Сумский гусар, отъявленный гуляка, которого переводят из Малороссии в расквартированный в Петергофе Конно-гренадерский полк, не по своей воле становится трезвенником. Его замечает сам император-миротворец Александр III и приближает к себе. Однако участь Михайлы Музы́ки трагична – в жизнь царского любимца вмешиваются темные силы, и это приводит к совершенно неожиданной развязке.
В новую книгу лауреата премии «Национальный бестселлер» Ильи Бояшова, помимо заглавной повести, также вошли эссе и рассказ, связанные «одной цепью», – все они так или иначе повествуют о легендах и реальных событиях, в разное время произошедших в столь любимом автором городе фонтанов – Петергофе.
v1.0 – Roland
© Илья Бояшов, текст, 2024
© ООО «Издательство К. Тублина», 2024
© А. Веселов, оформление, 2024
Случилось это в ту пору, когда, как говорится, гусары были дики и грубы, усы закрывали им всю щеку, и, не проспавшись еще от вчерашнего хмеля, с утра на плацу они напивались вновь, однако и пьяные карьером так исполняли деплояду, что любо-дорого было на этот их маневр смотреть.
Служил в те времена корнетом в Сумском гусарском полку малоросс Михайла Михайлович Музы́ка, родом из обедневших шляхтичей – из всей родни имел он лишь старенькую мать, которой отсылал в родовое именьице под Житомиром половину жалованья. Этот Музыка ростом был столь великого, что, когда вскакивал в седло, казалось, самого высокого жеребца держит между ног, словно малого конька, и славился силой даже среди сумцев, которые все как на подбор были молодцы. На спор поднял он однажды на своих плечах брюхатую кобылу. Однако не тем Музыка славился, и даже не пригожестью, заставлявшей оборачиваться на него любую дивчину, а невероятным умением выпивать чуть ли не бочками самую ядреную, самую крепкую водку и оставаться при этом на ногах. Удивительную особенность своего организма раз за разом демонстрировал он на попойках, перепивая товарищей и без числа выигрывая пари. Но несмотря на то, что происходил Музыка из местности, где любой парубок самого ушлого еврея за пояс заткнет, имел богатырь нрав совершенно простодушный, давал в долг налево и направо, зачастую забывая о нем, чем многие его должники беззастенчиво пользовались, выпрашивая денег еще, тем более что гро́ши к Михайле благодаря картам, в которых ему более других везло, словно клеились.
Жил корнет, не тужил, пока не пришел приказ из Петербурга придать по эскадрону сумцев, изюмцев и мариупольцев славному лейб-гвардии Конно-гренадерскому полку: среди отбывающих к месту новой службы оказался и наш Музыка.
Сумцы тогда квартировали под Смоленском, однако рекрутов и лошадей для себя гусары по-прежнему брали из родных Сум, вот почему, вызвав корнета и протянув ему подготовленные бумаги, командир сказал Михайле, подергав свой ус:
– Знаю, трудно гусару оставлять гнездо, к которому он так привык, и менять доломан и ташку на гренадерский мундир, но долг обязывает. Кроме того, служить в конногренадерах – значит быть возле государя, ибо стоят они в самом Петергофе, а это великая честь. Только сослужи-ка ты прежде мне, брат, службу. Поезжай-ка с командой за рекрутами, и как отправишь их сюда с сопровожатыми, то и сам свободен: прямиком направляйся к новому месту. А теперь ступай к казначею за подорожными, от меня же прими за верную службу конверт. Жаль отпускать такого молодца, да ничего не поделаешь, не забывай нас, хотя последнее мое напутствие лишнее, разве можно забыть такую жизнь.
Делать нечего, корнет, погоревав с остающимися полковыми товарищами о прежней вольнице (некоторые с искренним сожалением расставались с ним еще и потому, что теряли забывчивого кредитора), закатил пирушку, о которой многие потом долго помнили, и поехал в Сумы. Выполнив там исправно все поручения, отправил Музыка с двумя вахмистрами новобранцев к Смоленску, пообедал в трактире при номерах и, не откладывая дела в долгий ящик, поворотил коня к заставе, намереваясь за неделю доскакать до Петергофа, а выданные полковником и казначеем ассигнации употребить на самые дорогие по пути гостиницы. Да вот сразу пошло все не так, как им было задумано. Выехав из городка, наткнулся Михайла на скверного вида экипаж, переднее колесо которого валялось на дороге: возница уже выпрягал лошадей. Возле экипажа переминался с ноги на ногу господин, чернявый, словно цыган: он, обрадовавшись гусару, назвался местным помещиком. Соскочив со своего Амура, без труда приподнял гусар допотопную карету, на ось которой возницей было насажено злосчастное колесо. После недолгого ремонта собрался уже Музыка ехать дальше, но помещик принялся его уговаривать вернуться с ним в Сумы, намереваясь хорошо гусара угостить. Никакие отговорки не помогли, хозяин экипажа вцепился в своего спасителя, словно клещ. Поразмыслив и решив, что несколько часов отсрочки не помешают путешествию, Музыка согласился на обед, несмотря на то, что живот его еще был полон чугунком густого борща и каплуном с тарелкой каши – однако что для гусара такая пища! при случае ему и целый казан подавай!
Отправились они в город и вскоре оказались в доме помещика за столом, на который тотчас наметала дворня всяких яств, словно и ждала гостя. Хозяин, расположив гусара рядом с собой, показал на двух появившихся в зале здоровенных детин:
– А это мои сыновья! Старшему стукнуло уже двадцать пять годков. Подковы гнет. Но младшенький, хоть ему еще осьмнадцать, во всем старшего переплюнул: когда в доме у нашего почтмейстера случился пожар, он на себе не только дорогие шкапы французской работы, но и целый рояль вытащил. Кабы сыновья со мной в нынешней поездке были, о помощи бы и речи не шло.
Чернявые молодцы уселись за стол и вместе с папашей и гостем принялись так убирать свинину и баранину, что за ушами затрещало. Музыка по гусарской привычке от водки не отказывался, хозяин не отставал. После того как опустошили они пару графинчиков и принялись уже третий уговаривать, помещик заметил с одобрением, что сам он не дурак на хорошую выпивку и много раз оставался сидеть за столом, в то время как остальные валились вокруг, как снопы. Навидался он за свою жизнь и всяких крепких военных, которых тоже пересиживал, но вот его новый знакомый, пожалуй, будет ему равным.
Простодушный Михайла тогда и поведал о своем даре. Хозяин его словам не поверил. Музыка, разгорячившись, пообещал, что тотчас покажет свое умение. Хозяин стукнул кулаком так, что запрыгала по столу посуда:
– Я все Сумы перепивал, а уж в этом городке проживают такие пьяницы, которые и черта упоят, но никто еще со мною сравняться не смог! Давай-ка побьемся об заклад, что меня тебе не перескочить, а секундантом будет мой старший!
Здесь бы корнету дать задний ход и вспомнить о дороге, однако слова помещика Музыку крепко задели. Побились они об заклад. Старший детина разбил им руки, и помещик тогда крикнул дворне, чтобы та несла из погреба всю водку, которая там только найдется. Затем уселись гость с хозяином друг напротив друга, раздвинув тарелки, и принялись за работу, закусывая каждый стакан, как и было уговорено, лишь соленым огурчиком. Хоть помещик оказался на удивление крепким и, раз за разом вливая в себя водку, лишь крякал и утирался салфеткой, да вот только Михайлу было ему не одолеть. К вечеру хозяин едва удерживался на стуле и весь почернел, словно помидор. Сумец же сидел как ни в чем не бывало, разве что расстегнул ворот своего доломана. Вслед за вечером ночь заглянула: показался в окне месяц, и хозяин свалился намертво.
О дороге и речи уже не шло. Дворовая девка привела Музыку в отведенную ему комнату и оставила там до утра.
Отоспавшись, собирался гусар откланяться, да не тут-то было! Встретили его помещичьи сыновья. Младший молвил:
– Папаша наш больной лежит; что поделать – старость не в радость! Впрочем, нехитро перепить старика – а попробуй-ка потягаться с моим старшим братцем.
Взяли они Музыку с двух сторон за рукава и повели за собой. В зале стол вновь чуть ли не трещал от снеди. Делать нечего: гусар скинул ментик и ударил со старшим по рукам, а младшенький сделался секундантом. Старший взял было в рот вчерашнюю водку, поморщился, выплюнул и говорит:
– Разве это питье, что вы с папашей пили? Черт знает что это, а не питье! Тьфу! Его младенцам давать вместо материнского молока, и то ничего они не почуют и не чихнут даже. – И обратился к дворне: – Несите-ка нам лучше сюда нашей горилки, да такой, чтобы горло продирала почище самого крепкого перца, чтобы дух от одного только ее запаха захватывало.
Не успел он это сказать, как появилась на столе бутыль, которую и руками-то было не обхватить. Принялись старший помещичий сын с гусаром за горилку, а младший взялся следить, чтобы у каждого в стакане зелья было поровну. Вот уже солнце принялось переползать из одного окна в другое, а они все пьют и закусывают. И насколько горилка оказалась злой, что у одного и у другого чуть ли не дым изо рта валит. Здесь даже привычный к полковому гулянью Музыка начал утомляться. Однако он виду не подает, и старший помещичий сынок ему ни в чем не уступает; сидит, словно к спине аршин привязан, не качнется, не шелохнется, стакан за стаканом подносит, ни капли не выплескивая, и знай проедает Михайлу глазами. Просидел так старшенький до полуночи напротив корнета, пока вся бутыль у них не опустела. Дворня уже спала. Музыка возьми и скажи:
– Отчего бы нам не сходить за новой бутылью?
И встал из-за стола. Старший помещичий сынок попытался было за Михайлой таким же фертом вскочить, но рухнул без памяти. На том их пари завершилось.
Рано утром, натянув свои щегольские сапоги, гость проскользнул мимо спящей дворни в конюшню к верному Амуру. Вывел Музыка под уздцы жеребца к воротам, стремясь ускользнуть от здешнего гостеприимства, и столкнулся там нос к носу со вчерашним своим секундантом, который сказал, усмехаясь:
– Не дело бежать отсюда такому бравому военному, не померившись теперь силой и со мной!
На сей раз стол хозяйский опустел, словно ночной плац. Стояли на нем лишь штоф и два приготовленных к поединку стакана. Между тем младший помещичий сын повел перед гостем речь:
– Вчера баловались вы с моим старшим братцем горилкой, однако для меня она слабовата! Вот почему принес я от здешнего немца-лекаря приготовленного им шнапсу; шнапс этот настоян в особых колбах, отчего имеет такой крепкий градус, что, лишь вдохнув его, тот, кто похилее нас с тобою здоровьем, не только с ног свалится, но и со своей душой распрощается.
Удивился Музыка: что еще может быть крепче вчерашней горилки, – а младший уже раскупорил штоф – и впрямь пошел от того шнапса по всей зале такой дух, что Михайле стало как-то не по себе. Заметив это, спорщик сказал:
– Чтобы ты не думал, что собираюсь я тебя отравить, я перед тобой выпью первым, а затем и ты попробуй.
Сказав, тотчас опрокинул в себя зелье, вытер как ни в чем не бывало губы и, наполнив стакан гусару, произнес:
– Ну, а теперь за мною и ты! Посмотрим, крепок ли ты на самом деле!
Музыка выпил – и тотчас очутился посреди улицы: ни коня, ни мундира, сам босой, в каком-то тряпье – а в голове его стоял такой звон, который никак ему было не стряхнуть. Напрасно он оглядывался: помещичий дом и ворота исчезли, словно их и не существовало на свете. Жались друг к дружке незнакомые дома и мазанки, и редкий народ, проходящий по своим делам, отшатывался от Музыки. Хотел было корнет расспросить обывателей о том, где находится, да вот только вместо речи получилось одно мычание. В голове его завертелась мысль поскорее бежать из проклятого места. Поддавшись ей, Михайла бросился вон из злополучных Сум и, миновав северную заставу с уснувшим в будке солдатом-инвалидом, принялся пылить по дороге. Крестьяне, которые развалились в телегах, запряженных волами, при виде оборванца оживлялись и терли заспанные глаза, бабы их невольно крестились. Между тем звон еще более принялся корнета донимать, шатало его, словно самого последнего пропойцу. Едва не попался он под копыта фельдъегерского коня; курьер, выругавшись, от души протянул бродягу плеткой. Но даже боль не отрезвила гусара: так и перебирал Музыка ногами, минуя хутора и рощи, а вечером, к ужасу своему, обнаружил, что прибежал обратно в Сумы и стоит посреди той же улицы: всё так же от него сторонятся люди, а он мычит им, словно бык. Тут и ночь подоспела. Где провел ее несчастный гусар, он не помнил. На следующий день Музыке еще хуже стало: такая пелена перед глазами, хоть ее руками разгребай. Ноги понесли сумца к южной заставе; оказался он в буераках, из которых может выбраться разве что тамбовский волк. Целый день продирался Музыка сквозь чащу, которая становилась все более глухой. К вечеру вырвался опоенный гусар к показавшимся огням, и вновь перед ним были Сумы.
Лишь на третье утро, как только запели петухи, догадался корнет обратить свои глаза на стоящую неподалеку церквушку. Искренне взялся он просить о помощи Богородицу. Помолившись, рванул Музыка теперь уже на восток прямиком по полям и к полудню выбрался к странной насыпи – лежали на ней тонкие железные палки, скрепленные между собой болтами, а под ними деревянные брусья. Для гусара такое диво было уже чересчур. Но не успел обессиленный Музыка вновь обратиться к Небесной Покровительнице, как послышались свист и шум. С ужасом разглядел корнет огромную бочку, которая выползла из-за близкого леска и надвигалась по насыпи прямо на него. Валил от нее во все стороны то белый, то черный дым. Приблизившись, бочка так загудела, что схватился Музыка за уши, и последние силы его оставили.
Очнулся он в какой-то узкой комнате, на койке, которая изрядно покачивалась; напротив на столике дребезжала аптекарская склянка. Почувствовав, что дурман исчез, Музыка несказанно тому обрадовался, но настолько еще оказался слаб, что, подняв голову, тотчас уронил ее на подушку. Здесь-то и склонилась над ним молодая дама, по виду богатая барыня, а то и княжна, и такие от нее исходили ароматы, что корнет, приготовившийся было вновь потерять сознание, невольно взбодрился.
Красавица, потрогав лоб молодому человеку, смотрела на него с печалью. Увидев, что гусар пришел в чувство, она поведала: ее слуги подобрали его на насыпи почти бездыханного. Разглядев на нем золотой крест и заподозрив, что, несмотря на свой бедный вид, он человек благородный, слуги принесли гусара в вагон: там больному было влито лекарство, для чего пришлось разжимать Музыке ножом зубы, и после спал он целые сутки. Сказав это, дама серебряной ложечкой вновь напоила спасенного эликсиром из медицинской склянки. Вскоре почувствовал Музыка себя лучше. Привстав, рассказал несчастный спасительнице, кто он такой есть, как оказался в Сумах и что с ним впоследствии случилось. Дама вот что ответила:
– То не помещик с сыновьями были, а черти. Лекарь же, от которого принесли отраву, настоящий немец – все они, немцы, для нас чернокнижники. И это тебе показалось, что минуло всего три дня, а на самом-то деле пробежало уже без малого тридцать лет. Совсем было погубили тебя нечистые, да вот только Богородица, которой ты, Божий раб, догадался помолиться, спасла: вывела на насыпь. Рельсы, столь тебя удивившие, называются
Вспомнив о том, как было ему худо и какая брага бродила в его голове, гусар согласился. Красавица берегиня достала тогда из небольшого саквояжа скляночку, протянув ее со словами:
– Пей до дна, и с этой поры, покуда будешь трезв, ничего ни с тобой, ни с Россией не случится.
Михайла долго не раздумывал. Во всем поверил он спасительнице, отнеся случившееся с ним к Божьей воле. Лишь утверждение о том, что прошло с тех пор целых тридцать лет, никак не мог принять. Дама попросила тогда слуг принести газеты; тотчас подали им «Петербургские ведомости». Убедившись в ее правоте, подумал гусар о матери. Берегиня, поняв, о ком он печалится, сказала:
– Матушке твоей царствие небесное, скажу одно: жила она, как истинная христианка, молилась за своего сына, и кончина ее была спокойной. О службе же своей не беспокойся, я выдам тебе и одежду, и бумаги, с которыми прибудешь на место – и никто тебя ни о чем не спросит, несмотря на то, что минуло столько времени. Главное, сам молчи. А встретишь государя, передай ему: погибель наша там, где солнце заходит; пусть о том он всегда помнит.
Так-то оно и произошло: когда заявился корнет в Петергоф к командиру лейб-гвардии конногренадер, генерал-майор Максимо́вич документы принял, ни о чем его не расспрашивая, и поздравил с началом новой жизни, а следом казначей с каптенармусом выдали вновь прибывшему положенное довольствие. В полку радушно Музыку встретили малороссы, которые служили здесь в большом количестве: были здешние ротмистры и поручики родом из-под Киева, из-под Изюма, вместе с ними тянули гвардейскую лямку мариупольцы и полтавцы, и даже с самыми из них буянами, благодаря своему незлобивому нраву, Музыка вскоре сошелся. Помня наказ берегини, благоразумно держал он за зубами язык, и служба его вскоре потекла как по маслу; ходил корнет на разводы, исправно нес караулы в петергофских дворцах, на дрессировке в манеже и на выездах был одним из первых; и, несмотря на свой рост, не раз брал призы на скачках, оставляя за собой квартировавших здесь же лейб-гвардии драгун и лейб-улан.
К солдатам, находящимся в его подчинении, оказался бывший гусар весьма требовательным. Но вместе с этим природное добродушие Музыки не позволяло прибегать ему к излишней строгости. Правда, однажды в полковой кузне, рассердившись на скверное качество железа, переломал он сгоряча своими ручищами несколько подков, отчего и получил от своих рядовых и ефрейторов за глаза прозвище Подкова. Однако не только на службе он отличался: в полковой церкви сделался Михайла одним из самых заметных прихожан. Имея голос наподобие иерихонской трубы, часто выручал он природным басом солдатский хор, в праздники сам вызывался нести хоругви, читал на клиросе Святое Евангелие и молился столь искренне, что вызывал этим тайную ревность священника, часто ставившего Музыку в пример своим дьяконам.
Командир эскадрона, признав в сумце природного служаку, всячески последнего поощрял, донося командованию о его усердии. Числившиеся в полку высочайшие особы неоднократно Музыку привечали. Однажды после смотра удостоился малоросс от одного из великих князей серебряных часов с императорским вензелем. Неудивительно, что вскоре получил Музыка чин поручика. И все в бывшем гусаре вроде бы оказалось без изъянов; во всех отношениях являлся Михайла образцовым военным, однако сразу отметили новые товарищи в нем качество, враждебное офицерским обычаям. Музыка не брал в рот ни капли спиртного, хотя исправно посещал пикники, офицерские собрания, танцевал на балах, а также не прочь был присоседиться к игрокам за ломберным столом, за которым ему, как правило, везло и в вист, и в ломбер. Но даже продувшись в игре – а случалось и такое в его соревнованиях с одним уланским капитаном, непревзойденным во всем Петергофе картежником, – не изменял он своему добродушному спокойствию. Как и во времена прежней службы, с деньгами расставался Музыка без сожаления, мог сунуть в долг и забыть об этом. Однажды на празднике вместо воды налили ему очищенной
Дамы хоть и не переставали с ним по своей природной привычке заигрывать, но давно заметили: поручик сторонится женского общества. Чем занимается Музыка, находясь вне службы, не ведали даже самые любопытные; никто не знал, что находится за дверью крохотной его квартирки на Знаменской улице, которую снимал он у одного обывателя. Вот почему одни склонялись к тайному монашеству бывшего сумца, другие, напротив, разглядев в малороссе чуть ли не чернокнижника, уверяли, что трезвость его не к добру.
Долго ли, коротко ли, о Музыке прознал сам государь. Разбирал Александр III возмутительный случай: один капитан до того набрался в «Красном кабачке», что принялся рубить саблей все, что попадалось ему на глаза. По счастью, вовремя выбежавшие люди не были задеты, однако многим стульям, а также многочисленной посуде в буфете пришел конец. Капитан на том не успокоился: выбежав из кабака и согнав с ко́зел повстречавшегося с ним на свою беду извозчика, утопил затем его повозку в канаве, сильно при этом покалечив лошадь, единственный источник существования несчастного бородача. Когда же дебошира вытаскивали и вязали, прилюдно изрыгал он хулу не только на свое непосредственное начальство, но и на многих государственных особ.
Спасая от царского гнева собравшихся в Гатчине полковых командиров, генерал-майор Максимович возьми и оброни:
– Есть у меня, государь, во втором эскадроне непьющий поручик.
Александр сильно тому удивился:
– Что-то ты мне, Максимович, врешь!
Командир конногренадер поспешил государя уверить: служит-де у него некий Михайла Музыка, малоросс огроменного роста; будучи писаным красавцем, он тем не менее нрава совершенно скромного, а силища у него такова, что подковы не только гнет, но и ломает. Один великий князь, присутствующий при разговоре, подтвердил:
– Я того Музыку, государь, знаю.
Самодержец, сам гнущий пятаки, пообещал:
– Буду в Петергофе, обязательно на вашего феномена посмотрю.
Приехав вскоре в Петергоф, государь тотчас приказал позвать Музыку. За бывшим гусаром и ходить далеко не надо было: полковые казармы располагались недалеко от дворцов. Царь, оглядев молодца, спросил:
– Правду сказывают о тебе, что ни капли в рот не берешь ни в повседневной жизни, ни на праздниках?
– Истинную правду, ваше величество!
Император поинтересовался, в чем причина подобной трезвости. Музыка отвечал: не велит ему пить Владычица Небесная. Александр, поощрив Музыку за такое удивительное для офицера качество перстнем со своей руки, хотел было его отпустить. Михайла, сообразив, что представился случай, поспешил царю молвить:
– Долг мой сказать вашему величеству: погибель наша там, где солнце заходит.
Государь, в то самое время сердившийся на германского короля и обдумывавший, как его наказать, был удивлен. Он просил Музыку повторить сказанное, а после задумался. И столь сильно поразил Александра ответ, что с тех пор, прибывая в Петергоф, непременно царь звал Музыку к себе; любил он работать, когда тот стоит за его спиной. Трудился император за столом в своем кабинете, читая депеши и подписывая бумаги, а трезвый гусар ничем о себе не напоминал. Но как только царь начинал сердиться на Европу, грозя кулаком в пространство и обещая ей такой мордобой, какой она, подлая, вовек запомнит, тут же он поворачивался к Музыке:
– А ты как, Михайла, думаешь, стоит англичанам показать кузькину мать?
Музыка всякий раз отвечал одно:
– Погибель наша там, где солнце заходит.
Государь хмурился, сопел и махал рукой:
– Черт с ними, с англичанами, этих каналий за все их художества Бог накажет!
Сама императрица Мария Федоровна Музыку привечала: поручик одним только своим присутствием благотворно действовал на ее мужа. Неоднократно преподносила она бывшему сумцу шитье и акварели, на которые была известная мастерица. Царицыны подарки, несмотря на их внешнюю скромность, дорогого стоили; многие в императорском окружении все бы отдали за такие знаки внимания. Михайла же нисколько своим приближением к государю не кичился и тем, кто просил его перед царем за них ходатайствовать, всякий раз отвечал:
– Я Богородицей у его величества не для того поставлен!
Неудивительно, что вскоре расплодил он недоброжелателей. Шептались по углам, что, будучи чернокнижником, щирый хохол государя околдовал. И ведь многие шептунам верили, но по своей рассеянности Музыка интриг за спиной не замечал. Великие князья не раз спрашивали государя:
– Отчего вы, ваше величество, не заберете конногренадера к себе в адъютанты?
Царь вот что им говорил:
– Так как сам я люблю пропустить рюмочку-другую, он мне, человек безгрешный, будет тогда постоянным укором.
И правда, приезжая в Петергоф, самодержец взял себе за правило при Музыке никаких водок и вин не пробовать. Что же касается внешней политики: как только решался важный вопрос, Александр всех советчиков от себя отсылал – один Музыка непременно при этом стоял у него на часах.
Прошло несколько лет. Во время отсутствия царя Михайла тянул свою лямку, обучая новобранцев верховой езде, играл в карты, давал в долг, являлся примерным прихожанином и после службы запирался у себя в квартирке на Знаменской, которую не менял, несмотря на то, что по царскому указу гвардейским полкам ощутимо было прибавлено жалованье. Впрочем, будучи холост и не подавая местным дамам никаких надежд, в деньгах Музыка и ранее не нуждался, а природная неприхотливость и вовсе избавляла государева любимца от излишних трат на лошадей, перчатки, эполеты и военное платье, выгодно отличая его от многих сослуживцев, которые душу готовы были заложить не только банкирам, но и самому черту ради анфилады комнат и эффектного выезда.
Великие князья и их адъютанты все более удивлялись привычке государя советоваться с человеком, который, не имея ни княжеского, ни даже графского происхождения, к тому же не выказывал никаких признаков учености, разве что был всегда трезв, пригож собой и обладал прямо-таки неимоверной силой. В конце концов один особо любопытный чин из высочайшей свиты частным образом заинтересовался, откуда появился столь странный субъект. Предоставленные ему командиром конногренадеров Максимовичем документы указали о переводе Музыки из сумских гусар. На запрос чина в Сумский полк пришел ответ: в списках командированных корнет Музыка не значится. Чин принялся искать в Конно-гренадерском полку прежних сумцев и был весьма удивлен тем, что никто из них ранее с Музыкой не встречался и ничего о нем не слышал. Тем не менее появление его в Петергофе почему-то все они восприняли как нечто само собой разумеющееся, и ответы были примерно таковы: «Да-с, не знали, но, с другой стороны, малый он славный и наверняка был ранее в гусарах».
Озадаченный чин хотел было привлечь к расследованию людей из Департамента полиции, но здесь, как назло, навалились на него болезни: чину стало не до любопытства. В конце концов оптинский старец, которому открылся больной, приказал своему изможденному чаду напрочь забыть о загадочном деле. Покорившись духовному отцу, чин решил: если Богу угодно, чтобы все, связанное с Музыкой, плавало в некоем тумане, значит, не ему, грешному, совать свой нос в дела Божии. Тем более ничего дурного ни с государем, ни с державой не происходило: здешние якобинцы были загнаны по каторгам и глухим углам; в Европе никто и пикнуть не мог; самодержец преспокойно ловил в гатчинском пруду рыбу, а господам гвардейцам доставляли неприятности разве что летние лагеря. Стоит ли добавлять: во время маневров эскадрон гнедых, в котором служил Михайла, не раз отмечался начальством как наилучший не только в полку, но и во всем корпусе.
И все бы и было хорошо, все бы было славно, предостерегал бы конногренадер государя всякий раз, как начинало тянуть порохом из-за границы, а в царское отсутствие джигитовал бы себе в манеже и ходил бы в церковь, однако темные силы не дремали. Стоял Музыка как-то в почетном карауле возле самого Монплезира. Несмотря на раннюю осень, денек навалился таким жарким, что хоть мундир выжимай. Готовился поручик уже смениться и с надеждой искал глазами разводящего – вдруг на пустой аллее возникла дама, которая несла поднос с графином и стаканчиком. Узнал в ней часовой императрицу. Подойдя, та ласково на него взглянула и, несмотря на то что был Музыка на службе, молвила:
– Вижу, ты, Михайла, утомился. Нет ничего предосудительного в том, что угощу тебя морсом, который сама и приготовила.
Музыка Марию Федоровну не мог ослушаться, но как только опрокинул в себя стаканчик, понял, что не морс в нем, а самая настоящая горькая. Взвыл он, схватившись за горло, упал на колени, раздирая ворот мундира, да было поздно! Затуманились от слез его глаза; когда же Михайла протер их, царица куда-то исчезла, перед ним стояли разводящий с новым караульным. Вскричал несчастный, волосы которого встали дыбом, что отравлен; на недоуменный же вопрос «кем?» твердил: «самой государыней». Разводящий воскликнул:
– Окстись! Государыня императрица вместе с государем императором и с их детками еще на той неделе укатили в Крым. Не иначе, перегрелся ты на солнце!
Музыка, хоть и сделалось ему дурно, бросился в полковую церковь, но вбежал в нее уже в таком состоянии, что священник, поначалу не узнав прихожанина, взялся его укорять: дескать, негоже христианину, да еще и офицеру, посещать храм в столь непотребном виде. Музыка, не слушая проповеди, более того, оттолкнув вознегодовавшего попа, упал перед иконой Знамения, умоляя Богородицу о прощении. Впоследствии дьякон, помогавший Музыку скрутить и выпроводить из церкви (не обошлось при этом без десятка солдат), уверял: в момент, когда принялся тот от отчаяния биться об пол головой, протянулась по щеке Владычицы черная слеза, которая, правда, тут же исчезла. Однако никто дьякону не поверил.
С тех пор дня не проходило, чтобы не был Музыка пьян. Появлялся он еще какое-то время в офицерском собрании, но о мазурках речи уже не шло: стоило только оказаться поручику возле буфета, принимался Музыка разговаривать с водкой и так крепко разговаривал, что было не оттащить его даже к бостону. Дошло до того, что буфетчикам выдали постановление: ничего ему, кроме лимонада, не отпускать. Подобная строгость мало помогала. На балах бывший сумец эпатировал публику своей привычкой валиться, будучи уже глубоко
Рано или поздно должен был встать вопрос медицины. Военные доктора сошлись во мнении: если дело пойдет так и далее, то поручика, несомненно, следует передать на поруки психиатрии.
По каким-то соображениям случившееся скрывали от государя до того момента, пока отдохнувший в Крыму император не вызвал, по своему обыкновению, Михайлу к себе. Командир полка принялся лепетать о невозможности исполнения просьбы, лейб-медик Боткин его поддержал, царь настаивал, но как только доставили Музыку, расхристанного, со спутанными волосами, от которого несло во все стороны водкой, перестал сердиться на свиту.
Михайлу тотчас вывели под руки: здесь и конец пришел его фаворитству. Злопыхатели, конечно, такому концу обрадовались, однако по русской привычке ненадолго: вскоре те, кто завидовал чернокнижнику, принялись его жалеть и даже хлопотать о нем. По настоянию Максимовича на какое-то время бывшего гусара положили в клинику на Петергофской дороге; но и покой палаты, и местный парк мало ему помогли – сбежав однажды вечером от санитаров, явился он наутро к больничному корпусу в состоянии, до которого не смог бы докатиться самый захудалый сапожник. После этого привезли невменяемого обратно в полк и сдали на руки командиру. Тут же были Михайле «по пошатнувшемуся здоровью» выписаны расчет, пенсия и подорожные с надеждой, что уберется больной с глаз долой к себе в Житомир, однако Музыка никуда не убрался и торчал в Петергофе, продолжая тянуть горькую. Часть его пенсии уходила на оплату квартирки, другая перекочевывала в проворные руки трактирных половых.
Между тем самодержец, прежде отличавшийся поистине бычьей крепостью своего здоровья, неожиданно для окружения стал чахнуть. В столице шептались, что причиной явилось недавнее крушение поезда, в котором он оказался с семьей. Отыскались и такие, кто о Музыке вспомнил. Вновь расползлись слухи о колдовстве малоросса. В ресторанном зале Балтийского вокзала один господин в ожидании поезда взялся развлекать публику рассказами об объявившемся в Петергофе юродивом, напророчившим государю скорую смерть. Господина отвели в околоток и оштрафовали за ересь, однако шепотков подобные репрессии не отменили. Музыка же, расхаживая по кабакам, не уставал горевать о том, что из-за него теперь пропадут и государь, и страна.
Действительно, Александр слабел на глазах. Боткин сбился с ног, выясняя причину; консилиум следовал за консилиумом, но лечение не помогало: вскоре дело стало совсем худо. И чем больше сковывал недуг государя, тем ниже опускался гусар. В собрание Музыку уже не пускали; когда он молился в церкви, вокруг него сразу делалось пусто; священники смотрели на пропойцу с укоризной; отросшие грива и бакенбарды Михайлы пугали детей. Полковое начальство, едва завидя его на улице, предусмотрительно переходило на другую сторону. Правда, среди сослуживцев находились те, кто из сострадания останавливался отставника послушать. Впрочем, долго никто не выдерживал. Вскоре забылась прежняя похвальная трезвость Музыки, забылись все его добродетели. Лишь солдаты эскадрона гнедых, памятуя о незлобивом нраве бывшего поручика, при встречах по-прежнему звали Музыку «ваше благородие» и отдавали Подкове честь.
Государь тем временем помер; черный поезд с гробом возвратился из Крыма в столицу. После скорбного события вновь вспыхнуло к Михайле утихнувшее было внимание; какое-то время в салонах поговорили о колдунах, но вскоре сменили тему: ожидаемые перемены и подготовка к московским торжествам взяли над мракобесием верх. А Музыка повел себя так, что погнали его даже из кабаков. Каким-то странным образом не выселяли спившегося из квартирки: возможно, ее хозяин не гнушался залезть в карман постояльца сразу после того, как расписывался тот в очередной присылаемой пенсии.
Между тем, словно в пику пророчествам отставника, обещано было Николаем II всеобщее процветание. Патриоты кричали «ура!», стоило только показаться экипажу наследника, а с Европой сделалось такое замирение, которого никогда прежде не случалось. В петергофских садах гремели германские, датские и британские гимны; газеты уверяли читателей в вечном и прочном мире: один лишь Михайла твердил о грядущих несчастьях. По-прежнему молил он Богородицу о прощении, да вот ответ ее, судя по всему, был ясен. От душевных страданий глотал гусар всякую дрянь и водился с отродьем, которое взашей гнали не только от дач, но и от крестьянских дворов. Как-то на Пасху заползти он не смог даже на церковные ступени. Здесь и солдаты удивились: правда, некоторые из них гусара по-прежнему жалели, но большинство взялось его укорять, говоря, что нельзя даже таким славным благородиям, как Подкова, в Христов праздник надираться, словно свиньям, до положения риз.
Когда в Кремле возвели на престол очередного царя, Музыка прекратил свои проповеди. Впрочем, и слов, исходящих от него, стало уже никому не разобрать. В конце мая того же года подобрали Михайлу в канаве за городом и отвезли в простонародную больницу. Офицеры местных полков даже не заключали пари о его будущем: к их удивлению и к явному неудовольствию полицейских, он выжил и еще какое-то время просуществовал. Перед самой смертью вновь пробудилось в нем желание пророчествовать. Появился Музыка в день рождения третьей царской дочери во дворе конно-гренадерского штаба. Только-только отгремело троекратное «ура!» собранных по такому случаю офицеров, и веселой гурьбой спускались они со штабного крыльца. Встретил их юродивый на коленях, и настолько ясной сделалась его речь, так прояснились его глаза, что все остановились, словно пораженные. Он же в тот светлый день молвил следующее:
– Простите меня, господа, что невольно погубил я и себя, и государя, и вас. Признаюсь, недолго всем нам осталось: прежде встанет из-за моря дракон, затем вывернут из мостовых булыжники, но и то еще для страны не горе! Явится истинное горе оттуда, где солнце заходит, и до той поры, пока не простит меня Приснодева, несчастья будут лишь прибавляться.
Показав затем на полковую церковь Знамения, которую он так любил, бывший гусар предрек:
– Повесят на ней амбарный замок.
Сказав это, убрался, оставив однополчан в некотором недоумении. Вскоре нашли его тело в Заячьем Ремизе.
Время шло: газеты и об умершем-то государе перестали писать. Года через три в буфете петергофского офицерского собрания расположилась после бала компания офицеров и кокетливых дачниц, которых не ожидали дома мужья. Речь коснулась модного в среде бомонда «вызывания духов». На рассказ восторженной чаровницы о спиритическом сеансе откликнулся ротмистр Конно-гренадерского полка Неверской, задумчиво крутящий папироску.
– Что касается медиумов с их фокусами, – сказал щеголь, терпеливо выслушав речь, – все это, господа, детские сказки по сравнению с тем, что недавно здесь сотворилось.
Дамы тут же попались и стали расспрашивать.
– Разве не знаете? – удивился ротмистр. – Шум был довольно знатный!
Он закурил и, прежде чем начать, обратился к товарищам:
– Вы, верно, помните – жил в Петергофе некий спившийся поручик в отставке.
Вопрос повис в воздухе: в полках лейб-гвардии недавно совершилась значительная ротация, и среди молодежи возникло замешательство.
– Музы́ка! – выручил ротмистра местный телеграфист.
– Точно-с! Михайла Михайлович Музыка, из житомирских малороссов! И прежде чем перейти к случаю, надо бы мне о нем кое-что поведать, если вы, конечно, заинтересуетесь.
Дамы, разумеется, заинтересовались. Ротмистр тогда попросил буфетчика принести крюшона и рассказал собравшимся историю несчастного гусара. Дойдя до того момента, когда наткнулись на Музыку, уже бездыханного, в Заячьем Ремизе, рассказчик заметил: корнет из конногренадер Островский оказался свидетелем осмотра квартирки почившего.
– Он-то думал, за дверью много чего интересного, однако ни перстня, подаренного государем, ни акварелей императрицы так и не нашли. Судя по всему, все было за бесценок пропито; вошедших встречали солдатская койка и шкаф, в котором лежал старый гусарский мундир. В нем поручика и похоронили на Свято-Троицком кладбище. Провожали в последний путь Музыку его однополчане: все тот же Островский и штабс-капитан Востриков, убывший вскоре в кавалергардский полк.
– И от кого вы узнали столь странную легенду? – спросила чаровница.
– От Музыки и узнал, – невозмутимо отвечал ротмистр. – Я имел честь, когда поручик не совсем еще спился, угощать его в одном заведении; там он и поведал мне о своей тайне.
Недоверчивые лица и кривые усмешки были ему ответом.
– Погодите смеяться, господа, сейчас начинается самое главное. Конечно, можно счесть откровение Михайлы Михайловича за полную чушь, но не прошло и двух месяцев после того, как Музыку закопали, и с некой местной девицей приключилась вот какая катавасия…
– Я знаю ту девицу, – перебив военного, подтвердил телеграфист. – Закончила она после той истории плохо.
– Как? – посыпались вопросы.
– Попала в дом умалишенных!
– Что за случай?
Ротмистр тотчас утолил всеобщее любопытство, рассказав, что девица имела обыкновение летними вечерами в одиночестве прогуливаться по аллеям и оказалась однажды возле ограды Свято-Троицкого погоста. Внезапно впереди показалась фигура в плаще. Девица подошла ближе, решив, что перед нею один из отдыхающих дачников. Фигура распахнула плащ и…
– Представьте, господа, под ним оказался перепачканный землей, весь в дырах, гусарский мундир… Все бы ничего, даже несмотря на ветхость этого мундира, – продолжал ротмистр, – но после того, как фигура приблизила к девице лицо, она и двинуться уже никуда не смогла – то лицо было обезображено тлением. Когда же мертвец взял ее за руку, жертва и вовсе лишилась чувств… Нашли барышню только под утро, и здесь имеется, я бы сказал, пикантная подробность – не знаю, сообщать ее вам или нет.
Дамы потребовали сообщить, и ротмистр уступил:
– Обнаружили ее до пояса раздетой – при этом никакого насилия над ней не было совершено.
– Это сказка, – сказал кто-то. – Подобных страшилок я наслушался в детстве.
– И тем не менее, господа, потерпевшая попала в сумасшедший дом.
– Скорее всего, барышня и ранее была не в себе, – заметил один из улан.
– Я вот о чем думаю, – продолжал ротмистр, не замечая скепсиса, – есть вещи, неподвластные нашему рацио, и возможно… повторяю, возможно, случай как раз лежит в той плоскости…
– Хорошо, – раздался еще один голос, – а зачем до пояса раздевать?
Неверской, пуская папиросный дым, ответил:
– Насколько я понял из исповеди Музыки, дама в поезде, назвавшая себя берегиней, говорила о жилке на левой груди, присущей лишь ее сродственницам. Не искал ли выбравшийся из могилы поручик если не свою спасительницу, то подобную ей, чтобы вернуть себе жизнь, вымолить прощение и, следовательно, изменить ход событий?
Слушательницы наконец очнулись от гипноза:
– Ну, ротмистр, вы совсем зафантазировались!
– А мы было вам поверили!
– Вы играете на нашей природной наивности!
Ротмистр развел руками, разговор на том и закончился.
Здесь о Музыке окончательно бы и позабыли, однако недели через две в полицейское управление Петергофа вбежал озабоченный господин. После стакана воды речь его несколько прояснилась; стали вырисовываться кое-какие подробности. По словам господина, жена его, дама средних лет, возвратившись вчера в одиннадцатом часу вечера на поезде из Петербурга, наняла извозчика до приморских дач, где проживает летом семейство. За Свято-Троицким кладбищем она сошла, решив пешком прогуляться к дому. Муж, остававшийся на даче с тремя детьми, заранее осведомленный телеграммой о приезде, ожидал жену до часа ночи. Затем, уложив чад, отправился к вокзалу и нашел супругу недалеко от участка, живой, но совершенно невменяемой. Стресс ее был настолько силен, что, приведенная в спальню и уложенная на кровать, она боялась каждого шороха и ежеминутно требовала запереть все двери, хотя они сразу же были заперты.
Оставив благоверную на попечение появившейся утром кухарки, господин прибежал за помощью. Попросив еще воды, он добавил: единственное, что ему удалось из супруги выжать, – упоминание о каком-то военном. Петергофскому полицмейстеру Аркадию Павловичу Ставицкому случай показался рутинным: недавно в Марьино поймали двух пьяных драгун, пристававших к крестьянским девушкам. Выслушав дело, Аркадий Павлович распорядился отправить с господином на дачу станового пристава и урядника. Прибыв на место, полицейские кое в чем разобрались: речь шла о странном субъекте, который, появившись перед женщиной, дотронулся до нее ледяными пальцами и напугал до смерти. На вопрос о приметах мать троих детей подтвердила: вместо лица ей была явлена безжизненная маска; «от страшного вида оной» она упала в обморок и после ничего уже не помнила. Отозвав мужа в сторону, пристав поинтересовался, в каком состоянии находилась одежда потерпевшей. Супруг смущенно отвечал: жена его была раздета до пояса.
Предупредив съемщика дачи, что потребуется освидетельствование врача, пристав доложил обо всем начальству. Полицмейстер перекрестился, шепотом попросив Бога отвести Петергофское управление от очередного насильника. Увы! Местную гимназистку, которую черт погнал в самый дальний угол Английского парка топиться от неразделенной любви, пришлось также отпаивать валерианой. Правда, девица все-таки кое-что поведала. В тридцати метрах от заветного пруда ей повстречался
Княгиня Волховская, самой неприятной особенностью которой являлась ее близость к императорскому двору, была допрошена на месте происшествия в своем летнем доме в Мартышкино теперь уже по всем законам полицейского сыска. Несмотря на пережитое потрясение и топтание в комнатах чуть ли ни всего личного состава петергофской полиции, кандидатка в статс-дамы отвечала весьма обстоятельно, тактично не замечая нервозности, с которой прыгал по бумаге карандаш полицмейстера. Исписанных листов все прибывало. Пока приставы, то и дело прибегая к помощи лупы, осматривали окна и двери, неровный почерк Аркадия Павловича зафиксировал следующее: в двенадцатом часу вечера, отпустив горничную и подыскав в домашней библиотеке подходящий роман, княгиня зашла в свою спальню. Прочитав всего несколько страниц, она погасила настольную лампу и какое-то время сидела в кресле, привыкая к полутьме. Ей показалось странным внезапно распространившееся в опочивальне зловоние. Обернувшись, хозяйка дома разглядела возле себя человека. Неожиданность, с которой тот появился, а также страх не позволили ей вновь потянуться к лампе, однако июньская ночь помогла рассмотреть на пришельце доломан и манжетку. Лицо проникшего оказалось ужасным: собственно, это было уже не лицо, кожа с него наполовину сползла, местами желтел оголенный череп.
– Что далее?
– Далее он прикоснулся.
О ледяных пальцах можно было и не спрашивать; как и не подлежало сомнению, что, очнувшись, княгиня обнаружила себя «несколько растрепанной».
Для полицмейстера дело гусара все более смахивало на чью-то скверную шутку. Однако самое гнусное крылось даже не в том, что неведомый подлец взялся третировать дам, а в слухах, которые в подобных случаях вприпрыжку бегут впереди паровоза. Опыт не обманул: на следующий день возле управления уже нарезал круги репортер «Кронштадтского вестника». Разорвавшаяся следом газетная бомба накрыла все южное побережье: о мертвеце принялись рассуждать даже в табачных лавках – что уж говорить о парикмахерских салонах и о расплодившихся по Стрельне, Петергофу и Ораниенбауму салонах модисток. Заговорили о молочнице, встретившей призрака возле Мордвиновки (гусар якобы попытался вырвать бидончик, который несла она господам). Твердили о появлении духа в Большом петергофском дворце; шептались, что часовой из лейб-драгун видел его в Чесменском зале, сидящем на не менее призрачной лошади. Дачи не на шутку встревожились. Мужья запрещали своим женам выходить на прогулки. Любительский театрик в Заячьем Ремизе, каждый сезон разыгрывающий по воскресеньям на местной эстраде водевили и скетчи, одним таким вечерком смог порадовать «Теткой Чарлея» лишь пьяного брандмейстера из пожарной команды князя Львова.
На Нижней дороге дела обстояли не лучше. Настоятель церквушки Святого Лазаря жаловался благочинному об оскудении сборов, ибо Свято-Троицкое кладбище, в середине которого располагался храм, принялись обходить стороной даже днем. Торговавшие в парках лавочники терпели убытки; в бочках прокисал непроданный квас. Напечатанное по приказу полиции опровержение в листках и газетах, включая все тот же «Кронштадтский вестник», еще более вдохновило паникеров; живой мертвец оказался лакомым кусочком для всякого рода выдумщиков. Нужно было что-то предпринимать. По распоряжению полицмейстера в местах, доступных для гуляющей публики, выставили посты; урядникам и сторожам приказали, особо не церемонясь, задерживать всякого, кто вызывает у них хоть какое-то подозрение. Результатом повышенного внимания явилось несколько инцидентов с озорниками, вздумавшими шутить над озабоченными полицейскими (один такой гаер чуть было не лишился жизни, попав под выстрелы). Недоразумения с «подозрительными личностями» улаживались в участках. Камергеру двора Воронцову, ливрею которого приняли в темноте за гусарский мундир, Ставицкий лично принес извинения.
Какое-то время Аркадий Павлович сидел как на иголках, ожидая вызова если не к управляющему дворцовыми делами, то в столичный Департамент полиции. Однако и во дворце, и в департаменте, несмотря на инцидент с княгиней, посчитали дело слишком мелким, чтобы оно могло влиять на отдых государя, хотя из ведомства графа Фредерикса и прислали требование разобраться со столь вопиющим хулиганством. Аркадий Павлович так же письменно поспешил заверить графа в том, что предпринимает все усилия по поимке мерзавца. Судя по дальнейшему молчанию, ответом двор удовлетворился. Прошло три недели: преступник себя никак не проявлял. После того как шепотки затихли даже на рынке, полицмейстер возблагодарил Небеса. Еще через неделю он принялся бормотать под нос «гром победы раздавайся», всерьез задумавшись о поездке с семьей в Баден-Баден. Установившееся спокойствие благоволило к давно ожидаемому отдыху, но, когда прислугой уже были собраны чемоданы и оплачен экипаж до Варшавского вокзала, оглушившим всю округу громом прогремел проклятый «Трувель».
И зимою-то от ресторана «дурно пахло». Что же касается летнего сезона, городовые Петергофского управления, внушающие своими кулаками почтение самым разнузданным дебоширам, мрачнели, когда возле злачного места предстояло им дежурство: а все из-за того, что офицерам разбросанных по Петергофу полков, которым во время лагерей категорически запрещалось посещение столицы, ничего не оставалось, как приносить местному
По составленным в ту ночь показаниям следовало: капитан, командир уланского эскадрона барон Крейг, недавно связавший себя узами Гименея с дочерью банкира Гирса и отдыхающий с избранницей в одном из кабинетов, отпустил ее в дамскую комнату. Раздавшиеся затем из уборной крики перекрыли даже хлопки и хохот, которыми компания, возглавляемая драгунским поручиком Радзивиловичем, приветствовала очередное «Мадам Клико». Радзивилович первым и бросился к двери; с нескольких ударов удалось ее выломать. Следом за ним в проеме показалось трое улан: ворвавшиеся обнаружили в комнате капитаншу, которая прикрывала руками обнаженную грудь. Взглядом баронесса показала на распахнутое окно. Несмотря на то, что полиция топталась рядом с «Трувелем», задержать дерзкого татя не удалось. Два урядника, обежав здание, разглядели вдали проспекта удаляющуюся пролетку. Извозчик еще одной колымаги, поджидающий возле ресторана клиентов, сказал, что к его товарищу только что запрыгнул господин в плаще. Перепуганный выхваченными из кобур револьверами, он послушно огрел вожжами уснувшую лошадку, и началась погоня. Возле Свято-Троицкого кладбища преследователи обнаружили первый экипаж: лицо его хозяина оказалось под цвет выкрашенного серой краской кладбищенского забора. Схваченный за шиворот бедняга только и смог, что мычать, тыча пальцем в сторону ограды. С некоторым усилием урядники перемахнули ее, но, как следовало ожидать, их рвение оказалось бессмысленным.
После путающихся, словно ходы лабиринта, рассказов свидетелей Аркадий Павлович задумался над шарадой. Баронесса уже «приводила в порядок губы», когда зеркало отобразило за ней человека с жутким лицом, зажавшего рот потерпевшей ледяными пальцами. Инстинктивно закричав, далее ничего она уже не чувствовала и очнулась через какое-то время на полу. Проведя рукой по шее, а затем схватившись за мочки ушей, капитанша обнаружила исчезновение колье и серег. Радзивилович свидетельствовал: кофта на даме была до пояса расстегнута, окно в уборной распахнуто. Уланы показания подтвердили; правда, один из них клялся, что оконные занавески сорванными валялись на полу; другой утверждал, что особого беспорядка не обнаружил; третий упомянул о стуле рядом с подоконником, который не заметили остальные. Установить истину теперь не представлялось возможным; когда становой пристав прибыл осматривать комнату, она уже была прибрана каким-то дураком из ресторанной прислуги.
Извозчика, рябого малого двадцати лет, все три часа допроса колотил озноб. Выходило: вскочивший толкнул его в спину. На вопрос полицмейстера: «Почему же ты, подлец, ни разу не оглянулся посмотреть, кого везешь?» – рябой отвечал: «Так страшно сделалось, вашбродь, что и оглянуться-то не смог, только лошадь и гнал…» У кладбища последовал новый толчок.
– Вот только тогда обернулся.
– И что?
– Страх, вашбродь, такая морда, что страх, в домовине покойники краше: белая, словно краской намалевана.
– Ничего не сказал тебе?
– Ничего.
– И куда побежал?
– К Свято-Троицкому. Аккурат к ограде.
По показаниям урядников, искренний ужас извозчика, когда они нагнали пролетку, был налицо, и подозреваемый в соучастии в конце концов оказался на улице.
Аркадий Павлович не сомневался в одном: ожидая жертву, преступник схоронился в чуланчике дамской комнаты, тесном, словно гроб, но достаточным для тряпок и ведер. И баронесса, и рябой поведали о «белом лице» нападавшего. На сей раз мундира никто из них не заметил, что, впрочем, не помешало обывателям уже на следующий день приписать нападение именно гусару. Здесь-то и пошли толки, что призрак не кто иной, как почивший несколько лет назад местный юродивый Михайла Музыка. Костер моментально разгорелся. Передаваемая из уст в уста легенда о гусаре загуляла не только по Петергофу: вновь возбудились Ораниенбаум и Стрельна, а затем даже и Сестрорецк. Откуда-то всплывали сведения о встрече Музыки то ли в Изюме, то ли в Мариуполе с целым легионом нечистых и заключенной им сделке с самим Сатаной, который явился гусару в образе паровоза. Твердили о том, что, вынужденный оставаться трезвым, питался Музыка вместо водки кровью невинных дев; вспомнили дьявольскую силу Подковы, жалели покойного государя, которого вурдалак-малоросс опоил варевом из трав, собранных им под Житомиром. На кронштадтской Якорной площади некий Ульян Печенкин уверял публику в том, что урядники, выстрелив в убегающего несколько раз из револьверов, в момент вспышек ясно видели, как из-за крестов и памятников скалится на них череп, на котором залихватски сидит гусарский кивер.
Понимая, что после «Трувеля» поток ахинеи неостановим, полицмейстер приказал поднять дело Музыки, зажатое в полицейском архиве другими схожими папками. Из довольно небрежно составленного протокола Аркадий Павлович выяснил: труп отставного поручика обнаружил в леске возле Заячьего Ремиза крестьянин села Санино Макар Овчинников, затем его осмотрел становой пристав Марычев. Покойного отправили в Николаевскую больницу. Квартирку Михайлы Михайловича открыли в присутствии пристава Драгунова, корнета Конно-гренадерского полка Островского и штабс-капитана того же полка Вострикова. Они и засвидетельствовали крайнюю бедность обстановки. Полицмейстера заинтересовала опись имущества, в частности, наличие в шкафу гусарского мундира, в который покойный был впоследствии обряжен.
Заинтересовался он и местом погребения. Кладбищенский сторож показал прибывшей делегации план участка в углу Свято-Троицкого и охотно повел туда полицейских, однако захоронение самым удивительным образом затерялось. Сторож скреб в затылке: согласно плану могила должна была присутствовать, но не отыскалось даже самого маленького бугорка. В конце концов проводник кивнул в сторону нескольких безродных крестов. Не сдержавшись, один из приставов схватил бедолагу за шиворот, и тот признался: могильщиков нанимают из бродяг; где теперь те, кто закапывал отставного поручика, сам Бог ведает. Полицмейстер задумался. Эксгумация полностью исключалась: пытаться найти тело означало пойти на поводу самых дурацких домыслов. Навестив кладбищенского старосту, Аркадий Павлович разнес старика за небрежность, строго-настрого наказал доносить о появлении подозрительных личностей и отбыл в управление, где и распорядился создать команду для «экстренных действий».
К поставленному возле погоста караулу прибежали чуть ли не на следующий вечер – возле храма заметили подозрительный огонек. Два десятка полицейских, в то время как несколько их товарищей было выставлено по периметру ограды, окружили церквушку. Осмотр не выявил кражи, но огонь неожиданно разгорелся в глубине кладбищенской рощи. Завороженные внезапным его появлением, полицейские перекрестились. Затем, кружась среди крестов и деревьев, словно зазывая за собою, огонь начал перемещаться к берегу. Преследователи развернулись цепью. Немного подрожав в камышовых зарослях, огонек рассыпался на искры, и тотчас раздался стон, отнесенный ветром к ограде, который услышали и караульные. После сорвавшейся с многих уст Иисусовой молитвы прочесывание замерло, однако здесь на место сыска заявился сам Аркадий Павлович, прихвативший с собой охотников из драгун, среди которых оказался и уже упомянутый Радзивилович. Впрочем, охота ничего не дала. Перемазанная глиной полиция, в отличие от господ офицеров, предлагающих продолжить травлю в близлежащих кустах, являла собой не просто усталость, а какую-то странную апатию, сразу подмеченную начальством.
Желая подбодрить хоть одного подчиненного, полицмейстер обратился к уряднику, задумчиво разглядывавшему надгробие с мраморной урной, возле которого сгрудились ищейки:
– О чем, Трофимыч, задумался?
Тот был донельзя откровенен:
– А может, вор, ваше благородие, и правда…
– Что «правда», Трофимыч?
– Ну, упырь…
И с удивлением полицмейстер обнаружил в глазах своего костолома не свойственное ему ранее беспокойство.
Подробности рейда, во время которого гусар освободился от накинутых на него сетей и растворился в воздухе, распространились в обществе с невиданной скоростью. Просвещенная часть дачной публики еще хорохорилась, атеисты-профессора похохатывали, однако местная епархия, донимаемая перепуганной паствой, требовала от властей немедленного пресечения сплетен. Из расположившейся посреди залива крепости гневной проповедью, обличающей паникеров, откликнулся на легенду о малороссе сам Иоанн Кронштадтский. Впрочем, помощь известного пастора помогла полиции мало: после событий на кладбище сумятица началась и в рядах церковников. Так, священник храма на Красной Горке, убежденный в явлении Антихриста, был в своих проповедях настолько красноречив, что его прихожане от испуга заперлись в избах, категорически отказываясь выходить даже для кормления голодной скотины. Настоятель же церквушки захолустного Сойкино связал творимые мертвецом безобразия с отказом епископата выделить ему двести рублей «на содержание семейства, состоящего из матушки и девяти отпрысков мал мала меньше». В конце письменной жалобы в епархию сошедший с ума поп утверждал: он-де имел с заявившимся на церковный двор гусаром длительную беседу, и между ними было уговорено – после положительного решения денежного вопроса тот немедленно испарится.
Разузнав о сойкинском письмеце, полицмейстер посчитал, что это уже слишком. Однако визит Ставицкого в Конно-гренадерский полк окончательно все запутал. Новый командир конногренадер, великий князь Дмитрий Константинович, клятвенно пообещав, что беседа останется в тайне, вызвал начальника канцелярии. Штабист, листая вытащенные из шкафов документы, от удивления даже сорвал пенсне с носа: из журналов оказались выдраны все связанные с Музыкой страницы. Вновь запершись с командиром полка, полицмейстер попросил великого князя «не привлекая ничьего внимания» предоставить ему свидетелей службы Музыки, но представитель императорской свиты ничем Аркадия Павловича утешить не смог: за десять лет, пробежавших после отставки поручика, однополчане бывшего сумца либо перевелись в другие части, либо вышли в отставку и разъехались по имениям. Генерал-майор Максимович отбыл на лечение за границу, корнет Островский куда-то исчез, штабс-капитан Востриков лишился ума, а командир эскадрона, в котором Подкова служил, застрелился «по семейным обстоятельствам». Лоб начальника петергофской полиции превратился в гармошку.
– Как быть, Дмитрий Константинович? – только и бормотал несчастный.
На что предводитель конногренадер, чуть ли не насильно всунув в руку гостя рюмку, констатировал:
– Увы, история выходит за пределы вашей компетенции.
Проследив за тем, чтобы дражайший Аркадий Павлович опрокинул первые тридцать граммов
– Боюсь, вам все-таки придется потревожить департамент. Иначе
И многозначительно показал указательным пальцем на потолок.
Князь словно в воду глядел. Управляющий императорским двором граф Фредерикс, наслушавшись ужасов от фрейлин, лично навестил здание петергофской полиции. Причина посещения на сей раз отнюдь не касалась благодарностей за образцовую службу; сбивчивые объяснения сиятельный Владимир Борисович отмел одним своим восклицанием:
– Скорейшим образом изловить!
В то же утро на полицмейстерский стол легла телеграмма из Департамента полиции. Не дожидаясь дневного поезда и прихватив с собой папку с протоколами следствия, полицмейстер приказал нещадно гнать лошадей.
Возглас, с которым министр внутренних дел встречал провинившегося, оказался вполне предсказуем:
– Что у вас такое творится?! Дамы уже на Невский боятся выйти… И это под носом у государя!
Ответы начальство не удовлетворили: по особому распоряжению в помощь сыску был выделен следователь Никодим Петрович Сыромятников, тотчас явившийся на вызов.
Отутюженный молодой франт, слегка поклонившийся старому облезлому барбосу, излучал самодовольство: холеными выглядели даже его поросячьи глазки. Протоколы были переданы именно ему.
Прощаясь с полицмейстером в извилистом коридоре департамента, Сыромятников сообщил, что прибудет в столицу фонтанов послезавтра «утренним», и просил не беспокоиться – до гостиницы он доберется сам. И, небрежно сунув папку под мышку, удалился, оставив Аркадия Павловича в крайне подавленном состоянии.
На входе в управление дежурный сообщил вернувшемуся начальнику, что его «ждут-с».
– По какому делу?
– Насчет мертвеца-с.
Полицмейстеру ничего не оставалось, как принять очередного посетителя.
Плотно прикрыв за собой дверь, седой господин поведал хозяину кабинета, что лет десять тому назад, еще при царе-миротворце, будучи адъютантом одного из великих князей, он попытался самостоятельно разузнать историю таинственного поручика. Пересказав затем чуть было не застонавшему Аркадию Павловичу легенду о трезвом гусаре, посетитель добавил:
– Мои усилия ни к чему не привели; результатом была внезапная болезнь. Я заболел серьезно, почти смертельно: оптинский старец взялся меня вылечить, но с одним условием – ни за что и ни при каких обстоятельствах не должен я более любопытствовать насчет малоросса… – Здесь гость, приблизившись к полицмейстеру, многозначительно прошептал: – Ибо история эта касается игры высших сил.
Распахнув одно за другим отделения стола в поисках платков и с радостью выхватив случайно найденный, полицмейстер, обмакнув им лоб, какое-то время внимательно изучал пришельца.
– Помилуйте, какие еще черти! Какие берегини! – устало запротестовал он.
– Но ведь Музыка-то был!
– Был! – еще более вяло согласился служака.
– И при том, что
– Отчего же! – попробовал возразить Аркадий Павлович. – Он служил в конногренадерах и банальнейшим образом спился…
– Не банальнейшим, не банальнейшим, – возбудился посетитель. –
– Где
–
– Петров! Петров! – закричал тогда полицмейстер, и вопль его тотчас же был услышан.
– Пожалуйте отсюда, вашбродь, – увещевал дежурный, поддерживая сумасшедшего под локоток.
Господин закричал уже с улицы, задрав голову на окна полицмейстерского кабинета:
– Я хочу лишь предупредить, что страну ждут неслыханные несчастья!
После того как безумец убрался, что-то щелкнуло в бедной полицмейстерской голове. Заскочившая вдруг мысль о том, что преступник действительно есть оживший мертвец, не оставляла его до позднего вечера, и от этой навязчивости никак было не отмахнуться. По приезде домой, взглянув на жену, произнес он вместо «здравствуй, душенька» изрядно встревожившее суженую: «Черт бы побрал этого Музыку!» И без конца повторял во время ужина: «Музыка, Музыка, Музыка…»
Когда же супруги улеглись, в коротком и нервном сне верный Трофимыч гаркнул полицмейстеру в ухо: «Вашбродь, вор-то наш взаправду кровопивец!» Не заснувший более после таких слов Аркадий Павлович промучился весь следующий день: страх было не стряхнуть, словно вцепившегося ополоумевшего кота.
Ночь он опять не спал. Очередное утро также не принесло облегчения. Явившись на службу, рассеянно перебирал полицмейстер в своем кабинете бумаги, а в голове стучало барабаном: «Что, если и вправду живой мертвец?» Было от чего впасть в меланхолию: следствие не трогалось с места; все рассыпа́лось; все валилось; оставались в остатке гусарский мундир, арктического холода пальцы, запах, лицо, которое, по свидетельству жертв, не походило на физиономию живого человека. С тоской взглянул Ставицкий на портрет государя, затем взялся креститься на икону Николая в углу с пришепетыванием «свят, свят, свят». Здесь и сообщили ему о прибытии следователя.
Отдохнувший после приезда в фешенебельном «Самсоне» Сыромятников излучал энергию. Протоколы, которые перед поездкой к министру Аркадий Павлович аккуратно собрал в папке, скомканной кучей были вытащены им из портфеля и оставлены на полицмейстерском столе. «Не иначе, подлец, проглядел только в номере», – понял хозяин петергофской полиции.
– Ничего полезного, – сообщил Сыромятников. – Свидетели путаются, врут, у страха, как говорится, глаза велики… Впрочем, один документик я все-таки у себя оставил.
«Явно чей-то сынок, – разглядывал полицмейстер варяга. – Сыромятников, Сыромятников… не бывшего ли начальника второго отдела отпрыск?»
Никодим Петрович весело смотрел на него.
– Что прикажете делать? – рассеянно спросил Аркадий Павлович.
– Делать вам ничего не надо, у вас по горло других хлопот: почитать местную прессу, так здешний народец весьма шаловлив – в кабаках пьянки-гулянки, крестьяне из-за межи смертным боем дерутся, одному простолюдину, если не врут эти канальи репортеры, так и вообще лошадь откусила нос.
– Тем не менее я к вашим услугам, – отвечала за бедного полицмейстера служебная привычка.
– В таком случае не могли бы вы мне рекомендовать какой-нибудь ресторанчик?
– Простите? – не расслышал полицмейстер.
– Ресторанчик, – вкрадчиво повторил Сыромятников, – с кухней, гарантирующей приятный после обеда отдых.
– Петров! Петров! Проводи господина следователя в «Трувель»!
– Пожалуйте, ваше благородие. – Урядник готов был подхватить под локоть и Сыромятникова.
– Более ничего? – рассеянно спрашивал полицмейстер.
Сладкая улыбка Никодима Петровича не оставила сомнений в том, что
Несмотря на издевательский совет, Аркадий Павлович продолжил поиски. Злосчастное кладбище «обнюхали» теперь уже самым тщательным образом. Как и подозревал полицмейстер, открытий подобное рвение не принесло. Обнаруженная в береговых камышах землянка хранила в себе лишь раскромсанные сети и раскрошившиеся поплавки. Становой пристав Марычев, человек без воображения, предлагал немедля разрыть «безродные» могилы, но от мысли, что один из гробов преподнесет сюрпризец, у Аркадия Павловича начинали вибрировать пальцы рук.
Бесконечно сортируя свидетельства и доклады, он все более ужасался будущему, в котором светила ему позорная отставка. Репутацию петергофской полиции не спасало даже то обстоятельство, что за время лихорадки с гусаром удалось раскрыть дюжину мелких краж и предотвратить пару разбоев, один из которых в прежние времена почти наверняка привел бы к полному очищению ячеек отделения Дворянского заемного банка.
«Подозрительные личности» по-прежнему попадались. Молодой человек, которого притащили в управление стражники добровольной мартышкинской дружины, назвался студентом Московского университета Иваном Коробцовым. Будущий медик имел с собой ящик, похожий на те, которые таскают на пленэр художники. Ящик был тотчас выпотрошен: подозрительный прибор, оказавшийся амперметром, проводки и проволочки осмотрены. После того, как выяснилось, что содержимое короба не имеет никакого отношения к бомбам, полиция перешла к допросу. Бедного Аркадия Павловича волновал тот факт, что известия о мертвеце достигли московского общества.
Задержанный подтвердил опасения, заявив: он прочитал о Музыке в «Русском инвалиде» и, ни минуты не мешкая, прибыл на место с «уловителем токов» и «чудодейственными проводками», предназначенными для обнаружения упыря. За установлением проволоки возле кладбищенской ограды изобретателя и застали бдительные дружинники. На резонный вопрос полицмейстера: «Зачем вам это нужно?» – юноша бледный, глаза которого еще более разгорелись, воскликнул:
– Неужели не ясно?! Изнывая от серости существования, мы в глубине души жаждем встречи с иными мирами, и, если представился случай наладить контакт с потусторонней жизнью, отчего бы им не воспользоваться?
Чудак был отпущен, однако возвращаться в университет он явно не собирался. На всякий случай Аркадий Павлович поручил тайным своим осведомителям проследить за благонадежностью шустрого москвича. Некоторым облегчением стал рапорт последних, что политикой здесь не пахнет. Не прекративший своих опытов Коробцов снял на Знаменской комнату, разделив кровать с проституткой Аграфеной Долгих, известной среди завсегдатаев злачных мест под кличкой Конфеточка. Судя по донесениям, студент надеялся девицу перевоспитать.
Тем временем Сыромятников сидел в номере: что он там поделывал, разузнать было совершенно невозможно. Расторопный половой, дважды в день бегающий в «Самсон» из «Трувеля» с обедом и ужином и каждый раз прихватывающий с собой бутылочку
Между тем к полицмейстеру, все более убеждающемуся в сверхъестественности происходящего, принялись ломиться рыночные торговки, сторожа и рабочие гранильной фабрики. Свидетели в один голос твердили: повстречавшиеся им странные прохожие, а также непонятные тени и послышавшиеся голоса непременно связаны с присутствием в Петергофе мертвого поручика. Ужас был в том, что от этих, в общем-то, бредовых показаний Ставицкий всякий раз впадал в какой-то мистический ступор.
Очередной задержанный, мещанин Тимофей Бессонов, описал промелькнувшее ночью возле Знаменской церкви привидение настолько живо, что привел Аркадия Павловича в окончательное уныние.
– Вот вам крест, ваше благородие, лицо белесое, с синью, и мундир… этот… со всякими галунами… Завидел меня – и сразу за угол! Я-то, грешный, перекрестившись, решился: заглянул, а его-то там и нет.
Пойманному возле церковных дверей мещанину, в заплечном мешке которого оказалась «фомка», можно было бы и не верить, однако мандраж брал свое: Аркадий Павлович на следующий день принес в кабинет к Николе Илию Пророка, а после еще одного объяснения с министром двора к двум иконам прибавил и Георгия Победоносца.
Увы, попытка привлечь к расследованию святых терпела фиаско: следствие завязло в ничего не значащих протоколах. Несмотря на то, что Радзивилович и его драгуны с неугасающим рвением обходили по вечерам сергиевские и мартышкинские дачные участки, бесполезные их усилия еще более убеждали полицмейстера в происках нечистой силы. Безнадежность положения заключалась в том, что при всем желании Аркадий Павлович не мог озвучить вышестоящим чинам свою версию, которая, по мере того как сопоставлял он факты, принимала все более убедительный характер.
Лепту в ее правдоподобность внес и Коробцов, заявившийся в полицию с самодельной картой. Перед взором Ставицкого предстал начерченный карандашом жирный красный круг, в центре которого крестами помечен был Свято-Троицкий погост.
– Это – ареал его обитания, – заявил полицмейстеру обладатель чудодейственной проволоки, – граница, далее которой мертвецу не пройти.
– Почему? – растерялся Аркадий Павлович.
– Музыка появляется в сумерках, где-то к одиннадцати часам вечера, а к двенадцати ночи ему непременно нужно быть
– Как понимать –
– Так и понимать, – сердито отвечал Коробцов. – В полночь он возвращается в гроб.
Пользуясь тем, что сумасшедший вновь склонился над картой, полицмейстер перекрестился. Студент же продолжил:
– Гусар непременно кого-то ищет, но от кладбища не отходит: дело в нехватке времени. Поручик может бродить только недалеко от могилы, чтобы вовремя вернуться в нее.
– Никола Праведный, – едва слышно бормотал полицмейстер, – отче Серафим, святой Илия, Пресвятая Богородица, спаси и помилуй мя…
Апогеем творящейся абракадабры явилось решительное вмешательство жены.
– Аркаша! – заявила она полицмейстеру за ужином. – Выход один – надо пригласить Евлампию Федоровну.
При упоминании о госпоже Грановской супруг застыл с поднятыми рюмкой и вилкой, на которую был нанизан огурчик.
– Мертвых просто необходимо уговаривать, – настаивала супруга. – И никто не сможет уладить проблему так, как Евлампия Федоровна. Ну что тебе стоит, душечка? Я позову, она мгновенно окажется здесь… Кроме того, снимет проклятие с твоего кабинета. Я давно тебе говорила, что работать в нем невозможно… такое скопление темных сил.
После подобной атаки Аркадий Павлович имел разговор с настоятелем храма Петра и Павла лейб-гвардии Уланского полка.
– Чур, чур! – замахал руками главный окормитель улан, как только полицмейстер робко завел разговор о спиритах. – Одумайтесь! Вы же христианин! Жену свою под благовидным предлогом приведите ко мне, я поговорю с нею и причащу. А вас попрошу: все-таки постарайтесь пресечь данной вам Богом властью эти ужасные домыслы. У меня прихожане с ума посходили! Нынче генерал Струков, на что рассудительный человек, и тот принес на исповедь газетенку!
Увы, домыслы не пресекались. Домыслы проникли во всевозможные столичные учреждения, включая Мариинку, из которой звонила в петергофскую полицию главное меццо-сопрано Ксения Лебединская, любопытствуя, стоит ли ей посещать место, где «накидывается на дам этот ужаснейший
Граф Фредерикс был иного мнения. Существование в Петергофе таинственного преступника привело к дополнительным караулам не только возле дворцов – летний театр, притянувший в день представления «Волшебной флейты» к своим стенам весь петербургский свет (на премьере намеревался присутствовать государь), оказался в зоне внимания теперь уже царской охранки. Местных городовых на входе сменили молчаливые господа в одинаковых костюмах и котелках – это решение министра двора спасло петергофского полицмейстера от неминуемой отставки.
Недобрым субботним вечером Аркадия Павловича подняло из-за семейного стола появление курьера. Немедленно прибыв на место, несчастный явился свидетелем людского смятения уже при входе в театр, затем, взглянув на Фредерикса, бросившегося к нему в фойе, окончательно осознал катастрофу и был введен какими-то решительными полковниками в одну из нависающих над сценой лож. В кресле медленно возвращалась к жизни Анастасия Петровна Свечникова, девица на выданье, кавалер которой в антракте отправился добывать шампанское и задержался в буфете за бутербродом и коньячком в компании нескольких знакомых ему лиц. По рассказу Свечниковой, когда погасили свет, кто-то зашел в ложу и сел рядом с ней. Не сомневаясь в том, что это жених, девушка по привычке принялась искать руку суженого; холод прикосновения поразил ее, она оглянулась и в свете разгорающихся ламп разглядела рядом с собой военного. Лицо соседа представляло из себя ужасную маску, гусарский мундир на нем был донельзя испачкан и порван. Уже прослышанная о петергофском монстре графиня чуть было не лишилась ума. Инфлюэнция, вызвавшая заложенность носа, не позволила ей ничего почувствовать, однако заявившийся позднее жених утверждал: в ложе присутствовал запах гниения. Свою невесту он обнаружил уже одну, расхристанную, без украшений, в полуобморочном состоянии.
Как выяснилось, с момента появления гусара до его исчезновения прошло не более двух минут. Можно было еще допустить, что, проскользнув в ложу перед началом оперы, все первое действие тать прятался за портьерой, однако, сделав черное дело, он неизбежно должен был выскочить в коридор, заполненный публикой, спешащей к своим местам. Но никто ничего не заметил. Следом за давшими показания зрителями яруса агенты Охранного отделения притащили к полицмейстеру билетеров, гримеров, пожарных, Папагено, Зарастро, Тамино и мавра Моностатоса. Нервной Лебединской в образе Царицы Ночи за неимением под рукой лекарств налили хереса.
В то время как господа в котелках шерстили помещения от подвала до потолка, на бедного Аркадия Павловича со всех сторон обрушивались потоки бесполезных свидетельств. Слух о заявившемся в театр мертвеце распространился с молниеносной скоростью: в зале звучали истеричные голоса. Правда, покатившуюся было колесом панику охранка быстро пресекла, организовав после тщательного осмотра более-менее спокойный выход. К счастью, царь не приехал. Оперным лицедеям принесли извинения. На гневный вопрос Фредерикса, где болтается присланный из Департамента полиции следователь, отвечали: бросились и за ним, но Сыромятникова в номере не нашли.
Оставшемуся уже глубокой ночью наедине с министром двора петергофскому служаке ничего не оставалось, как попытаться убедить метавшего громы и молнии графа в существовании ада. Прежде всего, полицмейстер постарался справиться с заиканием.
– Ваше сиятельство, Владимир Борисович, – наконец-то выдохнул он, – можно хоть как-то связать нападения в парках с хулиганским умыслом. Можно сравнить историю в доме княгини и затем в ресторане со случавшимися и ранее дерзкими грабежами, а ночной огонек на кладбище – с выходом на поверхность фосфора: явление, характерное для нашей болотистой местности. Но последний случай, свидетелем которого стали вы сами, не поддается никаким законам, кроме законов горних: таким образом, попустительство Господа налицо.
Его сиятельство был занят другими мыслями.
– Вы понимаете, дражайший Аркадий Павлович, что назавтра все газеты разнесут на всю страну весть об этом прискорбнейшем происшествии? Вы отдаете себе отчет, что скандал не пройдет мимо самого государя?! Вы хоть представляете себе, что значит замешательство в обществе, которое и так расшатывают социалисты?
– Тем не менее, ваше сиятельство, случай с мертвецом особенный!
– Пусть будет мертвец! – отвечал Фредерикс. – Пусть привидение! Пусть хоть черт в ступе! Ловите, ловите, ловите…
Непонятно каким образом еще держась на ногах, заявился Аркадий Павлович в управление, где поверх старых протоколов на его столе расположились веером новые, а поверх новых легли доставленные утром правительственные телеграммы. Министерство иностранных дел требовало прояснить ситуацию с германским военным атташе, которого при выходе из театра обыскали самым возмутительным образом. Были еще недоразумения. Карильон из телефонов во главе с телеграфным аппаратом в кабинете полицмейстера не прерывал звучания. Уже к двенадцати часам к местным писакам, пристававшим к каждому заходящему в здание городовому, с утренним поездом прибыло внушительное подкрепление: из журналистов на глазах образовалась самая беспокойная на свете толпа. О приближении катарсиса донесли и прибывшие с рынка осведомители: там сведения о Музыке, растерзавшем вчера в театре на глазах у «благородий» «целую барышню», дополнились рассказами очевидцев, утверждающих: выскочивший из театра мертвец сидел верхом на колокольном кресте Знаменской церкви.
Пока становой пристав Марычев разбирался внизу с газетчиками, отгоняя от входа наиболее наглых репортеров, закрывшийся у себя полицмейстер беспрестанно молился. К обеду среди полицейских распространилась весть: о гусаре справлялся сам государь. Урядники, проскальзывая мимо собравшихся возле управления обывателей, крестились, повторяя про себя: «Ну, ужо теперь будет!» О народном волнении засвидетельствовал и постучавшийся в полицмейстерский кабинет управляющий городом Дмитрий Степанович Плешко. Обнаружив там целый иконостас, генерал не скрывал сарказма:
– К вам, Аркадий Павлович, не иначе как архангела Михаила теперь в помощь присылать! Сделайте хоть что-нибудь!
После звонка полицмейстера графу Фредериксу, а министра императорского двора – военному министру Свято-Троицкое кладбище оцепили драгуны. В Старом Петергофе на каждом перекрестке замаячили здоровенные конногренадеры. По парковым аллеям эхом перекатывался цокот казачьих лошадей. Однако и паникеры не дремали. Подбавив им уголька, неустанный труженик Николаевской больницы патологоанатом Маркин напомнил о случае с капралом-измайловцем Дмитрием Дмитриевичем Кошкиным, который в 1803 году после своих похорон каким-то невероятным образом выбрался из могилы и до окончательной кончины несколько дней сомнамбулой бродил по петербургским окраинам. Вслед за Маркиным врачи и священники принялись давать разноречивые объяснения насчет возможности усопших восставать из гробов задолго до Судного дня. Примеры ходячих мертвецов множились с геометрической скоростью.
Перепуганная мадам Ставицкая настояла на приезде в учреждение Аркадия Павловича госпожи Грановской. Прорицательница, заполнив собой чуть ли не половину кабинета, приказала полицмейстеру запереть дверь на ключ, запахнуть окна и занавесить шторы, чтобы отсечь гул толпы. Затем Евлампия Федоровна принялась доставать из потертого саквояжа свечи, игральные карты, менору и целое семейство фарфоровых слоников.
К вечеру городок гудел; проклятый Музыка, неуязвимый для пуль и сетей, присутствовал, казалось, везде; в воздухе явно пахло всеобщим помешательством. И в то самое время, когда в полицмейстерском кабинете уже вовсю пылали свечи; когда телефонные аппараты в Департаменте полиции и в Дворцовом управлении готовы были вспыхнуть от беспрестанного трения о них начальственных ушей; когда на сто пятьдесят верст вокруг Петергофа все только и твердили о ведьмаках и вурдалаках, к петергофскому отделению полиции буднично подкатил на пролетке следователь Сыромятников, привезя с собою человека, закрывающего свое лицо армейской фуражкой, и двух щеголеватых штатских с явной армейской выправкой. Профессионально растолкав любопытных, ожидающих результата спиритического сеанса, штатские провели мистера Х внутрь здания. Газетчики, обсуждающие в шуме-гаме с доморощенными пинкертонами последние новости, не обратили на это событие никакого внимания, проворонив тем самым подлинную сенсацию.
Выяснилось следующее: задержавшийся на сутки в столице Никодим Петрович действительно заинтересовался одним «документиком». «Документик» этот касался фамильных драгоценностей пострадавшей в «Трувеле» баронессы Крейг. Все более-менее известные скупщики Петербурга были в «кармане» полиции благодаря некоему «медвежатнику», в свое время прозорливо избавленному Сыромятниковым от бессрочной каторги. Вот почему не прошло и нескольких часов, как Никодим Петрович, даже не выходя из департамента, в подробностях знал о том, что ровно неделю назад случилось на Гороховой улице в доме номер 31, где ютилась в подвале одна из подпольных контор по приемке краденого.
В чемоданчике с непроданным барахлишком, доставленном под очи Сыромятникова вместе с хозяином конторы, нашлись и колье, и серьги. Барыга, память которого явила настоящие чудеса после упоминания следователем о скуке тюремной камеры, показал: продавец драгоценностей, лет тридцати от роду, был высок, худ и нервен, имел бородку, пребывал, несмотря на жару, в перчатках и, судя по всему, являлся офицером – так, уже выйдя на улицу к ожидающей его пролетке, он столкнулся с каким-то своим знакомым. Скупщик слышал, как знакомый уговаривал гостя «метнуть банчишко», субъект же отвечал с явным намерением отвязаться, что ему-де непременно к вечеру надо в казармы, а затем приказал извозчику: «Обратно на Знаменскую!»
Никодим Петрович тотчас ухватился за толстенный канат. Звонок в Военное министерство позволил Сыромятникову иметь полное представление о находящемся в казармах конногренадер на Знаменской улице сводном эскадроне. Протянутый между Петергофом и Питером телефонный провод доставил Никодиму Петровичу удовольствие лично побеседовать с командиром Конно-гренадерского полка: оказалось, что в день продажи драгоценностей к ночному караулу готовились драгунский капитан Лепетов, поручик лейб-улан Никишин и ротмистр-конногренадер Неверской.
Прибыв на следующий день в «Самсон» и заглянув в полицейское управление, Никодим Петрович угнездился в номере на втором этаже. Ранее посланы были им в «фонтанную забаву Петрову» два толковых жандарма, которых приютила квартира при Дворцовом управлении. Через ресторанного полового, щедро оплатив услуги последнего и пообещав ему за молчание впоследствии вдвое больше, Сыромятников сносился с жандармами записками, обдумывая всевозможные варианты. Над неуклюжими попытками следить за ним Никодим Петрович откровенно смеялся, покидая вечерами гостиницу посредством крыши дровяного сарайчика, расположенного прямо под раскрытыми окнами коридора. Для таких дуболомов, как соглядатаи полицмейстера, в номере он оставлял зажженной лампу.
Совершая ночные прогулки с целью подышать свежим воздухом, возле кладбища следователь столкнулся с сидящим на ящике молодым человеком. Коробцов немало позабавил Никодима Петровича своим амперметром. Охотник за мертвецом доверительно сообщил новому знакомому: особая проволока, способная улавливать малейшие электрические колебания, прислана ему из Гамбурга известным медиумом и ясновидящим доктором Францем Зауэром – подобно лозе, с которой опытные копатели колодцев ищут воду, она, воткнутая в землю, при появлении аномалии начинает вибрировать и отклоняться, передавая по проводам импульс. Никодим Петрович, изо всех сил стараясь сохранить серьезный вид, прошел вместе со студентом к одной такой проволочине и, потрогав ее, убедился, что имеет дело с обыкновенной медью.
Между тем помощники выяснили: капитан Лепетов, квартирующий с семьей в Старом Петергофе, мал ростом и тучноват; лейб-улан Никишин имеет глубокий шрам на левой щеке. Оставался ротмистр, правда, чисто выбритый, но по остальным приметам вполне подходящий для подозрения. Будучи не обремененным женой и детьми, по свободным от службы вечерам Неверской имел обыкновение играть в бильярд в офицерском собрании, где был известен прежде всего тем, что в отличие от других господ офицеров чурался карточной игры.
Отослав одного из своих агентов в департамент с поручением, Никодим Петрович узнал: просадив три года назад значительную сумму, ротмистр продал принадлежавшее ему родовое имение и после этого зарекся подходить к ломберному столу, лишившись, таким образом, значительной части своего дохода, ибо до проигрыша слыл удачливым картежником. Бывшие начальники Неверского по лейб-гвардии Кирасирскому полку характеризовали своего подчиненного как человека, способного к неожиданным авантюрам. Одной из его выходок стала история с кассой взаимопомощи. Выбранный кассиром Неверской без ведома товарищей положил сумму на короткое время в банк и обогатился на процентах. Поступок этот был негативно воспринят членами кассы: офицеры объявили Неверскому бойкот, в результате ему пришлось перевестись из кирасир в конногренадеры.
Визит Сыромятникова в офицерское собрание ознаменовался тем, что англичане называют
– Я слышал об этом господине, – сразу же откликнулся Никодим Петрович. – Кажется, он принципиально не играет в карты. Чем же он вам приглянулся?
– Сергей Сергеевич – прекрасный рассказчик.
И девушка вспомнила, что впервые услышала легенду «об ужасном гусаре» именно от ротмистра. Никодим Петрович не мог не восхититься цепкой памятью Лизоньки: выходило, разговор состоялся в начале лета в буфетной собрания.
– Мы тогда не поверили, а ведь Сергей Сергеевич во всем оказался прав!
– Не могли бы вы мне, Лиза, пересказать легенду?
– Здесь, средь шума и гама?
– Действительно, здесь весьма шумно.
Доступность Лизоньки била все рекорды: не прошло и получаса, как они оказались в номере «Самсона», где столь понравившийся учительской дочери франт, несказанно разочаровав девицу, вытащил из своего портфеля стопку бумаги и деловито приготовил к работе перьевую авторучку.
Результат последующего наблюдения за ротмистром не заставил себя долго ждать. В день представления «Флейты» Неверской вышел из снимаемого им жилища на Ольгинской улице, закутанный в плащ несмотря на довольно душную погоду. По возвращении он был задержан возле калитки; при осмотре карманов плаща нашлись бриллиантовые серьги и филигранное кольцо с голубым сапфиром. В съемной квартире Неверского состоялся и первый допрос. К удовлетворению Никодима Петровича, ротмистр не стал ничего скрывать, признавшись: идея выкинуть номер с «мертвецом» ему пришла еще весной, когда, изнывая от здешней скуки, он вспомнил о штабс-капитане Вострикове. Тот как-то рассказал ротмистру о своей встрече с Музыкой в одном из питейных заведений. История спившегося малоросса поначалу показалась Неверскому дикой, однако вскоре в его голове сложился вполне определенный план. Воспользовавшись тем, что сослуживцы бывшего сумца по разным причинам отбыли из полка, Неверской задумал мистификацию, для чего и стал распространять сочиненную им сказку о гусаре, раздевающем дам до пояса в поисках некой жилки. Двое его знакомых, не менее, чем ротмистр, ошалевших от петергофской тоски, – телеграфист и гример летнего театра – взялись ему помогать. Найти старый гусарский мундир в театральном гардеробе не представлялось трудным делом; гример так же легко соорудил из картона и гипса «лицо». Запах достигался использованием хранящейся в банке химической смеси, которую достаточно было нанести на одежду. Прощелыга телеграфист, принявший на службе телеграмму от одной столичной матроны (та, кроме времени прибытия поезда, сообщала мужу, что доберется самостоятельно), дал идею первого нападения, и азарт было уже не остановить.
Куража добавляла разворошившая местное общество паника. Поначалу, пользуясь тем, что дамы при виде его неизменно падают в обморок, ротмистр ограничивался простым хулиганством, но затем, испытывая нужду в средствах, решился на ограбление. Доломан с ментиком, плащ и маску он хранил на Свято-Троицком кладбище в заброшенном склепе, вход в который тщательно замаскировал, и на первые свои похождения в образе Музыки отправлялся именно оттуда. Туда же сбежал и после «Трувеля». Ночной фейерверк ротмистр затеял из-за молодецкого желания поддразнить следствие, благополучно переждав охоту на себя в надежном убежище посреди сгнивших гробов. После того как Свято-Троицким заинтересовались всерьез, он переместил реквизит на квартиру и на какое-то время затаился, а когда настало время сбывать добычу, прибег к помощи гримера, имеющего дело не только с артистами императорского театра. Бородка, разумеется, была накладной. В случае с последним ограблением гример, хорошо знающий помещения местного храма Мельпомены, вновь сыграл свою роль: «гусар» использовал черный вход, ключи от которого подельник передал ему заранее, и пустое пространство между внешней и внутренней стенами здания (доски в неосвещенном служебном коридоре были заранее отодраны). В ложу второго яруса «мертвец» вскарабкался по внутренним балкам (впоследствии, при более внимательном осмотре ложи, за портьерами в полу также обнаружили две отодранные и аккуратно пригнанные доски). После дерзкого грабежа Неверской незаметно спустился и, пользуясь темнотой за кулисами, выбрался на улицу опять-таки через черный вход. На вопрос Сыромятникова, каким образом он угадал, что будущий муж графини отлучится в буфет, авантюрист, попросив разрешения воспользоваться папироской, отвечал с улыбкой: «Удача!»
Проведя нос к носу с Неверским бессонную ночь и весь последующий день, во время которых неспешно заполнялся лист за листом и так же неспешно выяснялась истина, Сыромятников узнал и остальное. Так, упомянутая Лизонькой привычка ротмистра даже летом носить перчатки объяснилась редкой формой его заболевания – конечности преступника в должном количестве не снабжались кровью: здесь и крылась причина «ледяных пальцев». Что касается утраченных бумаг, связанных с покойным Музыкой, Неверскому, неоднократно состоявшему в дежурстве при штабе полка, достаточно было одного посещения канцелярии.
Уже после того, как ротмистр и два его сообщника были отправлены в Петербург, между Никодимом Петровичем и Аркадием Павловичем произошел короткий разговор. Полицмейстер по-прежнему пребывал в плохо скрываемом смущении: привезя с собой виновника переполоха, Сыромятников нагрянул к нему в самый неподходящий момент (сверхчувственный контакт с духом гусара, по уверению энергичной и хлопотливой Грановской, вот-вот должен был установиться). Теперь же, еще раз заглянув в логово полицмейстера и осмотрев иконы и стол с восковыми следами, следователь весело воскликнул:
– Аркадий Павлович! Неужели и в наше время можно всерьез уверовать в существование ходячих скелетов? А как же прогресс?! Как наука?!
Измотанный событиями полицмейстер, обмакнув лоб платком, отвечал полному сил наглецу:
– Дорогой Никодим Петрович! Поживите с мое – поверите и в русалок, и в кикимор болотных, и черту лысому начнете кланяться.
После такой отповеди, в которой явственно звучала искренность, Никодим Петрович испытал даже некоторое угрызение совести. Прощаясь, он великодушно решил про себя: «Непременно надо отметить старания этого старого барбоса. Пусть еще поскрипит на службе».
Процесс над петергофским «монстром» наделал шума не только в обеих столицах. В провинциальном Киеве после этой истории власти решили стреножить свою сумасшедшую, уже несколько месяцев пугающую Крещатик пророчествами. Старуха так вжилась в образ ведьмы, что при задержании, вцепившись в котел, в котором варила белену и мать-и-мачеху, плевала городовым в глаза, предрекая служивым последующую слепоту, и, обратившись затем на Успенский собор, клялась: не пройдет и ста лет, как и Лавра сгорит, и Киев весь уйдет на днепровское дно.
А что Сыромятников? Слава Никодима Петровича гремела теперь по всем петербургским и московским салонам. Более того, и через две недели после оглашения приговора за ним все еще следовала разнообразная репортерская братия, представляющая не только столичные издания, но и всякую мелочь вроде «Вологодских губернских ведомостей». Заседаниями суда интересовались даже банкиры. В конце концов апологеты материализма были полностью удовлетворены, узнав, что дело гусара на поверку свелось к серии банальнейших ограблений. Рупор медиумов – журнал «Ребус», – и тот вынужденно признал поражение своего корреспондента, почти уже доказавшего существование призрака. Газеты подробно описали трагедию Ивана Коробцова, пытавшегося покончить с собой и отправленного в клинику на Петергофской дороге. В записке, которую отыскала чудом спасшая сожителя Конфеточка, студент винил во всем «проклятого немца», всучившего ему бесполезную проволоку. В остальном же все закончилось благополучно: верхи оказались довольны, мистики посрамлены; цена на петергофские дачи вновь подскочила, поставщики кваса, строя планы на будущий сезон, потирали руки; местным полицейским выдали по медали и по рублю на водку. Великодушный визави Аркадия Павловича сдержал данное себе слово, отметив в отчете начальству особую роль петергофского полицмейстера. Правда, как и следовало ожидать, жест столичного фанфарона ничего, кроме плохо скрываемой ярости, у «старого барбоса» не вызвал. Впрочем, Никодим Петрович, получивший Станислава на приеме у государя, о полицмейстере давно позабыл.
Следствие, которое он провел, по общему мнению, делало честь всей российской юриспруденции, однако для Сыромятникова оставалась в нем одна не совсем проясненная закавыка. Нисколько не повлияв на общий результат, она все же некоторым образом ущемляла его профессиональное самолюбие. Вот почему прибывший к ночному экспрессу Петербург – Ницца прямиком из Казачьих бань, где его драил и бил веником до хруста и блеска знаменитый банщик Тихон, и занявший купе первого класса Сыромятников медлил с постелью. Всей своей силой навалившись на защелки оконной рамы и запахнув ее, Никодим Петрович выставил затем на столик бутылку
Однако, с другой стороны, два тома дела готовились к сдаче в архив, в департаменте Сыромятникову улыбалось значительное повышение, и можно было теперь перевести дух, расположившись со всеми удобствами в «Вельтмейстере», прохаживаясь вечерами по Променад-де-Англе и раскланиваясь с соотечественниками, каждый из которых рад был бы пожать руку столь известному в России юристу. Так что совет
Пробежал год, другой; рутинная жизнь петергофской полиции (кражи дров, неразлучная с пьянством поножовщина) с тех пор нарушилась разве что только тремя галлюцинациями. Виновницей первого случая оказалась девица-суфражистка, которых столь много развелось в последнее время (рубаха навыпуск, закатанные по щиколотку мужские штаны). Заявившись к Аркадию Павловичу, лихая субретка положила в качестве доказательства на его многострадальный стол револьвер и поведала, что буквально с час назад, разъезжая по Мордвиновке на вошедшем в моду велосипеде, на одной из тропинок она повстречала закутанного в плащ субъекта. Решив обогнать его, девица разбудила звонок; субъект повернулся, и на велосипедистку оскалился всеми своими зубами череп. Росту мертвец был очень большого; никаких действий не предпринимал. Девица, соскочив с велосипеда, произвела в него несколько решительных выстрелов, не причинивших, впрочем, покойнику никакого вреда. Затем он исчез в кустах. Взглянув на зрачки посетительницы, Аркадий Павлович счел нужным позвать дежурного. Суфражистку выпроводили на улицу, предварительно разрядив ее наган, после чего, вскочив на свой облепленный грязью велосипед и погрозив кулачком «подлецам фараонам», нещадно треща звонком, она отправилась искать управы на полицмейстера почему-то в Стрельну.
Случай второй имел место на Знаменской улице: неспешное шествие пристава Марычева прервал пастушонок лет тринадцати, во всю прыть бежавший к нему от кустов, за которыми прятался Свято-Троицкий погост. Оказалось, паренек наткнулся на торчащую в траве у ограды проволоку и задумал было из озорства захлестнуть ее кнутом, но не успел размахнуться, как на его глазах проволока несколько раз
Зимой же 1904 года (как раз накануне японской войны) Аркадию Павловичу донесли о путевом обходчике, в зоне деятельности которого находился отрезок от Ново-Петергофского вокзала до моста через пруд в Английском парке. Мерзавец распространял слухи о мистическом поезде, не значившемся в графике движения. Обходчик тотчас был доставлен в полицию, где подтвердил, что, обходя по долгу службы ночью 14 и 17 февраля пути, наблюдал, как из метели, которая сильно мела, являлся поезд. Прибытие его было совершенно неожиданным: обходчик не слышал ни гудка, ни звука колес и не чувствовал дрожания рельсов. Состав из нескольких вагонов и весьма странного паровоза всякий раз останавливался возле моста, после чего открывалась дверь заднего вагона, откидывалась подножка и на насыпь сходила дама: лицо ее в темноте разглядеть было невозможно. Приблизиться к даме обходчик не мог, так как оба раза находился в оцепенении. Пассажирка несколько минут прохаживалась возле вагона, словно кого-то ожидая, затем поднималась на подножку, и поезд бесшумно исчезал. При этом состав не имел фонарей, что противоречило всем инструкциям. Обходчик обратился к станционному начальству: оно приказало ему хорошенько проспаться и пригрозило, что за еще одно такое обращение он будет незамедлительно уволен. Свидетель готовился подтвердить свои показания письменно, однако решение полицмейстером уже было принято. Принюхавшись к тщедушному железнодорожнику, Аркадий Павлович тотчас поручил фантазера Трофимычу. Выведя обходчика, урядник наградил последнего основательным тумаком и, поднеся затем кулак к его пористому, словно губка, носу, приказал «подлецу» держать язык за зубами.
На том все и завершилось.
А Балда приговаривал с укоризной…
Во времена царствования Екатерины Великой служил в петергофском храме Знамения отец Никита. Из семи его детей, кои все были мужского пола, трое умерли в младенчестве, остальные, повзрослев, разбрелись кто куда и появлялись редко. Особой любовью родителей пользовался старший: подавшись в монахи, прислуживал он в Пскове местному митрополиту.
Домишко, в котором обитали поп с попадьей, кособочился напротив церковного погоста. Церковь же, которой Никита отдал добрые двадцать лет, в этих местах была первой: поставил ее царь-плотник по слезной просьбе люда, загибавшегося на осушении здешних болот. Храм покоился на четырех валунах; нижние венцы его основательно подгнили; крыльцо разъезжалось; крыша подтекала то здесь, то там; печка требовала перекладки; крест на главке словно раздумывал, падать ему или нет. Однако невольно взор каждого, проезжающего мимо того места, устремлялся не на плачевный вид Господней обители, а на обступивший церквушку сад. Яблони были истинной страстью тихого настоятеля, и таких яблок, как у Никиты, не вызревало ни у кого в округе. Разводил он и
В августе из самого Петербурга приезжали к настоятелю перекупщики. Охотно разбирали его плоды и господа из близлежащих имений. Известный своей тягой к изготовлению вина местный помещик генерал-аншеф Востриков, каждую осень чуть ли не целыми возами скупающий у священника сырье, утверждал: такого ядреного кваса, который получается из
Попадья баловство мужа не одобряла, зная: частенько думает он не о службе. Никита с ней соглашался, но ничего с собой поделать не мог, хотя и вымаливал у Бога прощение за суетность дел и мыслей. Неудивительно: все разговоры его с прихожанами рано или поздно сводились к огородничеству. Приглашая очередного кающегося на скамейку в глубине своего вертограда, после двух-трех приведенных в пример евангельских притч, среди которых особо часто упоминаемой была история о делателях в винограднике, рано или поздно сбивался Никита на рассуждения о преимуществе
Посреди произведенного батюшкой изобилия настоящим чудом явился сорт, выведенный из привитого к местному дичку черенка
Появление удивительных фруктов не осталось без последствий – вскоре прибыл в церковь некий барин. Опустившись на колени перед иконой Богородицы, стряхнув затем пыль с панталон, сиятельный гость пожертвовал храму кольцо с рубином и, оказавшись на крыльце, повел со священником следующий разговор:
– Слышал я, есть у тебя в саду яблоки несказанного вкуса. Дай-ка мне сие на зубок.
Никита, обрадованный столь значительным пожертвованием, тотчас сорвал с дичка янтарное чудо, попробовав которое барин воскликнул:
– Правду говорят, истинное наслаждение вкушать подобное! – И, протянув попу серебряный рубль, попросил: – Отсыпь на него своих яблок.
Вновь был рад услужить Никита: гость уехал с полным коробом.
На следующий день прибыла к храму карета. Кавалергарды, следующие за ней, разом соскочили со своих лошадей. Не успел Никита от удивления и рта раскрыть, как сама царица оказалась возле храмового крыльца. Отстояв в церкви заутреню, вышла она в сад и, погуляв под деревьями, подобно простой прихожанке присела на скамеечке под
– Давеча заглянул к тебе мой Шереметев – уж больно нахваливал он твои яблоки! Слышала я, есть у тебя особые. Не угостишь ли ими?
Бросился Никита к дичку и тут же растерялся, не зная, куда и насыпать плодов. Императрица тогда подозвала одного из гвардейцев. Никита одарил с верхом треуголку; тотчас она была отнесена в карету.
Прощаясь со священником, самодержица молвила:
– Больно хорош твой сад! Не зря говорили мне: высажен здесь истинный рай! Погоди, если понравятся мне твои яблоки, куплю у тебя для своей дачи несколько саженцев! А теперь, батюшка, благослови!
Трясущейся рукой сотворил поп крестное знамение, не веря еще, что так близко видит перед собой императрицу. Протянув ручку для поцелуя, перед тем как отбыть, Екатерина напомнила:
– Гляди: если только понравятся!
Вечером в дверь священника постучали. Капрал-преображенец заявил с непроницаемым видом, что явился он с приказанием от самой царицы немедля к ней прибыть. Карета с зарешеченными окнами уже ждала. Попадья, едва увидев ее, все поняла, всплеснула руками и горестно молвила:
– Вот до чего, старый дурак, довели тебя твои проклятые яблони!
Она хотела было броситься мужу на шею, только капрал так на нее посмотрел, что даже заплакать Никитина жена не посмела.
От храма Знамения до Собственной дачи, где отдыхала Екатерина, было рукой подать, однако для Никиты, оказавшегося зажатым с двух сторон солдатами, поездка превратилась в вечность.
У входа во дворец передали его с рук на руки совершенно уж свирепому офицеру. Тот приказал священнику следовать за собой и провел потерявшего дар речи попа в полутемный зал: отражалось там в зеркалах лишь тусклое пламя двух свечей. Когда глаза Никиты привыкли к полумраку, разглядел он стол, а рядом с ним нескольких вельмож; между ними сидела в кресле императрица; в руке ее был надкусанный плод. На столе лежала та самая треуголка. Почувствовал батюшка запах своих яблок, с которым никакой другой запах было не спутать.
Он уже едва на ногах держался, когда Екатерина Алексеевна подала голос. Обращалась она к человеку, стоявшему за ее креслом.
– Душа моя, Григорий Григорьевич! Попробуй-ка яблочко, которое нынче привезла я из Петергофа.
Вельможа, взяв со стола нож и отрезав от яблока дольку, положил ее в рот. Прожевав кусочек с непроницаемым видом, вновь он оказался на своем месте.
– Как? – спросила царица.
Фаворит сокрушенно покачал головой.
– А теперь ты, Нарышкин! – приказала императрица одному из стоявших.
Тот подошел, отрезал, проглотил и с мрачным видом вернулся.
– Как? – последовал вопрос.
Дегустатор только вздохнул.
Еще один придворный чин, отведав яблока по высочайшей просьбе, всем видом своим выразил недовольство. Екатерина грозно спросила священника:
– Знаешь, зачем я тебя вызвала?
Никита, перед взором которого предстала дыба, готов был потерять сознание: неудивительно, что силы его наконец оставили. После того как повалился бедный поп на колени, царица хлопнула в ладоши и, не выдержав, расхохоталась. Тотчас по ее хлопку слуги внесли в зал зажженные канделябры, все озарилось.
– Встань, батюшка! – ласково позвала царица, оглядываясь на хохочущих своих спутников. – Ты уж прости, люблю я пошутить; здесь не ты один будешь жертвой. Правда, Нарышкин?
– Истинная правда, матушка, – отвечала жертва прежних ее шуток, вытирая выступившие от смеха слезы.
По знаку Екатерины слуги подняли священника, который сам не мог встать, а государыня продолжала:
– Яблоки твои поистине удивительны, хочу я тебя за них наградить.
С этими словами поднесла она яблоко к царственному рту, откусила и зажмурилась, показывая, как вкусен для нее Никитин дар. То был знак: вельможи, бывшие соучастниками царицыной шутки, с веселым видом стали брать из треуголки плоды. Вскоре хруст стоял по всему залу – все, следом за государыней, поедали яблоки и Никиту нахваливали.
Вновь хлопнула Екатерина в ладоши; камердинер внес в зал обсыпанную бриллиантами шкатулку, положив драгоценность в дрожащие Никитины руки.
– Открой-ка ее! – попросила царица.
Священник повиновался – доверху шкатулка была заполнена империалами.
– Но это еще не все, – продолжала самодержица. – Я куплю у тебя для своего сада саженцев, и с тех пор будешь ты поставщиком моего двора.
После приказала шутница доставить Никиту обратно на своей карете в сопровождении все тех же кавалергардов. Так, со шкатулкой в руках, содержимого которой с лихвой хватало теперь на добротный дом, коров, лошадей и безбедную жизнь до самой кончины, оказался ошалевший поп у себя дома.
Поворот судьбы был подобен рухнувшей на священника глыбе, от удара которой долгое время еще подкашивались его ноги, и разумеется, жизнь отца Никиты с тех пор коренным образом перевернулась. Мало того, что сделался он поставщиком: с Кавказа армяне прибывали посмотреть на его сад; толклись там французы и шотландцы. Батюшкины яблони с тех пор еще более разрослись. Церковь, нижние венцы которой были заменены, а крыша наконец-то починена, засияла позолоченной главкой, крест ее обили самой чистопородной медью; более того: царица обещала на месте старого храма вскоре поставить новый.
Все текло как по маслу, вот только жена священника, не изменяя себе, бубнила: мужнина забава, дескать, сильно вредит его служению. И правда: частенько не хватало у Никиты времени на паству, которая, впрочем, не сильно обижалась – добрый пастырь нередко одаривал особо нуждающихся и пятаками, и гривенниками, и даже полтинами. Что касается Екатерины Алексеевны, поставлялись ей яблоки исключительно с того самого дичка. Ученые немцы в Санкт-Петербурге назвали их
Еще какое-то время отец пытался породу усовершенствовать, несмотря на то что местные садовые мастера все, как один, убеждали собрата бросить подобное занятие, ибо считали выведенный им сорт непревзойденным. В конце концов Никита смирился. И было от чего ему успокоиться: яблони его плодоносили втрое больше прежнего; с Собственной дачи присылали за знаменитым сортом самого обер-гофмейстера; императрица в знак особой милости угощала
Что же касается простых смертных, помещик Востриков нарадоваться не мог на свой квас, батюшкины дети, включая псковского любимца, втрое чаще принялись навещать отца. Плоды разбирали со всех окрестных имений с такой жадностью, что настоятель с женой не знали, куда и деньги прятать. Правда, старуха продолжала ворчать, однако привычка сделала батюшку глухим к ее предупреждениям.
Когда вовсе угомонился Никита, подвернулось ему испытание. Был вечер осени, после службы прихожане разбрелись по домам, дьячок отправился пить. Возвратившись из сада, батюшка собирался уже храм закрывать, да споткнулся на церковном крыльце о некоего старца.
– Ну, здравствуй, – сказал тот. – Долго же я до тебя добирался. Говорят, у тебя яблоки хороши. А попробуй-ка моего!
С этими словами вытащил старец из нищенской сумы тряпицу и развязал ее. Каталось на той тряпочке неказистое яблочко. Старец достал из сумы кривой нож, отрезал дольку, протянул попу, а затем как в воздухе растворился.
Никита, ошалев от явленного чуда, бросился к дороге: никого на ней не оказалось. Обежал, путаясь в рясе, сад: ни единая травинка, ни единый куст там не шелохнулись. Попробовал он тогда старцев подарок – и словно ангелы запели над ним. Застыл на месте Никита! Пропал Никита! Сразу Никита понял: с подобным яблоком не сравнится ни один его самый наливной, самый сладкий сорт. Прибежав к матушке, поведал отец об удивительной встрече, добавив:
– Поистине гонца послал ко мне Господь! Не Никола ли то был Чудотворец? Не иначе, угостил он меня райским яблочком! Ах, кабы мне хоть один черенок от Христовой яблоньки! Хоть один маленький росточек!
Попадья, придя в себя, взялась мужа чехвостить:
– Что ты мелешь? Совсем с ума сбрендил! Видано ли, чтобы сюда спускался Никола? Это каким же тебе святым надо быть, чтобы он тебя навестил. Не по тебе шапка! Не иначе, с дьяком, краснорожим забулдыгой, распили вы баклажку после службы: иди-ка лучше проспись!
Никита на нее рассердился:
– Да что ты заладила; все в одну дуду дудишь! Говорю: сам Никола дал вкусить мне от райского плода. Кому еще быть, как не ему?
Здорово они тогда с матушкой поругались, никогда ранее такого не было; она ему «дурак!», он ей «дура, то был Никола!».
Все сделалось попу немило. Раньше, копаясь в саду, радовался Никита жизни, а теперь благодати в помине нет: перед глазами катается по тряпице заветное яблочко; о нем только и размышляет; и чем больше думает, тем хуже становится. До того дошло, что, зацепившись рясой за свой дичок, батюшка впал в исступление:
Прошло время; лучше отцу не становится: с лица спал, посерел, начал усыхать, на свои деревья и смотреть не может. Прихожане за его спиной принялись шептаться. Впрочем, он шепотков не замечал: бывало, творит молитвы, отпевает, крестит, а мысли далеко от алтаря и икон. Много раз Никита ловил себя на том, что невольно просит: «Господи, мне бы твою яблоньку!» Постоянно с тех пор пребывал во рту у него тот несказанный вкус, и ничем ведь было его не перебить. И каждый раз теперь, когда натыкался Никита на
В Покров вовсе стало ему худо. Ночью старуха храпит, над Божьим миром месяц играет, а его одна и та же дума с боку на бок перекладывает. Вертелся он так, вертелся, пока что-то не заставило его выглянуть из окна, а в саду вроде свет: мигнет и погаснет, мигнет и погаснет. Пригляделся Никита: словно звездочка мерцает среди ветвей. Долго он на это диво не заглядывался: как был в исподнем, так и оказался во дворе и прокрался к источнику непонятного света. Смотрит: сидит на ветке старой замшелой яблони нагой младенчик; от него во все стороны струится сияние. Никите оставалось только креститься и шептать про себя «свят, свят, свят». Младенчик же, увидев его, засмеялся.
– Ну, здравствуй, – говорит, – яблоневый батюшка.
Завороженный Никита думает: «Точно: сам Никола приходил тогда ко мне на крыльцо, а сейчас, не иначе, вижу перед собой ангела». Прочитав его мысли, младенчик сказал:
– Я еще не ангел. Я – ангелок. Все твои мучения
Священник и ответить ничего не может, только мычит.
– Знаем мы, – продолжил ангелок, – дерзаешь ты вырастить яблони, подобные тем, которые произрастают у Господа нашего Иисуса Христа и у матери Его Богородицы. Не спишь, не ешь – все о том и думаешь.
Никита, повалившись перед ним на колени, признался: после того, как он попробовал лишь одну райскую дольку, не может ни есть, ни спать и боится, что тронется умом из-за своих мыслей. Слезно просил поп ангелка рассказать, каков сад в раю.
– Несказанный сад, – отвечал тот, – такой сад, что не вообразить его уму человеческому, настолько он лепен. Твой сад, Никита, по сравнению с ним – поляна некошеная, двор неубранный.
Священник еще больше от своего несовершенства закручинился, заплакал даже о том, что никогда не дотянуться ему до небесных яблок. Ангелок тогда говорит:
– Так и быть! Принесу я тебе
Сказав это, исчез. Здесь и пурга повалила: глазом не успел Никита моргнуть, как оказался в снегу по щиколотку.
Едва добрался поп до своего дома. Трясло его, словно телегу на кочках, а зубы так клацали, что старуха проснулась. Спросила она встревоженно:
– И где тебя носило?
Он же в ответ сказать ничего не может.
С тех пор совсем Никите поплохело; все думает о том, что предложил ему ангелок – видано ли это, чтобы посреди такой службы, да еще и в самый волнующий ее момент, оставить прихожан? Но, с другой стороны, если посланец райский пообещал черенок с яблони, которая произрастает у самого Христа, значит, святые угодники на Небесах относятся к Никитиному труду с благосклонностью: ради подобного дела можно и Пасху прервать.
Ходит поп вокруг своего дичка, мучается, руки так и чешутся его срубить; дичок же, словно нарочно, еще более раскинулся ветвями. Уже и не злость – ярость подступает, когда цепляется яблонька за рясу. Не выдержав, однажды приступил поп было к дереву с топором, но здесь, как нарочно, подвернулся дьячок:
– В своем ли ты, батюшка, уме? Деревце же тебя кормит! Шутка ли! Сама царица берет с него
Отец поостыл немного. «Ладно, – думает, – дождусь райского череночка, а там оно все под топор пойдет».
Зима минула, Святая Пасха скоро. И чем ближе праздник, тем тяжелее дни. Попадья, как нарочно, заладила: «Покажись лекарю! Иссох совсем, заделался червем!» Было от чего старухе старика пилить: прихожане уже в открытую стали ее расспрашивать: «Не болен ли пастырь?» Дошло до того, что от самой Екатерины, прознавшей каким-то образом о состоянии своего поставщика, из Петербурга прибыл к Никите лейб-медик. Осмотрев и ощупав болезного, проницательный иноземец вынес вердикт:
– Не иначе, здесь имеет место быть умственная хворь.
Порывшись в лекарской сумке, выудил он из нее склянку с настоем от хандры. Однако та склянка мало батюшке помогла: одно вертится в голове – черенок из Христова сада. Попробуй-ка жить с подобной думой! Никита боится до дрожи наступления момента, когда придется ему бежать к ангелку, – и тут же вспоминает о божественном вкусе плода, а вспомнив, жить уже не может без яблони, которая ему Небесами обещана. Сказать-то об ангелке никому нельзя; даже старому иеромонаху Ионе, настоятелю дворцовой церкви Петра и Павла, которому одному Никита и поверял самые тайные свои мысли.
Божий мир на месте не топчется – час за час цепляется, неделя за неделей поспешает; явился наконец главный для священника день. Облачившись в одежды, в церкви, полной простого народа и окрестных господ, приступил Никита к великому таинству. Служба своим чередом катится, хор поет, поклоны бьются, молитвы проговариваются, однако сердечко у Никиты до того затрепыхалось, что всерьез испугался бедняга: вдруг оно возьмет и из горла выскочит. Так его трясет, что дьячок с псаломщиком всполошились.
Дальше – хуже. Взялся Никита заикаться, а затем одолела его икота. Здесь и прихожане взволновались: даже всегда сонный помещик Теткин заинтересовался, что это с «яблоневым батюшкой» происходит. Пот с Никиты катится ручьем; причетник кружку воды поднес, а он, сколько ни пьет, все никак не избавится от проклятой икоты. Вот уже крестный ход: дьякон, псаломщик, отставной сержант Данилыч, Востриков понесли за попом хоругви. Никиту впору под руки подхватывать, не помнит, как и дверь распахнулась. Показался он на крыльце – не видит ничего, кроме загоревшейся в саду звездочки: знамо, там его поджидает вестник. И как только разглядел Никита ангелка, все в его голове смешалось. А младенчик качается на яблоневой ветке, черенком Никите приветливо машет: беги, мол, сюда, как меж нами уговорено!
Нахлынул на священника невиданный жар – рванул было что есть мочи со ступеней, но зацепился рясой за ветви дичка и так на сей раз наскочил, что и не отодрать. Дернулся туда, сюда –
Очнулся поп в своем доме; склонились над ним Иона и перепуганная попадья. Никита припомнить-то ничего не может:
– Где я? Что я?
Иеромонах отвечает:
– Ты, милок, три дня бредил райскими яблоками. Все твердил, что от них у тебя во рту благоухание, а на самом деле от тебя такая вонь шла, что не приведи Господь!
О той Пасхе не только в Петергофе рассуждали: дошло происшествие до Синода, однако императрица постановила: «Помутнение может с любым случиться, так что попа Никиту не трогать, пусть служит, как служил». Все для настоятеля обошлось без последствий.
Поздней весной сидели они с иеромонахом в саду на скамеечке. «Яблоневый батюшка» совсем уже поправился. Иона, выслушав исповедь, рассудил:
– Поделом тебе! Да разве же можно рай на землю спустить? Ишь, ангелку поверил! Богу кадишь, а не разумеешь: зло-то любит по грешной землице в белых одеждах расхаживать. Хорошо еще, что это бесенята над тобой посмеялись, а если бы какой умный бес сюда заглянул? – Покачав затем головой, Иона добавил: – Посмотри-ка на свой сад – какая нам, грешным, явлена Божия милость! Куда же еще более? Ан нет! Ах, человек, человек! Все мало ему. Все мало. Вот его на том нечистый и ловит!
Никита, с тех пор как его проучили рогатые, долго еще прожил, радуясь плодам своих рук и благодаря Господа за вразумление. Более никто отца не смущал; ничего чудесного с ним не случалось, разве что после того конфуза в распрекрасном саду священника появилась вредная осина. Всякий раз после очередной попытки извести иудино дерево под корень поднималось оно как ни в чем не бывало. Не без основания подозревал Никита: произросла сия дрянь от ростка, оброненного нечистым. Что же касается мирян, то теперь, рассказывая незнающим про священника, многие к его прозвищу «яблоневый батюшка» неизменно добавляли: «Это тот самый поп, которого на Пасху чуть было черти не уволокли».
Исландцам исключительно везло: их никогда не бомбили, у них не было Ельцина. Природные катаклизмы – не в счет. Год за годом, век за веком они ловят свою исландскую сельдь. То ли дело мы…
А с нами вот что: с моего поколения содраны все иллюзии. Итог: в каком-то смысле я индивид с ободранной кожей; каждое прикосновение – болезненная реакция.
Так и живу. Иногда меня жжет невыносимая мука за собственные черствость и эгоизм, но ничего не могу с собой поделать – нет сил любить людей.
Исландия – единственное место на земле, которое я хотел бы посетить.
Почему?
Сам не знаю.
Это – остров.
Со всех сторон его сжимает Атлантический океан.
По большому счету – это груда камней.
Жена говорит:
– Чего тебя туда тянет? Там все, как везде. Есть проституция. Есть наркомания. Есть бытовое пьянство. Ведь они люди.
Да, говорит жена, они люди – то есть такие же странные, завистливые, несчастные существа, как и те, которые толпами слоняются по улицам Петербурга, Лондона, Рио-де-Жанейро…
Я не буду с ней спорить.
Все правильно. Но в Исландию я хочу.
Эти «лайки», «ники», «фейки», «инстаграмы», «скриншоты» и проч.
Я понял: мне не угнаться за миром.
Ну и черт с ним!
Волосы мои выпадают, зубы шатаются. В свои шестьдесят представляю из себя отвратительное зрелище. Выход один: зеркала – вон из дома!
Хочется оставить человечеству что-нибудь оптимистичное, воодушевляющее. Но увы…
– Где ты возьмешь на Исландию средства? – спрашивает жена.
Деньги! Да, да, дело в деньгах…
Милый друг! Я хочу пожаловаться тебе на то, что деньги совершенно не желают со мной дружить. Я в дверь – они в окно. Насколько себя помню, постоянная жажда денег, постоянное желание их иметь. Но опять-таки – увы! У меня есть все, кроме денег. Жилье, работа, семья – все это есть. Совершенно чудесным образом я не умираю с голоду, одет и обут. Ты будешь смеяться, но у меня даже есть свой офис – компьютер, принтер, всякая канцелярская мелочь, – однако совершенно нет денег. Я иногда путешествую – но всегда за чужой счет: конференции, семинары, приглашения из библиотек. Каким-то образом всю свою жизнь я существую за счет других – та мелочь, которая иногда прилипает к моим карманам, – не в счет. Но что касается денег – они прекрасно без меня обходятся.
В Исландию меня не приглашают.
Где же мне взять деньги на Исландию?
Негде!
Остается жить, как жил: спать, ходить, смотреть в окно и ловить залетающие в голову мысли. Некоторые из них весьма любопытны, вот почему всегда таскаю блокнот для записи «с коленки». Кстати, я категорически против теории, утверждающей, что мысли зарождаются внутри нас, нет: они определенно имеют внешнее происхождение; не сомневаюсь – они уже разлиты в эфире; со времен
Итак, большинство прилетевших мыслей я впоследствии выбраковываю за ненадобностью, но иногда впархивают, словно бабочки, на мой взгляд, весьма любопытные. Эти перебираются сюда, в дневник. Мысли разные и о разном. Например: когда женщина не отвечает на твои ухаживания – это скверно. Но когда она начинает бегать за тобой – это еще хуже.
Или: люди быстро привыкают к хорошему, но к плохому привыкают еще быстрее…
Или: обыкновенные очки – удивительная вещь.
Посади их на куст – куст станет походить на человека.
Посади на свое колено – то же самое.
На валенок посади…
Уникальное свойство этого совершенно неодушевленного предмета – моментально все одушевлять и все очеловечивать.
Думаю о том, что из всех биографий более всего мне нравятся биографии Босха, Рублева и Грека: они настолько коротки, что запросто умещаются в одно-два предложения.
Вот еще о чем думаю: женщины меня не любят. Поначалу я огорчался, потом успокоился и в отместку стал не любить их.
И кстати, почему, ко всему прочему, не поразмышлять о Льве Николаевиче Толстом, если в Исландию путь пока заказан? Так вот: Толстой – яркий пример того, как нельзя жить.
У него есть замечательная фраза, брошенная то ли в дневнике, то ли в письме к брату как раз после окончания Крымской войны, когда из памяти еще не выветрились многие ее «прелести». Смысл фразы в следующем: вся разница между русскими и европейцами только в том, что мы – нецивилизованные варвары, а европейцы – варвары цивилизованные…
Очень любят вспоминать толстовское: «Патриотизм – последнее прибежище негодяя». Один из сыновей Толстого вспоминал: за столом отец возбужденно обсуждал с родными Русско– японскую войну (как раз японцами был взят Порт-Артур). «Хорошо, а как ты бы поступил на месте Стесселя?» – спросили его. «Мы бы взорвали крепость и взорвались сами», – с горящими глазами ответил Толстой.
История шутит очень жестко. О, она умеет шутить! Особая ее ирония заключается в том, что дети наиболее одиозных, наиболее «патриотично настроенных» наших правителей (Сталин, Хрущев, прочая компания) бегут в Америку, то есть именно в ту страну, с которой их отцы боролись (и борются) особенно рьяно. И бегут, надо заметить, вприпрыжку. Почему они не бегут в Исландию? Толстому нужно было бежать в Исландию.
Говорят, для дуэли с Тургеневым Толстой предложил использовать не пистолеты, а ружья.
Поистине, глыба! Настоящий «матерый человечище»!
Тургенев – «зеркало русских противоречий».
Барин, питавшийся от доходов имений, живший на широкую ногу, не знающий нужды за счет крестьян (хотя, будем справедливы, талант также внес впоследствии свою лепту в его материальное благополучие).
Либерал, всеми фибрами души ненавидевший крепостное право, стремящийся к его отмене, сочувствующий крестьянству.
Западник, напитанный идеями «прогресса», половину жизни проведший на чужбине, по-европейски одевающийся, по-европейски мыслящий, употребляющий французский язык (как и полагается) чуть ли не чаще родного.
Славянофил, с гордостью восклицающий о «великом и могучем», признающийся в невыносимости существования без «дымного воздуха отечества».
Малодушие (та самая злосчастная история с пароходом) и невероятная решимость (попытка с оружием в руках отстоять любовь), мелочность, щедрость, узость, широта, гегельянство, бакунизм, ретроградство, любовь к революции и отвращение к ней – Тургенев болеет теми же болезнями, которыми болеем сегодня и мы. Подобно отечественному гербовому орлу, он безнадежно двуглав – смотрит одновременно и на Восток, и на Запад, то впадая в отчаянное либеральное исступление, то шарахаясь в сторону самодержавия; и нигде ведь ему не удержаться, нигде не отыскать твердую почву. Не с таким ли азартом сегодня одновременно вглядываемся в Восток и Запад и мы, грешные? Мучаемся, мечемся, до сих пор не зная, куда шарахнуться. Мы по-прежнему раздвоены, а это, согласитесь, шизофрения.
А теперь – о Пушкине. От Пушкина в Пушкинских Горах – только могила.
Остальное – Гейченко (Михайловское, Петровское, Тригорское, камень «туда пойдешь, сюда пойдешь», какие-то расписные белочки и проч.).
Но все равно здорово.
Вновь о Пушкине! Те, кто ужасается реалиям Чеченской войны, не знакомы с «Историей Пугачевского бунта». Вывод: Пушкина надо читать.
И опять о Пушкине. Что осталось в истории от его тещи?
«Пила. Сожительствовала с лакеем…»
Еще одну впечатляющую биографию женщины, вместившую в себя всю ее жизнь и характер, прочитал на стенке лифта:
«Нинка – б…ь».
Удивительно! Непостижимо! Стоит лишь мельком прочитать в какой-нибудь газетенке или услышать с экрана о том, что г-н N – подлец, и господин N, с которым ты лично не знаком и о котором ничегошеньки не знаешь, чуть ли не навсегда становится в твоей голове именно самым распоследним мерзавцем. С тех пор стоит только кому– нибудь о нем заикнуться, сразу в памяти выплывает усвоенное бетонное клише. А то, что этого господина вполне могут оболгать, как-то в голову не лезет.
«Нечаянно пригретый славой… Плешивый щеголь, враг труда…» Это ведь благодаря Пушкину я чуть ли не полжизни считал «плешивым щеголем», «врагом труда», слабым, лукавым и т. д. и т. п. одного из самых трагических персонажей русской истории. А Михаил Семенович Воронцов? Чем Пушкин руководствовался? Черт его знает, однако обмазал! Не ради же красного словца? Впрочем, может, и ради красного… О Сальери уже и не говорю! Но мы-то, мы-то хороши! Принимаем за истину любой пасквиль, не удосужившись даже в словарь заглянуть.
Мысль, залетевшая в туалете: туалетная бумага
И еще.
Чудовищ может породить только человеческий разум. А сон его – благодеяние для природы.
И еще.
Самое страшное, что только может быть, – это торжество бушующей черни, «самовластие народа».
Вывод: что только в туалете в голову не залетит!
Америкой прожужжали мне все уши: нет чтобы прожужжали Исландией! Между тем американцы – самые разнесчастные люди на свете. Судите сами: для многих представителей остальных народов Америка – греющая душу идиллическая субстанция, обиталище «избранных», некое Эльдорадо. В Америку, в случае чего, всегда можно драпануть. А вот самому американцу из своей страны совершенно некуда податься: ведь, по логике, он уже с рождения «избранный». Ему-то куда, в случае чего, рвать? Получается, он должен бежать из рая, в который стремится все остальное человечество? Нонсенс! Согласитесь, положение хуже губернаторского.
Между тем американские музыкальные клипы на удивление одинаковы.
Поначалу трясутся самки (задний план: автомобиль, небоскреб, бассейн). Затем вылезают какие-то обезьяны в шубах, с болтающимся золотом на груди и обязательной распальцовкой.
Иногда – наоборот.
Наши, как всегда, копируют: разыскали и самок, и обезьян, и небоскребы в «Москва-Сити».
И что со всем этим прикажете делать?
Господи, но ведь есть другая Америка!
Читаю Фолкнера, Воннегута, Миллера – ликую.
Слушаю Паркера, Монка и Гиллеспи – ликую не меньше.
Есть, есть другая Америка.
В Америке все помешаны на успехе.
А вот в Исландии все помешаны на троллях.
Под каждым камнем – тролль.
Более того, каждый камень – это окаменевший тролль.
В итоге: миллионы троллей и триста тысяч человек населения.
К троллям у меня свой счет, хотя к мистике отношусь подозрительно. Тем не менее вынужден констатировать: нечто мистическое со мною летом 2008 года все-таки произошло, и есть свидетели этого дурацкого происшествия. Вот вам невыдуманная история о троллях, написанная для одного журнала (текст сохраняю полностью).
«Перевалочный пункт на пути к норвежским фьордам (имею в виду Стокгольм) задержал нас с женой до вечера. Мы с ней – люди неоригинальные, вот почему в ожидании автобуса, как и все туристы, толклись на известной всем пешеходной улице, заполненной лавками и заваленной вещами. Шум, гам, тарарам, свиристящие на дудках перуанские индейцы, умение которых завораживать танцами всегда задерживает возле их распахнутых рюкзачков и заставляет бросить туда пару-другую монет, – и прочее, прочее, прочее, столь знакомое любому шатающемуся по подобным местам ротозею… короче, мы здорово нагулялись.
Встал вопрос об обязательном сувенире.
– Тролли, – сказал я жене, – посмотри. Их здесь тьма-тьмущая…
Тролли были везде: оловянные, деревянные, гипсовые, пластмассовые, крошечные с наперсток, огромные, раскрашенные – они заполняли собой витрины весьма уютного магазинчика; более того, целая их деревянная семейка – с ушами и длинными носами, приглашающая зайти, – была выставлена и на тротуаре. Однако рожи троллей супруге откровенно не нравились.
– Категорически выступаю против того, чтобы ты выставил в нашем серванте откровенную чертовщину!
Я обладаю ценнейшим свойством, которое весьма облегчает жизнь, – никогда не возражаю женщине. Выходя из лавки, щелкнул по носу особенно наглого деревянного тролля: дескать, стоишь тут, брат, ну стой, стой.
И поехали мы дальше.
Утром следующего денька, оказавшись в норвежском городишке Флом (славненьком, надо заметить), в ожидании поезда разбрелись. Жена отправилась в магазины, я – на пристань: поглазеть на обосновавшийся там внушительный теплоход.
Завернул я за угол.
И налетел на троллей.
Опять-таки это была целая деревянная семейка, подобная стокгольмской, которую продавцы для рекламы выставляют на улице. Ударившись о длинноносого отца семейства, хлопнул по носу теперь уже его – скорее, от досады.
– Напрасно вы это делаете, – раздался голос.
Из лавки выглянул черноволосый парень. Неудивительно, что он разглядел во мне бывшего соотечественника – увы, как бы я ни одевался, как бы ни причесывался, как бы ни пытался “сменить имидж”, все равно никак не могу до конца отклеиться от образа советского инженера. Жена утверждает: для полного с ним сходства мне не хватает сандалий. А продавец уже приглашал к себе.
Никого на улице не было.
Жара. Пустота.
И тролли.
Я зашел, я узнал, что парень тот из Ташкента, я из вежливости поговорил с оказавшимся в захолустном Фломе полуузбеком-полурусским Али, но что меня довольно-таки удивило: разговор наш постоянно возвращался к троллям. Парень был явно сдвинут в сторону исландских саг, что делало честь его эрудиции, но производило странное впечатление. Он поведал, что мерзавцы тролли по-прежнему имеют обыкновение красть женщин и заводить от них потомство. Они и поныне проживают в пещерах, до которых никому не добраться. Сам он содержит на полках множество троллей и может поклясться – иногда, приходя утром в лавку, замечает: тролли стоят не так, как вечером, – словно бы друг к другу придвигаются, и физиономии их меняют выражение. И еще многое бла-бла-бла. Наконец я догадался, что он попросту разводит меня, опутывая легендами, с целью выдоить хотя бы десять евро за самого маленького раскрашенного поганца. Но что поделать? Оставалось слушать, опять-таки из-за все той же вежливости. “Мели, Емеля”, – думал я, в то время как Али взахлеб рассказывал об особенности троллей изощренно и гадко мстить тем, кто хоть раз их обидел. Он и молол: самозабвенно, художественно, с истинным артистизмом…
Ничего я у него не купил, но тем не менее мы посидели. Мы даже выпили теплого норвежского пива: благо, покупателей не наблюдалось.
Деревянная семейка скалилась на улице.
– Поосторожней с ними, – сказал Али, прощаясь. – Да, да, поосторожней…
– Да, да, конечно, – сказал я. – Несомненно!
Я приподнял свое “советско-инженерное” кепи.
Было еще много всяких событий и переездов, во время которых я настолько наслушался сказок о троллях от других продавцов и гидов, что в конце концов стал подозревать туристическую индустрию Норвегии в некоем сговоре. “Что поделать, – думал я, оправдывая хитрованов, – что поделать, местный бренд”.
Через неделю мы возвращались обратно.
Стокгольм.
Ожидание парома.
Все та же пешеходная улица.
Все те же индейцы.
– Гляди, та самая лавка троллей! – сказала жена.
На этот раз мы не стали в нее заходить, но от того, чтобы вновь щелкнуть по носу стоящего на улице знакомого деревянного идола, я не удержался. И щелкнул, признаться, с особым затаенным злорадством.
– Гы-гы, – сказал я. – То-то.
Потом были Турку, Хельсинки…
И контроль на границе.
Я сунул руку в нагрудный карман куртки – за “краснокожей” своей паспортиной.
Паспорта не оказалось.
Пропускаю подробности разбирательств с пограничными службами – поверьте, они чрезвычайно грустны. Много чего пришлось пережить. Я о другом, друзья мои…
Миновал день после нашего возвращения. А может, даже и не миновал, может, все случилось сразу, как только мы открыли дверь в квартиру. Факт в том, что раздался звонок: звонил приятель, и звонил он из Псковской губернии, где отдыхал в то время в самой глухой деревне.
– Слушай, мне тут все уши прожужжала какая-то дамочка из Стокгольма, – сообщил друг с некоторым удивлением. – Ничего не понимаю. Сижу в избе, пью чай. Вдруг засветился мобильник – и по нему женский лепет насчет какого-то паспорта. Потом выясняется – твой паспорт нашли в Стокгольме. Какого черта ты там делал? Дама оставила свой телефон – записывай.
Я спросил одно:
– Почему позвонили тебе?
– Спроси что-нибудь полегче.
Со Стокгольмом связалась жена, и сразу же выяснилось: паспортину, неведомым образом пропавшую из моего наглухо застегнутого кармана, отыскала хозяйка одной из лавок. Хозяйка оказалась к тому же русской. В паспортине нашелся листок с телефоном приятеля, опять-таки каким-то неведомым образом туда затесавшийся.
– Да, самое главное, – сказала жена. – Что касается самаритянки: она торгует в той самой лавке с троллями. И сколько времени твой паспорт провалялся под одной из витрин, и как вообще он там очутился – не знает.
Оставалось сконфуженно благодарить самаритянку, собирать мзду (водка, пятьдесят оставшихся евро за хлопоты, еще что-то) – и ждать “попутной лошади”, чтобы отправить пакет на ту самую пешеходную улицу. Ждать пришлось недолго – два моих знакомых кандидата наук, насмешливые обалдуи, засобирались на конгресс славистов в Гетеборг. Вернулись они довольно скоро. А вместе с паспортом привезли в подарок из шведской столицы деревянного, злобного, раскрашенного, ушасто-носастого дьяволенка.
– Гы! – сказали приятели.
И поставили его на сервант».
Кстати, норвежцы – все-таки интересный подвид человечества: камня у них там, в Норвегии, навалом, но вот дома сплошь и рядом деревянные.
В Исландии, судя по всему, тоже…
Сальвадор Дали представлял себе Россию прелюбопытно и поэтично: белый снег под черным небом и какие-то волшебные, разноцветные города, какое-то нагромождение куполов а-ля Василий Блаженный… Он все видел в ярких, шизофренических цветах.
Как я представляю себе Исландию?
Остров.
Просто остров.
Камни. Мох. Вулканы на горизонте.
Я не Сальвадор Дали.
А теперь притча о мудром тюремщике.
Один тюремщик настолько гуманно относился к заключенным, что узники однажды спросили его, почему он так себя ведет.
– Нет более изменчивой вещи, чем жизнь, – отвечал тот. – Вполне может случиться: завтра я окажусь на вашем месте, а вы – на моем. Так что я не добрее и не лучше остальных охранников, просто я всегда об этом помню.
Теперь о жизни людей.
Жизнь людей настолько пошла и скучна, что они принимаются всем скопом следить за жизнью какой-нибудь принцессы Дианы, чем делают ее пошлую и скучную жизнь вовсе невыносимой.
О чем думаю вечером 12 февраля 2017 года (на часах двадцать один час пять минут)? О том, что исландцы – сильный народец. Еще бы! Цепляться столько веков за голые камни – на это способны немногие. Они дышат силой, эти исландцы, иначе природа вышвырнула бы их с негостеприимного острова. Природа слабину терпеть не может! Так что исландцам просто необходимо быть здоровыми – а именно: кушать все, что может переварить желудок, и закалять себя в ледяной воде. С больной нацией никто не станет возиться, ослабевших соседи всеми правдами и неправдами стараются побыстрее спровадить на тот свет (опиум, оспа и т. д.).
Еще думаю о том, что мера должна быть во всем, особенно это касается добродетели.
14 февраля 2017 года в двадцать один час двадцать минут прилетела мысль о рыбе фугу. Сколько же бедолаг должно было уйти на тот свет, прежде чем ее научились готовить. Только для чего все это? Ну скажите на милость: зачем жителям Страны восходящего солнца до сих пор возиться с ядовитой рыбой, когда вокруг полным-полно рыб питательных и совершенно безопасных? Нет – японцы все-таки чокнутые…
А исландцы? У них ведь стол вообще несъедобен! Акулье мясо
После размышлений о своеобразии маринованных яичек улавливаю в свой «сачок» мысль о гениальности. Возьмите обыкновенную гамму – до, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. А теперь за фортепьяно садится Петр Ильич Чайковский и проигрывает гамму наоборот. Вот оно: начало па-де-де из «Щелкунчика». Кстати, о фортепьяно. Интересно – раньше фортепьяно называли
«Не печалься о том, что люди не знают тебя, печалься о том, что ты не знаешь людей!» (Конфуций).
А вот чисто западный вариант:
«Не печалься о том, что ты не знаешь людей, печалься о том, что люди не знают тебя…»
Всем своим существом, всеми своими мыслями, чаяниями на полных парах несемся к так называемому светлому будущему, проглатываем часы, сутки, недели, более того, хотим проглотить их как можно быстрее, с какой-то нездоровой радостью оставляем их за собой ради его приближения… Какие еще лангольеры! Какой Стивен Кинг! Мы – истинные пожиратели времени. А что там-то, там, в вожделенном, всеми силами приближаемом нами «завтра»? А там, как в незабвенной песне «Аквариума», следующее: «Вот и конец пути – бултых!»
Все, что я имею: фотоальбом «Исландия» (издательство «Директ-Медиа» по заказу ЗАО «Издательский дом “Комсомольская правда”», 2013 год), который пролистываю каждый день. Что вижу в фотоальбоме? Скалы, мхи, лишайники, накатывающее со всех сторон море.
Эйяфьядлайёкюдль. Шестой по величине ледник, сто двадцать пять километров к востоку от Рейкьявика. Под этим ледником находится одноименный вулкан конической формы, который задал всем жару несколько лет назад.
Кроме того:
Лаунгиёкюдль.
Ватнайёкюдль.
Хваннадальсхнукюр.
Хабнарфьордюр.
И еще тысячи милых имен ледников, гор и фьордов.
Я где-то читал: один исландский турист жаловался на труднопроизносимые русские названия.
Между тем продолжаю жить не в долине возле какого-нибудь Ватнайёкюдля, а в Петергофе. У нас еще ничего: в Москве вот запахло сероводородом. Найти причину не могут: пахнет то здесь, то там. Сваливают все на заводы и свалки. Бегают, выясняют. Моя жена уверена – причина на поверхности: Первопрестольную вновь посетил Воланд.
Залетевшая вечером в голову прелюбопытная мысль: почему-то все три самых известных наших мистических романа, где вовсю орудуют демоны, дьяволы и прочая нечисть (булгаковский «Мастер», леоновская «Пирамида», «Альтист Данилов» Орлова), завязаны именно на Москву. Пожалуй, лишь Гоголь отправил кузнеца Вакулу на черте именно в Санкт-Петербург. В подобном жанре Петербург до сих пор сильно проигрывает Первопрестольной.
Жена говорит (с грустью):
– К старости косметичка каждой женщины неизбежно превращается в аптечку.
И вновь о человеке. О, подлая, бессердечная порода!
Я не тот, каким должен быть.
Я должен быть красивым, добрым…
А я некрасив, зол.
Раз Исландия мне заказана, приходится заниматься литературным процессом. В сущности, литературный процесс монотонен, как и всякий другой труд, и представляет из себя постоянное подыскивание метафор; бесконечную замену одних слов другими.
«Выплыла мягкая лапа облака…»
Или:
«Выплыла кошачья лапа облака».
Или:
«Выплыла мягкая кошачья лапа облака».
А может быть, просто:
«Выплыло облако».
Или:
«Облако выплыло».
А может быть, вообще не нужно, чтобы оно «выплывало»?
Вот над этим и бьешься целый день.
Что в писательстве самое страшное?
Самое страшное – когда
Почему?
Да потому, что стоит только русскому человеку начать всерьез относиться к себе и своему делу – он становится дурак дураком.
Вот одна из самых замечательных легенд, когда-либо услышанных мною. В годы Великой Отечественной войны стрелковый взвод замерзал от лютого холода. Чтобы хоть как-то согреться, солдаты забрели в чудом сохранившийся храм, однако там оказалось еще холоднее. Сил идти дальше не было. Со стен церкви на несчастных смотрело множество икон, но ни у кого из погибающих не хватило духу употребить их для костра. Оставалось замерзать насмерть. И тогда на глазах у изумленных людей лики святых принялись тускнеть, растворяться – и вскоре иконы превратились в обыкновенные доски.
Я мог бы скептически относиться к церкви, к «миру горнему» и т. д. и т. п., если бы не бесноватые. Никакому психиатру не дано объяснить феномен, когда дьявол говорит из
Зачастую дело не в людях – дело в бесах, которые в них сидят. Многие служат лишь оболочкой для всякого рода подобной дряни.
Шел по улице. Навстречу прет обыкновенный КамАЗ, таких десятки, если не сотни тысяч. Когда КамАЗ приблизился, я случайно заметил: над его лобовым стеклом что-то написано.
Грузовик подъехал еще ближе. Читаю надпись: «БРОДЯГА».
Машина сразу очеловечилась.
Раз Исландия мне заказана, лечу в Восточную Пруссию – туда добираться дешевле.
Чем запомнился Светлогорск?
Деревянными (подозреваю, еще с немецких времен) волнорезами. На едва торчащие из-под воды, «округленные» волнами столбы намотались водоросли – в итоге все они похожи на русалочьи головы с зелеными волосами.
И еще: в скрипящей кабинке фуникулера к берегу спускается женщина (из тех, у которых дородное брюхо и тещина хватка). Леди путешествует стоя, приложив ладонь к бровям, зорко всматриваясь в море, – вылитая Баба-Яга в ступе.
Внизу тонны соленой воды выбрасываются на берег. После особо мощного набега мелкие камни просыпаются, шевелятся, переворачиваются с боку на бок, перекликаются друг с другом и торопятся занять новые места, пока вода и пена струятся между ними.
В самом городке конусообразные крыши башен смотрятся, словно шляпы волшебников.
И особняки.
Какие-то таинственные миллионеры напихали свои огромные таинственные дома, в которых вечерами ни огонька, по всем светлогорским холмам. Такое впечатление, что там обитают призраки или, в лучшем случае, вампиры. В подобных, спрятанных в ельнике и сосняке жилищах, как правило, замышляются недобрые дела: например, будущий холокост или грядущее торжество биткойна. Вот почему, проходя мимо окруженных соснами мраморно-каменных глыб, всматриваясь в пустоту псевдотевтонских окон, начинаю невольно злиться.
Все дело в том, что я не люблю миллионеров: эти-то Дракулы в любой момент могут отправиться в Исландию. Я – нет. Вот и болтаюсь в Раушене посреди прусской истории (все еще остающаяся на старых домах черепица) и российской действительности (непонятно для каких троллей натыканные особняки, от которых никакого толка). На курортной улице Ленина думаю о том, что орда немцев, назвав себя цивилизацией, с пушками и танками вторглась в русское гнездо, разоряла его, топталась на нем, насиловала его. В ответ разъяренные, оскорбленные, мы растерзали Пруссию дочиста, до последнего клочочка…
Вот почему вокруг одни развалины замков и кирх.
Шаакен. Еще одна развалина.
Нет, все-таки фюрера создал народ: своим потворствованием, менталитетом, тайными чаяниями и т. д.
Виноват лидер?
Да.
Виноват народ?
Несомненно…
Оба понесли заслуженное наказание.
А вот кто создал отечественного сукина сына, который после войны раскопал здесь все кладбища, чтобы поживиться имуществом мертвецов?
В Исландию не еду. В лучшем случае мне светит Куршская коса с ее ветром и дюнами. Или:
Руины кирхи в Славинске (Гольдбах).
Руины кирхи в Кумачево (Куменен).
Руины в Славском (Кройцбург)… и т. д.
Для того чтобы превратить в подобный ландшафт всю любимую мною Исландию, хватило бы одного визита англо-американской эскадры (этак шестьсот – семьсот «галифаксов» и «летающих крепостей»). Но здесь-то единственным посещением не обошлись: «Восемьдесят миллионов зажигательных бомб, сброшенных на немецкие города, кардинальным образом изменили и внешний вид Германии. Сегодня любой крупный немецкий город безнадежно проигрывает французскому или британскому по количеству исторических зданий» (Сергей Сумленный, журнал «Эксперт», № 30, 28 июля 2008 года).
И все-таки, что касается Восточной Пруссии, – поделом ей!
Что касается Исландии:
«Сёйдауркроукюр – торговый и промышленный населенный пункт: здесь развиты рыболовство, рыбоперерабатывающая промышленность, молочное животноводство и коневодство. Когда-то данная территория принадлежала викингу Саймундру Судейски. Появление викингов… наиболее интересный факт в истории государства».
Что касается России:
1. Парадокс в том, что здесь категорически нельзя трогать ни дураков, ни дороги: иначе проморгаем страну.
2. Чтобы это тесто не расползлось, его постоянно приходится замораживать.
3. В России нельзя жить будущим: в ней, как правило, живут настоящим, но в большей степени прошлым (кстати, чем дальше вы хотите убежать от прошлого, тем быстрее оно будет вас догонять).
4. В России все хорошее делается вопреки. Но делается…
Еще одну грустную историю о России поведал мне друг. Соседка приятеля, женщина добрая и благочестивая, каждый раз, встречая его на лестнице, жаловалась на стену своей квартирки, протекающую во время дождя. Рассказывая о неприятности подробно и не без трагизма, несчастная не забывала ругать пресловутые власти. Встречая ее вновь и вновь, приятель был вынужден выслушивать про дождь и стену, сочувствовал и убегал. Подобные лестничные столкновения случались не менее десяти лет. Со стеной дела шли все хуже, дошло до того, что на кухне несчастной появилась плесень. Сочувствие друга не знало границ. Так бы все и продолжалось, стена бы промокала, соседка охала, если бы как-то раз в дверь квартиры приятеля не позвонили. На пороге покачивался развеселый мужчина. Выяснилось – кровельщика жэковцы послали исключительно ради профилактики: проверить на доме крышу. Отдавая ключи от чердака, друг каким-то образом вспомнил соседку и попросил на всякий случай посмотреть кровлю и над ее несчастной стеной. Вернувшись минут через пять, работяга отрапортовал: суть проблемы смехотворна – на водосточной трубе некогда какая-то птица (скорее всего, ворона) свила себе гнездо. Птичье жилище закупорило сток, и во время ливней воде просто некуда было течь. Кровельщик за пять секунд прочистил трубу (как говаривал Зощенко: «И всего-то делов»). Специалист отбыл, а друг мой подумал вот о чем: что стоило распрекрасной и сердобольной Анне Ванне за все эти десять лет просто взять трубку и пригласить человека?
Из всех знаменитостей в Исландию перебрался разве что Бобби Фишер. Да и тот был «малость не в себе». Я не Бобби Фишер. В Исландии я не был. Я был в Египте. В египетской пустыне (как раз посередке между Красным морем и Луксором) растет одинокое дерево. Самым невероятным образом оно пробило своими корнями совершенно, казалось бы, непробиваемый панцирь из песка и камней, зеленеет на сорока градусах жары и дает единственную и густую тень – а вокруг сотни совершенно выжженных километров.
Что еще остается? Остается смотреть исландские фильмы. Они весьма поучительны. Если фильм не хочется смотреть еще раз; если книгу не хочется перечитывать – это приговор и книге, и фильму. Но я пересматриваю исландские фильмы и уже раз пятый перечитываю «Самостоятельных людей» Халлдора Лакснесса.
Так, я смотрю исландский фильм «Бездна».
Вывод: мы отказываемся от борьбы только ради покоя, душевного или физического – не важно.
Смотрю исландский фильм «Эверест».
Вывод: что говорить о людях, существах, которые даже из Эвереста сделали проходной двор?! Эверест – настоящая гора мусора! И кроме того, он превратился в полноценное кладбище. Так, 26 мая 2019 года газета «Сан» сообщает: «Сразу восемь человек погибли за одну неделю на горе Эверест. По последним данным, накануне скончался в своей палатке 56-летний ирландец Кевин Хайнс. Альпинист из Индии Нихал Багван погиб от истощения, а американец Дональд Линн Кэш скончался на горе после перенесенной болезни. Также некоторые альпинисты умерли, ожидая своей очереди на восхождение на гору. На этой неделе также умер 27-летний индиец Нихал Багван, проведя в очереди более двенадцати часов. Как отмечается, один мужчина упал с вершины, и в настоящее время его ищут спасатели». И далее: «Дорога к вершине буквально усеяна телами погибших – трупы слишком сложно убирать. Но тех, кто заболел горами, это не смущает. Как не смущают их и огромные траты».
Кстати, раз уж пошла речь о кино. У Эйзенштейна в «Октябре» есть мелькнувшая сцена – поднятый мост, на огромной высоте болтается зацепившаяся за что-то мертвая белая лошадь… Она висит, раскачивается… и падает в воду…
Я думаю почти что с ужасом: сколько же поистине лошадиных сил, нервов и чудовищного количества времени затрачено на то, чтобы снять подобное. Во-первых, найти тушу, причем именно белую (конезавод? живодерня?), во-вторых, доставить ее (перевозка по городу и т. д.), в-третьих, днем развести мост (то есть договориться с огромным количеством ответственных за разводку-сводку людей), в-четвертых, зацепить, в-пятых, сделать так, чтобы лошадь эффектно висела, в-шестых – эффектно упала, в-седьмых, выловить страдалицу из Невы и т. д. и т. п. (И далеко не факт, что все получится с первого дубля!) А еще – дождаться погоды, установить камеры, определиться со светом, синхронизировать целую кучу людей – от осветителей до помощников, то есть совершить миллион невообразимейших, сложнейших операций… и это все ради пяти – десяти секунд экранного времени…
Бедные киношники! Сценарист, в тепле и уюте валяясь на кушетке, прихлебывая коньячок, озаренный, воскликнет: «Что, если предложить вот такой вот поворотик сюжетца-с, этакий штришок-с!..» И предлагает одним росчерком свой
Те, кто снимает фильмы, – святые…
В тайском языке есть красивое слово «фаранг», обозначающее чужестранца. Оно сродни нашему «варягу». Удивительно, но потомки варягов исландцы тоже болеют психически. Для их психиатров тоже находится работа. В Рейкьявике есть свой сумасшедший дом. Я смотрел о нем фильм. Пациенты сумасшедшего дома в Рейкьявике ничем не отличаются от пациентов в наших больницах. Фильм (вот незадача, я забыл его название) весьма поучителен. Он рассказывает о герое, который считал свою болезнь чем-то из ряда вон выходящим. Герой этот так гордился своей болезнью, что не перенес, когда ему поставили «обыкновенный» диагноз. Кстати, я не раз слышал от отечественных врачей: некоторые больные (особенно с нервными болезнями) в какой-то степени расстраиваются, когда им говорят, что их болезнь типична. Удивительно – они желают (порой совершенно неосознанно), чтобы даже болезнь выделяла их «из толпы»; была «индивидуальной»; «ни на что не похожей»; не такой, «как у всех»…
Говорят, в Америке один гражданин выиграл пятьсот миллионов долларов.
Говорят, он не явился за выигрышем.
Умный человек, однако.
Там хорошо, где нас нет. То есть – везде.
Однако Исландию все-таки желаю увидеть.
Убери на Западе президента – система не почешется.
У нас же, если личности сильные (Петр, Сталин), государство хоть как-то существует. А вот если Николай II, Горбачев?
Я знаю одиноких домохозяек, а также больных, прикованных к креслам и кроватям, для которых
Искусство повара – самое эфемерное из искусств, сравнимое разве что с изготовлением мандалы.
В одной из сибирских деревень было такое: человек в 41-м году ушел на войну. Побывав во многих переделках, израненный пулями и осколками, после демобилизации 45-го года он отправился из Праги домой. Возвращался несколько месяцев – то пешком, то на попутных машинах, то на поезде, преодолев в общей сложности несколько тысяч километров. И вот наконец, придя в родную деревню, положил на пол сидор, обнял родных, снял сапоги, размотал портянки, затем лег на кровать, отвернулся лицом к стене и умер.
Говорят, в Исландии чисто.
Там царствует какая-то особая, стеклянная, прозрачная чистота. Судя по всему, тамошние дворники не дремлют.
Я обожаю дворников: когда вижу оранжевые жилетки во дворе, слышу успокаивающий шорох метлы – честно признаюсь, становится как-то спокойнее…
Если дьявол есть воплощение хаоса (он – само разрушение, тектонические сдвиги, огонь, распыление всего и вся), а Бог воплощает собой вселенский порядок и космическую гармонию, то дворник – истинный посланник Господа на земле, истинный его ангел, часто скрывающий свою ангельскую сущность под личиной небритого, невыспавшегося таджика или крикливой тетки в ватнике, хмуро гремящей переполненными бачками.
Дворник, как и положено посланцу света, всегда побеждает. Возьмите любую войну, любой майдан, любую междоусобицу – все тот же хаос, который в ярости своей стирает с лица земли целые кварталы, щедро покрывает улицы разбитыми кирпичами, расщепленными деревьями, остовами сгоревших машин, окровавленными бинтами, осколками ракет и снарядов, прочим военным мусором… казалось, он неостановим, беспощаден, вечен… Но всякая, пусть даже самая длительная, бойня, всякая пляска подобного беспорядка обязательно заканчивается – таков вечный закон жизни.
И что тогда?
Тогда появляется дворник.
С его появлением сторонники тьмы, все эти чертенята, призванные князем мира сего к разрушению и буйству (неважно, как их там называют – революционерами, террористами, уличными хулиганами – тех, которые за честь почитают вдребезги разнести стеклянную остановку), еще недавно витийствующие, заливающие все вокруг себя огнем, крушащие и растаптывающие, сеющие развалины и мусор, исчезают, как тени в солнечный полдень.
Дворник же принимается за работу, и будьте уверены – в результате его неторопливой, размеренной деятельности следы самой ужасающей анархии, самого невероятного разрушения
То есть торжествует Господь.
И вновь об Америке. Нам не угнаться за Америкой хотя бы из-за разницы в темпераменте. Это как сравнивать подернутое ряской болотце с несущейся и бьющей во все стороны струями горной рекой. Но все равно в Америку не поеду. Мне там совершенно нечего делать. Генри Миллер отучил меня от мысли, что в Америке что-то есть. Кроме того, я ленив, созерцателен, а они там все скачут в поту и мыле, рвут, мечут, чтобы «удержаться в седле», чтобы «не оказаться на обочине жизни», – вот почему, наблюдая за группой «Бон Джови», поражаюсь: каким же сумасшедшим страхом перед «обочиной» нужно обладать, чтобы прыгать так в свои шестьдесят с лишком лет! Правда, некоторые и в семьдесят прыгают. Попробуй не попрыгай – тут же спишут за ненадобностью. Судя по Джобсу, Маску, Хьюзу, Гейтсу, Цукербергу и еще целому легиону подобных деятелей, янки живут на каком-то постоянном надрыве; брызжут потом, надрывают жилы, постоянно пытаются заглянуть за горизонт – а ведь так и шею недолго вывихнуть! Но ведь не боятся поломок и вывихов своих драгоценных шейных позвонков. Создается впечатление: они силком двадцать четыре часа в сутки без продыха выжимают и вытряхивают из себя гениальные решения, технологии, хай-теки и т. д. – какой бы стороны деятельности это ни касалось: Голливуда, Силиконовой долины, Хьюстона и проч. Еще Чарли Чаплин этому ужасался («Новые времена»). Не плюнут ли наконец? Не зададутся ли очевидным вопросом: «Зачем?» Нет, не плюнут и вопроса себе подобного не зададут – разве терзаются подобными вопросами автоматы? Исландия перед Америкой обладает замечательным преимуществом: там не нужно «удерживаться в седле». Там можно просто стричь своих овец, размеренно и спокойно.
В России способны смастерить суперреактор для обогрева и освещения целых континентов, отвести от него на немыслимые расстояния трубы, воткнуть их в здания, опутать те же здания проводами и т. д. и т. п., то есть играючи разрешить глобальные технологические проблемы. А вот далее наше воображение каким-то чудесным способом испаряется. Далее «уют и быт» подхватывают умы Америки, Европы и той же Азии (Япония), создавая батареи, ни в какое сравнение не идущие с отечественным чугуном, энергосберегающие лампочки, стекла, окна, торшеры, абажуры, автомобили и прочую сверхудобную мелочь.
В комфорте мы бесповоротно проигрываем.
Насчет создания «мелочи» исключительно бездарны.
Впрочем, своеобразная логика имеется – зачем, к примеру, электрическая машинка для затачивания карандашей, когда те же самые карандаши можно заострить и хорошо наточенным топором?
В мою голову залетели мысли о человеке. Мысль первая: как правило, в обыкновенном гражданине всегда существуют две ипостаси. Нормальный
Мысль вторая: есть люди, которые в порыве гнева, экзальтации, спонтанности могут обидеть или даже причинить вред – однако их действия именно
И еще: тому, кто сокрушается, что человечество стало хуже, надо почитать учебники истории. Прочтя их внимательно, сокрушающийся непременно утешится, хотя это утешение слабое – ибо человечество не стало ни на йоту лучше.
В начале XX века один исландец сказал, что поехал бы в Россию, но страшно боится «диких русских казаков». Читая об этом, я вдруг заметил, что «казак» – слово-палиндром. Странно, почему не замечал раньше? Интересно, в исландском языке есть палиндромы?
Я посмотрел исландский порнографический фильм. Вывод: от эротики порнография отличается, прежде всего, своей нелепостью. Афродита Боттичелли божественна, но что будет, если изобразить ее стоящей на четвереньках?
26 февраля 2015 года записываю в блокнот:
«1. Всем брачующимся следует помнить – удовольствие проходит, женщина остается.
2. Старый инженер-кораблестроитель своему коллеге (о женщине):
– Какие у нее обводы корпуса!
3. У дородного прохожего на стриженную под ноль голову натянута маленькая шапочка – ну точно желудь “в шляпке”.
4. Один сердечник хорошо сказал:
– У меня сердце работает с перерывами на обед».
Так как не получается ехать в Исландию, я брожу по петергофским паркам.
В Петергофе есть Нижний парк.
В Нижнем парке есть Лабиринт.
Лабиринт не особо знаком посетителям – о нем мало кто догадывается. Сюда забредают лишь случайные, чересчур любопытные туристы, имеющие обыкновение заглядывать в удаленные закоулки и обладающие недюжинной физической закалкой, ибо после осмотра главной изюминки – аллей, фонтанов и дворцов – только самый выносливый и любознательный найдет в себе силы прошагать в конец восточной части парка, почти к его ограде. Обнаружив удивительную зеленую изгородь, заглянув за нее, любопытный удивится тишине и безлюдности места, со всех сторон огражденного канавкой и трельяжными решетками. Внутри Лабиринта все те же решетки (версальский стандарт: 2 метра 20 см), шпалеры, кустовые липы, боскеты, в которых высажены декоративные яблони – настоящие кудрявые карлицы. Если турист найдет в себе силы немного поплутать в Лабиринте, заглядывая в каждый боскет, в каждое зеленое ответвление, – он непременно будет вознагражден. Восемь аллей ведут от центра, где находится пруд, в середине которого – единственный здесь жизнерадостный фонтан: мощный водяной столб. Вода в пруду исключительно прозрачна. На редких скамьях любопытствующий обнаружит разве что влюбленные парочки, для которых Лабиринт есть спасение от всяческих ненужных глаз и которые, конечно же, благословляют место, позволяющее им в полном одиночестве ворковать и миловаться сколько душе угодно.
Возможно, турист сам отдохнет в Лабиринте и даже перекусит там, вытянув ноги, достав из рюкзачка или сумки бутерброды и термос. Невидимый с Марлинской аллеи, закрытый от нее плотной зеленью, после петергофской сутолоки, голосов, музыки, царящих совсем недалеко, в пятистах метрах, разглядывая окружающие Лабиринт березы и ели (такие разлапистые, коренастые, волшебные ели есть только в Нижнем парке – нигде более я не видел подобных), неизбежно он удивится здешним спокойствию и безмятежности. Не сомневаюсь: тибетские ламы будут довольны этим местом – оно создано для медитаций. Не раз я замечал: оно замедляет время. Подозреваю: иногда оно его попросту останавливает.
Никто не знает, когда именно во время строительства парка здесь впервые появился Петр – в заляпанных ботфортах, в расстегнутом кафтане, сопровождаемый Меншиковым, Леблоном и Ягужинским. Надо заметить: в те времена в Петергофе было весьма неуютно. Повсюду лежали мостки. Чавкала глина. Болота, в которых тонули даже лоси, переворачивались вверх тормашками – прорывая отводные канавы, по колено в воде пыхтели пленные шведы, каторжники, крепостные, солдаты переведенных сюда им на подмогу полков. До пяти тысяч человек, ежедневно копая, отводя воду, трамбуя почву, свозя на прокладываемые аллеи песок, превращали безнадежную, казалось бы, низину в будущее место безмятежного отдыха.
В 1721 году, когда по приказу царя за возведение Лабиринта взялся мой любимый Леблон, а после него итальянец Микетти, здесь, как и на Большом каскаде, стало весьма оживленно. Квадратный участок площадью в два гектара выкорчевывался, осушался, засыпался плодородной землей, затем несколько сотен людей под присмотром садовника Гарнихфельда занялись посадкой кустарника. Уже выкопали проточный овальный бассейн, вокруг которого расставили свинцовые золоченые статуи…
Петр умер, Лабиринт остался… Не сомневаюсь: удаленный от дворцов и бьющей там полным ключом придворной жизни, он был все тем же местом тайных встреч и вдохновленных уединений; одни парочки сменялись другими, время в нем все так же замедлялось. Возможно, как я уже говорил, оно останавливалось…
В 1770 году Лабиринт зафиксировал на планах своих топограф Сент-Илер.
По описи 1783 года, составленной садовым мастером Башловским, в шестнадцати его куртинах росли кусты орешника, красной и черной смородины.
В 1819 году архитектор Броуэр заменил булыжные откосы его бассейна кирпичными стенками.
Затем, в 80-х годах XIX века, «на возобновление» его было ассигновано пятьсот рублей.
Затем, в окаянном XX веке, Лабиринт был заброшен.
В сталинские тридцатые он еще «просматривался» – заросший, изменившийся до неузнаваемости: так зарастает бородой и изменяется к худшему парализованный страдалец, которого некому приводить в порядок.
В сороковые по нему прокатилась катком война – обреченный петергофский десант (пятьсот моряков; осень отчаянного 41-го) вгрызался в эту землю и почти целиком остался в ней – искромсанный немецкими осколками и порезанный немецкими пулеметами. Место, где был Лабиринт, обильно полилось свинцом и железом. Более того, оно стало могилой для одного из матросов, останки которого обнаружились в 2009-м. Все здесь взрывалось, крошилось, рушилось. Лабиринт исчез; он растворился; он заболотился, однако в начале тучных двухтысячных воскрес самым удивительным образом: несколько лет усердных работ – и появились трельяжи, кустарник, бассейн…
Я люблю забираться в этот самый малопосещаемый угол именно осенью, ясным, как вымытое окно, деньком, прихватив с собою фляжку с коньяком и нарезанный дольками лимончик. И о чем думаю, без труда находя скамью, постелив для лимона салфетку, прислушиваясь к жизнерадостному фонтану, рассматривая все те же березы и те же великолепные ели и наполняя походную рюмочку? О том, что человечество любит не только загадки. Человечество любит придумывать себе разнообразные трудности. Следовательно, оно любит лабиринты. Оно нуждается в них, ибо они – образец преодолевания препятствий. Человечество отдает себе отчет в том, что из некоторых лабиринтов просто не выбраться. Древнеегипетский лабиринт близ «города гадов» Крокодилополя представлял из себя огромное гранитное четырехугольное здание, в котором было до трех тысяч комнат и множество коридоров. Лабиринт уходил под землю и занимал пространство в 70 тысяч квадратных метров. От Фаюмского лабиринта остались только развалины, но можно не сомневаться – система комнат, дворов, коридоров в нем была настолько запутанной, что без проводника посторонний человек из него, как и из крокодилопольского, не нашел бы дорогу к выходу. Там царил абсолютный мрак, а когда открывали двери, они издавали звук, схожий с раскатами грома.
Греки были большие доки в создании безнадежнейших лабиринтов. Лабиринт Минотавра в Кноссе – темный и мрачный. Там все дышит смертью. Можно представить себе весь ужас очередной брошенной на растерзание девицы, ее обреченное блуждание без всякой надежды выжить и, наконец, смрадное дыхание человека-быка, притаившегося до поры до времени в паутине коридоров.
Кстати, царство Аида – такой же кошмарный лабиринт, из него нет выхода: тени бродят в нем целую вечность.
Не менее угрюмы римские лабиринты: взять хотя бы захоронение царя Порсенны в Клузиуме – курган (250 метров в окружности), в котором целая сеть погребальных склепов и переходов. Для римлян лабиринт есть, прежде всего, отчаянная безысходность; зашедший туда, если нет на то воли богов, более уже не возвращается…
Времена, однако, менялись – в XVI веке испанцы придумали лабиринты, из которых все-таки можно выкарабкаться, правда, хорошенько побродив по ним. О, это были совсем другие лабиринты! Это были лабиринты под открытым небом, которое уже одним своим присутствием внушает надежду! Они были дерновыми, состоящими из переплетающихся между собой растений, зачастую такими же запутанными, как и Фаюмский, с одной лишь разницей, что к заплутавшим в них (а не заплутать было просто-напросто невозможно) всегда приходила помощь в образе милосердных садовников. Итальянцы подхватили почин, создавая подобные лабиринты чуть ли не в каждом парке. На первый план выходила эстетика – ровно стриженный кустарник; великолепные топиары; штамбовые деревья. Заходящие в лабиринт любовались флорой, которая под руками мастера принимала формы самые причудливые…
Лабиринт перестал быть кошмаром, он превращался в сложную, но вполне разрешимую задачу.
В Европу пришла мода на лабиринты.
Созданный французами лабиринт Версаля (1674) есть уже лабиринт-удовольствие: в нем стремились затеряться влюбленные, ища самые укромные тупики, куда никто никогда не заглянет.
В XIX веке всех переплюнули англичане, поистине помешанные на лабиринтах-развлечениях. Посетители оценивали опять-таки, прежде всего, эстетику, плутая по дорожкам, ведущим к одному центру, но изгибающимся в разные стороны и переплетающимся между собой настолько замысловато, что вполне можно было запутаться в той бесконечности. Лабиринт в Хэмптон-Хорте описывает Джером Клапка Джером в своем произведении «Трое в лодке, не считая собаки». Отчаяние заплутавших героев здесь поистине смехотворно; единственная проблема, которая их ожидает, – то, что они вовремя не поспеют к ужину.
Я опять наполняю рюмочку. Я продолжаю думать о вещах банальных. Суть их в том, что существование наше есть весьма запутанное, в некоторых случаях почти безвыходное блуждание в комнатах, коридорах и бесчисленных переходах, иногда даже схожее с фаюмским или кносским…
Еще раз подчеркну: сравнение жизни с лабиринтом, конечно же, не новое, но от этого не менее значимое. Частенько мы сами себя загоняем в лабиринты, в которых разве что Минотавр не поджидает, а так все удовольствия к нашим услугам – безвыходность, мрак и ужас.
И все-таки нас тянет в лабиринты. Мы не можем без лабиринтов. Нам нужны лабиринты. И каждый раз, выползая из очередного на свет божий, клянемся: «это в последний раз», «более ни за что», «никогда более не позволим себе заглянуть туда», «больше рисковать ни за что не будем», «в конце концов, есть уже опыт» и т. д. и т. п.
Но рискуем.
Но заглядываем.
Но проваливаемся в следующий, полный бесконечных переходов.
Причем нет никакой гарантии, что выберемся…
Петергофский Лабиринт безобиден. В нем не заплутает даже ребенок. Просвеченный солнцем со всех сторон, он не имеет теней. В каждом его боскете, в каждом изгибе, ответвлении присутствует радость. Фонтан в центре – воплощение энергии. Здесь чувствуется близкое море (залив с запахами водорослей, тростника, влажного песка в ста метрах). Лабиринт тих и пуст, но привычная пустота его не угнетает, а напротив, бодрит. Он для избранных, для тех, «кто знает», кто, когда-то случайно забредя в «уголок», вновь и вновь опускается на эти скамьи «с коньячком».
Мне приятно быть избранным.
Приятно быть тем, «кто знает».
Если бы все лабиринты были такие: простые, наивные, полные света и тишины… Если бы из всех можно было бы так просто выйти: встать, обогнуть два угла, пройти с десяток метров и очутиться все на той же Марлинской аллее, целый день заполненной разнообразным людом, не подозревающем о существовании столь философского места.
Если бы все лабиринты дышали подобной свежестью и приводили к подобному расслаблению: созерцательному и отрешенному…
Петергофский Лабиринт уникален. Свидетельствую: в пятистах метрах от водяного шума, киосков, оркестров – совершенно иная реальность.
Петергофский Лабиринт божественен.
Ему не нужно рекламы. Приход таких, как я, нескольких чудаков или любопытных праздношатающихся за день его вполне устраивает. Он всегда готов предоставить спокойствие.
Он ждет.
Выпиваю третью рюмочку именно за него.
Я готов подолгу стоять и возле Монплезира.
Здесь я размышляю о Жан-Батисте Леблоне.
Говорят, простота маленького дворца – зал, кухня, комнатки, галереи, по которым свободно гуляет туда-сюда солнечный свет, – не только Шлютера и Микетти, но и его, Леблона, рук дело.
Говорят, француза сгубил Меншиков. Вроде бы Жан-Батист, окинув взглядом халтуру Данилыча на Васильевском острове, постановил: каналы слишком узки, баржи не пройдут, корабли не пройдут и т. д. и т. п., – а затем доложил о безобразии вернувшемуся из-за границы царю. Каналы, конечно, засыпали, а Меншикова хорошо отдубасили. И тот, почесав бока, решил устроить так, чтобы побили Леблона, позабыв от злости правило: «Что русскому здорово, то немцу (считай, и “лягушатнику”, и англичанину) – карачун».
Облажавшийся с каналами всероссийский прораб жесточайшим образом «французишке» отомстил – выждав момент, нашептал успокоившемуся «мин херцу», что в Петергофе по приказу Леблона срубают деревья. И ведь уколол в больное место… Разумеется, Лексеич не ведал, что парк и не собирались губить: для того, чтобы с гряды, где стоял Нагорный дворец, виделась кромка моря, Леблон приказал дубы и липы элегантно подстричь. Но Петр на всех парах уже мчался к Жан-Батисту.
Произошла катастрофа.
Так и вижу, как француз радостно спешит навстречу царю в распахнутом камзоле, весь перепачканный петергофской глиной, оживленный и полный идей, а тот его – хрясть по морде!
С точки зрения Меншикова, ничего особенного; просто «лягушатник» наконец-то получил по зубам. Однако мир европейца перевернулся. В итоге горячка, сердечный приступ.
Петр потом во всем разобрался. Петр раскаялся. Прислал человека с подарками. Сулил компенсацию. Звал врачей. Вновь побил подлеца Алексашку. Что же распрекрасный Данилыч? Как с гуся вода!
А Леблона похоронили.
Нехорошо получилось.
Кстати, немцев в Академии наук отчаянно колотил Михайло Васильевич Ломоносов.
И ничего.
Чесались и жили как-то после этого дальше.
А вот Жан-Батист не смог.
Еще один сын Европы и Петрова двора – Бурхард Миних.
Этот был покрепче Леблона.
Говорят, немец-инженер убедил царя запустить фонтаны именно там, где я нынче брожу. Поставили бы в Стрельне (как поначалу хотели) – вся стрельнинская окрестность была бы залита водой. В итоге имеем то, что имеем: хрустальность струй в Нижнем парке и прочие удовольствия, на которые глазеют китайцы.
После смерти царя все драпанули из Питера: город пустел на глазах, бояре гуртом рванули в Москву. За ними перебрался и двор. А Миних остался в «Богом проклятом месте, которому пусту быть» губернатором и правителем – и ведь не допустил окончательной пустоты: он и в Петергофе неоднократно бывал.
Новоладожский канал – его рук дело.
Как и регулярное почтовое и пассажирское сообщение со все той же Европой (билет – три рубля).
В конце концов Миних встречал в Санкт-Петербурге вернувшуюся государыню (за Анной Иоанновной обратно притащилась и свита). Затем реформировал армию. Затем воевал. Уложил под Крымом несчетное количество солдат – правда, большинство пали жертвой болезней.
Впрочем, и себя не щадил.
Ему удалось побить турок (и это после злосчастного петровского похода). Под Очаковом дрался лично в передней шеренге войск.
А потом – сибирская ссылка. Двадцать лет в пропащей деревне Миних копал огород, ходил на охоту и донимал проектами Елизавету Петровну. Петр III вернул его. Было тогда Миниху 78 лет. Вдруг подумалось о гончаровском Штольце: ведь тот тоже был немцем. Это замечательно – иметь здесь как можно больше таких «своих немцев».
Слова Христофора Антоновича Миниха, оставшиеся в истории:
Пилоны петергофского Верхнего сада: изящные столбы с полуколоннами. Заходя в Верхний сад, я всякий раз останавливаюсь возле них, думая не о Петре, не о XVIII веке и даже не о зодчем, их возводившем. Два советских солдата всякий раз вспоминаются мне возле этих пилонов – два безымянных сапера в заскорузлых шинелях, два мужичка. Они, как и полагается всем мужичкам, кривоногие, рябые, хлюпающие носами, из тех, на горбах которых мы вынесли ту войну и, подозреваю, вынесем множество следующих…
Дело было зимой 1944-го, а может быть, и весной, источники здесь разнятся, но факт в следующем: убегая, немцы столбы заминировали. И ведь не поленились в каждый, просверлив в нем отверстие, заложить приличный снаряд – калибром миллиметров за сто.
Дальше – бикфордов шнур.
Дальше – спичечный коробок.
Огонь на одном из шнуров оказался быстрее: рвануло так, что то ли осколками, то ли кусками кладки шнур второго столба был перебит.
Возвращаться, чтобы доделать работу, у цивилизованных германцев времени не оставалось, следовательно, уцелевший пилон остался стоять со снарядом в боку.
И доставил всем немало проблем.
Вызванные на место саперные чины чесали затылки: убрать «подарок» не представлялось возможным – любое сотрясение могло закончиться похоронами исторического пилона и того, кто отважился бы на эксперимент. Так драгоценный столб и стоял: чины не знали, что делать, музейщики были в отчаянии. И кого только к сокровищу не приглашали, однако вердикт очередного консилиума всякий раз не менялся. О серьезности ситуации свидетельствовала дорога, которую на всякий случай «отодвинули» от главных ворот метров на двести. Майоры и полковники склонялись к тому, чтобы пилон взорвать, музейная интеллигенция по понятным причинам категорически с ними не соглашалась. Так бы оно и продолжалось, но в один распрекрасный день оказались возле пилона (судя по всему, случайно) два безымянных сапера стоявшей поблизости части. Выслушав стенания музейщиков, солдатики пообещали вернуться.
И вернулись, хрустя по снежку: с санками и с кувалдой.
Вежливо попросили всех отойти подальше.
Один бил по столбу кувалдой, другой расшатывал снаряд, словно самую безобидную болванку, – пока его и не вытащил.
Снаряд они уложили на санки.
И увезли с собой.
У исландцев свои архитекторы. «На холме (в городе Акюрейри. –
Петергофский Монплезир цвета не меняет – зато вбирает в себя солнце, весь полнится зайчиками. В погожий денек мраморный пол галерей и парадной залы накрыт густой солнечной сеткой…
Русский человек при случае всегда готов лупить европейца смертным боем; ведь все зубы сердешному в очередной раз пересчитает, но при этом безмерно им же и восхищается и безмерно ему, не раз уже отлупцованному, подражает…
Кто управляет островом Исландия?
Судя по всему – исландцы.
Кстати, об островах.
В жизни моей есть еще один остров.
Котлин.
На острове Котлин есть город воинской славы Кронштадт.
При въезде в сей славный город есть заброшенное лютеранское кладбище. Редкого посетителя встречает на скромной и единственной его аллее обелиск, на котором указано, что где-то здесь, в этой черной сырой земле, полной опавших листьев, похоронен Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен. Слава богу, что удосужились поставить хотя бы знак-упоминание, потому что сама могила утеряна.
Каждый раз, когда навещаю Кронштадт, прежде всего, заглядываю сюда, в юдоль вечности, на скромную аллейку в редком лесу и останавливаюсь перед этим упоминанием.
И думаю вот о чем: уже за одно то, что сделал умнейший и образованнейший Фаддей Фаддеевич на посту главного командира Кронштадтского порта и военного губернатора Кронштадта для города, к месту его упокоения должна была быть проложена незарастаемая народная тропа. Кроме всего прочего: радения о флоте, создания Петровского парка и кронштадтских благоустроенных улиц, выдающейся службы на благо отечеству, тяжелейших кругосветных плаваний, – адмирал, осмелюсь напомнить, вошел не только в российскую историю, но в
Ведь она была! Еще каких-нибудь сто лет назад она здесь была.
На небольшом, да что там говорить, крохотном кладбищенском участке мы умудрились потерять даже не национальную – мировую святыню.
Да, за истинную могилу Колумба до сих пор спорят две страны. Да, место упокоения Магеллана могут назвать лишь примерно – но ведь с тех пор прошло столько времени! И то, и то…
Фаддей же Фаддеевич Беллинсгаузен скончался в 1852 году – почти что вчера. Его именем названо море в Тихом океане, мыс на Сахалине, остров в архипелаге Туамоту, залив в море Лаптевых, ледник, кратер на Луне, астероид главного пояса и научная полярная станция. Он вошел во все учебники истории, во все справочники, посвященные географическим открытиям, во все анналы. Подобно Гагарину, Чайковскому, Толстому, он – знаменитость, гордость и бренд страны. А его могила не где-нибудь на Камчатке или в Папуа – Новой Гвинее – здесь, в центре нашей российской цивилизации, в Кронштадте, буквально у всех нас под носом, на кладбище, рядом с которым живет и трудится целый город, которому скромнейший и великий Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен отдал столько сил и времени, – пропала, ушла в небытие, растворилась среди других редких холмиков.
Боюсь – навсегда.
Вот исландцы своих могил не теряют.
Они берегут их.
Лелеют.
Холят.
Беллинсгаузену не повезло.
Фаддей Фаддеевич! Прости ты нас, грешных!
Кто только не сновал по петергофским паркам за последние триста лет: европейские короли, корольки, князья, графы, президенты – вся эта разнаряженная западная шушера, «творящая историю», вкупе с шушерой отечественной время от времени топталась здесь, развлекалась, пила и ела. Заглядывал даже бразильский император. А кроме него бывали любопытный Дюма, несносный Толстой, тоскливый Достоевский, восторженный Рильке, наконец, Льюис Кэрролл, которого занесло сюда неведомо каким ветром.
Недавно я наткнулся на петергофскую фотографию Дональда Трампа.
Знамение Божией Матери.
В XII веке, когда дело дошло до осады Новгорода (очередная славянская свара) и суздальцы, засучив рукава, жаждали разобраться с новгородцами, те понесли по стенам икону. Крестный ход был осыпан стрелами. Какой-то лучник-дурак умудрился попасть в Богородицу.
Говорят, икона заплакала, а суздальцы побежали.
Что касается почившей петергофской церквушки
При Екатерине II деревянные стены
Далее – мистика. Возле фельтенской церкви встал на долгий постой лейб-гвардии Конногренадерский полк, в свое время набранный из эскадронов Сумского, Изюмского, Мариупольского и Ахтырского гусарских полков. Малороссов оказалось в нем великое множество (служил там в свое время и отец хранителя Пушкиногорья Гейченко). К перестройке храма привлекли архитектора Партланда. Мощное строение – с колокольней, с приделами – вмещало уже под тысячу человек.
Затем – Первая мировая.
Следом – революция: на дверях
Во Вторую мировую «юнкерсы» сбросили на церковь-сироту не одну сотню фугасных бомб. Постаралась артиллерия. Итог: к 44-году церковь исчезла полностью.
Руины ее ныне под землею.
В чем я уверен? В том, что распря 22-го года завершится сразу после того, как
Ауста Сигюрдародоуттир (1930–1971) была писательницей. Ее рассказ «С вечера воскресенья до утра понедельника» оказал большое влияние на развитие жанра современного исландского рассказа. А теперь пробормочите-ка бодренько, скороговорочкой: «Ауста Сигюрдародоуттир»!
Исландцы могут пробормотать.
Мы – нет.
То ли дело проговорить: «Маша Петрова».
Маша Петрова – моя знакомая писательница.
Писательница Маша Петрова поведала мне, как на ее глазах в избе бабки обмывали мертвую старуху. Тишина стояла такая, что воздух потрескивал. Одна из подружек покойной, закончив дело, вздохнула:
– Ну, Ленушка, надраили мы твою…! Может, на том свете и пригодится!
И прошла тоска.
И рассмеялись все.
Вплоть до 1929 года ни один иностранец не мог получить исландского гражданства, если не обладал исландскими именем и фамилией, например:
Снорри Стурлусон – гений Исландии. Как и Халлдор Лакснесс. Говорят, та самая певичка Бьорк Гвюдмюндсдоуттир, несмотря на свое явное психопатство, тоже по-своему гениальна.
Разглядывая себя в зеркало, думаю: для того, чтобы быть гением, помимо таланта внутри нужно иметь еще и настоящий ядерный реактор. Реактора во мне нет. И таланта, честно говоря, можно было бы иметь побольше… И еще: 12 апреля 2015 года в голову залетела «муха», нашептавшая о парадоксе свободы: парадокс свободы в том, что, даже когда человек выбирает рабство, его выбор тоже есть свобода – та самая пресловутая «свобода выбора».
Отец все того же Снорри – Стурла из Лощины – богач, политический деятель. Он умер, когда малышу не исполнилось и шести.
Интересно, помнил ли Стурлусон родителя?
Я вот общался со своим отцом на протяжении полувека. Вещь необъяснимая, возмутительная – не смогу припомнить хотя бы даже малую часть того, о чем мы с ним тогда говорили, о чем спорили и с чем соглашались. Все растащилось каким-то ветром, вытянулось из памяти, словно дым из трубы, кроме двух дурацких, нелепых, несмешных эпизодов, запечатлевшихся до малейших винтиков и связанных почему-то с алкоголем.
Эпизод первый: дача в Рощино, душный июль, убийственное солнце, летняя кухня, стол, отец, только что заявившийся из города (по его виду можно представить себе ад полностью забитой народом электрички). Сорвав с себя все потное, прилипшее, облачившись в халат, родитель садится обедать: побеленный сметаной борщ, котлеты, разбрасывающая вокруг себя осколки света рюмка (о водке замечу особо – на дне драгоценной «Московской», ожидающей отца в холодильнике, хранилась всего лишь одна ее порция, которую он, больше всего на свете боясь расплескать хотя бы грамм, в предвкушении гастрономического удовольствия и готовился употребить). Налицо сцена, которая свела бы с ума гурманов: отец, словно жрец одного из самых бессмертных культов на земле – культа еды, – готов объявить приговор спиртному и уже подносит ко рту рюмочку. Ему остается зажмуриться, однако далее появляюсь я.
В чем причина столь дурацкого поступка заглянувшего на этот пир жизни второклассника? Скорее всего, в особенности головы, впитавшей в себя антиалкогольные «агитки» с небезызвестных советских плакатов. Подскакиваю к столу, вырываю из расслабленной родительской руки рюмку, отступаю к распахнутой двери и со словами «Пьянство разрушает семью» выплескиваю в сад ее содержимое.
Эпизод второй: вновь лето, вновь духота, мне лет двенадцать, мы с отцом направляемся к реке с полотенцами, в которые завернуты плавки. Весь путь отец сокрушается о том, что неразумные люди бьют бутылки и оставляют стекла не только на пляжном песке, но и в воде, и категорически запрещает мне делать подобное, более того, советует не оставлять без внимания столь опасный сор и по возможности избавлять от него все тот же пляж: я внимаю предупреждениям.
Появившись на берегу, тут же замечаю некую мужскую троицу, развалившуюся на траве. Один из компании, воровато оглядываясь, несет к кромке берега поллитровочку и втыкает ее в воду. Плоды воспитания срабатывают мгновенно: на глазах трудяг, уже разворачивающих газетные свертки с огурцами и помидорами, и ошалевшего родителя подбегаю к бутылке и зашвыриваю ее на середину задумчивой Рощинки.
Отец никогда нас не бил.
Боже упаси!
Скажу больше: никогда даже не повысил голоса.
Когда он умер, в рощинском доме, куда после его ухода переселился мой младший братец, начал звенеть колокольчик.
– Слышишь? – спросил однажды брат, переступив порог одной из комнат. – Вот!
Я услышал какой-то хрустальный, мелодичный, отлетающий под потолок звук.
– Такое случается почти каждый день, – вздохнул младший. – То ночью, то днем. Не могу найти причину. Облазил чердак, погреб, чуланы. Все осмотрел. Веришь?
Неведомый колокольчик звенел еще целый год.
Скульптурка Чехова стоит у меня в кабинете. Чехов в мятом плаще и мятой шляпе с полями. За спиной у него зонтик. Кроме того, он босой. Надпись гласит:
В Исландии нет железных дорог. Их просто там нет.
«Удаленность острова от Большой земли мешала развитию государства, способствовала нищенскому уровню жизни населения… частые землетрясения создавали суровые условия для проживания – считалось, что путь в ад начинается именно здесь, от вулканов Гекла и Катла».
Заношу в книжицу «с колен» сюжетец для рассказа в стиле О’Генри. Итак, дельца сажают за решетку (жульство, прочие черные делишки). Конечно же, он страшно желает вырваться. В то же время по улице болтается нищий. Для этого бедолаги единственный шанс спастись – попасть в полицию, а оттуда в колонию к миске супа и теплым нарам, вот почему он и решается на прилюдное воровство. Но полиция не лыком шита: моментально раскусывает причину и выбрасывает хитреца из участка «во тьму внешнюю, в скрежет зубовный». А дельца оставляет в клетке. В итоге: оба несчастны.
Рассказец я, конечно же, не напишу никогда.
Один мой знакомый еще по школе имел присказку – сказывалось прошлое отечества. Стоило кому-нибудь из нас дать маху, опростоволоситься, совершить проступок, он неизменно восклицал: «Ты что, немец»?
Вспоминая об этом, думаю: с таким же успехом можно было бы спрашивать: «Ты что, русский?»
Или:
«Ты что, турок?»
Или:
«Ты что, еврей?»
Или (на худой конец):
«Ты что, исландец?»
Кстати, о немцах. Другая моя знакомая давно в браке с немцем, от которого появился «смешанный» сын, названный не особо-то и затейливо – Куртом. В девяностые, когда пареньку было девять лет, они с матерью прибыли в Питер на месяц, погостить у родных. Перед самым их отъездом обратно в Германию сверстники, с которыми Курт играл во дворе, преподнесли парнишке подарок – крохотный перочинный ножик и совершенно безобидный патрон (из него был высыпан порох). Мать с сыном опаздывали на самолет. На таможне, похлопав по увесистому рюкзаку, набитому до отказа вещами, таможенник, скорее всего, шутки ради спросил мамашу:
– Незадекларированных вещей нет?
Не успела та сообщить, что они совершенно чисты, как Курт отрапортовал:
– Есть! Нож и пуля.
Насчет ножа и пули таможня отреагировала весьма нервозно. В то время, когда ошалевшая мамочка потрошила рюкзак, выкладывая содержимое и ежесекундно посматривая на часы (оставалось минут двадцать, а впереди маячил еще один контроль), Курт вытянулся перед сотрудником аэропорта. Как в таких случаях и бывает, ножик с пулей оказались в самом низу. Осмотрев контрабанду, убедившись в ее смехотворности и вернув малюсенький «перочинник» с пустым патроном владельцу, таможенник, этот добрый самаритянин, предупредил вспотевшую мамашу:
– Я бы рекомендовал вам ничего не сообщать следующему контролю.
Впрочем, мать и так все поняла.
– Курт! – сказала она на безумном бегу, почти на галопе. – Сынок, я умоляю тебя, молчи. Ни слова, малыш.
Следующий контроль был весьма добродушен, но черт все-таки дернул еще одного государственного человека (опять-таки для проформы) задать формальный вопрос. До самолета осталось рукой подать. Теперь опаздывать было просто нельзя. «Ничего запрещенного нет», – ответила русская мама. Она посмотрела на Курта. В глазах ее читалась надежда. Маленький немец Курт посмотрел на свою русскую мать. Затем он взглянул на русского чиновника. Затем вобрал воздух в свои маленькие легкие, выдохнул и ответил:
– Есть. Нож и пуля.
Исландские дети не такие. Подобного «ортунга» у исландцев и в помине не водится. Зато у них есть Бланда.
«Река Бланда – самое любимое место рыбаков, именно здесь можно получить истинное удовольствие от лова. Она щедро делится своим богатством – лососем и другой рыбой».
Разглядываю в фотоальбоме Бланду.
В принципе, река как река.
Разве что исландская.
Опять о писателях. Маша Петрова рассказывала об увиденном. Дело было еще во время Первой чеченской войны. На Кавказ отправлялся эшелон с личным составом и техникой, и на глазах у писательницы прощались два командира. Один оставался, другой уезжал. Один был трезв, другой – пьян в стельку. К удивлению Маши, с эшелоном уехал трезвый.
Любителям отдыхать в Исландии следует помнить: палатки там ставят только в специально отведенных местах. Разводить костры запрещается. Я прочитал в Интернете, что один наш отечественный дурак «в компании четырех девушек отправился за приключениями в живописную Исландию – страну льдов и необычных природных явлений». Цитирую дальше: «Об этом молодой человек оповестил в своей группе ВКонтакте. К слову, у него 319 тысяч подписчиков в
«Поделом тебе, поделом!» – заключает автор интернетной заметки.
В комментариях одна девушка раскрыла истинную причину беспардонного поведения блогера: «Вашей стране лучше быть аккуратнее с русскими. Им плевать на собственную землю, почему вы считаете, что они будут уважать вашу? Количество подписчиков – единственное, что его (дурака. –
Кстати, о наплевательстве. В этом качестве мы отнюдь не одиноки. Вот, к примеру, китайцы. «У себя на родине китайцы уничтожили все живое. У них в стране остались только вороны, собаки и крысы. Даже в море, вблизи берегов, они уничтожили всех трепангов, крабов, моллюсков и всю морскую капусту. Богатый зверем и лесами Приамурский край ожидает та же участь, если своевременно не будут приняты меры к борьбе с хищничеством…» (В. К. Арсеньев «По Уссурийскому краю»).
И далее:
«Нельзя не удивляться (их. –
Интересно, исландцы такие же предприимчивые? Если нет – пиши пропало. Рано или поздно китайцы до острова доберутся. А это плохо. Арсеньев жаловался: многие пришлые китайцы в Уссурийском крае обижали местное население – выдавливали его с удобных мест, опутывали кабалой, загоняли в долги и рабство. Но не все китайцы жадные до чужого! Все тот же Арсеньев: «По единогласному свидетельству… пермских и фудзинских крестьян, китаец Че Фан… отличался удивительной добротой. Когда впервые у них наводнениями размыло пашни, он пришел к ним на помощь и дал семян для новых посевов. Всякий, у кого была какая-нибудь нужда, шел к Че Фану, и он никому ни в чем не отказывал. Если бы не Че Фан, переселенцы (то есть русские. –
Дерсу Узала – Большой Человек на малой тропе (залетевшее следом воспоминание о прекрасной книге).
Кстати, о Куросаве, снявшем оскароносный фильм «Дерсу Узала»: «Добиваясь безупречности в показе первозданной природы, Куросава заставлял выпалывать в тайге траву, обрезать кусты, развешивать искусственные листья…»
Говорят, в Исландии хорошо разглядывать звезды. Там какое-то особое небо. Не знаю, не видел. Я часто разглядываю собственное, для меня оно совершенно обыкновенно, однако в ночь с 15 на 16 августа 2015 года мысль о космосе показалась мне достойной блокнота. Я подумал вот о чем: Земля несется в пространстве со скоростью тридцать километров в секунду. Солнце тоже несется – где-то двести двадцать километров в секунду. Галактика, разумеется, не отстает. Таким образом, все движется, мириады звезд и прочей планетной мелочи скопом улетают в какую-то несоизмеримую бездну; в космосе сплошное крошево из астероидов, комет и других небесных тел, протекают невиданные химические реакции, взрыв на взрыве, черная дыра на черной дыре, процветают и гибнут желтые, красные, зеленые, серо-буро-малиновые «карлики», выплескиваются протуберанцы… Теперь представьте себе, что посреди всего этого катастрофического хаоса, мегапарсеков, квазаров, болидов, кувыркающихся крупных и мелких булыжников, посреди всего этого железа, марганца, пышущих адовым жаром Солнц, посреди не укладывающихся даже в самом гениальном разуме расстояний микроскопический Рокфеллер мнит себя Богом.
Есть от чего сойти с ума.
«Когда погиб конунг Харальд Серая Шкура и власть в Норвегии захватил ярл Хакон… случилась голодная зима. Это был самый страшный голод в Исландии. Тогда люди ели ворон и песцов и ели даже совсем несъедобное. Некоторые велели убивать стариков и немощных и бросать их со скалы».
Эх, конунг Харальд Серая Шкура! Эх, вороны и песцы! Мой сосед по рощинской даче, интеллигентнейший человек восьмидесяти лет, профессор, спокойный, сдержанный, остроумный, попросил однажды сопроводить его к так называемому оптовому магазину – помочь привезти продукты.
Дело было зимой, и отправились мы с вместительными санками.
Оптовый магазин был самым что ни на есть обыкновенным: бесконечные полки, тюки, мешки с мукой и сахаром. Повсюду консервы и банки с компотом. Все там было обычно – продавцы, контейнеры, ящики, разъезжающие в проходах электропогрузчики. Необычно повел себя только мой спутник. Ранее выдержанный, полный достоинства человек заметался между полками с горящими глазами, буквально сметая с них макароны, масло и крупы и дрожащими руками складывая все это на санки.
Профессора было не остановить.
Напрасно с юмором, а затем и с испугом я пытался объяснить ему, что незачем набирать целую гору гречки и бобов, так как все это можно купить в любом месте в любое время, – меня не слушали. Чем более я убеждал, тем более в какое-то лихорадочное возбуждение впадал сосед, ничего не слыша и бегая по всему магазину. Продавцы откровенно посмеивались – с большим трудом удалось мне убедить их, что старик в своем уме, просто по каким-то непонятным причинам несколько перевозбудился…
После того как санки были доверху нагружены и с довольно большим трудом, не без помощи рабочих, вытащены на улицу, я оглянулся на соседа почти что с ужасом, но обнаружил его прежнего – спокойного, адекватного, весело потирающего руки. Он даже мне подмигнул, окончательно приходя в обычное свое состояние.
Уже не помню, как дотащили мы все это богатство.
Размышляя над таким поведением и подобными удивительными метаморфозами, я все-таки рискнул обратиться к его супруге и при случае рассказал ей, что произошло. Нисколько не удивившись, она вздохнула: «Что вы хотите – блокада. Он перенес ее в пятилетнем возрасте». Вновь вспомнив соседа там, в оптовом магазине, я внезапно все осознал. Признаюсь, мне стало не по себе. Через семьдесят пять лет (шестьдесят из которых совершенно сытные) почтенный человек при виде продуктов не смог с собой справиться – заметался, потерял лицо…
Вскоре – опять остроумный, спокойный – встретив меня, сосед-профессор сказал: «Знаете, все эти санкции, кризисы – все это ерунда, батенька. В конце концов, есть земля, которую можно засадить и картофелем, и морковью… Поверьте мне. Знаю, о чем говорю. Поверьте!»
Вспомнив оптовый магазин, я поверил…
Теперь представьте себе исландца в каком-нибудь XI веке. Жрать на острове, кроме рыбы, совершенно нечего – он начинает ее квасить в бочках так, как мы квасим капусту. Дикий запах! Но исландцы подобное до сих пор смакуют: вытаскивают, раскладывают по тарелкам – и едят за обе щеки.
А теперь представьте четырехлетнюю карапузиху, младшую дочку друзей. Захожу как-то в гости. Девица совершенно очаровательна. Платьице, босоножки, косички. Сидит за обедом с недоеденной куриной ножкой в руке, от которой время от времени отрывает зубками по кусочку и с аппетитом прожевывает. Однако дело не в этом! Все внимание – на экран телевизора, на старый добрый отечественный мультфильм – там Лиса тащит Петушка «за темные леса, за синие горы…».
В глазенках впечатлительной малышки слезы.
По всему видно: Петушка ей исключительно жалко.
Рейкьявик в переводе с исландского означает
Это всё гейзеры…
В Рейкьявике вот-вот заложат православный храм. Новость греет: в случае чего, есть куда ходить. В своем храме, разглядывая знакомых прихожан, с завистью думаю: искренняя вера в Бога (именно вера, а не всякого рода кликушества) дает человеку отменное психическое здоровье.
На острове лютеранство от государства вроде бы отделено. Не знаю, заигрывают ли тамошние пасторы с президентом или шарахаются от власти (что для любой общины похвально!), но вот наша церковь прилипла к «кесарю» хуже всякого пластилина. Правда, внутри «внешнего» еще теплится «внутреннее». Истинных мало, единицы. Раздуть уголек – сил нет; заботятся лишь, чтобы не погас…
Прибегает перепуганная соседка:
– Муж третий день не пьет!
Я засобирался. Человек ежедневно пил последние двадцать лет – значит, что-то не так. Прихожу: трезв.
Говорит:
– Конец мне.
И правда – вскоре он умер.
У кого-то прочитал: «звенящий на морозе воздух».
Сразу представился воздух, который звенит на морозе.
Осенью в Петергофе воздух пьешь, как холодную воду.
И вновь о мыслях: сны и облака имеют одинаковую природу. Они призрачны, изменчивы, быстро раздираются в клочья и исчезают.
Еще один сюжетец.
Рассказ о безысходности.
Представьте себе: человек, возненавидевший самым искренним образом «русскую безысходность» с ее пьянством, чешет от нее, скажем, из Петербурга в иной – дивный, блистающий – мир. Вот он уже эмигрант, располагает в отсеке багаж, падает в кресло, его лайнер кроит инверсионным следом небо до Франкфурта-на-Майне. Затем, перемахнув за десять часов Атлантику, «боинг» плюхается в Нью-Йорке, а там наш освобожденный герой пересаживается на другой самолет, на поезд или на машину и несется уже через всю кукурузную державу, через все «ржавые пояса» до Крайнего Запада. Десять, двадцать, тридцать часов подобного бега – счастливчика встречает Лос-Анджелес. Перед беглецом последняя улица «города ангелов» на краю Великого океана. Улица идет вдоль берега и обсажена пальмами. Улица – предел грандиозной Америки, ее естественная граница. И вот на той последней улице сидит множество людей, и все это множество остервенело колет себя героином.
Ходят слухи: в конце своего царствования Иван Грозный задумал бежать в Англию (разумеется, вместе с казной).
Александр Данилович Меншиков вроде бы первым «из наших» догадался хранить свои деньги в английском банке.
И далась им всем эта Англия! В Исландию они почему-то не захотели бежать и деньги туда не перевели.
Так как в Исландию не еду, приходится заниматься редакторской практикой. Редактируя тексты, замечаю, что авторы довольно часто пишут: «мне попалась навстречу
Из всех королей и царей мне наиболее симпатичны Людовик XIV и Александр III – за цельность натур. Снорри Стурлусон хоть и не король, но не менее симпатичен – за темперамент скальда и воина.
Снорри Стурлусона предали. Люди его врага Гицура Торвальдссона, выпытав у священника Арнбьерна, что Снорри спрятался в подвале дома в Рейкьяхольте, зарубили скальда и сожгли дом. В связи с этим думаю, что существует два вида предательства: первый вид – добровольный, осмысленный, планируемый ради собственных выгод (Иуда). Предательство второго вида вытряхивают из человека силой (священник Арнбьерн). Во всех смыслах положительный персонаж из «Семнадцати мгновений весны» – немец Шлаг (кстати, тоже священник) предупреждает благодетеля Штирлица: «Имейте в виду, если меня опять будут бить палкой по ребрам – я не выдержу…»
Пытаюсь ли я оправдать этот второй вид предательства?
Нет.
Просто констатирую факт.
Исландцы лаконичны (особенно фермеры и рыбаки), до древних римлян им все-таки далеко. Древние римляне – гении философского лаконизма. Чего только стоит эпитафия на могиле:
«Не был. Был. Никогда не будет».
По сравнению с Америкой Исландия статична: вот почему я ей так симпатизирую. Но понимаю, что не все так просто. По большому счету, всем своим существом мы стремимся к статике, полагая ее за счастье, однако именно энтропия и есть погибель – вот почему надо молиться на жизнь, которая подстегивает так называемыми неприятностями, заставляя двигаться, ворочаться, переживать…
И все-таки к черту Америку: да здравствует неторопливая стрижка исландских овец!
Опять Америка! Кажется, в девяностые со славословиями в адрес ее образа жизни переборщили. Впрочем, дудят и по сей день из всех валторн и тромбонов. Дошло до того, что, когда слышу слово «Запад», хочется схватиться за пистолет.
«Город
Соотечественнику, которому удастся с первого раза бодро, без запинки выговорить слово «
На фотографии, сделанной в исландском баре, я видел блюдо с копченой лошадиной головой.
«Нет ничего важнее мелочей» (Шерлок Холмс).
Готов подписаться под каждым его словом.
Эдвард Мунк сказал: «С момента моего рождения ангелы тревоги, беспокойства… были всегда рядом».
Готов подписаться под каждым его словом.
О дамах.
Иная дама посмотрит, и вдруг из-под косметики, парфюма и прочего такой сверкнет Дракула – до дрожи пробивает. А потом, глядишь, и вновь ничего – щебечет, как птичка Божья. И вроде бы не было секундного превращения.
К стыду своему, я не знаю современных исландских поэтов. Впрочем, и своих современных не знаю. А если быть до конца честным, не знаю поэзию вообще. Имена слышал: Тарковский, Бродский…
Кстати, о Бродском. В сущности, от Бродского осталась только одна строчка:
«На Васильевский остров я приду умирать…»
Попросите прохожих на улицах вспомнить «что-нибудь из Бродского». Девяноста девяти процентам кроме пресловутого «острова» ничего не полезет в голову.
Что все-таки помню сам из поэзии?
Пару строк Блока: «Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы, с раскосыми и жадными очами!» И «Девушка пела в церковном хоре…».
Пушкин: «Чудное мгновенье» («…передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты»). Еще кое-что по мелочам – оттуда, отсюда. «У лукоморья дуб зеленый». «Царь Никита жил когда-то» (начало). Несколько начальных строк «Онегина». Опять-таки в сущности – крохи.
Лермонтов: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана». Если крепко поднатужиться, кое-что из Лермонтова могу пролепетать, но опять-таки крошки хлебные – не более. До конца не вымучу ни одного стихотворения!
Из Ахматовой: «Сжала руки под темной вуалью…» Еще (смутно) про Модильяни: «У него печальное свойство даже в сон мой вносить беспокойство и быть многих бедствий виной».
Остальное – хоть убейте.
«Руки под вуалью» – тот же «Васильевский остров».
Что Ахматова! Всемирно известный трибун Цицерон (несмотря на целую тонну писем и т. д.):
«Доколе, Катилина, ты будешь испытывать терпение наше?»
«О времена, о нравы!»
«Каждому свое».
О, боги! Неужели, это все, что во мне осталось от Цицерона?
Я много от чего в ужасе.
В ужасе от того, что все никак не могу запомнить и повторить «Хёвюдборгарсвайдид». В ужасе от Максима Галкина. И еще в ужасе от того, что человечество «шагнуло в космос». Что оно принесет с собой? К гадалке ходить не надо: неистребимое желание «хапать» и «покорять».
С радостью смотрю исландские фильмы, но с не меньшим восхищением рассматриваю российский стратегический бомбардировщик Ту-160.
Мир спасет не красота, а страх перед атомной бомбой.
Считалки детства всегда озадачивают:
Первые две строчки еще куда ни шло. «
А вот далее – полная абракадабра.
Но это еще ничего по сравнению с кровожадным месяцем:
Короче, сплошной Хармс.
И вновь о том, что «там хорошо, где нас нет»: в самом центре Азии (до Тибета рукой подать) простодушные монголы рассматривали фотографии небоскребов Нью-Йорка (Рерих показал). И, прищелкивая языками, говорили уверенно: «Шамбала!»
«Исландцы очень законопослушны, не любят конфликтов. Здесь практически нет ДТП, а водители терпеливо ждут, когда пешеход перейдет дорогу или другой шофер закончит разговор по телефону».
Вот мы нетерпеливы. Мы готовы в любое время суток схватить друг друга за грудки. Мы любители спорить, и споры выматывают нас. Мы – настоящие правдоискатели, но, увы, устроены так, что принимаем только половину правды, вторую половину считаем ложью. И кроме того, забываем, что противодействие всегда стремится к тому, чтобы быть равным действию, а то и превзойти его… А ведь об этом в первую очередь надо помнить, когда задумываешь с кем-нибудь бороться.
Герб Исландии: бык, великан, гриф и дракон.
Бык – Юго-Западная Исландия.
Великан – Юго-Восточная Исландия.
Гриф – Северо-Западная Исландия.
Дракон – Северо-Восточная Исландия.
О российском гербе даже и говорить не хочется: такое за собой потянет! Добро бы раскидавшийся на обе стороны орел! Внутри каждого русского татарский хан борется с англосаксом – вот в чем наша основная беда. Исландцам везет: у них нет подобной трясучки. Они цельны, как цельны бык, великан, гриф и дракон…
«Все, о чем я мечтал в детстве, – прыгать, скакать и хорошо играть на гитаре. Но на моем пути встало слишком много народу…» (Сид Баррет).
Готов подписаться под каждым его словом.
В Рейкьявике много пустых квартир. Судя по всему, жилья исландцам хватает.
Я думаю вот о чем: вселившись в пустую квартиру с одной только парой штанов, вилкой, ложкой и кружкой, затем азартно (и непонятно почему!) начинаешь засорять ее вазами, кашпо, деревянными носорогами, нефритовыми слонами, фарфоровыми клоунами и прочей разнообразнейшей мелочью… тащишь всякую ерунду, чтобы лет через двадцать – тридцать, открыв дверцы тумбочек и столов, с ужасом обнаружить последствия: болты, гайки, пуговицы, огрызки карандашей, целые пучки перетянутых резинкой исписанных шариковых ручек, сломанные часы, салфетки, мотки оловянной проволоки, раскрошившуюся канифоль, гвозди, части неведомых механизмов, какие-то совершенно сумасшедшие безделушки, не нужные ни тебе, ни потомкам… Сортировка? Безнадежнейшее занятие! Энтузиазм гаснет, когда становится очевидно – по большому счету, нужно выбрасывать все. И в результате не выбрасываешь ничего…
С другой стороны, вошли в западную (а затем, конечно же, и в нашу – мы признанные мастера обезьянничать) моду пространства квартир, вообще ничем не заполненные: ваза в углу, две-три полки (хорошо, если на них валяется хоть одна поделка), один-единственный диван посреди огромного пустого холла – и все. Не могу понять, как живут в подобном вакууме следующие этой моде люди?! Как вообще можно существовать без комнатной пыли, без наваленных друг на друга книг, без старых ламповых приемников, без виниловых пластинок, без горшков герани, без столь любимых моему сердцу моделей танков, самолетов и парусников, без плакатов на стенах, без оловянных солдатиков, без фотографий, без настольного географического глобуса, без огрызков карандашей, без припорошенных все той же пылью пишущих машинок в углу, без стирательных резинок и прочего милого хлама – то есть без всех тех крупных, мелких и совсем микроскопических, нужных и ненужных вещей, которые только и делают дом именно домом, а не мраморным холлом в морге?
Время от времени, пробегая мимо киосков и сувенирных лавок, по-прежнему хватаю лягушек из янтаря и гипсовых ангелочков. Зачем? Кто-нибудь ответит мне на этот вопрос?
«Тупики гнездятся на высоких скалах в самых ветреных местах и за лето, как и пингвины, выводят только одного птенца. Эта птица – символ Исландии, тем не менее она не считается священной. Местные жители употребляют ее питательное мясо в пищу».
Как я выяснил, мясо тупиков жесткое и практически несъедобное. Еще один
Самую крупную сельдь в Исландии ловят следующим образом: двести обнаженных девушек заходят в море по грудь. Затем, взяв друг друга за руки, они начинают одновременно кричать: «
В Исландии мне нужен дом, «исполненный пространства и света».
Дом должен стоять на совершенно открытой площадке, как говорится, «на семи ветрах». Конечно же, рядом с океаном. Вокруг лишайник, базальт, черный песок…
Внутри – кровать, стол, стул. Огромное количество безделушек и книг (никогда не будет выглядеть бедным тот дом, в котором на полках в комнатах стоят книги). Стереосистема. Рахманинов. Мендельсон. По вечерам – Бах. На сон грядущий.
– Мечтай, мечтай… – смеется жена.
Снорри Стурлусон помнил каждый день своей жизни, что неудивительно. Ведь он держал в своей памяти исландские саги, прежде чем записать их…
Что помню сам?
Помню утро ленинградской весны 70-го года; я юн, словно только что вылупившийся из завязи огурчик. Окна в среднеохтинский двор не просто распахнуты – первое впечатление, что рам и стекол не существует: возможно, все дело в том, что, подскочив к проему, я всем своим существом обращен на нечто другое, бесконечно интересное, бесконечно волнующее, а именно – на растущие прямо возле окна майские березы. Ночью листья раскрылись: запах новой зелени бьет прямо в нос. С шорохом летают туда-сюда какие-то птицы. На стуле – школьные пиджак и брюки, поверх красный галстук без единой вмятинки; радио голосит; утренний свет полосует направо и налево шкафы и распиливает пополам отцовский рояль. Вся стена в солнечных пятнах, это какая-то вакханалия золота.
Вылезаю из окна чуть ли не до пояса.
Я – словно натянутая струна.
Мне определенно хочется жить в советской стране.
Дед мой по линии отца, Терентий Демьянович, интеллигент с педагогическим образованием, бывший директор сельского техникума, горбун от рождения, прибыл на Охту с семьей накануне войны и устроился сторожем: совхозные поля за Мечниковской больницей требовали пригляда.
Деду дали две комнаты в двухэтажном деревянном доме на Якорной.
Там, где по сей день принимает учеников средняя городская 198-я школа (Пискаревский проспект, 13), располагался наш огород. В начале лета 41-го бабка Валентина Гавриловна (предчувствие? крестьянская хватка?) засадила все восемь соток белокочанной капустой, не оставив места для других овощей. Капуста росла даже перед огородным забором. Знакомые удивлялись: «Зачем тебе столько капусты, Гавриловна?»
«Зачем столько капусты?!»
Эта история позволяет мне с крайним пиететом относиться к 198-й школе – место поистине сакральное.
«Цветные переливы гор Исландии. Кто бы мог подумать, что Исландия, которую мы можем себе представить только как страну льдов и вулканов, может быть такой яркой, разноцветной…»
Ну да, яркая, разноцветная. Впрочем, в Исландии есть и дожди. И дожди там довольно часты.
В Исландии бывают и грозы.
Вне всякого сомнения, гроза – вещь опасная. В иную грозу в Исландии погибают целые стада животных. Гибнут люди. Что Исландия! В Петербурге, в центре города, в садике во время грозы на глазах у прохожих молнией были убиты парень и девушка. Они прятались под кустами сирени.
О той трагедии много писали.
Я видел потрясающий фильм
Моя жена боится грозы.
Даже когда мы находимся дома, как только начинает греметь, она умоляет меня закрыть все окна, выключить свет, задернуть шторы.
Она дрожит, как ребенок.
Будучи профессором, физиком, доктором технических наук, она молит о том, чтобы гроза как можно скорее прошла.
Гроза вызывает в ней неподдельный ужас.
Приходится выполнять все просьбы: закрывать, задергивать, выключать…
Грозой меня пугали и в школе. На уроках ОБЖ я заучил следующее немудреное наставление: как только загрохотало – «не купаться на открытой воде, не находиться на открытом пространстве, не стоять под деревьями (и прежде всего, под одинокими деревьями, и прежде всего, под дубами: дубы притягивают молнии, существуют тысячи примеров, когда молнии сжигали стоящих под дубами путников) – и вообще бежать, бежать, бежать от грозы сломя голову».
Вот только куда бежать?
И зачем?
Я люблю грозу.
Каждый раз я рад ей. Побывать в самом ее тигле, в эпицентре ее – великая для меня честь…
Вот почему, как только представляется возможность,
Идеальное место встречи – поле «на все четыре стороны», с кустиками, с полынью, с проглядывающими васильками в травяной густоте, с видом сгущающегося вдалеке ненастья, той самой тревожной чернильности на горизонте. Пробегающий ветер, срывающиеся с дальних деревьев птицы, гонимые взад-вперед листья и ни с чем не сравнимый рокот, поначалу вкрадчивый, далекий, глухой (этот рокот – словно голодное урчание подкрадывающегося чудовища), вызывают онемение, волнение, транс – верные призраки последующего за ними наркотического восторга. В те сладостные, напоенные удивительными ощущениями минуты, когда будущее приближается своими тяжелыми неспешными шагами, я принимаю стойку, словно гончая. Ноздри мои раздуваются в предвкушении запаха озона. Я трепещу перед явлением
Хорошо помню три лучшие в моей жизни грозы – и буду помнить их до своего последнего вздоха: они того стоят! Увы, Бог не дает перенести «на холст» изумительные нюансы открывшейся тогда красоты – остается грубое описание тревожного, сладостного, неописуемого по ощущениям чуда.
Гроза первая (величественная) – пролившаяся над Рощино в моем и так богатом на впечатления детстве, удивительная гроза с глубокой и длительной прелюдией. Представьте: середина пыльного июля (именно в тот день в нашем летнем доме на даче достроили крышу), я, десятилетний малец, мой дед Петр Васильевич Арбузов и главный виновник торжества – розовощекий выпивоха, плотник Феликс. Уже вечером наша троица возвращалась с дачи в дом деда, стоявший на другой стороне рощинского холма. Перед подъемом мы завернули на рынок – в честь окончания дела дед угостил Феликса стаканом вина, которое продал нам заезжий грузин (помню, Феликс, выцедив «сухач», сплюнул и заметил, что вино больше похоже на мочу). Однако пойло взяло свое: по дороге плотник все время хвастался, расхваливая свою работу и постоянно повторяя: «У Феликса комар носа не подточит» (надо заметить, комар нос все-таки подточил: крыша потекла во время того самого ливня). Между тем здорово парило. Поднимаясь по склону, мы обливались потом, но холм еще скрывал от нас перспективу, правда, ощущение катастрофы уже повисало в воздухе. Птичье племя моментально заткнулось; кузнечики также перестали существовать; мир заволокла тишина, которую, впрочем, Феликс с дедом не замечали, обсуждая гонорар, ожидавший плотника в конце пути. Так мы поднялись на вершину, находясь уже в каком-то вакууме: ни писка, ни шороха, только потрескивание воздуха. Не знаю, что испытали мои спутники, увидев грозу, но лично я замер. Невозможно описать оттенки раскинувшегося над Финским заливом занавеса. Представьте себе сине-лиловые проблески по сторонам надвигающегося на нас фронта и невиданную, невероятную, сгустившуюся черноту в его центре, то и дело подсвечивающуюся изнутри, словно кто-то из Божьих апостолов развлекался, дергая шнуры множества ярких ламп. Все это сверкало, набухало, искрилось, урчало. Признаюсь, наряду с тревогой меня впервые тогда охватило неизведанное ранее чувство («есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю, и в разъяренном океане, средь грозных волн и бурной тьмы…»).
Помню, дед задумчиво кусал травинку. Затем сказал:
– Как под Сталинградом.
Скорее всего, он имел в виду зарево орудийных выстрелов. Может быть, вспомнил нечто другое. Впрочем, участник невиданной в истории человечества бойни не стал ничего уточнять, перед нами сгустилась тьма, было поздно скрываться – да честно говоря, мне и не хотелось (не знаю, как умолкнувшему Феликсу, но, подозреваю, деду тоже).
И мы шагнули навстречу.
Гроза номер два 2001 года (дикая) затопила весь Петергоф. Я, будучи уже сорокалетним, успел до нее вернуться под кров к своему телевизору (шел сериал «Великая французская революция», редкий по накалу страстей и игре актеров) и, решив задернуть шторы, подошел к подоконнику. За моей спиной обреченный Дантон гневно кричал о том, что нельзя унести родину на подошвах сапог. Грянула «Марсельеза» (ее в несколько сотен глоток заревела толпа). Глянув в окно, я опять-таки впал в тот самый, уже знакомый мне ступор. Картина была завораживающей: облака то и дело раскалялись, небо вспарывалось десятками голубовато-красных молний, взлетающих, падающих и вспыхивающих. Молнии были не только вертикальными, они змеились и по горизонтали: громовые удары не поспевали за ними, однако когда раскаты докатывались, то сотрясалась земля. Наконец, прямо над домом рвануло так, что я невольно схватился за уши. Скажу одно: зрелище беснующейся стихии вкупе с гремящей «Марсельезой» здорово меня встряхнуло – то было неистовство небесной и революционной мощи, перед которой человечество бессильно.
Влюбился ли я в такую грозу?
Безусловно!
Кстати, о Сталинграде. Третью грозу (мистическую) узрел я именно в этом городе.
В мае 2015-го вместе с делегацией развеселых киношников (актеры, режиссеры, продюсеры) ваш покорный слуга прилетел в Волгоград на милый «домашний» кинофестиваль старых военных фильмов. Нас встретили, нас расселили, нас повезли кататься. В том, что стояла жара, не оказалось ничего удивительного. Удивительное было в том, что над Волгой клубились тучи. Как утверждали аборигены, майская гроза в тех местах – явление редкое. Но она все-таки навестила местную степь – именно в тот вечер, когда пароходик, битком набитый участниками фестиваля, отправился на прогулку. Река потемнела; город мерцал по берегу электрической полосой. В кают-компании гремело застолье, но плотные стекла окон оставляли все звуки внутри – стоило выйти на палубу, закрыв за собой двери, как музыка отсекалась. Почти полная темень (береговые огни не в счет, отсюда они казались бесконечно далекими) и почти полная тишина (редкие всплески волн) встречали тех, кто выходил на бак.
И я вышел, я дверь за собой закрыл.
Я топтался на палубе, я осматривал берег, я знал, что здесь было семьдесят три года назад; однако мертвецы тихо спали в своих могилах, дремал курган, прошлое утихомирилось; мне было спокойно. Да, да, мне было спокойно…
Но вот загуляли зарницы.
Они заметались над набережной, над которой в пустоте, хорошо видная с реки, освещенная бледными прожекторами, парила, словно оторвавшись от своего основания, Родина-мать. Мне казалось, эта циклопическая фигура является единственным в тот вечер напоминанием об апокалипсисе бомбардировок, убивших сто тысяч здешних жителей, о вцепившейся в клочок земли 62-й армии и о пришедшей ей на помощь яростной 13-й дивизии, которая, высадившись с плотов и лодок на сталинградский песок в самый роковой день войны, вымела немцев с прибрежных улиц, а затем с помощью гранат, ножей, штыков, камней и саперных лопаток выбила их из вокзала и гнала, гнала, гнала дальше от измученной Волги, повернув историю вспять.
Однако я был неправ… о, как я был неправ!
Схватившись руками за леер, я наблюдал начало третьей, знаковой для меня грозы: ее далекие еще отблески, ее еще только накатывающийся вал. Забегая вперед, скажу: та волгоградская гроза меня словно штыком пробила. Она нашпиговала меня тревогой. Нет, даже не тревогой – ужасом! Она явно хотела о чем-то оповестить. Вот только о чем? О боях, которые отправили здесь на тот свет не менее полутора миллионов человек? О просыпающемся демоне отошедшей, казалось бы, уже в далекое прошлое бескомпромиссной резни? Пламя зарниц над берегом действительно смахивало на артиллерийское зарево; рокот грома походил на глухие разрывы, все более приближающиеся, все более тревожные для моего сердца. Признаюсь: в этот раз я явно был не в своей тарелке. Нет, я не боялся ни электрических разрядов, втыкающихся то здесь, то там в реку, ни порывов ветра, хотя и они впечатляли. Угнетало внезапно явившееся сюда, на Волгу, в центр города, прошлое, которое, судя по всему, все никак не хотело успокаиваться, и оно разворачивалось по всему горизонту, оно надвигалось (взблески молний, сыплющиеся на воду осколками первые крупные дождевые капли) – честно говоря, в какую-то минуту я дрогнул. Я даже решил бежать к толпе, к бесшабашной актерско-режиссерской гулянке. Однако не бежал: вцепился в чертов леер, а мир грозы уже вовсю разошелся – мир миллионов киловатт, неизвестно откуда берущихся и неизвестно куда уходящих, мир циклопических сил, мир более реальный, чем наш, мир грозный, вечный, ни о чем никогда не забывающий, мир неистовый, мир, который навсегда вместил в себя дерущихся в Центральном сталинградском вокзале солдат 13-й дивизии и моего ветерана-деда, задумчиво покусывающего травинку там, на холме. Свидетельствую: над Волгоградом поднялся во весь свой рост разбуженный демон. Мне ничего не оставалось делать, как смотреть на Родину-мать (кто-то внутри нашептывал: «Не отрывай взгляда…»). Залитый дождевым шквалом той мистической волгоградской грозы, я неотрывно смотрел на монумент, смотрел до рези в глазах: гневная женщина вся опоясывалась разрядами – и вдруг невиданной яркости молния заплясала на кончике ее меча.
Мой предок по материнской линии Петр Васильевич Арбузов, маленький, жилистый, с лысой головой и большими ушами – своими повадками и характером вылитый дед Каширин из горьковского «Детства», – для окружающих расшибался в лепешку, но вот что касается родных…
Любимая фраза деда, обращаемая исключительно к близким родственникам, отпечаталась во мне чуть ли не с младенчества: «У вас все не как у людей» (благодаря той немудреной присказке до сих пор страшно хочется увидеть
Будучи родом из псковской деревни Высоково (три километра от поселка Ляды), в двадцатые годы прошлого века дед притопал в Стрельну и поселился там. Войну прошел «от звонка до звонка» в артиллерийской бригаде.
Разговоры о жутком прошлом Петр Васильевич пресекал на корню. Лишь от моей матушки удалось мне добиться кое-каких о нем сведений. Так, под Сталинградом получил он единственное ранение: снаряд накрыл блиндаж. С тяжелой контузией, полуживого, его откопали товарищи, после чего гвардии рядовой трое суток беспробудно проспал.
После сталинградской баталии пришлось деду конвоировать в тыл целый батальон, состоящий из пленных женщин (скорее всего, каких-то
Среди сослуживцев дед считался счастливчиком. Во время форсирования Днепра «счастливчик» намеревался проехать на мотоцикле по уже наведенной переправе. К нему в товарищи навязался один офицер: «Говорят, Петя, ты заговоренный… С тобой проскочим».
Во время проезда сидевшего позади офицера убило.
Впоследствии бригада накрывала залпами гаубиц позиции немцев под Севастополем. Затем ее перебросили в Восточную Пруссию. Последний год войны дед кашеварил, будучи «почтенным стариком» – в тридцать пять своих неполных лет. После победы шел с двумя товарищами по кенигсбергской улице: из-за угла уцелевшего дома по троице хлестнула очередь – оба приятеля пали мертвыми.
Он был в Москве – на том самом параде.
Помню: ветераны-сослуживцы, иногда навещавшие нас, приняв на грудь чарку-другую, признавались: «Петя, как хорошо ты готовил…»
Что касается послевоенной жизни, в сорок пятом, потоптавшись на стрельнинском пепелище, фронтовик направился в облисполком. Там сказали без обиняков: «Петр Васильевич, на помощь рассчитывать нечего. Видите, что творится. Но есть выход. На Карельском перешейке финны побросали дома. Езжайте туда и заселяйтесь в любой».
Так он оказался в Райволе-Рощино.
И осел там до конца своей жизни.
Поначалу ютился в баньке рядом с финским жилищем и заселиться «к финну» стеснялся. И только когда в начале сорок шестого к переселенцу заявилась семья – моя бабка, а с ней моя малолетняя мать и еще более малолетний дядя (с собой они притащили корову), – все-таки переехал. Гостивший в Рощино чуть ли не с семимесячного возраста, я отлично помню тот дом – с просторным амбаром, с ларем в нем, полным овса, в который можно было зарывать по локоть руки, с печью на кухне и с двумя небольшими комнатами.
Во дворе бежавшие хозяева зарыли бочку.
В бочке была посуда.
Финны еще надеялись вернуться, но, видно, не судьба – на хуторе поселилась своеобразная («все не как у людей») арбузовская семья.
Родных дед гонял как сидоровых коз – зато обожал лошадей. До моего рождения были Ночка и Зорька. Когда родился я, с дедом трудился в рощинском леспромхозе мерин Апсур. Верхом восторга и шика для меня в те годы служил кабриолет – двухколесный, лакированный, черный, похожий на пианино. Любитель лошадей запрягал в него мерина в исключительных случаях. И одними из таких случаев были наши с матерью приезды на электричке из Ленинграда. Вызывая зависть почтеннейшей публики, вываливавшей из вагонов, дед сажал нас на кожаные сиденья, а затем Апсур, всхрапывая и резво перебирая копытами, обгонял тянущихся по шоссе дачников. На кабриолете были потрясающие рессоры, уберегавшие даже от самых глубоких выбоин, – мы катились до трофейного финского дома, словно цари.
Зимой Петр Васильевич на санях катал ребятишек – разумеется, бесплатно.
Он пил где-то до середины шестидесятых. Когда вываливался из телеги, Апсур останавливался и ждал отрезвления хозяина. Однажды отрезвления не произошло: у деда случилось прободение язвы желудка. Проходящие мимо знакомые не сомневались – Петр Васильевич соблюдает традицию, вот почему на помощь никто не спешил.
Хирург, провожая пациента, напутствовал его на крыльце захолустной больницы: «Еще одна рюмка, и наступит полная амба».
Сила воли П. В. оказалась столь велика, что крепче лимонада он более ничего не попробовал.
В Рощино любили его безотказность, однако семья по-прежнему страдала от дедовой сатраповой свирепости. Однажды, впав в ярость из-за какого-то моего проступка, предок схватил армейский ремень – бабка вовремя подставила руку. Шрам от красноармейской бляхи обезобразил ее кисть на всю оставшуюся жизнь.
Валентина Васильевна, двухметровая новгородская богатырша, была старше мужа на десять лет. Родом она происходила из богатой семьи: первый муж, комиссар, отъявленный большевик, служил главным механиком на Балтийском заводе. Бабка тогда жила на Лиговке в роскошной квартире, с прислугой.
Это благодаря ей знаменитый бандит Пантелеев отправился в гости к дьяволу. Во время прогулки к рынку «новая аристократка» услышала выстрелы – гнались за пантелеевским подручным. Беглец уходил от погони, однако бабка вовремя подставила ногу. Скрутив упавшего и с пристрастием допросив, оперативники вышли затем и на Леньку, благополучно его прихлопнув.
В войну Валентина Васильевна партизанила все в той же самой Псковской области, куда с детьми была эвакуирована из Стрельны. Однажды сожгла госпиталь – вместе с находящимися там ранеными фрицами. За это повесили госпитального сторожа. Ее тоже поймали. Когда полицаи повезли поджигательницу на расстрел, из леса вышел мужичонка: сила его убеждений оказалась столь велика, что после короткого диспута приговоренную отпустили.
Была бабка набожной, любила гулять по вечерам по Вокзальной улице с такими же глубоко почитающими Христа соседками и ездила в церковь в Коломяги. Деда не особо боялась, во время стычек насмешливо оглядывала его сверху вниз: «Растопырил ноздри! Поди, поди сюда, попробуй задеть!» Петр Васильевич неизменно отступал, бормоча под нос свою постоянную мантру.
В том, что у
Всего один лишь раз в кратком приступе благодушия поведал он мне о военном времени: его бригада на переформировании отчаянно голодала. Солдаты бродили по колхозным полям в поисках овощей, собирая находки в противогазные сумки. Само собой, противогазы были давно ими выкинуты. Один полковник, решив проверить боеготовность части, на плацу неожиданно закричал: «Газовая атака!» Все машинально схватились за сумки, набитые картошкой и свеклой.
Рассказав об этом, дед долго и как-то особенно отчаянно смеялся.
Конь Апсур возил кабриолет, телегу и сани.
Однажды летом мерин упал.
Возница пытался поднять его – не получилось.
Прибежали мы с матерью. Было ясно, что все кончено – глаза Апсура закрыли слезы, тяжелые, как виноград.
Мы долго стояли рядом.
Каким-то образом труп коняги погрузили на телегу, и другая лошадь повезла его на живодерню.
Больше коней дед не держал.
А на могиле отца растет трава.
Если ее не выпалывать, то вымахивает она под два метра ростом и поднимается на удивление быстро. Мы с братом и матерью вырываем ее с корнем раза два, а то и три за летний сезон.
Удивительно – в нескольких метрах на соседних участках мох и камни. Родственникам усопших остается разве что смахнуть сосновые иголки.
Нам же приходится стараться.
Брат поливал траву какой-то химической дрянью – никакого эффекта. Трава поистине мистическая.
«Все не как у людей…»
Приходится постоянно ездить туда, постоянно «быть начеку». Стоит не навестить могилу хотя бы год – место утонет в рыжей массе, опутается стеблями, исчезнет с
Однажды, когда мы с младшим братом, в поту и в мыле, расправлялись с травой (жарил августовский денек), на отцовскую плиту залезла ящерка.
Она долго грелась на солнце, не обращая на нас никакого внимания.
Размышление о силе обстоятельств (двадцать один час тридцать минут, 17 ноября 2015 года).
Премьер Японии Коидзуми посетил храм Ясукуни. Что в этом? А вот продолжение: живет в Корее или в Китае некий японец, содержит ресторан. К премьеру Коидзуми не имеет никакого отношения. Однако, когда Коидзуми посещает Ясукуни, к этому японцу в далекой Корее (или в Китае) врывается толпа, громит его ресторанчик, дай бог, если самого не убивает, – и так каждый раз! Хочет ли Коидзуми обидеть несчастного соотечественника? Разумеется, нет. Но у премьера выбор: не пойдет в храм – в него будет плеваться вся Япония. Пойдет – его проклянут в Корее (или в Китае). Он размышляет, взвешивает – и идет. Толстой говаривал: сила обстоятельств. Благодаря этой чудесной силе, после того как Коидзуми, поразмыслив, принимает решение, на другом конце цепи (и часа, возможно, не проходит!) точно искра пролетела: корейцы (или китайцы) идут громить маленького несчастного человека. Злы ли корейцы (китайцы) по природе своей? Вряд ли. Но – обстоятельства! И вот, благодаря совершенно определенному решению японского премьера (то есть мысли: «Пожалуй, я схожу в Ясукуни»), мгновенно вырастает корневая система следствий – в результате бедный ресторатор на другом конце света получает в лоб! И ничего не поделать!!! Так заведено. Такова сила вещей: этот пробегающий электрический ток не разомкнуть. Меня в пот бросает, когда подумаю, что из-за какого-нибудь там неведомого «Коидзуми» в Москве я сам вполне определенно могу получить в лоб здесь, в Петербурге – совершенно ни в чем не виноватый. Сила обстоятельств – ужасная, страшная, демоническая сила. В ней только буддист и разберется…
Вы знаете, что такое зависть, если и не переходящая в ненависть, то остановившаяся возле самой ее границы, на красной черте, на той самой «тонкой линии»? Да, да, та самая гнусная, липкая, черная, испепеляющая, душащая, иссушающая, царапающая, убивающая душу и тело зависть?
Маша Петрова вернулась из Исландии.
Это удар под дых.
Что касается Маши – никаких метаний по знакомым в поисках средств на поездку, никаких откладываний денег на путешествие, никаких волнений перед свиданием с красотой – ровным счетом
Как опять-таки говаривал Зощенко – «и всего-то делов»…
Нет, Великий Брахман просто решил надо мной поиздеваться.
– Попа мира? – вопрошаю.
Маша смотрит на меня удивленно.
Видимо, я немного не в себе: руки потеют, меня навещает какое-то удивительное заикание… Я весь превращаюсь в слух. Я жду, терзаемый муками.
– Все дело в том, что там настоящая задница, – заявляет Маша. – В Рейкьявике туман. В Акюрейри туман. В Кеблавике туман. И ты просто представить себе не можешь, какая бодяга с погодой в Сёйдауркроукюре. И вообще…
– Как понять – «ничего особенного»? Как понять – «вообще»? А Тингведлир? А Гюдльфосс? А Деттифосс? А Скогафосс? А Лёгавегюр? А Хадльгримскиркья? А Дирхоулаэй? А Голубая Лагуна? А Великий Гейсир? А черный песок? А Хусавик?
– Иди ты со своим черным песком! – заявляет Маша Петрова. – И засунь свой Хусавик знаешь куда? Сказано же – бодяга. Господи, все бы отдала за то, чтобы вместо этой дыры оказаться на пляже на Пхукете.
Я готов наброситься на нее с кулаками.
Как, вопрошаю я, ты, дрянь этакая, смеешь высказываться о прекрасном Хусавике, как смеешь сравнивать свой дурацкий песок на каком-то там Пхукете с божественным черным песком Вика? Как ты смеешь хулить вкус восхитительного бреннивина, чертова Маша Петрова?! Как смеешь не заметить суровой красоты Хадльгримскиркьи? Как смеешь плеваться от хаукарля?! Как? Как? Как?
– По дороге на Акранес нам попался обыкновенный алкаш, – вспоминает Маша как ни в чем не бывало. – О-бык-но-вен-ный, – произносит по слогам с видимым удовольствием.
Жена смотрит на меня торжествующе.
– Ты дура, – заявляю я путешественнице, разрываемый изнутри завистью и, в большей степени, праведным гневом, – ты дура, дура, дура… Господи, какая же ты дура.
Маша смотрит на меня удивленно.
– Утихомирь своего психопата, – оборачивается к моей супруге. – Я привезла великолепное колье: опал, бирюза, аметист. Что удивительно: продали в полцены. Представь себе – разглядела это чудо в копенгагенском аэропорту.
Нет, Маша Петрова – не друг мне.
Маша Петрова – черт знает что!
Колье в копенгагенском аэропорту! Дурацкое колье, которое она признала великолепным.
Я знаю человека, который принципиально не имеет друзей. Он говорит так: «Нет друзей – некого предавать».
Другой умный человек сказал:
– Самое главное в жизни – вовремя подохнуть…
Машу Петрову с тех пор я не желаю знать.
А вот в Исландии все знают друг друга. Они там все родственники. Триста тысяч человек одних родственников. У нас с этим плохо. Один мой знакомый признался: «Я смотрю на своих соседей. Я не знаю, как их зовут. Двадцать пять лет рядом с ними, но не знаю…»
Общество, в котором соседи по лестничной площадке не знают друг друга, обречено.
Дракуловская Трансильвания – одно из самых моих радостных воспоминаний, оставшихся после путешествий по миру: повсюду разбросаны разноцветные дома, разноцветные замки и разноцветные горы…
Прилетела мысль о времени.
Время – понятие страшное.
Кстати, о времени: воспоминание о давно уже исчезнувшей пышечной всякий раз заставляет влажнеть мои, не такие уж и сентиментальные, глаза. И дело не в ней самой (она располагалась напротив моего дома и была совершенно обыкновенной) и даже не в пышках (исключительно, кстати, вкусных), а в
Я тоскую по той
Исландцы – читающая нация. Поэты и писатели у них – на вес золота: пусть и посредственные, пусть графоманы! Да, да, исландцы готовы читать даже своих графоманов. У нас же десятки, даже сотни тысяч людей пишут и издают книги, которые никто не читает. Кроме того, везде тотальная девальвация слова.
Исландцы исключительно музыкальны. Очевидцы утверждают: у них в Рейкьявике в каждом баре по оркестрику. Исландцы настолько музыкальны, что постоянно напевают себе под нос народные мелодии: просто жить не могут без народных мелодий! Они настолько музыкальны, что в каждой исландской семье имеется какой-нибудь музыкальный инструмент. Прочитав об этом, завидую исландцам и, кроме того, начинаю думать о музыке. О, когда я начинаю думать о музыке, в голову роем залетают совершенно грустные мысли! Я начинаю бояться за музыку, ведь у подавляющего большинства серьезных композиторов окончательно стерлась, изжевалась, потерялась сама ее основа: тот поистине божественный порядок звуков, который является усладой для слуха, та самая гармония, та самая, как говаривал один мой знакомый, «мелодийка», которую непременно хочется носить с собой повсюду, как согревающую грелку, которую хочется напевать, которая запоминается вся, целиком, до последней своей нотки. Серьезное музыкальное творчество наших дней отражает только ту видимую, пожалуй, всем правду, что современный человек мучается в абсолютно дисгармоничном мире, и его бьет по голове поистине космический хаос. Что правда, то правда – действительно человек мучается, и хаос его бьет. Но при чем здесь музыка?
В защиту режущего слух творчества Альфреда Шнитке и Электрона Денисова существует колоссальное количество статей, объясняющих антимелодичность их сочинений. Многочисленные работы доказывают гениальность Булеза, Вареза и легиона подобных новаторов: все это очень мило читать, и необходимость такой усложненности в тех статьях порой мастерски обоснована, не поспоришь, но когда доходит до практики, ну, кто, скажите мне, кто, кроме Фрэнка Заппы и кучки подобных ему совершенно свихнувшихся меломанов, способен выдержать хотя бы десять – пятнадцать минут того же Вареза? О, мои лукавые музыкальные критики, о, мои свихнувшиеся меломаны, что там ни говорите, упрусь как баран, ибо стою на неоспоримом факте, и факт вопиет: все должно танцевать именно от мелодии («Серенада» Шуберта, Первая симфония Калинникова, «Венгерские танцы» Брамса, «Вчера» Маккартни…). Хотя, повторюсь, теоретически Игорь Федорович Стравинский исключительно понятен. Одна из его книг – переведенные с французского воспоминания, в которых он блестяще показывает путь современной музыки. По крайней мере, становится понятно, почему она в конце концов уперлась в непроходимую стену какофонии ударных и скрипичного визга. Остается единственный выход – возвращение к порядку, к той самой моцартовско-шубертовской гармонии, от которой последователи господина Булеза пока что еще продолжают шарахаться как черти от ладана. Они не хотят возвращаться! Они пытаются еще более все раздергать. Посмотрим, чем же они закончат и останутся ли? Кто их будет вообще слушать лет так через сто?!
Моцарта будут.
А Булеза?
Чтобы понять самого Стравинского, его нужно смотреть (утробный жуткий ритм «Весны священной», который отбивают танцоры; «Жар-птица» и, конечно же, изломанный, истасканный, гуттаперчевый «Петрушка»). Вообще Стравинский для меня самый «любимый-нелюбимый» композитор. Вряд ли я смогу добровольно внимать «Царю Эдипу» (вся моя эстетика противится этому набору звуков), но вот как интеллектуальный уникум, как невероятной энергичности личность, как участник триумфа русской культуры (которому, увы, более не повториться!), как тонкий и умный индивидуум он мне интересен чрезвычайно: с придыханием воспринимаю его
В тридцатые годы Жданов и компания ругательски ругали музыку Шостаковича за ее «уханье, кряканье» и прочий звон (к примеру – «Леди Макбет»). С ужасом думаю, что я на стороне Жданова («это все от лености твоего ума», говаривал мне мой отец, Шостаковича боготворивший). Но вот вам факт: сам Д. Д. следующим образом инструктировал альтиста Федора Дружинина, как надо играть первую часть Пятнадцатого квартета: «Пусть будет скучно, пусть мухи дохнут на лету, пусть публика, махнув рукой, выходит из зала…» Думаю, Шостакович насчет собственной музыки был вполне искренен. Вообще он был рассеян, снисходителен, незлобив и немстителен, то есть его можно назвать добрым человеком.
А вот злой композитор Богословский сказал как-то по поводу композитора Дунаевского: «
Свейнбьёрн Свейнбьёрнссон (1847–1927) – исландский композитор. Усердно учусь выговаривать его имя и фамилию.
«Туристы, приехавшие в Рейкьявик, могут прекрасно провести вечер в Исландской опере. На ее сцене проходят самые лучшие представления во всем городе».
«В Исландской опере выступают… как новые таланты, так и одни из самых известных исполнителей страны. Многие из лучших певцов Исландии уже дебютировали в опере, благодаря чему получили международную славу. Тысячи людей ежегодно наслаждаются великолепными выступлениями в Исландской опере».
О, Исландия! О, Исландская опера! Вот что я скажу: первое мое глубинное потрясение от оперной арии и вообще от высокого искусства – потрясение, в мгновение ока превратившее меня из Савла в Павла, охватившее всего меня, как огонь, как лихорадка, – случилось не в Мариинке (хотя в детстве неоднократно я посещал это место) и не на филармоническом концерте. Пути Господни неисповедимы, и дух дышит, где хочет: дымный клуб в Рощино с его гопниками – вот место моего внезапного прозрения. Какой черт затащил меня, семнадцатилетнего студента, на местные танцы, до сих пор не могу понять, но осенью 1977 года судьбе было угодно, чтобы я оказался в тесном, темном, набитом потными телами помещении, где посреди угара и вспыхивающих разборок (драки – обычное занятие) на крошечной сцене давали жару три волосатика-хиппи – упакованные в американские джинсы и джинсовые рубахи ребята с грустным прошлым и безнадежным будущим, обреченные на прозябание, ибо тогда повсюду в стране торжествовал социализм. И эти отчаянные фрондеры, эти хиппари, эти выброшенные на обочину лабухи (судя по игре, исключительно профессиональные, вполне возможно, с консерваторским образованием) – барабанщик, бас и лидер-гитарист – знали о своей обреченности, вот почему, с каким-то отчаянным мужеством бросая вызов тогдашней жизни, под плакатом «Партия – наш рулевой!», все в поту и в мыле, даже не играли, а рубились, именно
В 2020 году 30 апреля, проснувшись в три часа ночи, я вдруг понял, что Гендель своей оперой «Самсон и Далила» сразу перебрался из XVII века в XIX; такое даже Баху оказалось не под силу! (
Три великих
Удивительно: живу в Петергофе, чистом, светлом, полном воздуха, цветов, птиц. И вместо того, чтобы наслаждаться всем этим, думаю о всякой дряни. Иногда такой сор в голове, что хоть плачь.
Исключение – мысли об Исландии.
Размышления о музыке – тоже исключение.
Что роднит литературу с музыкой? Ритм. Существует особая ритмика слова. Замечено: как только из нее выбиваешься – все разваливается на глазах. Начинаешь быстро (звонкий, упругий глагол) – до конца пиши так же. Вообще, самое сложное – найти этот самый ритм. Есть рассказы – рок-н-роллы. Есть повести – вальсы. Есть романы – симфонии. Неважно: быстро или неторопливо, важно от начала и до конца выдержать один и тот же, отбиваемый внутренним метрономом, темп повествования.
Святослав Рихтер – какой-то инопланетянин, посланный отбывать здесь повинность (или провинность). Удивительнейшим образом проскользил по всей кровавой эпохе, умудрившись ее как бы не заметить, весь в себе, в музыке и в настолько далеких от сталинизма размышлениях, что просто диву даешься. Такое впечатление, что безобразий попросту не замечал (а может, просто досадливо от них отмахивался). Революция, война – а он весь в Гайдне (любил Гайдна). Есть такие люди, которые проходят по натянутой проволоке над нами. Что бы тут ни случалось – играл себе и играл и ничего и никого не касался. Потрясаюсь подобным эквилибристам. Проскользнул – и обратно к звездам, к таким же, как он, небожителям. Думаю, что с радостью – конечно, домой вернулся. Я с раскрытым ртом его исповедь слушал – такой не раскроется, такой весь в себе, сосредоточен для полета. Ай да немец! И ведь никого не впускал в свою инопланетную душу!
Что-то говорил там; на партийных собраниях сидел разных и т. д., а сам, верно, думал: «Да идите вы все…»
Я видел пальцы Рихтера, мне было семь или восемь лет, мой отец привел меня на концерт в ленинградский Дом композитора, я помню, как поднял Рихтер над роялем руки – и вдруг обрушил пальцы свои на клавиши, настолько мощно, настолько свирепо, что неожиданно полопались струны…
Подумать только: мой отец был учеником Шостаковича.
Подумать только!
И вновь о нынешнем времени. Категорически не желаю «постить лайки», «создавать аккаунты» и т. д. и т. п.
Чего хочу?
Слушать Армстронга. Жить и умереть с поколением, которое читало «Голубую чашку».
Рок-н-ролл – порождение удивительной внутренней свободы западного человека, свободы, которой, вне всякого сомнения, можно было бы безмерно восхищаться, если бы она не оборачивалась так явно темной своей изнанкой, а именно – откровенным уродством
Почему я не стал так называемым рок-музыкантом?
На всю жизнь запомнил: собрали нас, когда я еще в одной группе пробавлялся, на каком-то конкурсе в «Юбилейном» – чистая «солянка», в режиме нон-стоп десять часов сплошной музыки. И вот, когда неожиданно вывалили в коридор из гримерных все эти честолюбия – кто клоуном наряжен, кто чертом, какие-то упомаженные девицы с красными ртами, рога, цилиндры – и вся куча (сотни две, не меньше) двинулась с гитарами и бубнами на выход, мне чуть плохо не стало. Истинный Феллини! Помню, так и прут по коридору ряженые: майки, фраки, ирокезы. И в глазах каждого – выбиться! Любой ценой, пусть даже перед всеми шкуру свою снять, вытряхнуть и натянуть наизнанку.
Я выступил, конечно, что-то промямлил. А потом бочком-бочком оттуда – на свежий воздух.
Свежего морского воздуха в Исландии много.
В Петергофе его тоже навалом!
Исландцы не бунтуют.
Они мирные.
Им нечего бунтовать.
Бунтуют у нас. «Нужно выходить на улицы! Нужно сопротивляться режиму!» Но ни за что вы не заставите меня «выйти» и «сопротивляться». Землю буду грызть, а на баррикады не полезу. Как в том фильме («Белое солнце пустыни»): «Нет, ребята, пулемета я вам не дам…»
И вообще: мир спасется благодаря людям слабым и бесхарактерным. Господи упаси его от всяких «принципиальных» и «неподкупных» субчиков типа Робеспьера.
«Мы содержим государство для своей защиты, а оно нас просто уничтожает в угоду зажравшимся свиньям. Вопрос: “Зачем нам нужно такое государство?”» (Надежда Федоровна Лущикова).
Готов подписаться под каждым ее словом.
«Если гражданина заставляют платить за образование и медицинское обслуживание, пенсию накапливать из собственных средств, жилье и коммунальные услуги оплачивать полностью, по рыночной цене, то зачем мне такое государство?.. Если государство сваливает эту заботу на нас самих, пусть исчезнет, нам будет гораздо легче!» (Жорес Алферов).
Готов подписаться под каждым его словом.
«…Любой ценой буду поддерживать государство – даже если оно коррумпированное, дырявое. Потому что нет ничего страшнее потери государства» (Александр Проханов).
Хорошо поразмыслив над первыми двумя цитатами, готов подписаться под каждым его словом.
Организм любого государства никогда не бывает полностью здоров. В нем всегда бродят болезнетворные бактерии, которые только и ждут своего часа.
Грустно, но история – это бесконечные претензии народов друг к другу, постоянная грызня между ними, из которой нет выхода…
Общая беда всех демократий и всех тираний состоит в том, что люди – большие сукины сыны.
Среди законов Солона есть один, весьма любопытный: когда в Афинах начиналась очередная свара, каждый гражданин обязан был примкнуть либо к одной, либо к другой враждующей партии. Тот, кто решал «быть над схваткой», «иметь хату с краю» и проч., моментально изгонялся из города…
Крепко.
Если бы в России было подобное, я бы давно вылетел из страны как пробка.
В Исландию.
Вот вам удивительный эпизодец: в маршрутку, в которой я как-то раз ехал, сел один весьма активный гражданин – левый глаз у него был стеклянным, лицо пересекал внушительный шрам, кроме того, не хватало правой руки (протезом он каким-то чудом поддерживал возле уха мобильник, что-то кому-то приказывая). От него так и веяло энергией и раздражительностью делового человека. На ближайшем же перекрестке к маршрутке подковылял поддерживаемый костылем молодой человек – один из тех, кто болтается между машинами, выпрашивая себе подаяние, и протянул руку в окно.
Не переставая приказывать по мобильнику, одноглазый, однорукий, с внушительным шрамом гражданин подал ему.
И все-таки вновь Маша Петрова!
У Маши Петровой есть подруга, у подруги – муж военный. Пара довольно много колесила по гарнизонам от Кольского полуострова до Владивостока. В семидесятые – восьмидесятые годы офицеры неплохо зарабатывали, нужды в деньгах не было, и подруга приятельницы позволила себе дорогое хобби: везде, куда только ни заносила ее судьба, она покупала фарфоровые сервизы. Надо заметить, и в девяностые муж хорошо получал, так что увлечение было исключительно серьезным. Женщина собирала сервизы около тридцати лет. Всякий раз, когда по долгу мужниной службы нужно было опять куда-нибудь переезжать, коллекционные чашки и блюдца упаковывались с особой тщательностью. Вот что удивительно: сервизы перевозили на поездах, на вездеходах, на самолетах, в каких-то контейнерах, один раз даже на телеге, запряженной весьма сноровистой лошадью; это просто невероятно, но все оставалось целым и невредимым. Конечно же, коллекционерка мечтала о том, что семья в конце концов обретет последний, самый главный угол своей жизни где-нибудь в Москве или Санкт-Петербурге, из которого уже никуда не надо будет выбираться, в очередной раз трясясь над драгоценным фарфором… Мечты сбываются: настал момент, муж сказал государству «хватит!» и повесил на гвоздь свой китель. Как и полагается заслуженному военному, он получил «петербургский угол», состоящий из трех комнат и огромной вместительной кухни. И здесь-то женщина развернулась! Она достала сервизы, многие из которых долгое время так и лежали запакованными из-за невозможности их ранее разместить. Она заказала длинные полки. Она выставила все это великолепие… Она не могла на красоту надышаться. И представьте: в тот самый вечер, когда
Михаил Иванович Стеблин-Каменский жил в Санкт-Петербурге: следовательно, ходил по тем же мостовым, по которым хожу и я. Михаил Иванович Стеблин-Каменский был настоящим докой, так как знал об Исландии буквально все. Он все знал об исландских сагах. Он переводил их и готов был комментировать каждую их строчку. «Сага о Греттире»! «Сага о людях из Лососевой долины»! «Его грамматика древнеисландского языка считается одной из лучших по точности и детальности описания фактов словоизменительной морфологии и морфонологии» (Википедия). Ко всему прочему, Михаил Иванович Стеблин-Каменский дружил с самим Лакснессом, а это что-то да значит! Невероятная голова, невероятные знания. Но прежде всего, он много раз бывал в Исландии, вот почему я завидую Стеблину-Каменскому. Я тоже хотел бы преспокойно говорить на древнеисландском и коротать часы в рейкьявикском баре «Локи» за беседой с местными рыбаками, но все, что я умею, так это петь народную исландскую песню
В Старой Ладоге, в экспозиции Краеведческого музея, посреди ржавых кольчуг, мечей, наконечников стрел и прочего военного железа, без которого, конечно же, никогда не обойтись, – деревянная уточка.
История наша далеко не мирна: экскурсантов в Ладоге прежде всего встречают башни, бойницы, толстенные стены – и, конечно, оружие. Деревянная уточка здесь – вещь из иной галактики, некое недоразумение, нонсенс. Окружающие ее мечи грозны, наконечники стрел смертоносны, кольчуги непробиваемы – все вокруг дышит броней, разорением и военной славой.
Но каждый раз, когда я приезжаю в Ладогу, то прихожу именно к ней.
Тысячу лет назад неизвестный мне человек (хлебопашец, рыбак, воин?) вырезал ее из куска дерева для своего ребенка.
И ребенок (дочурка, сынишка, суть не важно) играл с уточкой – пускал ее по ручью, прижимал к себе, баюкал, укладывал спать с собой…
Тысячу лет, каким-то неведомым удивительным образом сохранившись, лежала она затем под слоем земли рядом с доспехами, шлемами, гвоздями и скобами для боевых кораблей.
И вот ей, совершенно инопланетной, нашлось место в витрине.
Она примитивна, она незаметна, она тиха, эта средневековая уточка, – но ничто иное здесь так не волнует меня, ничто иное каждый раз так не заставляет мое сердце, увы, уже достаточно черствое, сжиматься и сопереживать – как будто внутри начинает играть какая-то одинокая, хватающая за душу свирель…
Стрелы, мечи и копья, которых осталось несоизмеримо больше, чем детских игрушек, несут в себе неизбывную тревогу… Война и пожары – вот то единственное, что они могут вызвать в памяти.
Поэтому я сторонюсь их.
Когда же смотрю на уточку, представляю, как играли ею, как берегли ее, – поет во мне гармония тихой жизни с ее колодезным скрипом, мирными вечерами, запахом хлеба и голосами родителей, которые живы и которые любят…
Такой жизни так мало было у нас за тысячу лет!
Так мало.
Благодаря черно-белым фильмам шестидесятых война всегда казалась мне серой, бескрасочной, размытой. Но вот кадры украинской кампании: зеленое поле с желтыми подсолнухами и на нем черный, с красными отблесками, султан взрыва.
В Европе цивилизация «каменная».
В России – «деревянная».
Зачем возиться с камнем, если есть лес – руби не хочу? Поэтому почти ничего не осталось. Над Кижами до сих пор вот ломают голову – как быть, как сохранить…
В своей юности, поздравляя одного писателя с семидесятилетием, я опрометчиво пожелал ему «радоваться жизни». Он довольно злобно заметил: «Молодой человек! В моем возрасте радуются жизни только святые и полные идиоты».
Мать моя пятилетней девочкой стояла на пороге погреба (41-й год, Стрельна) и видела, как всего в нескольких метрах от нее хватают друг друга за горло балтийские матросы и немецкие солдаты. То было время Стрельнинского десанта.
Крошечный осколок, напоминание о том осеннем деньке, до сих пор затаился в ней.
Мысль: с древних времен нам обязательно надо хватать кого-то за горло – иначе не выживем.
Впрочем, я пишу об Исландии.
Исландия богата талантами.
Эйнар Бенедихтссон, Торвхильд Хоульм, Теодора Тороддсен, Халльдоур Стефаунссон, Оулавюр Йоуханн Сигюрдссон, Гвюдрун Ауртнадоуттир, Рагнхейд Йоунсдоуттир, Гвюдмюндюр Даниэльссон, Кристманн Гудмундссон, Гвюдмюндюр Камбан, Тор Вильхьяульмссон, Свава Якобсдоттир, Гвюдберг Бергссон, Пьетюр Гюннарссон, Тоурарин Эльдъяртнссон и т. д. и т. п. Черт ногу сломит, сколько талантов!
Талантов и у нас навалом – Дягилева нового нет! Нет знамени идейного антрепренерства, за которым повалили бы батальоны и полки отечественных Бакстов, Фоминых, Рерихов и проч.
«Исландия издавна считается страной литературы: здесь издается множество книг, и не только перед Рождеством, когда случается “сезонное книжное наводнение”… По числу книг на душу населения Исландия опережает все прочие страны… Современная исландская литература самобытна… большинство произведений сегодняшних авторов носит отчетливо лирический характер…»
А что российская литература? Российская литература в девяностые, «задрав штаны», рванула за англосаксонской, стала жадно, с каким-то угодливым присвистом и приседанием копировать ее детективы, фэнтези, голливудские кинематографические трюки – ясное дело, не выдержала конкуренции. Теперь выброшена на мировую обочину и прозябает там поныне. Никому не нужное вторсырье.
Исландец Греттир был настоящим дикарем: перебил кучу народа, буйствовал, плавал в ледяной воде, наконец, схватился с мертвецом (после победы над ним он стал бояться темноты – единственное, чего он в жизни с тех пор боялся!). Однако в Исландии его чтут. Кстати, о дикарях. Говорят, в тот момент, когда Никита Сергеевич грозил капитализму с трибуны ООН, один молоденький журналистик (то ли датчанин, то ли немец) гневно воскликнул: «Хрущев – дикарь!» – на что его более опытный коллега снисходительно заметил: «Поверь, здесь сидят такие же дикари, просто в отличие от этого у них есть манеры…»
В Исландии бывают вулканотрясения. Когда просыпаются вулканы типа какого-нибудь Эйяфьядлайёкюдля, само небо падает исландцам на головы. Но им не доводилось испытать такого вулканотрясения, как наши девяностые! Черт знает что было в наши девяностые! Гнусь была в наши девяностые, катаклизм, развал, душащая скука революции. Глубокой ночью в Москве на Ленинградском вокзале в 92-м году (лето, жара, грязь) мне подали буфетный кофе в стакане, смертельно пропахшем одеколоном. Такой стакан нужно было только уничтожать – отмыть его от запаха уже не представлялось возможным. А вокзал гудел. Москва гудела. Страна гудела. Все сдвинулось с места, как в 1917-м; пространство драного, осыпавшегося зала забилось мешочниками, цыганами, бандитами, нищими, бабками, узлами, чемоданами и мешками; бегали приблатненные малолетки совершенно беспризорного вида, звенели подковы солдатских сапог: не хватало в том ночном ободранном зале Ленинградского вокзала только знаменитого смольнинского дезертира с чайником («Кипяточку бы!») и спешащего ему навстречу Ильича. Повторяю: а так было все! И свидетельствую: посреди всего этого кошмара, посреди свихнувшейся в очередной раз России, посреди «ватников, бушлатов и шинелей» в самом центре тайфуна на постеленных прямо по полу газетках мирно спало десять индусов в совершенно белоснежных чалмах.
Индия меня не волнует. Исландия! Как только я ею всерьез заинтересовался, мир словно сбрендил; все вдруг стали говорить об Исландии. И все туда ломанулись стадами и табунами: просто хоть караул кричи. Еще лет десять назад Исландия была никому не нужна, и вот на моих глазах разворачивается настоящий бум – а все оттого, что Великий Брахман вновь посмеялся: мысль об Исландии одновременно залетела еще в десятки тысяч голов, и прежде всего – в головы представителей туристических фирм. В итоге моментальное катастрофическое удорожание. Поездка туда теперь – не менее трех тысяч долларов. Черт с ними, с долларами. Я знаю, как мне до нее добраться. Мой план созрел: он прост, как и все великое. Вот он: покупаю гидрокостюм, достаю бутылочку хлороформа и собираю совсем немножко отечественных рублей – на билет до летнего Мурманска. Прилетев, начинаю путешествие по сопкам, маскируясь под туриста: палатка, котелок, рыболовные снасти. Таким образом, в обход всех постов, по тундре добираюсь до Гремихи. Там стоят подводные лодки. Ничего не стоит какое-то время пожить в скалах, наблюдая за жизнью на пирсах, высматривая часовых, отмечая время смен и прочее. Затем наступает самый ответственный момент: найдя брешь в охране (а она наверняка есть, иначе Россия не была бы Россией), тихим летним вечером надеваю гидрокостюм и, подобно тюленю, подплываю к одной из уже готовых к походу АПЛ, взбираюсь на ее борт, проникаю в открытый люк и хлороформом нежно усыпляю ее командира. Остальные члены экипажа наверняка удивятся моему появлению, но я не дам им и рта раскрыть. Я приведу неоспоримый и убийственный довод, почему им следует помочь мне, – а для этого соберу всех в кают-компании и расскажу об Исландии: о ее изумрудных долинах, об ослепительных ледниках, о лошадях и овцах, о тупиках и сельди, о викинге Лейфуре Эрикссоне, об Эйяфьядлайёкюдле, Лаунгиёкюдле, Ватнайёкюдле, Хваннадальсхнукюре, Хабнарфьордюре, Сёйдауркроукюре, Рейкьявике, Хатльгримскиркхье и Ландакотскирхье. Я объясню им, как исландцы готовят хакарл и баранину, и в конце концов поведаю о Снорри Стурлусоне, о Халлдоре Лакснессе, о психованной певичке Бьорк Гвюдмюндсдоуттир и еще о том, что тамошнему исландскому президенту с любого телефона может позвонить любой желающий, чтобы поговорить с ним о политике и погоде. Моя речь произведет неизгладимое впечатление! Она сразит наповал. Бывалые рулевые утрут слезу. Мичманы и офицеры проникнутся моей мечтой. В едином порыве весь экипаж решит доставить меня к вожделенному острову. Лодка выйдет с базы и уже через несколько дней с распахнутыми люками закачается на прибойных волнах в одном из исландских фьордов – или, что еще лучше, всплывет в дымной бухте Рейкьявика. Далее – дело техники. Мне выдают резиновую шлюпку, меня высаживают с борта, мне прощально машут руками, меня провожают залпами из ракетниц (синей, красной, зеленой ракетами), я плыву навстречу президентскому дворцу (или правильнее сказать, дому) с исландским флагом в руках и пою балладу, которую викинги и их жены пели в Исландии еще тысячу лет назад, а именно
А как живем сейчас?
Запад ждет, что сгинет Россия.
Россия ждет, что сгниет Запад.
Ей-ей, действительно впору запеть
Нет ничего более инертного, чем человеческое тело. Постоянно приходится подстегивать его бегом, холодом, упражнениями. Стоит замедлить усилия – рассыпается, пухнет, разваливается на глазах. Вот и бегаю, обливаюсь водой, дергаюсь (упражнения).
Иначе до Исландии не доехать.
– Да не поедешь ты никогда в эту самую Исландию, – говорит жена, – будешь мечтать о ней, но никогда ты туда не поедешь.
Исландия, Исландия…
Совпадение, счастливый случай