — возмущается Галка. — Приревновал к соседу Мишке!

— Я тебя не трогал! — орёт Гришка. — Ты сама мне затрещину закатила, чуть башка не отвалилась!

Я веселюсь, наблюдая за этой парочкой. Как-то всё у них тепло и слаженно, даже если дерутся от души… А они, перебивая и отталкивая друг друга руками, лезут ко мне, взахлёб рассказывая о том, как Галка, проснувшись на рассвете в похмельном ознобе, обнаружила, что во рту у неё отсутствует передний зуб. А зуб был ценный, как говорит Гришка, — инплатан!

— Это он мне выбил зуб, представляешь? — жалуется Галка. — Из ревности. Чтобы соседа отшить…

— Врёт она, не слушай ее, Вик!

Дальше следует рассказ о том, как они всю ночь искали зуб и наконец нашли его… в кроличьей клетке!

— Кролика заживо хотела сожрать, да зуб обломала! — выкрикивает Гришка, отбиваясь от Галки. И они оба хохочут и бурно обнимаются.

— Да! Упорные вы ребята, всю ночь искали, — говорю я, к удивлению своему, испытывая что-то похожее на зависть.

— Ну, как же, — Гришка разводит руками. — Инплатан ведь, ё-моё! Пятьдесят тыщ стоит. Мне в котельной три месяца вкалывать, чтоб Галке новый вставить…

— Вика, а как твоё семейство? — спрашивает Галка.

— Да, — спохватывается и Гришка, — выкладывай! Как там Алексей, детишки? Как ты сама?

Ну, что сказать… Всё нормально. Алексей не пьёт восемь лет. Да, совсем! Врачи запретили. И похудел на тридцать килограмм, почти такой же тощий, как в юности. А что кудрей лишился в борьбе за выживание, так это мелочи. У нас вон сын Гришка кудрявый! Гришка? Учится… В коррекционной школе. Зато сын Лёшка — практически вундеркинд. Гордость гимназии… Я? А что я? Две книжечки издала, потихоньку пишу… Нет, подполковниками мы не стали — ни я, ни Лёшка. Так и демобилизуемся, как вы, майорами. У меня через год пенсия. Учёная степень есть, преподавать устроюсь. Да мало ли интересных занятий — писательство, журналистика. И, сказать по правде, надоела мне полицейская система!

— А ты в систему никогда не вписывалась, — замечает Гришка. — Сплошные ляпы! Удивительно, как ты всегда выкручивалась…

Сидим, беседуем, выпиваем. И так легко у меня на душе, как не бывало лет десять. Расходимся за полночь.

На загородном кладбище в морозной тишине теснились красивые памятники — все, как на подбор, из чёрного мрамора. Гришка упокоился под временной плитой; позже и его последнее убежище обрядят в мрамор.

У ворот стояли трое омоновцев. Двоих я узнала сразу, хоть они изменились: это были бойцы из Северо-Западного УВД на транспорте. Третий, совсем молодой, незнакомый, карикатурно походил на моего персонажа Морковкина. Парни топтались, понуро опустив стволы.

На хруст снега обернулся один из бойцов, синеглазый Вася Елкин. Когда-то мы вместе поступали на службу, проходили военно-врачебную комиссию. В ОМОНе у Васи была красивая должность — снайпер. Я не знала, хороший ли Вася снайпер, но много лет встречала его на чьих-нибудь похоронах, где он давал прощальный залп. Это получалось у Васи громко и по-особому торжественно.

Мы поздоровались. Я спросила, где хоронят Гришку. Вася указал рукой в глубь кладбища.

— Я что-то не помню такого… Григория Николаевича Стороженко, — заметил двойник Морковкина.

— Молодой ещё. Поэтому, — объяснил Вася.

— Кого ожидаете?

Эту фразу каждая будущая мама слышит часто. Но я не знаю ответа и только пожимаю плечами.

— Ну, кого больше хотите — мальчика или девочку?

— Мне всё равно.

Моя докторша, молодая симпатичная блондинка, смотрит удивлённо, и я оправдываюсь:

— То есть не то что всё равно, но… Да, мне всё равно, кто родится. Я его люблю независимо от пола!

Чтобы не усугублять чувство вины перед пока не родившимся младенцем (всё-таки второй, незапланированный, случайный), я стараюсь не хотеть ни мальчика, ни девочку. А то вдруг захочу мальчика, а родится девочка? Она может в пику мне стать лесбиянкой, феминисткой, чайлд-фри. Наденет вместо изысканных атрибутов женственности спецодежду силового ведомства или будет мучиться комплексами всю жизнь…

Докторша еле заметно улыбается чему-то и нажимает на… ручку? гашетку? Я не знаю, как называется этот предмет, с помощью которого она управляет камерой, находящейся во мне сейчас. Я вообще в первый раз прохожу такое УЗИ. Со старшим сыном Володей всё было проще, и пол определился сразу, стоило лишь врачу провести этой штуковиной по моему животу. А он — прячется, скрывает свою принадлежность — вероятно, не хочет, чтобы ему раньше срока покупали одежду, придумывали имя…

— А дома у вас кто? — судя по торжественно-загадочному выражению лица, она уже знает то, чего не знаю я.

— Мальчик…

Мне становится холодно, через секунду — жарко. Ну же, милая блондинка, не мучай!

— Мальчик — и мальчик! Два мальчика. Огорчена, мамаша?

Ещё чего! Была бы я огорчена, если бы в детстве имела двух братьев? Я смеюсь и плачу одновременно и мотаю головой, вызвав у докторши уже открытую улыбку.

Когда Павлику было два месяца, мы переехали в свою собственную квартиру.

Родители Алексея и моя мама добровольно разъехались по однокомнатным квартирам, продав одну из своих «двушек», а вторую — поменьше (то есть «двушку» семьи Алексея) — уступив нам. Все расходы они взвалили на себя, а нашей семье подарили новую жизнь. И ни разу нас ничем не попрекнули.

Конечно, жаль, что с квартирой в сталинском доме пришлось расстаться. Отказаться от просторных светлых комнат, от трёхметровых потолков, от большой квадратной кухни, где можно было принимать гостей. Всё это мы навсегда утратили, но в то же время покинули ненавистный Кировский район и лишились соседства с домостроительным комбинатом, на который выходили наши окна.

Мой покойный папа как-то рассказал прочитанную им историю женщины-обывательницы из Освенцима, жившей близ концлагеря и считавшей, что это — обычная фабрика. Папа с серьёзным видом, с каким он обычно шутил, высказал предположение: а вдруг клубы чёрного дыма, которые мы видим каждый день, засыпая и просыпаясь, знаменуют возрождение нацистских концлагерей? А мы и не знаем ничего…

Шутки помогают примириться с реальностью. Но примириться и полюбить — это не синонимы. Да я никогда и не верила в поговорку «Стерпится — слюбится». Как можно полюбить клубы чёрного дыма? Поэтому мы радовались, что переезжаем в Приморский район. Одно его название указывало на то, что там будет веселее и лучше.

Павлик два месяца прожил среди дыма. Но его, как ни странно, ничего не беспокоило: он хорошо кушал, подолгу спал и постоянно улыбался. В таком же благодушном состоянии Павлик пребывал и после переезда.

Ну а я…

Поначалу я не могла поверить, что мне выпало такое счастье. Тихая аллея с высотными домами рядом с Удельным парком, район с развитой инфраструктурой — вместо промышленного района! И отдельная крошечная «двушка»… Муж есть, детей — уже двое, хотя мне всего двадцать пять. До полного комплекта не хватает только кошки и собаки. Так у меня же на них аллергия. Значит, нам, пожалуйста, комплект без животных!

Вот оно, счастье. О чём ещё можно мечтать в начале жизни?

Разве что — о друзьях. Без них счастье какое-то неполное.

Своих школьных и студенческих друзей я растеряла, выйдя замуж за Алексея. Он почему-то не был рад моим богемным подругам, и тем более — бородатым, хипповатым приятелям. Поэтому друзей вскоре выдуло из моей жизни, как бумажных кукол — порывом ветра через форточку из комнаты маленькой девочки.

Я не особо грустила. Нужно смотреть вперёд, а не назад. И обзаводиться новыми друзьями. Семейными и «правильными». И обязательно с детьми. Путь и нашим мальчишкам компания будет.

Летом, на даче, меня словно прорвало: никогда я не писала так много и так вдохновенно! Компьютер, переместившийся на дачу вместе со мной, медленно грузился, надрывно гудел и подолгу зависал, поэтому приходилось корректировать образопоток. А иначе бы я печатала на пулемётной скорости.

Павлик расхаживал по дачному участку уже уверенно, и, конечно, когда он был на улице, приходилось бегать за ним по грядкам. Но он по-прежнему хорошо спал, в том числе днём два часа. И тогда я взахлёб писала. А потом ходила за Павликом по участку и фотографировала его. Он тогда был изумительным ребёнком, и фотографии получались колоритные: Кудряшка, жмурясь, ловит лицом солнечные лучи, нюхает сорванный цветок, заворожённо наблюдает за застывшей в парящем полёте стрекозой, ест крупную клубничину, весь измазанный её соком…

Когда лето закончилось, я привезла в город множество файлов со стихами и незавершённой (позже выброшенной) повестью и кипу фотографий. В первую же встречу с Юлей я показала ей снимки. Это же её маленький питомец — подросший, окрепший и уже не только ходящий — носящийся, летающий!

Юля перебирала фотографии, серьёзно рассматривала их (на лбу у неё даже проступила вертикальная морщинка), а потом спросила, огорошив меня:

— Скажи, пожалуйста, а он всегда вот так… не реагирует на камеру?

— В каком смысле? — не поняла я.

— Ну, ты его снимаешь в действии. Но он же чувствует твоё присутствие? И что — никогда не позирует?

Я пожала плечами, просмотрела ещё раз фотографии. Действительно, Павлик настолько увлечён своими занятиями, что не обращает внимания на фотографирующего. Ну и что? Его деятельность — самая важная, какая только может быть: он изучает, постигает окружающий мир!

Что-то стукнуло в висках, сердце вдруг сжалось, непонятно отчего.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Я ничего не хочу сказать. Павлик — чудесный, очень красивый мальчик. Просто обратите внимание специалистов на эти снимки, когда будете обследоваться для садика.

— Хорошо. Ещё год до садика у нас есть, — пробормотала я. И, чтобы прогнать тяжёлые предчувствия, предложила Юле выпить пива. Она согласилась.

Павлик подрос и окреп за лето, проведённое на даче. Упитанным он, конечно, не стал, но и тощеньким больше не выглядел. Всё больше слов и звуков повторял за нами и произносил сам. И казалось, что он вот-вот заговорит…

— Павлик, смотри — улитка, — показывала я ему ползущую по своим делам по травинке важную жирную улитку, волокущую на спине крупную раковину — свой собственный портативный бункер. — Скажи: «Улитка!»

И Павлик охотно откликался:

— Утыка, утыка, утыка.

Володя разъезжал по участку на велосипеде, а двухлетний Павлик радостно бегал следом и выкрикивал:

— Биба! Биба!

Павлик даже не предпринимал попыток выйти за ворота, увидеть «большой мир». Ему хватало и маленького замкнутого пространства, в котором он умудрялся находить массу удивительного: полосатых ос, ярких бабочек, вальяжных улиток и гусениц. С помощью Алексея Павлик отважно раскачивался на качелях, от удовольствия морща нос, отчего на переносице образовывался бугорок (тётя Нина называла его «гуглей»). А ещё он любил беспорядочно, без всякой цели носиться по участку и кричать:

— Кыз-ды! Кыз-ды!

И нам хотелось повторять за ним снова и снова, с теми же интонациями: «Кыз-ды! Кыз-ды!» Хотя было понятно, что, наоборот, следует отучать ребёнка от абракадабры, заставлять повторять нормальные, человеческие слова…

…Нет, не дождаться нам, видно, от него полноценной речи!

— Ничего, в садике Павлик обязательно заговорит, — утешали друзья, знакомые.

И все мы верили в то, что так и будет.

Я вышла на работу в глухую морозную зиму. Вернулась в транспортную милицию.

Только что была домохозяйкой, никому не интересной и не нужной, и вдруг (или, как говорила моя старенькая деревенская няня, «хвать!») — уже иду почему-то по коридору солидной организации, в кителе со знаками различия и даже медальками. За что мне их надавали, одному богу известно. Наверное, к каким-нибудь юбилеям.

В милиции сразу началась другая жизнь. И не только у меня, а у всех. Володя и Павлик оказались на продлёнке, а я в командировке в Мурманске. С тех пор значительная часть моей жизни проходила в поездках.

Транспортная милиция — это такая организация со сферой обслуживания в виде огромной сети транспортных коммуникаций, раскинутых по всему северо-западу страны. Мы работали на вокзалах, морвокзалах и в аэропортах. Железные дороги, морские пути и бездонное небо, которое уж никак не делится на линейные управления, линейные отделы и линейные пункты. Тем не менее и небо у нас было линейное, и маршруты линейные. И мне пришлось долго ходить по линейке. Пока не выпроводили на пенсию в тридцать девять лет. Но об этом в другой раз.

В тот период я жила какой-то неровной, слегка перекошенной жизнью. Сочиняла стихи на генеральских совещаниях, а дома, вместо того чтобы хозяйством заниматься, писала диссертацию.

Вечера проходили в домашней неразберихе и суете. По утрам я всегда опаздывала на работу, потому что отводила детей в садик. Я вообще везде опаздывала — и в то же время всюду успевала! Удивительно, как удавалось совмещать казённую муштру с богемной жизнью и творчество с материнством (а ведь обе наши бабушки тогда ещё работали).

Служба в милиции казалась таким же недоразумением, как и мой брак. Будто это кто-то другой, а совсем не я, вышел замуж за Алексея и надевает невзрачную серую форму на совещания и дежурства. Дети были реальны, а муж — нет. Разобранная диссертация, валявшаяся по всему дому, и перемешанные с нею кипы стихов — реальны, а служебные отчёты и дежурства — нет. Эта двойственность моей жизни была так отчётлива, что в итоге я взяла себе второе имя — для другой, любимой своей жизни. Стала Кирой вместо Вики… Впрочем, это произойдёт позже.

А пока мирно подрастали дети. Происходили семейные ссоры, тратились мизерные зарплаты. Павлик уже немного разговаривал, произносил отдельные слова или простые фразы. В основном повторял за нами. Психиатры называли его однобокую речь эхолалией.

Иногда мы виделись с массажисткой Юлей. Она оставалась моим доверенным лицом, личным психологом, «жилеткой», в которую можно выплакаться. Слушая рассказы о Павлике, Юля понимающе кивала и так сочувственно смотрела!

— Он ведь подражает звукам! — говорила я, доказывая ей и себе, что всё в порядке, всё налаживается. И однажды мы проснёмся, хвать! — а Павлик превратился в обычного мальчика. Почти как Пиноккио.

Юля опять кивала и серьёзно, сострадательно смотрела на меня.

— Ведь он разговаривает! — говорила я. — Если его спросить: «Хочешь какао?» — он кивает и отвечает: «Какао хочешь!»

— А в первом лице он о себе говорит? — спрашивала Юля. — Может ответить: «Да, хочу»?

— Пока не может… Но он же ещё маленький! Научится отвечать и в первом лице!

Юля мягко кивала: конечно, конечно.

Я знала, что Юля учится в педиатрической академии на заочном отделении. После окончания она собиралась продолжать работу в своём центре в качестве психотерапевта. Наступил момент, когда Юля позвонила мне с новостью: ей вручили диплом.

— О, поздравляю, — оживилась я.

Будет теперь у нас свой психотерапевт! А это почти психиатр… Нет, даже лучше!

Самбук (так однажды назвал его, якобы оговорившись, мой муж Алексей, ехидина, да и прижилось) был маленьким лысым тридцатипятилетним человечком. Выходец из Баку, азербайджанец по национальности, он жил в Питере уже пятнадцать лет, говорил по-русски совершенно без акцента и занимался ремонтом квартир и офисов.

Познакомил нас мой друг Илья, добродушный увалень, брюнет южного типа с чёрными умильными глазками и обаятельной улыбкой, которого тот же Алексей окрестил Енотом. Когда мы с Алексеем собрались делать ремонт, Илья вдруг вспомнил, что у него есть специалист, который «возьмёт недорого». Пятнадцать лет назад они с Самбуком вместе работали и с тех пор иногда встречались, чтобы выпить. И теперь человеколюбивый Илья искренне радовался, что я получу качественный ремонт, а Самбук — заработок.

По жизни Самбука звали Самиром. В переводе с арабского «Самир» означает «собеседник». Самбук был действительно словоохотлив. Уже в первую встречу я узнала о нём практически всё. Кроме той информации, которую он по идее обязан сообщать потенциальным работодателям в первую очередь.

Информация эта была следующей: Самбук являлся запойным алкоголиком. О чём, кстати, не имел понятия Енот, ведь они сотрудничали до того, как Самбук спился, а в последние годы виделись редко и встречались специально, чтобы нажраться. То есть Илья любил и ценил Самбука именно в том состоянии, в котором его вряд ли потерпел бы работодатель. Однако если на следующее утро после пьянки Илья бодро выходил на службу, то Самбук впадал в трёхнедельный штопор и выпадал из него, как правило, бездомным и безработным. Впрочем, это мы узнали позже.

А тогда ни я ни Алексей не были готовы к тому, что наш работник, получив аванс (он попросил пятьдесят процентов вперёд), просто исчезнет, оставив кучу отбитого кафеля посреди кухни, ободранные клочьями обои, торчащую неизолированную проводку и много чего ещё.

— …Енота самолично подвешу за… — угрожал Алексей, гневно вышагивая по коридору, усыпанному цементной крошкой и бумажной «рваклей». — Нашёл нам работничка!

Я, конечно, заступалась за Илью. А тот, узнав о наших неприятностях, распереживался и прибежал, чтобы помочь устранять разруху. Общими усилиями мы привели квартиру в жилой вид. Но не было денег на то, чтобы продолжить ремонт.

После того как от Самбука несколько дней не поступало известий, Алексей продал через газету «Из рук в руки» оставленный им у нас чемоданчик с инструментами (в числе которых был весьма ценный перфоратор). И когда Самбук, блудливый и виноватый, как обгадившийся кот, явился к нам через месяц, чтобы продолжить работу, он был спущен Алексеем с лестницы.

А потом мы вообще забыли о нём, поглощённые собственной жизнью, в которой и без Самбука хватало событий.

Когда я была совсем маленькая, папа часто повторял: «Шутки в сторону! Шутки кончились». Эти слова означали, что пора перестать баловаться. А если «шутки» не закончатся и я не угомонюсь, то будут приняты жёсткие меры. Какие? В угол поставят, дадут ремня, не пустят на прогулку — нешуточные последствия детского баловства!

Поэтому, услышав: «Шутки в сторону! Шутки кончились», я обычно подчинялась.

Подрастая, я всё чаще сама повторяла папину поговорку, ставшую и моей.

— Шутки в сторону! Шутки кончились, — сердито говорила я, когда приходила медсестра, чтобы сделать мне укол. Или когда родители будили меня среди ночи, чтобы усадить на горшок. Или происходило ещё что-то, возмущавшее мою детскую душу. — Шутки в сторону! Мне не до шуток!

Вот и сейчас происходило что-то похожее. Правда, не было больше папы с его трогательными воспитательными методами. Вместо папы над нами нависло что-то большое, чужеродное; и ведь оно уже дважды или трижды предупреждало, что шутки закончились! Значит ли это, что пришло время жёстких мер?

Прошло время. Павлик превратился в долговязого, сутулого, длинноносого юношу. Внешне в нём мало что осталось от прежнего Кудряшки. Только кудри.

Когда мы водим Павлика по специалистам — врачам, психологам или социальным работникам, — они обычно пугаются его габаритов и спрашивают: «А мальчик не агрессивен?»

Павлик боится врачей, поэтому при виде человека в белом халате прячется, даже если перед ним — хрупкая девушка-доктор. Он забивается в угол и шипит оттуда, как кот, совершая характерные судорожные движения руками. Словно его кто-то этому научил, подсказал, что неадекватный человек должен делать именно такие жесты.

Где он этого набрался?

Моя подруга Ульяна, дефектолог, когда-то давно сказала: «Такое впечатление, что Павлик всё понимает, но придуривается».

Я до сих пор иногда так думаю.