Павел Долохов (Павел Маркович Долуханов, 1937–2009) известен как ученый с мировым именем, крупнейший специалист в области археологии Восточной и Северной Евразии, профессор Ньюкаслского университета (Великобритания). «Снег в Техасе» — второй сборник, включающий маленький роман и рассказы знаменитого археолога, — в основном посвящен писателям и их окружению: М. Цветаева и С. Эфрон, В. Набоков и А. Солженицын, Л. Арагон и Э. Триоле, Ю. Олеша, Э. Багрицкий и И. Эренбург… И множество других исторических и полуисторических фигур. Проза Долохова — своеобразный квест, полный интеллектуально-биографических загадок и предполагающий активную роль читателя как исследователя, воссоздающего историческую фабулу по ее преломлению в увлекательном художественном сюжете.
© Фотография на обложке, Alvaro Barrientos/Shutterstock.com, 2020
© Павел Долуханов, наследники, 2020
© ООО «Издательство К. Тублина», 2020
© ООО «Издательство К. Тублина», макет, 2020
© А. Веселов, оформление, 2020
Когда читаешь художественные произведения о великих писателях, часто испытываешь чувство неловкости, поскольку дар пишущего несопоставим с его героями и упрощает их, порой превращая в пародию. «Пушкин потребовал водки и выпил, не закусывая». Конечно, бывают исключения, когда дарование автора равномощно или по крайней мере созвучно его героям, — «Кюхля» и «Пушкин» Ю. Тынянова, «Алмазный мой венец» В. Катаева, «Таинственная страсть» В. Аксенова, «Лето в Бадене» Л. Цыпкина…
Проза Павла Долохова, вошедшая в эту книгу, в основном посвящена писателям и их окружению. М. Цветаева и С. Эфрон, В. Набоков и А. Солженицын, Л. Арагон и Э. Триоле, Ю. Олеша, Э. Багрицкий и И. Эренбург… И множество других исторических и полуисторических фигур.
Надо же, замахнулся! — хочется съязвить над не слишком известным автором. Но удивительно: чувства неловкости не возникает. Эта проза держит читателя в постоянном напряжении и оставляет сильное послечувствие. Чем она берет — загадка! Никаких стилевых изысков и претензий — простой, даже чуть суховатый рассказ с максимумом происшествий и минимумом отступлений и медитаций. Существенно, что это роман и рассказы «с ключом»: знаменитые и легко угадываемые персонажи не названы прямо по имени, а скрыты псевдонимами, вполне прозрачными для тех, кто хоть немного в теме. Как ни условен этот «ключ», он позволяет автору свободнее обращаться с биографической канвой, обобщать жизненные ситуации в самом сюжете, не прибегая к рассуждениям. Именно через туго закрученный сюжет, с острыми поворотами и трагическими перипетиями, Долохов добивается такого удивительного эффекта. Перед нами великие писатели, превращенные в персонажей какого-то надличного действа, романов и рассказов, творимых судьбой. П. Долохов ни в коей мере не пытается, как автор, «соперничать» со своими героями или имитировать их стиль, их мироощущение, — но через его повествование проходит прописными буквами непреклонный почерк самой истории.
Причем один и тот же ключ в руках Долохова открывает сразу несколько замко́в, что придает всей его прозе черты интеллектуально-исторической загадки, своего рода квиза. Например, в коротком рассказе «Поэтесса Невзорова» действует несколько персонажей, которые ведут к разным историческим и вымышленным фигурам. Невзорова — это «людоедка Эллочка» из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев» и одновременно поэтесса Лидия Некрасова, на тексты которой писали песни Исаак Дунаевский и Александр Долуханян; а также отчасти Анна Ахматова, стоявшая в тюремных очередях. Вася Лохницкий — это Васисуалий Лоханкин из того же романа; Борис Пастернак, учившийся в Марбурге, и вместе с тем Осип Мандельштам, который написал о Сталине самоубийственные стихи. Классик — это, конечно, Бунин, хотя в нем мелькает и черточка Куприна, а Валя Кашин — это Валентин Катаев. В отличие от катаевского романа «с ключом» «Алмазный мой венец», где все прозвища строго однозначны, как в аллегории (Командор — Маяковский, Королевич — Есенин и т. д.), Долохов скорее прибегает к многозначной аллюзии, сплетая и расплетая в одном персонаже судьбы разных людей. Проза Долохова — это не только квиз, но и своеобразный квест, полный интеллектуально-биографических загадок и предполагающий активную роль читателя как исследователя, воссоздающего историческую фабулу по ее преломлению в художественном сюжете.
Можно догадываться, почему именно археологу, привыкшему рассматривать артефакты в большом временно́м масштабе, как слежавшиеся пласты столетий и тысячелетий, удалось в такой степени почувствовать авторство судьбы, вторгающейся в жизнь великих авторов, — причем без всяких черновиков, в форме непоправимого беловика-приговора. Можно оценить и смысловое смещение в перемене фамилии археолога Долуханова на писателя Долохова — сразу вспоминается толстовский персонаж, бретер и фаталист, который именно так, быстрым росчерком, без особых раздумий, подписывал свой договор с судьбой. Если пушкинские знаменитые повести доверены мягкому, наивному, простодушному Белкину, то эта проза, посвоему столь же прямодушная и бесхитростная, глагольно-событийная, заслуживает другой подставной фигуры — резкого, отрывистого, загульного и вместе с тем ироничного и размашистого Долохова.
П. Долохов потому и выбирает в свои герои своевольных творцов, что на таком благородном фабульном материале легче продемонстрировать непреклонный авторский почерк самой судьбы. К тому же почти все герои Долохова живут на чужбине — это русские, рассеянные по миру, от Японии до Техаса, от Парижа до Монтрё. Тонкий рисунок судьбы очерчивается яснее вокруг одинокой, социально отчужденной личности, пересекаясь, но не смешиваясь с большими судьбами страны и народа.
Сама простота этой прозы делает еще более загадочным эффект ее воздействия, который трудно объяснить иначе, как наличием катарсиса, который Аристотель, как известно, считал главным условием трагедии: сочетание страха перед судьбой и сострадания ее жертвам. Того и другого вполне хватает в этой книге, а достигается ли этим эффект очищения — судить читателю.
Последние две недели августа Марк Макклюр ездил в Болшево почти каждый день, как на работу. Рано утром, наскоро перекусив, выходил из гостиницы. Добирался в метрошной сутолоке до станции «Комсомольская». Входил под по-азиатски гулкие арки Ярославского вокзала. Кто-то из московских друзей надоумил его приобрести сезонную карточку, и Марк, минуя толчею кассового зала, шел прямо на платформу с надписью «На Монино». Книжечка с расписанием у него была всегда при себе, но Марк в нее не смотрел. Расписание он помнил наизусть. Утром поезда отходили каждые несколько минут: 8.13, 8.15, 8.25… Марк выжидал тот, где было поменьше народу, протискивался в узкие двери, забивался в дальний угол. Усевшись на жесткую скамью, вынимал из портфеля ноутбук и начинал быстро перебирать клавиши своими длинными пальцами.
Марк Макклюр был молод (ему недавно исполнилось тридцать, но выглядел он лет на пять моложе), высок, широкоплеч и светловолос. Его портили круглые очки в металлической оправе, да и одет он был для Москвы странновато: на нем был огромный, казалось с чужого плеча, холщовый пиджак и сильно поношенные белые брюки с карманами на коленях.
В Москве Марк был уже два месяца. Привел его сюда неистребимый англо-саксонский энтузиазм и бескорыстное служение истине. Все началось в Оксфорде, куда новоиспеченный доктор философии прибыл из захолустной Алабамы, выиграв престижный грант по новой русской истории в Оксфордском университете. Научный его руководитель Василий Васильевич Скобельцын умело сочетал седую бороду лопатой и московский говорок с хорошо разыгранной придурковатостью оксфордского «дона». Сидел Василий Васильевич на полу своего кабинета, со всех сторон обложенный бумагами и книгами с разноцветными закладками. В стрельчатое окно стучался унылый английский дождь.
Именно тогда Василий Васильевич, не спеша выбивая содержимое огромной пенковой трубки в кружку с рельефным изображением Московского Кремля, и предложил Марку заняться делом Григория Леви.
— Дело это, голубчик, путаное, но на редкость завлекательное. Немало народу на нем зубы поломало, да и глупостей понаписано, не приведи Господь… Все забудьте, начните с чистого листа. У вас получится, у меня предчувствие. А для начала вот, одни фактики…
Порывшись в бумагах на полке, Василий Васильевич извлек тоненькую папку синего цвета, протянул Марку:
— Ознакомьтесь да заходите через недельку. Чайку попьем, покалякаем.
Папку эту Марк пролистал в тот же вечер в неуютной холодной комнате университетского общежития. Поначалу не нашел он в ней ровно ничего нового. Широко известная и растиражированная в сотне околонаучных публикаций история энкаведешной шпионской сети в предвоенной Франции и трагической гибели Ольги Широковой, крупнейшей и талантливейшей поэтессы русского зарубежья. В папке лежали пожелтевшие от времени вырезки из газет, отрывки из мемуаров. Тексты были испещрены восклицательными и вопросительными знаками, отдельные фразы подчеркнуты, на полях стояли сделанные зелеными чернилами пометы типа «Ха!», «Да ну?», «А ты видел?». Оборотные стороны листов были исписаны от руки. Вооружившись лупой и проведя несложную графологическую экспертизу, Марк установил, что писавших было по крайней мере двое. Один из них был, видимо, сам Василий Васильевич. Его текст был размашисто нацарапан зелеными выцветшими чернилами, перьевой ручкой, той же, что и пометы на лицевой стороне. Второй текст написал кто-то другой, тонкой шариковой ручкой, ровными буквами с наклоном в правую сторону.
Марк включил компьютер, не спеша сканировал с обеих сторон все бумаги, лежавшие в папке. Потом долго рассматривал то, что получилось, под сильным увеличением. Что-то записал для памяти в рабочий блокнот.
На следующий день Марк позвонил Василию Васильевичу.
— Я решил взяться за эту тему. Я даже придумал название: «Григорий Леви: последние годы».
— Вот и лады, — отозвалось в трубке. — Заходите вечерком. Обсудим план действий.
Следующие два месяца Марк Макклюр провел в Париже. Остановился он в маленькой гостинице на улочке Ля-Сурдьер, в самом центре, недалеко от Оперы. Была поздняя зима, с трудом переходившая в весну. Солнечные и уже почти по-летнему теплые дни сменялись затяжными дождями с ветром. По утрам с Сены поднимался липкий туман.
Посещение парижской Тургеневской библиотеки было почти безрезультатным. После настоятельных просьб и демонстрации витиеватого письма, написанного Василием Васильевичем, Марка допустили в архив. Папка, на которой значилось «Ольга Широкова. 1922–1938», содержала всего несколько листков. Это были рукописные тексты нескольких последних стихотворений и наброски к ненаписанной пьесе о Пушкине. Все это было давно опубликовано и широко известно.
— И это все? — вырвалось у Марка. — А где же остальной архив? В нем было не меньше двухсот листов…
Библиотекарша, Наталия Семеновна Липшиц, работала в библиотеке всего несколько лет. До того она была экскурсоводом в Петербурге, в Пушкинском музее на Мойке. Ее взяли по конкурсу, после смерти старейшей сотрудницы Антонины Ивановны Бранденбург, проработавшей в библиотеке больше пятидесяти лет.
Наталия Семеновна повела Марка к картотеке, выдвинула ящичек на букву «Ш». В разделе «Широкова» значилось 205 документов. На последней карточке размашистым почерком было написано: «Архив взят для перевоза на хранение в Амстердам 3 сентября 1939 года». Подпись не читалась. Марк аккуратно сфотографировал карточку цифровой камерой.
Следующим по плану у Марка значилось посещение Префектуры полиции. Площадь перед собором Нотр-Дам была запружена машинами с мигалками, которые сновали по всем направлениям без видимой системы. Пройдя вдоль стены, Марк вошел в огромное старинное здание. Пожилой сержант в стеклянной будке был холодно любезен.
— Ваши документы, месье. Сожалею, но директор департамента по связям с прессой сегодня вас принять не сможет.
— Но у меня есть договоренность…
— Сожалею, месье. Директора департамента срочно вызвал министр…
Приняли Марка лишь на третий день. Сидя за огромным письменным столом красного дерева с бронзовыми инкрустациями, начальник лениво перебирал бумаги, которые разложил перед ним Марк.
— 1937 год… Подумать только… Меня еще и на свете не было…
Марк сочувственно хмыкнул.
— Надо запрашивать архив. А начальник архива как раз в отпуске. Но что-нибудь придумаем… Позвоните по этому телефону через неделю…
Через неделю Марк был опять в вестибюле Парижской префектуры. Сержант — на этот раз это был молодой африканец, — взглянув на водительские права Марка, белозубо улыбнулся.
— Вам пакет, месье, — и протянул Марку большой голубой конверт.
Марк вскрыл конверт у себя в комнате в гостинице. На стол высыпались ксерокопии машинописного текста. К первой странице была прикреплена карточка:
«С наилучшими пожеланиями…
Директор департамента по связям с прессой…»
Марк зажег настольную лампу — день был сумрачный, в открытое окно, через занавеску, струился тусклый свет — и погрузился в чтение. Присланные ему документы были копии протоколов допросов, учиненных Ольге Леви (урожденной Широкофф) в Парижской префектуре 22 сентября 1937 года. Краткое резюме этих допросов имелось в папке Василия Васильевича. Но эти протоколы были куда подробнее. Стенограф сумел записать каждое слово. Марку показалось, что он сам сидит в маленькой, жарко натопленной комнатке с занавешенными окнами и, не отрываясь, смотрит на маленькую седую женщину с большими голубыми глазами…
…Следователя он не видит — тот сидит спиной к нему, но Марк его легко представил — маленький, лет сорока, в поношенном пиджачке, лицо невыразительное, тонкие усики над верхней губой. А в углу комнаты, за другим столом сидит человек в синей полицейской форме. Это стенограф, он непрерывно пишет, покрывает страницу за страницей крючками и закорючками.
Голос у Ольги низкий и сипловатый. Говорит она пофранцузски бегло, но, как все русские, твердо произносит букву «р» и не всегда делает льезоны[1] между согласной и гласной.
— Меня зовут Широкова, Ольга Широкова, по мужу Леви, родилась в России, в Москве 31 июля 1889 года. Я постоянно проживаю в Ванве, департамент Сена, в доме 65 по улице Потэна. Моя семья — это я, мой сын Вадим… он родился в Москве 10 января 1918 года… он учится в лицее… и мой муж — Григорий Леви. Он родился в Москве 1 августа 1888 года. Мы бежали из России в 1918 году. Во Франции с 1922 года. Я поэт и эссеист. Мои стихи и прозу часто печатают в русских газетах и журналах. Муж — журналист. В 1927 году он был редактором журнала «Евразия». Несколько лет назад он и несколько его друзей основали Союз возвращения, они призывают русских эмигрантов вернуться в Россию. У них есть помещение на улице де Бюсси. Я политикой не интересуюсь и взглядов мужа не разделяю. Последний год мы с мужем виделись редко, не чаще чем несколько дней в месяц. Он не говорил, куда уезжает… говорил «по делам»… Последний раз я видела мужа у нас дома в Ванве 1 сентября. Он сказал, что уезжает в Испанию, что он будет сражаться на стороне республиканцев. Больше я его не видела и писем от него не получала. Нет, я никогда не слышала имени Рената Шнайдер. Женщину на этой фотографии я никогда не видела. А это Николай Кондратьев, фотограф. Он часто увеличивал фотографии для мужа. Нет, мой муж не мог быть замешан в убийстве человека с польской фамилией. Я об этом читала в газетах. Мой муж и я, мы не приемлем, не допускаем насилие. Для нас жизнь — священна…
Вопросы часто повторялись — видимо, для проверки следователь задавал их опять и опять в разном порядке. Под конец допроса Ольга явно утомилась, речь ее стала невнятной, она с трудом подбирала французские слова.
Допрос продолжался ровно час.
— Благодарю вас, мадам. На этот раз — это все. Возможно, мы вас пригласим опять…
И добавил:
— Потрудитесь подождать несколько минут в соседнем помещении, пока мой секретарь перепечатает протокол…
— Распишитесь на каждой странице и поставьте число. Благодарю вас, мадам…
…Марк смотрит на план Парижа. Ванв… Южнее Периферийного бульвара. «Красный пояс» Парижа, здесь всегда голосовали за коммунистов. И названия соответственные: проспект Мира, Сталинградский бульвар… А вот и улица Жан-Батиста Потэна. Номер 65 на углу авеню Генерала де Голля. Как же туда добраться? На метро до мэрии Исси, а оттуда пешком по запутанным улочкам. Километра два, не меньше. Марк махнул рукой и заказал такси. Университет не обеднеет…
Машина стояла перед гостиницей.
— Мне нужно в Ванв. Вы знаете, где это?
Шофер кивнул. Ехали долго. Утреннее движение было хаотичным, пробки возникали почти на каждом перекрестке.
Марк заметил маленькую иконку на ветровом стекле и спросил у водителя:
— Вы русский?
Водитель не расслышал, и Марк повторил свой вопрос. Водитель кивнул:
— Да, я русский.
Марку показалось, что водитель это сказал с легким акцентом.
— Давно из России?
Водитель ответил через несколько минут — они пересекали Периферийный бульвар.
— Последний раз был в прошлом году.
— Понравилось?
Водитель решительно покачал головой:
— Нет! Это не мое.
Марк повнимательнее взглянул на лицо водителя, отражавшееся в зеркале заднего вида. На вид ему было лет пятьдесят. Прямые, зачесанные назад волосы, чуть тронутые сединой. Водитель показал рукой в сторону:
— Вот моя родина — Исси-ле-Мулино…
Марк оживился.
— Тогда вы должны знать Ванв. Это совсем близко.
— Какая улица?
— Жан-Батиста Потэна.
— Номер дома?
— Шестьдесят пять.
— Я знаю этот дом. Угловой. Там до войны жили русские. Дома там были дешевле, чем в Париже.
Они въехали в Ванв. Вдоль улиц виднелись стандартной постройки серые двух— и трехэтажные дома с окнами, наглухо закрытыми ставнями. А вот и авеню Генерала де Голля. Чуть просторнее, чем остальные.
Водитель остановил машину.
— Приехали. Ваш дом.
Марк вышел из машины. Перед ним стоял дом серого камня, кажется, самый старый в округе. Дом был двухэтажный, с мансардой и покатой крышей. Одна из стен была увита плющом.
— Вы надолго? — спросил шофер.
Марк покачал головой:
— Думаю, что нет.
— Я вас подожду…
Марк подошел к дубовой двери и нажал на кнопку звонка.
Через минуту дверь открылась. В проеме стояла женщина лет тридцати.
— Месье?
Марк с трудом подбирал слова…
— Извините, мадам… Я из Америки…
Женщина приветливо улыбнулась.
— Месье по поводу покупки дома?
Марк испуганно затряс головой.
— Нет, мадам, нет. Я историк. Я собираю сведения о тех, кто жил в этом доме. До войны…
Улыбка быстро сошла с лица женщины.
— Извините, месье. Ничем не могу помочь. Я сама здесь недавно. Извините, месье, у меня дела.
Марк почувствовал, что кто-то взял его за плечо. Это был шофер.
— Вы позволите?
Шофер быстро заговорил с женщиной на том французском языке, который Марк почти не понимал. До него долетали лишь отдельные слова. Женщина оживилась и отвечала водителю на том же диалекте. Марку показалось, что он несколько раз услышал слова «тант[2] Жюли». Шофер повернулся к Марку, толкнул дубовую дверь и решительно сказал ему:
— Пошли!
Они поднимались по скрипучей деревянной лестнице. Где-то здесь была квартирка Ольги. Как она радовалась, когда они приехали сюда из Медона! «Представляете, у меня две комнаты и два окна с чудесным видом на старинный парк! Не надо больше писать на кухонном столе!..»
Но они прошли мимо квартирки и поднялись на самый верх, в мансарду. Шофер толкнул дверь. В комнате было темно. Когда глаза Марка привыкли к темноте, он увидел, что в кресле у самого окна сидит очень старая женщина. Шофер подошел к ней вплотную и сказал ей в самое ухо:
— Тетя Жюли, ты меня узнаешь?
Марку показалась, что по лицу женщины прошла легкая улыбка. Она ощупала сморщенной рукой лицо шофера.
— Это ты, Серж? Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя.
Потом они сидели за столом темного дерева, пили ароматный чай из больших кружек, и шофер с женщиной о чем-то болтали на своем птичьем языке. Марку показалось, что он различил слова «ле рюсс». Шофер повернулся к Марку:
— Как звали тех людей, которых вы ищете?
Марк быстро ответил:
— Грегуар и Ольга Леви.
Рука старухи как-то странно дернулась. Она заговорила очень быстро и взволнованно. Марк не понял ни слова.
Шофер тоже посерьезнел.
— У вас есть какие-нибудь документы? Покажите их мне. Тетя Жюли опасается, что вы из полиции.
Марк протянул шоферу кучу бумаг:
— Вот, посмотрите. Я историк из Америки. С полицией никак не связан.
Шофер вернул документы Марку.
— Допустим, что вы не врете…
Тетя Жюли что-то тихо сказала шоферу.
— Она хочет взять вас за руку.
Марк наклонился к креслу. Сморщенная рука старухи была на удивление теплой. Она сжала руку Марка.
— Она говорит, что она вам верит.
Дальше произошло удивительное. По указанию старухи шофер оттащил ее кресло в угол комнаты и протянул ей суковатую палку. Старуха что-то прошептала и ударила палкой по планке паркета. Планка бесшумно отъехала в сторону, и в полу образовалась четырехугольная дыра. Старуха что-то сказала шоферу и указала пальцем в сторону дыры. Шофер наклонился и по локоть опустил в дыру руку. Через минуту он вытащил на поверхность какой-то предмет, который оказался пыльным кожаным портфелем с латунными замками. Старуха знаком показала, чтобы шофер передал портфель Марку. Тот положил портфель на стол и попытался открыть замки. Они поддались без труда.
На стол вывалился толстый фолиант и несколько конвертов. Марк вопросительно посмотрел на старуху.
— Что это такое?
Старуха помолчала, видимо, собираясь с мыслями. Потом стала говорить. Говорить ей было все труднее. Несколько раз она у нее начинались приступы кашля, и тогда шофер протягивал ей чашку с темноватого цвета жидкостью. Отдышавшись, она продолжала говорить, правда, все тише.
В изложении шофера ее рассказ звучал так.
— Это было давно, до войны… Когда у нас в доме поселились русские, мне было двенадцать лет. Им сдали комнаты на нижних этажах, а мы сами перебрались в мансарду. Русских было трое: месье Грегуар, мадам Ольга и их сын, мальчик (его имени старуха не помнила). Они были добрые, но очень бедные люди. Несколько раз они задерживали месячную плату и очень извинялись, но каждый раз отдавали все, до последнего су. Месье Грегуар часто уезжал, и мадам оставалась одна с сыном. У нее были очень грустные глаза.
А потом у них произошли какие-то неприятности. Месье Грегуар появился как-то рано утром, очень взволнованный. Я была одна в мансарде, родители уже ушли на работу. Через закрытую дверь я слышала, что месье о чем-то долго говорил. Мадам его не перебивала, потом она заплакала, а месье даже не попытался ее утешить. Дверь открылась, месье вышел на лестницу и увидел меня. Он пригласил меня к себе в комнату и стал говорить со мной, медленно произнося слова, как говорят с совсем маленькими:
— Слушай, Жюли, я должен тебе сказать что-то очень важное. Ты знаешь в доме такое место, где ты могла бы спрятать одну важную вещь, да так, чтобы кроме тебя никто не смог бы ее отыскать?
Я кивнула. Дом этот старый, и в нем есть тайники, и некоторые я нашла сама, но о них никому не рассказала.
А месье Грегуар продолжал:
— Я тебя попрошу там спрятать это, — и он протянул этот портфель.
И еще сказал:
— Много лет спустя придет человек и попросит у тебя этот портфель. Я тебе не скажу, кто это будет. Ты его узнаешь сама… А до того не отдавай портфель никому. Особенно полицейским. Ты ведь не любишь полицейских?
Я покачала головой. А месье продолжал:
— И вот еще, Жюли. К тебе будут несколько раз приходить и приносить письма в желтых конвертах. Клади их в этот портфель и тоже не показывай никому…
А потом протянул толстый конверт:
— А это для тебя, Жюли. Спрячь это в другом месте. Это тебе на приданое.
В конверте были деньги. Много денег.
— Нет, месье, приданое мне не понадобилось. Замуж я не вышла. А деньги разошлись во время войны.
Старуха опять закашлялась, и шофер протянул ей микстуру. Чувствовалось, что старуха очень устала.
— Месье уехал в то же утро, а мадам с сыном через неделю. Я их больше никогда не видела. А еще через неделю пришли полицейские и перевернули весь дом, простучали потолки и стены. Тайник они не нашли… Три раза приезжала дама и привозила желтые конверты. Я их прятала в портфель. Нет, до вас портфель не видел никто. Я сразу поняла, что его нужно отдать вам. А впрочем, я все равно скоро умру… Как выглядела эта дама? Очень высокая, с прямой спиной, у нее были седые волосы, орлиный нос и пронзительные холодные глаза. Когда она уходила, я смотрела в окно. Ее ждал большой автомобиль с шофером…
Когда они сели в машину, шофер протянул Марку свою визитку:
— Будем знакомы. Меня зовут Платонов, Сергей Викторович. Здесь мой адрес и телефон. Очень рад быть полезен…
Марк долго тряс его руку.
— Не знаю, как вас благодарить, Сергей. Без вас я бы пропал… На этой карточке все мои адреса. Удобнее всего по электронной почте. У вас есть электронный адрес?
— Есть. Держите меня в курсе.
Машина отъехала от гостиницы и исчезла за поворотом, и только тогда Марк вспомнил, что он забыл расплатиться.
…Марк вошел в гостиницу, была уже ночь. Заспанный портье молча кивнул и протянул Марку ключ. Марк поднялся по узенькой лестнице на второй этаж, прошел по темному коридору, открыл дверь своей комнаты, зажег свет. Он опустил жалюзи на окне и плотно затянул шторы. Затем достал из рюкзака портфель и вывалил содержимое на стол.
Фолиант оказался написанным от руки философско-историческим трактатом. На первой странице было написано крупными буквами: «Евразия. Исторические судьбы восточнославянской народности». Там было не меньше двухсот страниц, с цветными картами и схемами. Марк перелистал том, но читать не стал, отложил в сторону.
Он аккуратно открыл конверты. Их было три. Каждый содержал машинописный текст, распечатанный под копирку. Листки были пронумерованы. Марк разложил их по порядку.
В правом углу каждого листка было напечатано: «Шифрограмма. Совершенно секретно».
Дальше стояло: «Общероссийский Союз Евразия».
На листке № 1 он прочитал:
«Протокол организационного пленума ОСЕ. Болшево Московской области.
Дата: (без даты).
Слушали: организационная структура ОСЕ.
Постановили: образовать Директорию ОСЕ, состоящую из следующих комиссий:
Политической (председатель Альфа).
Военной (председатель Бета).
Информационной (председатель Гамма).
Председатель Союза: Дельта.
Секретарь: Рюмин А. Е.».
На втором листке, ниже той же шапки стояло:
«Протокол Директории ОСЕ. Болшево Московской области.
Дата: (без даты).
Слушали: сообщение Военной комиссии (докладчик Бета).
Постановили: утвердить предложенный План действий и приступить к его немедленному осуществлению.
Слушали: сообщение Информационной комиссии (докладчик Гамма).
Постановили: принять сообщение о внедрениях и частичном контроле над радиостанциями и основными печатными изданиями Москвы, Петрограда и Киева. Слушали: сообщение Политической комиссии (докладчик Альфа).
Постановили: утвердить текст Обращения к нации.
Председатель Союза: Дельта.
Секретарь: Рюмин А. Е.».
Текст на третьем листке был самый короткий:
«Шифрограмма.
План “Зет”. Провал. Предательство.
Явки и архивы уничтожены.
Замороженная явка: Рюмин А. Е. (не засвечен — вне опасности).
Молитесь за нас!»
…Москва встретила Марка Макклюра душной жарой. В академической гостинице, загодя заказанной Марком по Интернету, отключились кондиционеры. Окно было открыто настежь круглые сутки, вентилятор работал на полную мощность, но лишь гонял горячий воздух, насыщенный парами бензина и запахами кухни. Марк сидел перед компьютером в одних трусах и каждый час принимал холодный душ.
На счастье, в гостинице, несмотря на жару, исправно работал Интернет. Марк вышел на «Гугл» и набрал в окне: «Москва базы данных». Сразу же выскочило несколько привлекательных объявлений: паспортная база данных России, телефонный справочник, база данных ГИБДД физических лиц, проживающих в Москве и Московской области. Во всех случаях заказы принимались по электронной почте. В одном случае был указан номер телефона.
Марк записал этот номер на листке бумаги. Надел шорты, натянул на голое тело холщовый пиджак. Вышел на улицу. На ближайшем телефоне-автомате набрал номер. Приятный мужской голос ответил:
— Чем могу быть полезен?
— Мне нужна база данных по лицам в Москве и Московской области.
— У меня большой выбор. Ваш адрес?
— Я вас буду ждать в вестибюле на «Октябрьской-Кольцевой».
Через час Марк разложил на столе пять новеньких компакт-дисков. Все они загрузились безукоризненно. Самой подробной оказалась база данных ГИБДД.
Рюминых в Москве и Московской области оказалось не менее двухсот. На всякий случай Марк набрал «Болшево». Через секунду на экране появилось:
«Рюмин Евгений Алексеевич, 1930 года рождения. Пос. Болшево Московской области. Улица Широковой, дом 30».
После потной духоты метро под сводами Ярославского вокзала было даже приятно. Перед кассой на пригородные направления народу не было. Марк просунул в окошечко сторублевку и произнес заранее подготовленную фразу:
— Мне обратный до Болшево.
Найти дом Рюмина оказалось несложно. Улица Широко-вой начиналась у самой станции. Когда-то, до войны, здесь был лес, и дом, где поселили семью Григория Леви, стоял на опушке. Теперь здесь проходила улица, застроенная дачными домиками. Дом под номером 30 был самым ветхим и показался Марку необитаемым. Он толкнул незапертую калитку и вошел в заросший клочковатой травой сад. Вступил на скрипучее крыльцо и постучался в дверь. Не дождавшись ответа, отворил дверь и вошел внутрь дома. Темноватая комната была пуста. Он посмотрел в окно и разглядел сгорбленную фигуру человека в трусах, копошившегося в саду, возле колодца. Марк вышел в сад. Человек опустил ведро и уставился на Марка мутноватыми голубыми глазами.
— Вам кого?
— Мне нужен Рюмин Евгений Алексеевич.
— Я буду Рюмин Евгений Алексеевич. Проходьте до хаты.
Так началось их знакомство. С того дня Марк и ездил в Болшево, как на работу, почти каждый день. Как выразился позднее один из его московских знакомых, «окучивать» Рюмина. Поначалу Рюмин принимал Марка за дачника и каждый раз, словно видя его впервые, бросался показывать ему свое нехитрое жилище, стуча босыми ногами по скрипучим доскам. Марк его не разубеждал и покорно за ним следовал. Из своего прежнего российского опыта Марк знал, что процесс «окучивания» неизбежно предполагает потребление известного количества спиртного. По первому случаю он взял с собой бутылку водки и вскоре понял, что это было ошибкой. Водка подействовала на Рюмина разрушительно. У него стал заплетаться язык от первой рюмки, а после третьей голова его упала на не вполне чистый стол, и он громко захрапел. Действуя методом проб и ошибок, Марк довольно скоро выяснил, что наиболее благоприятно на Рюмина действует портвейн. Правда, «Агдам» и «Три семерки», о которых Рюмин часто вспоминал с легкой дрожью в голосе, в московских магазинах более не встречались. Их удалось заменить молдавской продукцией в необычной формы бутылках.
От портвейна Рюмин смягчался, и его тянуло на воспоминания. Это как раз, что было и нужно Марку. Он подливал ему молдавского пойла и незаметно переводил воспоминания в нужное для него русло.
Вскоре удалось выяснить, что дом этот построил его отец Алексей Евгеньевич Рюмин, инженер-путеец. Он ушел добровольцем на фронт в сорок первом и пропал без вести. От него осталась фотография — сорокалетний стройный красавец. Мать несколько раз выходила замуж, с ней Рюмин объехал почти весь Союз. А когда умер ее последний муж от развившегося на почве алкоголизма туберкулеза, она вернулась жить в этот дом, где и померла, царствие ей небесное…
А сам Рюмин после школы был в армии, потом рабочим на стройках. Последние годы служил в военизированной охране.
Когда Марк в первый раз упомянул соседскую дачу, Рюмин заволновался. Нервно заходил по комнате. Налил и одним духом высадил стакан портвешка. Как оказалось, детские его впечатления были на редкость отчетливы.
— Суки они белогвардейские…
Как выяснилось, он часто заглядывал на ту дачу. Там было двое молодых парней, лет шестнадцати-семнадцати. Как-то раз они играли в теннис на полянке, а маленький Рюмин подносил им мячи. А говорили они меж собой не по-русски. А потом они стали бросать в Рюмина мячами — так, для забавы. И все в голову ему целились. Один раз даже попали мячом в глаз. И весело гоготали, когда он, заливаясь слезами, побежал домой.
А потом всех, кто был на той даче, парней и их родителей, увезли на больших черных машинах. А дом весь обыскали. Перевернули все вверх дном. Когда все уехали и все затихло, Рюмин пробрался в их дом. На полу лежали газеты и книги, и все больше не по-русски. Одну книжку Рюмин сохранил. Вот она, стоит на полке. Рюмин протянул Марку книгу в старинном переплете. На корешке было выбито золотыми буквами: «Oeuvres de Molière»[3].
Это, кажется, произошло на четвертый или пятый день их знакомства. Были уже выпиты три бутылки приторного сладкого вина и доедены последние плавленые сырки. На этот раз Рюмин настоял, чтобы они пили поровну, и скрупулезно отмерял уровень жидкости в стаканах. Марк чувствовал тяжесть в желудке и тошноту. Комната, казалось, погружалась в туман.
По голосу Рюмина ему показалось, что тот собирался сказать что-то важное. Марк напрягся.
— А знаешь, что один из тех гостей, что на даче, был другом моего отца? Служили они на фронте вместе. Еще на той, империалистической. Только никогда не показывали, что знают друг друга. По ночам тот друг приходил к отцу. Когда спали все. Постучит в окно тихонечко и придет. А я у окна спал и слышал. А как-то раз привез большой сверток. И оставил. А на следующий день их всех и увезли…
Марк почувствовал, что стремительно трезвеет.
— А что с ним, с этим свертком?
— Да отец припрятал где-то, да так ловко, что никто его и не видел. А потом отец пропал… убили его на войне, наверное.
— И так и не нашли?
— Да мать нашла как-то раз в подвале. И на растопку потащила. А я тут как раз подвернулся. Не дал, всего несколько страничек сожгла старая… Дай, думаю, почитаю на досуге, о чем белогвардейщина письма писала… Да только опять руки не дошли…
— А где они сейчас?
— Да вот они, сидите вы на них…
Марк привстал и обнаружил, что он сидит на папке с кальсонными завязками. Осторожно развязав их и приоткрыв папку, он увидел написанную мелким почерком надпись:
«Общероссийский Союз Евразия».
Марк сжал папку в руках.
— Я покупаю. Сколько хотите?
Рюмин криво улыбнулся.
— Да так берите. Человек вы хороший. Хоть и фашист. Я фашистов за версту чую…
Марк потянул папку к себе, но Рюмин с силой в нее вцепился.
— А впрочем, нет. Еще портвешка, бутылочку. На вокзале еще дают…
До вокзала Марк долетел пулей, но не успел. Продавщица уже устанавливала щит на окно.
— Одну бутылку! — с мольбой в голосе сказал Марк.
Продавщица даже не обернулась.
— Иди проспись. Завтра придешь.
И тут Марк неожиданно сказал с сильным эстонским акцентом:
— Я фас отшен прошу только отну бютильку. Я хорошо фам заплачу… — и протянул продавщице стодолларовую купюру.
Акцент и купюра сработали. Продавщица приоткрыла щит и протянула Марку картонную коробку.
Когда Марк вбежал в дом, Рюмин мирно спал, положив под голову папку. Марк аккуратно вытащил папку и засунул ее в рюкзак. Он достал из коробки пузатую бутылку и осторожно поставил ее рядом с головой Рюми-на. На бутылке виднелась этикетка: «Коньяк “Энесси”, Франция. Цена: 100 у. е.».
В поезде Марк не выпускал рюкзак из рук. Он ему вдруг показался очень тяжелым. Стало темно, и в вагоне зажегся свет. Внезапно Марк почувствовал безотчетный страх. Он огляделся по сторонам. Вроде все как обычно. Вагон полупустой. Редкие пассажиры заняты своими делами — кто читает роман Донцовой, кто решает кроссворд, кто дремлет, опустив голову на плечо соседа. В вагоне на мгновение потух свет и тут же загорелся опять. И в то же мгновение Марк почувствовал, что сходит с ума: он явственно увидел, что по проходу между сидений медленно движется Василий Васильевич Скобельцын, профессор из Оксфорда. Только вместо окладистой холеной бороды щеки и подбородок его украшала двухдневная клочковатая щетина, да и одет он был не по-оксфордски — в пропахнувшую дымом телогрейку, армейские штаны и резиновые сапоги. Псевдо-Скобельцын уселся на свободное место напротив Марка, пошуровал в армейском рюкзаке, извлек початую пол-литровую бутылку, зубами ловко вытащил резиновую пробку. Потряс ее и протянул Марку:
— Земляк, с горла́ пить будешь?
Марк что-то выкрикнул нечленораздельное и, прижимая к себе рюкзак, бросился из вагона.
Он плохо помнил, как он сошел с поезда, сел в метро, добрался до гостиницы. Пришел в себя в номере, после того как на два оборота запер дверь и плотно занавесил окно. Он взял рюкзак, развязал завязки, пролистал бумаги в папке. Кажется, так и есть. Именно то, что безуспешно искали столько лет литературоведы и историки. История жизни и гибели Григория Леви.
Марк достал из кармана телефон и набрал номер. Голос в трубке ответил по-французски:
— Allo!
— Это вы, Сергей?
— Я вас слушаю, Марк. Какие новости?
— Все хорошо. Даже лучше, чем я надеялся.
— У вас усталый голос. Какие-нибудь неприятности?
— Пока что нет.
— Держите меня в курсе. Я к вам подъеду. Я давно собирался побывать в Москве…
— Я забыл с вами рассчитаться…
— Сочтемся.
— Спасибо, Сергей.
От звука его голоса Марк успокоился. Он не спеша разделся и залез в постель. Зажег лампу у изголовья. Вновь раскрыл папку. И улетел ровно на восемьдесят лет назад.
Вадим был в Париже всегда, насколько он себя помнил. Не запомнилась ему Москва и первые месяцы его жизни в страшном 1918 году. Не запомнил он, как мать везла его из голодной Москвы в Гельсингфорс и как плыли на пароходе в Гамбург. Ничего не осталось у него от закопченного пригорода Берлина, где они прожили несколько месяцев. Обо всем этом он узнал гораздо позднее, из рассказов матери. А когда он встал на ноги и огляделся — кругом был Париж.
Первые слова, которые Вадим услышал и повторил, были русские, и говорил он до шести лет только порусски. Соседские мальчишки с ним не играли — он был неуклюжий и толстый и не понимал их птичий язык. Над ним смеялись и бросали в него камни. Перед школой он знал по-французски всего несколько фраз.
Он никогда не забудет свой первый день в лицее Франсуа Вийона. На нем был какой-то смешной ободранный свитер и большие, купленные на вырост вельветовые шорты.
Его вызвал учитель, месье Прево, спросил, как его зовут. Вадим сперва не понял, а когда разобрал, громко выкрикнул слова, так, как его научила мать:
— Je m'appelle Vadim, je suis un Russe![4]
Весь класс покатился от хохота. Прозвище Vadim-le-Russe пристало к Вадиму навсегда.
Французский язык вошел в Вадима как-то незаметно, помимо его воли. Годам к восьми он заметил, что и думает он уже не на родном языке, и, когда его дома о чем-то спрашивали, он автоматически отвечал по-французски.
Годам к десяти он стал много читать, причем литературу для взрослых. Мать была немало удивлена, когда узнала, что он читал Мальро и Жида. А в тринадцать лет он с увлечением прочитал всего Марселя Пруста. Его любимым предметом стала французская литература, и молодой учитель, месье Корбо, горячий сторонник литературного авангарда, не мог на него нахвалиться. По всем другим предметам успехи Вадима были более чем скромными.
Потом началось увлечение кино. И здесь опять у Вадима проявился хороший вкус, видимо, родительское наследие. Ему ничуть не нравились американские гангстерские фильмы или бесконечные приключения Зорро. Но фильмы Жана Ренуара с молодым Габеном и Мишель Морган он мог смотреть без конца. Он даже стал невольно подражать Габену: говорил отрывочными фразами, не отклеивая сигарету от верхней губы.
И вот тут Вадим впервые понял, как страшно в Париже быть бедным. Мать давала ему три франка на завтраки. Завтраков в лицее Вадим не ел — копил на кино. Денег хватало ровно на один билет, без лимонада и мороженого. В кино Вадим ходил по субботам — на Большие бульвары. Выходил из темного зала и долго бродил по ярко освещенным улицам. Как раз в это время открывали свои двери мюзик-холлы. Подъезжали блестящие машины, из них выпархивали модно одетые женщины. В воздухе пахло дорогими духами, бензином и сытостью. У Вадима от голода кружилась голова.
Мать Вадим видел каждый день, но разговаривали они редко. Мать всегда была занята: стирала белье или готовила еду. Иногда по лицу ее проходила тень, слегка шевелились губы, и она словно куда-то уходила. Вадим знал: это стихи. Вечером, когда дом стихал, она убирала все со стола, доставала свою тетрадь и покрывала листок за листком быстрыми строчками.
Отца Вадим видел редко. Он часто куда-то уезжал, а когда был дома, все время торопился. Рассеянно гладил его по голове:
— Как успехи в школе?
Как-то раз Вадим расхрабрился:
— Пап, дай мне десятку на кино.
Отец вытащил из кармана портмоне, бросил ему пятерку.
— Все, что есть. Попроси у матери.
В дверях повернулся к Вадиму:
— Знаешь, у меня идея. Ты уже большой. Я постараюсь подыскать тебе работу. По воскресеньям. О'кей?
Вадим знал, что денег в семье было в обрез. Раз в месяц матери присылали триста франков из какого-то благотворительного фонда для русских беженцев. Из этих денег они платили хозяевам за квартиру и в лицей. Того, что оставалось, едва хватало на жизнь.
Иногда приходили гонорары за мамины стихи из русских газет. Правда, случалось это все реже и реже. Мать что-то откладывала, а на остальные деньги покупала вина и вкусной еды.
Однажды Вадим увидел в столовой кошелек. В комнате никого не было. Он осторожно раскрыл его — там лежало несколько смятых бумажек. Он вытащил десятку, закрыл кошелек и положил его на старое место. Он знал, что мать никогда не пересчитывает деньги.
В ближайшую субботу, после кино, он пошел в большую брассери на бульваре Капуцинок. Небрежно развалился за столиком, закурил «Голуаз» и заказал большую кружку пива:
— Garçon, un boc![5]
Он пил маленькими глотками густой янтарный напиток и смотрел, как за большим стеклом в сгущающихся сумерках мелькает толпа.
Времена были тяжелые. Кризис, разразившийся в Америке и тяжело поразивший Германию, добрался и до Франции. Закрывались заводы. Разорялись компании. Тысячи людей остались без работы. У них дома редко бывают русские, чаще всего это дядя Коля Кондратьев, папин друг еще по Москве. Приходят они втроем, с дяди-Колиной женой, тетей Люсей, и сыном Андреем. Вадим с Андреем иногда по субботам вместе шляются по Елисейским Полям и по бульварам. Андрей на несколько лет старше Вадима и на голову его выше. Говорит, как парижанин, небрежно проглатывая окончания. Непрестанно рассказывает про свои любовные приключения.
— Хочешь, с кем-нибудь познакомлю?
Вадим краснеет и качает головой.
От дяди Коли они узнают новости: «Такой-то лишился работы, а того-то перевели на укороченный день. И подумать только, а вот такой-то огреб миллионы».
Одного из «таких» Вадим знал. Это был Александр Ставиский, «дядя Саша», старый папин знакомец. Он два раза был у них дома. Приезжал на шикарном «роллс-ройсе» с шофером. Каждый раз приносил матери огромные букеты цветов.
— Ольга Ивановна, я скромный и преданный почитатель вашего таланта. Дайте срок, я сниму для вас зал «Плейель»…
Срок этот так и не настал. Восьмого февраля 1934 года «дядю Сашу» нашли с простреленной головой на вилле в Альпах, близ Шамони. Имя Ставиского не сходило со страниц газет целый месяц. Как оказалось, Ставиский проворачивал миллионные сделки с дутыми акциями и необеспеченными векселями под поручительства министров. Официальная версия: самоубийство. Мало кто из журналистов сомневался в том, что «дядю Сашу» убрали спецслужбы.
…Отец сдержал слово. Как-то утром Вадим обнаружил у себя на столе записку: «Мадам Жозефин ля Брюйер, улица д'Анжу, 4. Тебя ждут в воскресенье в 6 часов».
Тихая улочка улица д'Анжу, в двух шагах от Елисейских Полей, протянулась от бульвара Мальзерб к улице Фобур-де-Сент-Оноре. Нарядный четырехэтажный особняк. Вадим толкнул солидную дубовую дверь. Суровая консьержка долго его выспрашивала: кто такой, к кому пришел. Сверилась со списком:
— Поднимайтесь, вас ждут.
Вадим поднялся по устланной мягким ковром лестнице в бельэтаж. Дверь открыла горничная в крахмальном переднике:
— Месье, следуйте в гостиную.
Вадим, стараясь ступать неслышно, прошел по блестящему паркету в огромную гостиную. Сел на кресло в углу. Гостиная была освещена несколькими канделябрами, они многократно отражались в зеркалах и, казалось, уходили в бесконечность…
В гостиную вошла высокая седая женщина, на вид лет пятидесяти. Протянула Вадиму руку:
— Будем знакомы. Меня зовут Жозефин ля Брюйер. Я журналистка — работаю в прессе и на радио.
Они прошли в кабинет. В отличие от гостиной порядка здесь было мало. Огромный стол и все пространство вокруг него было завалено бумагами, книгами и газетами.
— Отец сказал, что вы одинаково владеете русским и французским. Мне нужен помощник для перевода с русского. Переведите вот это.
Она протянула Вадиму газету. Это была «Правда» — Вадим узнал ее по заголовку. Эту газету и еще множество других отец часто приносил с работы.
— Переведите статью, отчеркнутую синим карандашом.
Вадим быстро пробежал статью глазами, незнакомых слов, кажется, не было.
«Текущий момент отличается небывалым обострением классовой борьбы. Теряя власть над массами, буржуазия прибегает к своему последнему оружию — кровавой фашистской диктатуре. Как всегда, на подмогу спешат ее верные лакеи — ренегаты рабочего движения, социал-предатели всех мастей и оттенков…»
Жозефин удовлетворенно хмыкнула.
— Перевод очень точный…
Минуту помолчав, добавила:
— Это написал Кольцов. Его стиль нельзя спутать…
Она подошла к сейфу, покрутила ручку и вынула несколько больших конвертов.
— Вадим, вы не возражаете против того, что я буду вас называть по имени?
Вадим сглотнул и поспешно закивал:
— Конечно нет, мадам!
— Так вот, Вадим, работа, которую я вам предлагаю, несколько особого свойства. О ней нельзя никому говорить, никогда, ни при каких обстоятельствах.
Вадим внимательно слушал.
— Я давно знакома с вашим отцом. Не скрою, я навела о вас кое-какие справки. Мнение о вас в целом положительное.
— Я надеюсь, мадам.
Она закурила длинную сигарету и, отведя рукой дым, продолжала:
— Теперь об условиях. Работать мы будем здесь, в этом кабинете. Обычно один раз в неделю, в это время. Если потребуется чаще, я вас предупрежу по телефону. Оплата сдельная — пятьдесят франков в час. Вы согласны?
У Вадима екнуло сердце. Такие деньги ему и не снились…
— Если вы согласны, начнем сейчас.
Жозефин раскрыла конверт. Из него выпали несколько листков, покрытых машинописным текстом.
— Начнем с этого…
Вадим стал медленно переводить протянутый ему листок. Жозефин взяла со стола большой блокнот и приготовилась писать.
«Юстас приветствует Соланж.
Общая оценка обстановки.
После практически полного разгрома правой оппозиции ожидается дальнейшее нагнетание обстановки. Ощущается растущее недовольство Хозяином, в особенности со стороны старых партийных кадров. Ожидается попытка смещения Хозяина на Семнадцатом съезде в июле. Этот вопрос обсуждался на закрытых встречах. Хозяин все еще полностью контролирует обстановку. Есть сведения, что в ряде случаев оппозиционные настроения инспирируются им специально.
Прилагаю решения закрытых пленумов.
Береги себя».
Жозефин шелестела бумажками.
— Переведи это, это и это.
Вадим, стараясь не пропустить ни слова, переводил что-то безумно занудное:
«О наделении особыми полномочиями органов НКВД СССР…
В случае выявления лиц, замешанных в социально опасной деятельности, органы НКВД СССР наделяются полномочиями по внесудебной административной высылке данных лиц в удаленные районы СССР или специально оборудованные исправительно-трудовые лагеря сроком до пяти лет с дальнейшим продлением срока в случае активного неповиновения…»
«О чистке партии…
В условиях успешного выполнения пятилетнего плана в четыре года и блестящих успехов на фронте индустриализации наметился резкий рост численности партии, достигшей на сегодняшний день трех миллионов человек. Это увеличивает опасность загрязнения рядов партии карьеристами, неустойчивыми, а то и прямо враждебными курсу партии элементами.
…провести чистку партии, в ходе которой должны быть выявлены и исключены:
…классово враждебные элементы…
…двурушники, прячущие свои действительные намерения под личиной показной лояльности и маскирующиеся словами о мнимой верности курсу партии…
…открытые и тайные нарушители партийной дисциплины…
…саботажники, уклоняющиеся от активного противостояния враждебным элементам…
…карьеристы и бюрократы…
…морально разложившиеся элементы…»
Вадим отложил последний листок. Большие часы в углу кабинета пробили восемь раз.
Жозефин отложила блокнот.
— На сегодня достаточно.
Она протянула Вадиму белый конверт.
— Спасибо. Ты можешь идти. А впрочем, если хочешь, останься. Я буду выступать по радио. Ты можешь послушать.
Вадим радостно закивал:
— Я послушаю, мадам.
Он не подал виду, что заметил, что Жозефин обращается к нему на «ты».
Он пошел за ней в глубь квартиры в полутемный кабинет, разделенный надвое стеклянной перегородкой. Жозефин указала Вадиму на стул и дала в руки наушники.
За перегородкой, на столе стоял маленький черный микрофон, вокруг него возились двое молодых людей. Жозефин села в кресло перед микрофоном, надела наушники, развернула папку с исписанными листками. Один из молодых людей поднял руку, и на стене зажглась надпись: «Тишина! Микрофон включен».
Вадим надел наушники и услышал голос знакомого диктора:
— Иси-Пари!
Добрый вечер, дамы и господа! С вами, как всегда в это время, Анри Брессон. Начинаем воскресную субботнюю встречу с мадам ля Брюйер. Добрый вечер, Жозефин!
Голос Жозефин в наушниках звучал ниже и торжественнее, чем в жизни:
— Газеты называют меня Кассандрой. Меня не любят. Меня боятся. Говорят, что я пророчу беду. Я просто знаю немного больше, чем другие, и умею смотреть чуть дальше. Холодная зима опускается на Европу. Долгая и холодная зима… В Европе горят костры, на этих кострах жгут книги. Подождите немного — и на кострах будут жечь людей… Европу хотят погрузить в мрак средневековья. Фашисты в черных рубашках, сподвижники бывшего социалиста Муссолини, топчут святые камни Рима. Рабочие Рура радостно приветствуют истеричных фанатиков Гитлера и Рема. Избавившись от своих левых, с вожделением смотрит в их сторону Сталин. Недалек тот день, когда кровавые диктаторы сольются в противоестественном альянсе… У нас дома, в стране Робеспьера и Дантона, плетут свои сети фашистские подонки. Легионеры смерти, у них нет недостатка в громких кличках: Огненные кресты, франкисты, юные патриоты… Играя на недовольстве и озлоблении, безмозглые главари выводят на улицу безусых студентов и обездоленных ветеранов. В ближайшие дни они попытаются свергнуть освященную кровью коммунаров Республику и установить на ее месте диктатуру воинствующей пошлости. Будьте бдительны, люди!..
Шестого февраля они закончили работу к восьми часам. Вадим вышел на улицу Фобур-де-Сент-Оноре и пошел в сторону площади Согласия. Вечер был холодный, несколько раз начинал накрапывать дождь. Вадим шел быстро, но его все время обгоняли кучки куда-то спешащих людей. Он вышел на улицу Руаяль. От величественного прямоугольника Мадлен в сторону площади шла густая толпа. Впереди, на площади слышались улюлюканье и рев; доносились громкие хлопки.
Толпа увлекла Вадима вперед, на площадь. Он огляделся. В толпе было много ветеранов — они были в военной форме, с орденами. Еще больше было хорошо одетых молодых людей. У многих на лацканах пальто виднелись значки. Присмотревшись, Вадим различил эмблему Огненных крестов: череп на фоне золотого креста и перекрещенных мечей. Среди толпы попадались коммунисты из движения ветеранов — их Вадим узнал по красным бантам на военных френчах.
На площади шло сражение. Валялись булыжники и куски разбитого бетона. В воздухе пахло слезоточивым газом. Слепо смотрели разбитые стекла уличных фонарей. Горели перевернутые автобусы и автомобили. В ярких отблесках огня вспыхивала и гасла стрела Луксорского обелиска.
Основная потасовка шла на подходе к мосту. Толпа явно стремилась прорваться на мост и идти дальше на штурм Бурбонского дворца — его изящный портик едва просматривался в густеющих сумерках. Путь на мост преграждала ощетинившаяся саблями колонна конных полицейских. Раздалась команда, и лошади бросились на толпу. Толпа подалась назад. На отступавших накатились людские волны, шедшие сзади, со стороны Елисейских Полей и сбоку, с набережной Кур-де-ля-Рен. Люди падали, и упавших топтали ногами. Раздались крики:
— Убийцы!
— Смерть ворам!
Коммунист со сбившимся красным бантом закричал надрывно:
— Вся власть Советам!
И тут раздались выстрелы. Один из выстрелов раздался где-то совсем близко от Вадима. Он повернулся. Позади него стояли двое немолодых людей в кожаных куртках, по виду шоферы такси. У одного из них был в руках армейский револьвер. Он встал на колено и прицелился. Раздался выстрел. Полицейский, врезавшийся в толпу, выронил саблю и стал медленно сползать с лошади.
Второй смачно выругался по-русски.
— Молодец, Витька! А это от меня привет красной сволочи!
Он размахнулся и кинул в сторону полицейских продолговатый предмет. Граната разорвалась в самой середине каре. Лошади дико заржали и встали на дыбы.
Из толпы выскочил человек в полувоенной форме с кокардой, развел руки и закричал срывающимся голосом:
— Вперед, братья! Смерть ворам и убийцам! В Сену полицейских! В Сену депутатов!
Толпа развернулась и бросилась за ним. Полицейских стаскивали с лошадей и били ногами. Через минуту полицейских уже не было видно. Путь на мост был открыт.
И тут произошло неожиданное. По мосту со стороны Бурбонского дворца ровным шагом двигался взвод солдат в касках. В руках у солдат были казавшиеся игрушечными пистолеты. Раздалась короткая команда, и из стволов пистолетов вылетели язычки пламени.
Толпа мгновенно поредела. В первых рядах несколько человек упали. Остальные бросились врассыпную. Солдаты медленно продвигались, стреляя на ходу. Через несколько минут площадь Согласия была пуста. Догорали автобусы. В нескольких местах лежали застывшие в неестественных позах люди.
Вадим бежал в сторону ярко пылавшего здания Морского министерства. На углу улицы Риволи на него набросились двое полицейских и повалили на землю. Подошел пожилой человек в штатском. Вадиму показалось, что он видел его в толпе.
Мельком взглянув Вадиму в лицо, он сказал:
— Это один из тех, кто стрелял. Я его узнал. Он русский.
Вадима допрашивали в подвале Парижской префектуры. Задавали вопросы, били, спрашивали опять. Вадим был наслышан, как аккуратно бьют в полиции, так, чтобы было больно, но без следов, теперь он испытал это на себе. Его били резиновыми дубинками по почкам. От боли Вадим несколько раз терял сознание. Его приводили в чувство и били опять.
Вопросы задавали одни и те же.
— Как называется твоя группа?
— Кто командир?
— Где сборный пункт? Явки… Телефоны… Адреса…
Вадим отвечал односложно:
— Ничего не знаю. На площадь попал случайно.
— Кто может подтвердить твою личность?
Вадим пошарил по карманам. Нашел карточку Жозефин. Протянул ее полицейскому:
— Спросите у этой дамы. Она известная журналистка. Она подтвердит…
Полицейский вертел карточку в руках.
— Жозефин ля Брюйер. Это интересно. Что же, давай попробуем…
Он набрал номер телефона.
— Мадам ля Брюйер? Вас беспокоят из Префектуры полиции. Вам говорит что-нибудь имя Вадим Леви?..
— Меня зовут лейтенант Брике. Задержан за вооруженное сопротивление полиции. Это очень серьезно, мадам…
— Извините, мадам, но я обойдусь без ваших советов. Мы разберемся. Желаю вам доброй ночи…
Сердито повернулся к Вадиму:
— Эти журналисты совсем обнаглели.
Через минуту зазвонил телефон. Полицейский снял трубку:
— Лейтенант Брике у аппарата.
В трубке что-то треснуло. Полицейский встал, и лицо его вытянулось.
— Я слушаю, мой генерал. Но имеются серьезные свидетели, мой генерал…
В трубке опять треснуло, и лейтенант заблеял:
— Слушаю, мой генерал! Будет исполнено, мой генерал…
Когда Вадим вышел из здания префектуры, была глубокая ночь. Перед ним, на фоне чуть подсвеченного ночного неба, высилась громада Нотр-Дам. Вадим сделал несколько шагов в сторону моста. Его кто-то окликнул:
— Месье!
Рядом с ним неслышно остановилась большая черная машина. Шофер открыл дверцу.
— Месье, мадам просила вас подвезти.
Вадим поднялся по мягкой лестнице. Дверь в квартиру была открыта. Жозефин помогла Вадиму снять пальто. Левая рука у него плохо слушалась.
— В ванную! Сейчас же в ванную!
Вадим разделся и вступил под обжигающие струи душа. Он почувствовал, как тепло входит в его искалеченное тело. Он открыл глаза. Перед ним стояла Жозефин. Он не подозревал, что у нее такое молодое тело. В руках у Жозефин была большая мягкая губка. И она несколько раз провела губкой по его телу. Потом она встала перед ним на колени. Вадим закрыл глаза и почувствовал, как по его телу прошел электрический ток…
Григорий лежал с открытыми глазами. Сон не приходил. У себя дома, в Ванве, Григорий всегда спал плохо. Кровать рядом с ним была пуста. Он знал, что Ольга внизу, за столом в гостиной. Покрывает страницу за страницу мелкими острыми строчками.
Григорий услышал легкие шаги на лестнице. Чуть слышно скрипнула кровать. Ровное дыхание.
Он провел рукой по Ольгиному лицу.
— Не спишь?
Из темноты на него смотрели ее глаза.
— Мне нужно тебе сказать что-то важное. Я сегодня подал заявление. На рю де Гренель…
Ей не нужно было объяснять, что такое рю де Гренель. Старое русское посольство, где уже десять лет как сидят большевики.
— Зачем?
— Мы уезжаем. Возвращаемся. В Москву…
В их маленькой спальне вспыхнул свет. Он увидел лицо Ольги, искаженное болью:
— Нет, нет, нет, только не туда…
— Что с тобой, Оля? В нашу Москву, там Поварская, Сивцев Вражек…
— Нет, Григорий, нет! Нашей Москвы уже нет… Они убьют нас всех… и тебя… и меня… и Вадима…
…Григорий часто думал, как случилось, что они стали с Ольгой все меньше понимать друг друга и стали совсем чужими. А ведь это началось уже давно. Еще в Москве…
Он помнил, как увидел ее в первый раз в Коктебеле. Светловолосую голубоглазую девочку с ослепительной улыбкой, так не похожую на других, самолюбивую и самоуверенную. В нее были влюблены все в странном доме поэта Волошина. А она выбрала его, Григория.
Они поднимались на Карадаг. Лиловое море и черные клочки скал уходили все дальше вниз. Григорий взял Ольгу на руки и понес ее вверх по узкой тропинке.
— Гриша, скажи, за что ты любишь меня?
— Потому что ты самая умная, самая талантливая, самая красивая…
— Да, да, да! Самая умная, самая талантливая, самая красивая! Скажи это еще раз!
Григорий споткнулся о корень, и они упали на мягкую траву и долго лежали, обнявшись.
И вдруг Ольга сказала серьезно:
— Держать меня нужно крепче. Меня можно разбить. Я очень хрупкая…
А потом была Москва… Флигель Ольгиного родительского дома на Поварской и их уже собственная квартира на Сивцевом Вражке. Им едва исполнилось двадцать лет, когда почти одновременно вышли их книжки: Ольгин поэтический сборник «Вечерний альбом» и повесть Григория «Из детства». Обе книжки напечатал в своем издательстве отец Григория — это был его свадебный подарок молодым. Забавно, что критики хвалили книгу Григория, в то время как Ольгины стихи вызвали лишь насмешки. Из тогдашних Ольгиных виршей навсегда в памяти остались лишь строчки, резанувшие безоглядной самоуверенностью:
Именно в тот момент Григорий очень отчетливо понял, что писателя из него не выйдет. Он перечитывал свою, написанную очень ясным, но лишенным блеска языком книжку. Ни образов, ни свежих мыслей не было. Писать ему больше не хотелось. Григорий бросил гимназию. Отцу сказал, что будет заниматься дома, сдаст экзамены экстерном.
Они часто принимали гостей, стали завсегдатаями литературных и художественных салонов. Григорий стал замечать, что у них стал чаще других бывать Исидор Гольц, владелец художественной галереи на Кузнецком Мосту, пожилой польский еврей. Он курил дорогие сигары и говорил по-русски с нарочитым акцентом.
Однажды весной Ольга исчезла. На письменном столе лежала записка:
«Выезжаю срочно на художественный салон в Берлин. Вернусь через неделю.
Люблю. Целую».
Когда Ольга вернулась, от ее вещей долго пахло сигарами.
Когда началась война, Григорий записался санитаром в армию. Колесил на санитарном поезде по полям Польши и Белоруссии. Научился накладывать жгуты и повязки на раны. Пил спирт. Тогда же у него случился первый продолжительный роман. Его любовница — санитарка Вера Котельникова, как, впрочем, и все последующие, — была похожа на Ольгу: голубоглазая блондинка, правда, повыше ростом и без всяких поэтических амбиций. Товарищи по поезду выделили им отдельное купе. Вера стирала Григорию белье и приносила деликатесы из вагона главврача.
В Москву он вернулся в марте 1917-го. Москва была запружена солдатами — они бесцельно слонялись по городу и лузгали семечки. Он молча постоял несколько минут перед их домом на Сивцевом Вражке. Наконец позвонил. Открыла Ольга. Сперва бросилась к нему, потом замерла.
— Сбрось все это здесь, на лестнице. Шинель, мундир — все. И скорее в ванную. От тебя пахнет войной…
Это было последнее лето, которое они провели вместе в России. Ольга уже была известной поэтессой, у нее вышли три книжки. Она устраивала поэтические вечера — на эти вечера неизменно надевала длинное бабушкино платье и брала старинный черный веер. Григорий держался скромно, его почти не замечали. Они на неделю выбрались из Москвы и уехали на Оку, в Тарусу — там у Ольгиного отца был дом. Лето стояло жаркое. Они целыми днями бродили по некошеным лугам, а вечерами сидели на веранде, пили липовый чай и смотрели, как необычно красное солнце медленно уходит за синий лес. Было удивительно тихо. Казалось, они были одни на целом свете.
В сентябре Ольга сказала Григорию:
— У нас будет бэби. Зимой.
Григорий замычал и побежал открывать шампанское.
— Я буду рядом с тобой.
Но когда родился Вадим, Григорий был далеко.
В сентябре Григорий вернулся на военную службу. Он получил звание прапорщика и был прикомандирован к Михайловскому артиллерийскому училищу, что стоит покоем в переулке у Покровских ворот. Двадцать пятого октября он был в увольнении, дома, и узнал о перевороте из утренних газет. Он наскоро оделся, выскочил на улицу и поймал извозчика. Училище гудело.
Кадеты и младшие офицеры сгрудились в актовом зале.
— Где оружие? Где командиры?
Григорий обратил внимание на насупленные лица солдат, стоявших без строя на плацу.
— Господа офицеры!
Гул смолк.
В зал вошел полковник Знаменский и штаб-офицеры.
— Господа, прошу внимания. Временное правительство в Петрограде свергнуто. Бо́льшая часть войск в Москве, включая артиллерию, находится под контролем Совета рабочих и солдатских депутатов. Мы окружены. У нас нет оружия.
В зале наступила тяжелая тишина.
Вперед выскочил поручик Краузе и закричал истерически:
— Предательство! Принимаю командование на себя! Все, кто верен присяге, шашки наголо и вперед, за мной! Смерть иудам!
Раздался спокойный голос штабс-капитана Рыбникова:
— Господин поручик, вы пьяны. Опустите оружие.
Полковник выдержал паузу и продолжил:
— В настоящий момент комендант города ведет переговоры с Советом. Нам предлагается свободный выход из города с сохранением личного оружия. Пролития братской крови я не допущу.
Опять наступила тишина, и кто-то спросил:
— А куда с оружием?
И зал ответил в голос:
— На Дон! К Каледину! За честь и достоинство!
У выхода кучковалась группа офицеров. Кто-то взял Григория за плечо:
— Ты на Дон?
— Я со всеми.
Григорий вместе с подпрапорщиком Зуевым идут вниз по Тверской, в сторону Кремля. День не по-осеннему теплый, солнечный. На углу Охотного Ряда, у стены дома, толпа. Все больше солдаты в обмотках. Прилично одетых людей не видно. Григорий и Зуев протискиваются вперед. На тумбе с объявлениями криво приклеенный лист оберточной бумаги. На листке крупными неровными буквами напечатано:
«Граждане и товарищи!
В Петрограде свергнуто и арестовано буржуазное Временное правительство помещиков и капиталистов. Керенский бежал. Всю власть взял Съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Он принесет мир народам и землю крестьянам, отдаст рабочим фабрики и заводы.
Сознательные рабочие, крестьяне и солдаты Москвы! Завершим начатое дело! Добьем без пощады врагов пролетарского дела! Все с оружием в руках на Скобелевскую площадь!»
Григорий взял за край листка и потянул. Приклеенный мучным клейстером листок легко отошел. Григорий смял бумагу и искал глазами, куда выбросить. Толпа вокруг них густела.
Стоявший ближе других чубатый солдатик в сдвинутой набекрень папахе схватил Григория за грудки:
— Не трожь проклимацию, офицерская сволочь!
Григорий оттолкнул солдатика и опустил руку в карман, нащупал револьвер. На него набросились трое, скрутили руки, вытащили револьвер из кармана. Рядом натужно хрипел и отбивался Зуев:
— Германские шпионы! Предатели! Сволочи!
— Бей их! Кончай на месте! — В толпе защелкали затворы ружей.
Выбился вперед пожилой рабочего вида человек с красной повязкой на рукаве.
— Спокойно, граждане! Никакого самосуда! Отведем их в Совет. Пусть их судят по революционному закону.
Толпа одобрительно загудела. Григорьеву и Зуеву связали руки. Человек двадцать солдат в расстегнутых шинелях, с ружьями наперевес повели их к назад по Тверской — к Скобелевской площади.
Наступали ранние осенние сумерки. На Тверской зажглись огни магазинов и кафе. У входа в ресторан Григорий заметил знакомого журналиста. Тот его узнал, бросился было навстречу, но, увидев вооруженных солдат, испуганно метнулся прочь.
На Скобелевской площади, у генерал-губернаторского дома, шеренга автомобилей. У машин люди в кожаных френчах. Пропускают только тех, кто показывает какие-то красные бумажки. Дали знак остановиться:
— Кого ведете?
Один из солдат затараторил:
— Срывали объявления советской власти. Агитировали за царя…
Человек в коже тихо выругался:
— Шлепнули бы на месте! В общем так, арестованные и вы, — он показал пальцем на солдата, — со мной. Остальные — расходитесь!
Им развязали руки. Они поднимаются по широкой лестнице генерал-губернаторского дома, проходят анфиладу комнат. Там все буднично, словно и нет революции. Барышни стучат на «Ундервудах», молодые люди снуют с папками.
Их приводят в кабинет. За огромным столом, заваленным бумагами, лысоватый человек в очках. По виду — мелкий чиновник.
— В чем дело, товарищи?
Человек в коже путано объясняет:
— Задержаны революционными солдатами… За срыв прокламаций… Вели пропаганду за царя, за войну…
Очкастый его перебил:
— Оружие применяли?
Солдатик вышел вперед:
— Никак нет, вашеродь… товарищ… Леворверт я изъял…
Очкастый устало вздохнул.
— Вы можете идти, товарищи. А вы, — он кивнул Григорию и Зуеву, — садитесь за тот стол, берите перо и бумагу и все подробно в письменном виде…
Григорий и Зуев покорно заскрипели перьями.
Вдруг в соседних комнатах послышались приглушенные голоса:
— Товарищи из Питера… Наведут порядок…
Хлопнула дверь, и в кабинет вошли двое. Один низкорослый, в кожаном френче, козлиная бородка клинышком. Григорий запомнил пронзительные голубые глаза за стеклышками пенсне. Второй — высокий, в длинной солдатской шинели, с худым, изможденным болезнью или бессонницей лицом.
Низкорослый легкой походкой пронесся по кабинету, обменялся рукопожатием с очкастым, остановился перед Григорием и Зуевым.
— Арестованные офицеры? Сопротивление рабочей власти? Фамилии, звания?
Григорий и Зуев немногословно представились.
Низкорослый покосился на высокого. Тот на минуту прикрыл глаза, словно заглядывал в спрятанный под высоким лбом гроссбух.
— Зуев, из мелкопоместных дворян Курской губернии. Леви — сын известного книгоиздателя, литератор.
Низкорослый подошел вплотную к Григорию, повернул его лицо к свету.
— Леви, Леви… знакомое имя. Вы еврей?
Григорий отстранился.
— Я — православный. Я — русский офицер!
Низкорослый рассмеялся. Смех у него был женский, грудной.
— Вы жалкий испуганный еврей.
Он повернулся к очкастому:
— Отпустить обоих! Они не опасны.
Через минуту он передумал:
— Впрочем, нет. Отпустите только этого. — Он указал на Григория. — У него в глазах только страх. А с тем, с Зуевым, разбирайтесь. У него пустые глаза, он способен убивать…
…Григорий открыл глаза и посмотрел на часы. Восемь часов. Он распахнул окна, и спальня наполнилась ароматом ранней парижской весны. Ольги не было. Снизу, из кухни слышался звон посуды, доносился запах молотого кофе.
Григорий быстро позавтракал, тщательно оделся — долго подбирал галстук — и выскочил на улицу. У него сегодня большой день. Лекция в Тургеневской библиотеке: «Россия и Евразия». Объявления о лекции поместили все газеты, даже «Русские ведомости». Ходили слухи, что ее неизменный редактор и издатель, отец русской демократии Павел Николаевич Милюков, выразил желание явиться самолично.
Зал медленно заполняется народом. Лица все больше знакомые. Шумно здороваются. Обмениваются шутками. Двенадцать часов. Петр Бернгардович Струве занимает место председателя. Звонит в звоночек.
— Начнем, господа. Вам слово, Григорий Осипович.
Григорий поднялся на трибуну, разложил бумаги, кашлянул в кулак.
Вдруг по рядам прошел шумок. В зал вошел высокий старик в пенсне. Несколько человек встали, пропуская его вперед. Милюков, на ходу пожимая руки, пробрался в первый ряд. Достал из черного портфеля блокнот, вынул из кармана ручку, наклонился вперед и прижал к уху руку.
Григорий откашлялся и начал:
— Господа! Русский народ — часть великого евразийского этноса. Корни наши уходят в далекое прошлое. Мы — часть арийской расы. Зародившись в предгорьях Северной Индии, предки наши расселились на востоке Сибири. И только оттуда второй волной вышли они в Европу. Там лежат наши истоки — в великих евразийских степях…
Григорий сделал паузу и продолжал. Волнение первых минут проходило. Голос его звучал громче и увереннее.
— Вся наша ментальность, духовность — континентальная, степная, полная противоположность морской, западной. Нам нужно пространство, мы — кочевники и землепроходцы…
После походов Батыя произошел благодатный сплав восточных славян с монголами, родился новый суперэтнос. Были разорваны позорные путы, связывавшие нас с Западом, делавшие нас рабами их прогнившей на соленых морских ветрах цивилизации. Надо отбросить распространенный русофобами миф о монгольском иге. Никакого ига не было, был союз равноправных народов, основанный на духовном родстве и взаимном притяжении…
Великие этносы создают великие личности, я называю их пассионариями. Пассионарность — это особое состояние личности, необоримое внутреннее стремление, осознанное или чаще всего подсознательное, к деятельности, направленной на осуществление какой-либо цели, часто иллюзорной. Цель эта представляется пассионариям как нечто ценнее их собственной жизни, а тем более жизни и счастья современников и соплеменников… Кто они, эти люди? Пятьсот бродяг, сбившихся вокруг Ромула, положили начало великому народу — римлянам; «верные» вокруг царя Давида основали царство Израилево, бароны — вокруг Карла Великого — создали Германскую империю, а люди «длинной воли», сбившиеся вокруг Чингисхана, положили начало монгольскому суперэтносу.
Пришло время новыми глазами взглянуть на то, что происходит в Европе и на нашей многострадальной родине. В нашей стране, именуемой СССР, происходят необратимые перемены. Новое руководство решительной рукой выкорчевывает левацкие интернационалистские элементы. Уже никто не говорит о всемирной революции. Страна возрождает исконную национальную культуру, выросшую на здоровых евразийских корнях. Намечается разворот в сторону германского и итальянского национальных центров, порвавших с прогнившими устоями европейского демократизма. Нет, Сталин, Гитлер и Муссолини — не герои-пассионарии. Но они расчищают путь тем, кто придет на их место.
Задача эмиграции в этих условиях — максимальная связь с Россией. Уничтожение перегородок, отделивших нас от родины. Мы должны внедряться в тело России, установить связь со всеми евразийски мыслящими группировками, особенно в сфере власти, в армии и в печати. А число таких группировок больше, чем мы представляем, и их численность растет. Россия никогда не будет частью Европы, нам не нужны их свободы и горькая на вкус демократия. Нам нужна наша Россия!
Григорий закончил свою речь и отер пот со лба. После минутной паузы раздались жидкие аплодисменты.
Струве позвонил в колокольчик:
— Благодарю вас, Григорий Осипович. Господа, вопросы.
Несколько человек подняли руки.
Из первого ряда встал Милюков.
— Господа, позвольте мне несколько слов. Я недолго. Через полчаса у меня заседание редакционной коллегии.
Он помолчал несколько секунд, а потом закричал срывающимся фальцетом:
— Я никогда не слышал подобной злонамеренной галиматьи! В каком университете вы учились, господин Леви? Я навел справки. Вы не закончили курс московской гимназии. Перед вами стоит профессор истории Московского, Оксфордского, Гарвардского и Пражского университетов. В каких малограмотных книжках вы прочитали эту чушь про происхождение арийских народов? После работ новейших историков, включая Ростовцева и Спицына, вопрос о происхождении индо-иранских (неграмотно именуемых арийскими) народов приближается к разгадке. Это либо восточноевропейские степи, либо Передняя Азия. Сибирский ареал, где имеются так называемые андроновские древности, — явление позднейшее… Татаро-монгольское завоевание — это величайшая трагедия русского народа, отбросившая нас на столетия вспять. Никакого союза не было и быть не могло. Все мерзкое в нашем народе, хамство, чинопочитание, пресмыкание перед властью, — все это последствия ига, иссушившего душу народа…
Нет, мы не Азия, мы были и остаемся частью Европы. Наш магистральный путь — европейская демократия, ценности которой универсальны. Величайшее преступление большевизма — уничтожение тонкого социального слоя, образованного класса, не имевшего аналогов в Европе, этой питательной среды демократии. Большевики столкнули Россию назад, в монгольское рабство…
Милюков собрал свои бумаги в портфель и стал проталкиваться к выходу. В зале стоял шум. Беспомощно звонил колокольчик Струве.
У выхода из библиотеки Григорий поймал Кондратьева за рукав:
— Коля, задержись. У меня важные новости.
Они вошли в угловую пивнушку. Сели за столик у окна. В лучах солнца пиво в высоких бокалах отливало золотом.
— Я вчера виделся со Шпигелем.
— С тем самым чекистом?
Григорий кивнул головой.
— С тем самым. Он, кстати, был на лекции. Сидел в углу и все время что-то писал.
Они отхлебнули по глотку.
— Так вот, Коля, — продолжал Григорий, — наш план принят. Но с условиями…
Он помолчал.
— Условия тяжелые. Но выбора у нас нет. А для начала — вот. — Он протянул Кондратьеву конверт.
Тот приоткрыл его. В конверте лежали перетянутые резинкой новенькие тысячефранковые банкноты.
Григорий ушел, Вадим в лицее. Ольга ходит по дому, не может успокоиться.
Москва — нет! Только не Москва.
Она садится в кресло у окна. Закуривает. И опять время уходит вспять…
Коктебель. Запутанный, нелепый дом художника Волошина. И он сам — молодой, красивый и нелепый, как античный бог, — золотые кудри волной падают на греческую тунику. А из полутьмы выходит он, Григорий, высокий и прекрасный, как принц, с глазами цвета моря. Подходит, берет Ольгу за руку, нежно целует в щеку. Сердце у Ольги сжимается. Она знает: это навсегда.
Потом море и пляж, усыпанный разноцветной галькой. Смех и крики — Волошин затеял странное античное действо. Они с Григорием в стороне, стоят, взявшись за руки. Григорий достает из кармана батистовый платочек, в нем прозрачная розовая капелька. Он протягивает ее Ольге:
— Это сердоликовая бусина. Я нашел ее в Генуэзской крепости. Говорят, что это любовный талисман…
Ольга целует бусину и прячет ее на груди. Она не расставалась с ней никогда.
Душный летний день, узкая тропинка на Карадаг. Они останавливаются на крутом повороте. Ветер поет в соснах, а море и острые рубцы черных скал — далеко внизу, подернуты голубоватой дымкой. Ольга останавливается.
— Я устала. Не могу больше.
Григорий берет ее на руки.
— Я донесу тебя до самой вершины.
Григорий задыхается, по лицу его текут струйки пота.
— Григорий, перестань, у тебя больное сердце…
Он упорно повторяет:
— Я тебя донесу до вершины…
Григорий спотыкается о корень, и Ольге кажется, что они летят в пропасть.
Ольга на мгновение теряет сознание. Она открывает глаза. Они лежат в густой траве. Григорий гладит ее волосы.
— Тебе не больно?
Ольга улыбается, качает головой. У нее из губы сочится кровь.
Потом была Москва и свадьба в маленькой церкви Воскресения Словущего на Арбате. Народу в церкви было мало, только самые близкие. Ольгин отец, Иван Васильевич, стоял рядом с Осипом Давыдовичем, отцом Григория, оба во фраках, с орденами. После венчания поехали в «Славянский базар». Сказав тост, Осип Давыдович передал молодым два маленьких пакета, перевязанных муаровой лентой. Ольга разорвала ленточку. Из пакета выпали две маленькие книжки. Поднесла их к глазам. На обложке одной из них было напечатано вязью:
На обложке второй книжки было напечатано прямыми кеглями:
Григорий Леви
ИЗ ДЕТСТВА
Ольга подняла обе книжки над головой.
— Скромный подарок от издательства «Леви и сыновья», — пояснил Осип Давыдович.
Гости хлопали и кричали «Горько!».
И уже в самые первые дни их совместной жизни, сперва во флигеле на Поварской, а потом уже в большой квартире, которую они сняли на Сивцевом Вражке, что-то не сошлось, не сложилось.
Григорий все тот же: высокий, голубоглазый. Он был душой общества. Он умел неподражаемо рассказывать по большей части самим им придуманные истории, и сам первый над ними заразительно смеялся.
На их книжки появились рецензии почти во всех московских газетах. Книгу Григория критики в один голос хвалили — ясный прозрачный стиль, точные зарисовки уходящей московской жизни. Потом Ольга случайно узнала, что все эти критики состояли на жалованье у Осипа Давыдовича, отца Григория.
А Ольгины стихи ругали — детский лепет, капризы взбалмошной гимназистки, появились даже пародии. Только Брюсов в своей кисло-сладкой рецензии увидел в ней зерна большого таланта…
Ольгино отдаление от Григория происходило незаметно. Сперва Григорий стал исчезать на несколько дней. Ольга не удивлялась — у него так много друзей. Не удивилась она, когда ей кто-то сказал, что Григория встречают с другими женщинами. Что же здесь удивительного — он так влюбчив! А по-настоящему он любит и всегда будет любить только ее!
А потом в ее жизни яркой звездой промелькнул Исидор Гольц. Ольге его представили на одном из вечеров, когда у них в очередной раз собрались поэты, писатели и художники.
Он протянул руку и сказал с сильным акцентом:
— Меня зовут Исидор Гольц. Я — еврей из Варшавы. Ольга рассмеялась. Он ей показался очень старым.
Она только успела заметить, что от него пахнет дорогими сигарами и французским одеколоном.
Гольц позвонил через несколько дней.
— Ольга Ивановна! Я хочу вас пригласить на вернисаж на Кузнецком Мосту.
— Когда? — спросила Ольга.
— Сейчас, — ответил Исидор. — Мой шофер ждет вас у вашего подъезда.
Ольга не сразу увидела Исидора — с сигарой в руке, в толпе репортеров, он подошел к Ольге, поцеловал руку. Ольга почувствовала, как по ее телу прошла легкая дрожь.
Потом в «Метрополе» они пили шампанское и ели устриц.
Исидор курил почти непрерывно. Он закурил очередную сигару, сбросил пепел в хрустальную пепельницу, достал из кармана смокинга какие-то конверты.
— Ольга Ивановна, на следующей неделе я открываю галерею в Берлине. Здесь приглашение и билеты. — Он протянул ей конверт.
Ольга раскрыла конверт. Билет на поезд Москва — Варшава — Берлин. Она удивленно посмотрела на Исидора.
— Если не можете или не захотите — выбросьте и забудьте.
Ночью Ольга спала плохо и к утру твердо решила не ехать. А утром за завтраком неожиданно сказала Григорию:
— Ты знаешь, на следующей неделе мне нужно уехать. Всего на несколько дней.
Григорий вопросов не задавал.
На станции Вржболово, уже за Варшавой, они пересели в узкий немецкий поезд. Прошли любезные прусские пограничники. Щелкнула замком блестящая дверь купе, упали тяжелые занавески. В купе стало почти темно. Ольга сидела на кушетке напротив Исидора и чувствовала легкую приятную дрожь. Исидор встал перед ней на колени, стал целовать ладони рук. Ольга закрыла глаза, когда Исидор стал ловко расстегивать ее платье.
Дни в Берлине промелькнули, как один праздничный день: приемы, кутежи в ресторане — и опять приемы, и огромная кровать в спальне с видом на замок Шарлот-тенберг. Судя по всему, галерея Исидора имела в Берлине оглушительный успех: картины молодых русских художников были подобраны с удивительным вкусом. Ольга запомнила заголовок в берлинской газете: «Дни Гольца в Берлине затмили славу Дягилева».
Как-то под утро Исидор спросил:
— Поедешь со мной дальше? Лондон, Нью-Йорк?..
Ольга с негодованием оттолкнула Исидора:
— Никогда! Скорее в Москву! К Григорию!
Исидор провожал ее на Восточном вокзале. Ольга смотрела, как его невысокая, крепко сбитая фигура тает в тумане. Они больше никогда не встречались, но Ольга часто его вспоминала — у Исидора было то, чего так не хватало Григорию: самоуверенная мужская сила.
А в Москве ждала ее новая книга стихов. На этот раз критики были почти единодушны: «У нас появился большой поэт». Слава пришла к Ольге неожиданно: для нее устраивали поэтические вечера, почти непрерывно шли приемы.
Ольга нашла в старом сундуке длинное бабушкино платье, в антикварном магазине разыскала веер из страусино-вых перьев. Григорий пытался ее отговорить:
— Сейчас входят в моду короткие платья…
С Ольгой спорить было невозможно:
— В Москве моду теперь устанавливаю я!
Когда в августе 1914-го началась война, Григорий сразу ушел на фронт, гимназию он так и не окончил. Григорий был санитаром, его поезд кружил по всему Западному краю, короткие письма приходили то из Варшавы, то из Риги. «Люблю, целую, все хорошо». В этих письмах было что-то чужое.
В феврале была революция, в Петрограде свергли царя. Внешне жизнь их изменилась мало, только на улицах сразу появилось много плохо одетых солдат с пустыми лицами. Они ходили кучками, лузгали семечки и сплевывали шелуху на тротуары.
В марте раздался звонок. В дверях стоял Григорий. Какой-то почерневший, в заношенной шинели, с рюкзачком. Ольга бросилась к нему и вдруг замерла. Она явственно почувствовала исходивший от него чужой запах.
— Нет, нет, не входи, снимай шинель, китель, ботинки. И в ванную! Скорее в ванную!
А потом опять все пошло по-старому. Вечера, приемы. Раскатистый смех Григория. Его новые рассказы из военной жизни…
Вокруг Ольги роились молодые московские поэты. Чаще всех бывал Леня Пустырник — самый талантливый. Большой, неуклюжий, с лошадиным лицом. Читает он надтреснутым голосом, нараспев, и стихи его звучат медью.
Как-то вечером они с Леней вдвоем в Ольгином кабинете, на Сивцевом Вражке, читают по очереди стихи. Вдруг Леня подходит к Ольге, смотрит на нее лошадиными глазами, говорит отчетливо:
— Ольга, будьте моей женой. Я все решил. Нам надо быть вместе. Без вас я умру.
Ольга улыбается, берет Леню за руку.
— Леонид, вы гениальный поэт. Я без ума от вашей музы. Но я замужем и счастлива.
Леня берет чернильницу с Ольгиного стола.
— Если вы не согласитесь, я выпью эти чернила.
Дверь отворяется, и в комнату входит Григорий. Смотрит на Леню с интересом.
Ольга смеется:
— Мы репетируем. Леня играет Гамлета. Он делает новый перевод Шекспира…
А потом был месяц в Тарусе. Там, на тихой Оке, стоял большой заброшенный дом Ольгиного отца. Июль в тот год был жаркий. Мужиков в полях не было видно. «Кто на войне, — решила Ольга, — а кто в Москве, лузгает семечки». Они целыми днями бродили узкими тропинками по некошеным заливным лугам, купались голыми в прохладных речных водах, а потом часами валялись на горячем песке. Вечерами сидели на открытой веранде, пили чай с травами, который им по старинному рецепту готовила старая Ольгина нянька, тетя Дуся, смотрели на закат. Солнце тем летом было неестественно красным.
В августе они вернулись в Москву.
Через пару недель Ольга сказала Григорию:
— Этой зимой у нас будет бэби.
Григорий сперва не поверил, потом подпрыгнул от радости и побежал за шампанским.
— Я не отойду теперь от тебя ни на шаг.
Октябрьским утром Григорий ушел из дома в училище — с сентября он носил форму поручика Михайловского полка.
Вернулся на следующий день с искаженным от боли и злобы лицом. Сразу ушел в свою комнату. Потом вернулся.
— Помоги собрать мне чемодан. Я уезжаю.
— Куда? — только спросила Ольга.
— На Дон. Со всеми.
Уходя, он сказал:
— С этим нужно кончать… Они меня чуть не убили. Вчера…
В страшную зиму 1918 года Ольга в Москве была одна.
Родила она на редкость легко — в Московской Градской больнице. Гинекологом там был доктор Гофман, университетский товарищ отца. На прощание он сказал Ольге:
— Я сделал все, что мог. Теперь, чтобы выходить младенца, все зависит от вас. Тепло, гигиена, питание…
Ребеночка крестили в церкви Воскресения и нарекли Вадимом.
В квартире на Сивцевом Вражке было холодно. Ни дров, ни еды… Свет и телефон уже давно отключили. Из прислуги осталась только Фекла, придурковатая кухарка. В Москве большевики успели закрыть все частные лавки. Дровами, керосином и едой торговали спекулянты в темных подворотнях. Ольга и Фекла, закутавшись в шали, понесли столовое серебро Арине Родионовне, жившей в соседнем доме торговке. Ближайший толчок был развернут в одном из арбатских переулков. Ольга запомнила старика в золотых очках и генеральских погонах. Старик пытался продать огромный старинный самовар, при этом он беспрестанно что-то бормотал и жестикулировал.
Вскоре у Ольги пропало молоко. Купленное молоко кипятили, разливали по бутылочкам и закрывали сосками. Несмотря ни на что, Вадим рос крепким младенцем, он исправно спал по ночам и заметно прибавлял в весе. Ольга с ужасом следила, как стремительно тают запасы столового серебра. Что будет дальше?
Фекла приносила новости с толчка:
— Мужики говорят, что скоро Советам конец. Немцы в Питере, скоро будут в Москве. Перевешают всех главных евреев.
Погода в тот год стояла переменчивая. То завьюжит и снегом занесет всю улицу — и снег лежал неделями, дворников на улицах больше не было. То резко потеплеет, небо очистится, запахнет весной, и вдоль тротуаров потекут веселые ручейки.
В один из таких не по-зимнему теплых дней в дверь постучали. В дверях стоял хорошо одетый человек, по виду иностранец, и солдат в нерусской форме.
— Госпожа Широкова? — спросил иностранец. — Позвольте представиться. Меня зовут Брюс, я из британского консульства. Мы составили список выдающихся представителей русской культуры, которым требуется незамедлительная помощь. Я большой поклонник вашего таланта.
Он кивнул головой, и солдат поставил большую коробку на стол. Из коробки возникли пакеты сухого молока, галеты, мясные консервы…
— Я не знаю, как вас благодарить, господин Брюс. Поверьте, это не для меня, это для ребенка…
— Не стоит благодарности, госпожа Широкова. Ваша поэзия принадлежит не только России…
Брюс не уходил довольно долго. Солдат растопил камин, и в его отблесках комната с заросшими льдом окнами казалась сказочной пещерой.
— Где ваш муж? — спросил Брюс.
— На Дону, — ответила Ольга.
— Какие-нибудь сведения?
Ольга покачала головой.
— Только это. — Она протянула ему лист бумаги, покрытый острыми строчками.
Брюс медленно прочитал:
— Это очень хорошие стихи, госпожа Широкова. Если вы разрешите, я их сохраню.
Брюс аккуратно сложил бумагу и положил в портфель.
В дверях он сказал:
— С вашего позволения, я буду навещать вас регулярно.
Солдат с ящиком появлялся каждую неделю. Брюс тоже заходил не реже чем раз в месяц.
Между тем затяжная весна перешла в холодное лето. Шли почти непрерывные дожди.
По ночам на улицах постреливали. Если появлялись редкие машины, значит — едут с обыском. Брюс приносил английские газеты. Ольга читала их при свете коптилки. В сочетании со слухами, которые Фекла приносила с толчка, газетные новости звучали фантастически.
Как-то ночью Фекла стащила Ольгу с постели.
— Барыня, беда! Царя убили…
— Где, что ты говоришь?
— Всю семью, барыня, и наследника, и княжон… В церковь нужно, барыня…
Ольгина семья не была ни набожной, ни монархической. Но слова Феклы подействовали. Ольга накинула на голову платок и побежала вслед за Феклой через липкую ночную морось.
В маленькой Рождественской церкви было полно народу. Люди молча крестились и ставили свечи. Молоденький священник тихо читал заупокойную молитву. Ольга пристроила свою свечку в уголке и стала протискиваться к выходу. У ворот стояли двое в штатском и внимательно вглядывались в лица выходивших из церкви…
Как-то раз, это было уже в сентябре, Брюс, протягивая Ольге пачку газет, спросил невзначай:
— Фамилия Каннегисер вам знакома?
Ольга наморщила лоб и вспомнила:
— Да, есть такой поэт. Поздний символист. Мы его слышали с Григорием в Питере, в пятнадцатом году, в «Бродячей собаке». С ним что-нибудь сталось?
— Этот поэт застрелил Моисея Урицкого, начальника Петербургской большевистской тайной полиции…
— И что теперь?
— Большевики проводят массовый террор. Сперва только в Питере. А после того, как был ранен Ленин, в Москве и по всей стране…
— Что значит «террор»? — спросила Ольга. — Это как якобинцы. В Париже? Но то было так давно.
— Вот, прочтите это. — Брюс протянул Ольге газету. Одна из статей была отчеркнута.
Ольга прочла:
«…большевики установили в России репрессивный режим, не имеющий аналога в истории цивилизованных стран. Выступив на словах поборниками гражданских свобод, придя к власти они запретили все газеты, которые не поддерживали их политики. Особенно тяжелые удары пришлись на долю их прошлых союзников — социалистов “меньшевистского толка”. Их лидеры, такие как известный социал-демократ Мартов, бывший друг Ленина, вынуждены уйти в подполье или бежать из страны… Большевики запретили свободные политические митинги и собрания. Выборы в так называемые Советы проводятся открытым голосованиях на сборищах специально подобранных полуграмотных “сознательных пролетариев”. Но и здесь любые выступления несогласных немедленно пресекаются, а их инициаторов бросают в застенок…
В стране ликвидировано всякое подобие судебной системы. По всей стране созданы так называемые чрезвычайные комиссии, которые арестовывают людей, допрашивают их, выносят приговоры, приговоренных к смерти (а других приговоров там не выносят) тут же расстреливают… Большевики возродили дикарский обычай взятия заложников. В случае покушения на их главарей арестовывают жен, детей и родственников подозреваемых. Часто арестовывают и уничтожают “классово враждебных” людей, не имевших никакого отношения к преступлению. После убийства Урицкого в Петрограде расстреляли, по официальным данным, 500 (по неофициальным — не менее 1500) “классово враждебных элементов”. Ни в чем не повинных офицеров царской армии со связанными руками загоняли на баржи и топили в Финском заливе…»
Ольга сложила газету.
— Это страшно… Но кто эти люди, эти палачи и изуверы? Я родилась и выросла в России. Я никогда не видела здесь таких людей…
Брюс встал и прошелся по полутемной комнате.
— Это интересный вопрос… Во время исторических катаклизмов со дна поднимается муть. Среди большевистских лидеров есть международные авантюристы, такие как Троцкий, Карл Радек, Бела Кун… Любопытно, что среди рядовых чекистов так называемых профессиональных революционеров немного. По большей части это недоучившиеся студенты, неудачливые предприниматели, есть среди них психически неуравновешенные люди, а то и прямые уголовники. Немало среди них евреев. Оно и понятно, евреи всегда были наиболее униженным и ограниченным в правах национальным меньшинством в России. Почти ничем не ограниченная власть выплеснула наружу годами подавлявшееся стремление к возмездию…
Последний раз Брюс появился в доме на Сивцевом Вражке рано утром в конце сентября. Постучал в дверь и вошел, не дожидаясь приглашения. Ольга и Фекла кормили Вадима.
— Ольга Ивановна, соберите ребенка, одевайтесь сами и поехали на вокзал. В чемодан положите только самое необходимое. Машина ждет у подъезда. Поезд на Гельсингфорс отходит через час.
Ольга растерялась.
— А как же…
— Билеты и визы в этом конверте.
Брюс положил на стол большой желтый пакет.
— Я жду вас в машине.
Рижский вокзал был оцеплен солдатами в папахах с красными звездами. Латышские стрелки плохо понимали по-русски и не пропускали никого. Брюс провел Ольгу каким-то боковым ходом, и они вышли прямо на перрон. Их вагон был почти пуст. Их встретил старорежимный проводник с бляхой. Брюс что-то сказал ему, сунул в руку несколько бумажек. Проводник взял под козырек:
— Будет исполнено, ваше благородие.
Брюс сжал Ольгину руку.
— Да храни вас Бог, Ольга Ивановна! Даст Бог, увидимся…
Когда на следующее утро поезд остановился в Петрограде, в вагон вскочил мальчишка с пачкой пахнувших дешевой краской газет:
— Па-аследние новости! Заговор Антанты провалился! Посольства Англии, Франции и Америки в Москве и Питере взяты штурмом Красной гвардией! Убитые и раненые! Главный заговорщик, капитан Брюс, под стражей! Па-аследние новости!..
Ольга развернула газету, но читать не смогла. Газета дрожала в руках, и глаза застилали слезы. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить слова молитвы, которой в детстве ее научила бабушка.
До Ренаты Штайгер продолжительных романов у Григория не было. Но небольшие интрижки случались постоянно. К ним он не стремился, они получались сами собой. Женщинам он всегда нравился, с ранней молодости. С возрастом он посолиднел, прибавил в весе, в волосах появилась благородная седина. Но он был по-прежнему обаятелен и смешлив.
Знакомился с женщинами он легко — по большей части это были молодые русские женщины, страдавшие от неуверенности и одиночества. Григорий ухаживал красиво. Приглашал в недорогие рестораны. Умел успокоить, ввернуть комплимент.
— Не беспокойтесь… Все образуется с вашими-то данными…
Встречались они обычно в небольших отелях в пригородах. После нескольких свиданий Григорий умело прекращал связь, грозившую стать серьезной.
Все изменилось после того, как Союз за возращение приобрел помещение на улице де Бюси. Это был целый этаж в пятиэтажном доме на пешеходной узенькой улочке, в самом центре Шестого округа, протянувшейся от чопорной улицы Мазарини до вечно оживленного бульвара Сен-Жермен. Деньги на наем помещения и другие расходы официально приходили из МОПРа — общества поддержки мировой революции. Не обошлось без содействия советского посольства: оно тут же, неподалеку — в особняке 18-го века на рю де Гренель. А деньги в Союзе крутились немалые. Союз выписывал множество советских газет и журналов. Здесь читали стихи и лекции приезжие советские знаменитости — Бабель, Тихонов, Кольцов, каждую неделю — советские фильмы: «Свинарка и пастух», «Веселые ребята»… А вскоре стали выпускать и свой журнал с обложкой в цвете: «L'URSS en action».
Григорий не занимал в Союзе официальной должности, но делал практически все.
Подписывал векселя, заказывал газеты, выписывал фильмы и редактировал журнал. Привлек семью. Вадим корпел над еженедельными обзорами новой советской прозы. Ольга переводила стихи Лени Пустырника и Оси Манделя. Как-то раз в журнале поместили собственные Ольгины стихи — она пробовала писать по-французски. Это был цикл стихов памяти Маяковского. Напечатали их под псевдонимом. Корреспондент милюковских «Русских ведомостей» пронюхал и написал разгромную статью — до того времени эмигрантская пресса Союз просто игнорировала. После этой статьи дорога Ольге в «большую» русскую печать была закрыта навсегда.
В квартире на улице де Бюси было множество комнаток — больших и маленьких. В одной из них Григорий оборудовал личный кабинет с удобным диванчиком и ванной. Он иногда оставался там на ночь, если засиживался со срочной работой. Туда же он теперь приглашал дам — обычно кого-нибудь из молодых посетительниц. Знаки внимания Григорий принимал не бескорыстно, старался помочь, чем только мог. Сотрудники знали о слабостях Григория, но его любили, и все прощалось.
А посетителей в Союзе было много. В те годы во Франции было не меньше миллиона русских, и благополучно устроиться на чужбине удалось очень немногим. Григорий с грустью наблюдал, как быстро распадалось великое добровольческое братство, казалось, навеки спаянное в огне Гражданской войны…
Он помнит и никогда не забудет ту клятву, какой поклялись они, добровольцы, в декабре 1917-го… «Забыть про родной дом, забыть про родных и близких, не щадить жизни своей, всю ее положить на алтарь Отечества, за честь и достоинство, за Россию, единую и неделимую…»
Он помнит и никогда не забудет ту раннюю весну 1918-го, так отчетливо, как если бы это было вчера.
В марте, после мягкой зимы на Дону пошли затяжные дожди, и чернозем размок. Люди и кони брели в густом холодном тумане, вязли в тяжелой грязи. А потом похолодало, подули зимние ветры, пошел мокрый снег, залепил глаза и застелил все вокруг. А однажды утром грянул мороз, сковал землю, покрыл ее ледяной коркой, льдом обросли шинели солдат и крупы лошадей. И поползли они, как снежные привидения, среди бесконечной белой мглы в свой великий Ледовый поход.
С севера красные, с юга красные, сжимает кольцо красный поручик Сиверс. Силы добровольцев ничтожны, всего две тысячи штыков да казачий отряд 400 сабель. А у красных — силы немереные, и свежие части подходят и подходят из России. Белое войско тает. Не поддержало их казачество, отсиживаются казачки по хуторам и станицам, ждут, чья возьмет. А в Ростове по бульварам гуляют штабные офицеры, забавляются с веселыми девицами, пьянствуют по ресторанам, просаживают в казино казенные денежки. И все — кто при делах, кто в отпуске, кто от мнимых ранений лечится. На исходе у добровольцев продовольствие и медикаменты. Пошли с шапкой к буржуазии и купечеству. Помогите, господа хорошие! Большевики придут, оберут вас до ниточки, да и самих в расход пустят! Сожалеем-с, ничем помочь не сможем, времена тяжелые… Сами с хлеба на квас…
У добровольцев одна тактика — только вперед, только наступать! Людей мало. Лежат в цепи друг от друга в пятидесяти, а то и в ста шагах. Бьют с флангов. Выберут слабые места, соберутся в кулак, и — «Взвод — залпом пли!». И в штыковую. А в центре работают пулеметы. А как пробьют в обороне бреши, всей цепью — вперед с оркестром! И редко кто устоит! Бегут красные, сдают обоз. В конце марта вырвались из окружения — ушли за Дон.
Вот тогда и сложилось их братство. Брат за брата, сын за отца. Все мы — одна семья! Сколько из нас осталось?.. Балагур Блохин — убит под Курском… Двоюродный брат Юра, ему не было и двадцати, — заколот в штыковом бою под Перекопом… Молчаливый штабс-капитан Гольцов — растерзан под Симферополем…
— Господа! Фронт прорван. Полк порублен. Красные будут на станции самое позднее через час…
Григорий проводит платком по вспотевшему лбу. У него озноб. Противно стучат зубы о стекло стакана. Глаза покрывает пелена. Как тогда… Когда он лежал в тифозном бреду на госпитальном судне на рейде у Севастополя…
Перед ним проходят десятки лиц. На каждого составляет анкету. Фамилия: Иванов… Петров… Сидоров… Дата рождения: 1890-й… 1900-й… 1903-й… Где служили: Семеновский полк… Михайловский полк… Студент Политехнического… Последнее место работы: завод «Крезо»… «Ситроен»… Шофер такси… Теперешнее положение: Безработный… Безработный… Безработный… Семейное положение: жена, двое детей… Ваш адрес и, если есть, телефон… Прочитайте и распишитесь… Вот брошюра… Российский Евразийский Союз. Наши задачи… Заявление о вступлении… Нет, никаких обязательств с вашей стороны… И вот… Заявление о восстановлении советского гражданства… Ждите… Мы вас вызовем…
Раз в неделю анкеты просматривает Вассерман. Он появляется часов в шесть, когда в Союзе, кроме Григория, никого нет. Проходит в его кабинетик, Григорий закрывает дверь на ключ. Вассерман внимательно просматривает анкеты. Что-то отмечает, что-то записывает автоматической ручкой в тетрадке. Григорий не сводит взгляд с Вассермана. На вид тому лет пятьдесят. Усы с проседью. Умные карие глаза за узкими стеклами очков. Типичный учитель из провинциальной гимназии. Говорит с едва заметным малороссийским акцентом.
— Неплохо, неплохо, Григорий Осипович. Продолжайте в том же духе. Вплоть до новых указаний…
— А как там с моим докладом? — осторожно интересуется Григорий.
— Доклад изучают. Ждите… Не смею отвлекать… До встречи!
Вассерман протягивает сухую руку. В дверях на минуту задерживается:
— Очередной перевод выслан вчера.
Новые и новые лица… Почти исключительно молодые мужчины. Женщины приходят редко. Рената Штайгер заглянула под вечер, когда Григорий уже собирался уходить — особых дел у него в тот день не было.
Сперва Григорий на нее не обратил внимания. Не в его вкусе — маленькая брюнетка с голубыми глазами. Шляпа надвинута на лоб. Говорит, мешая русские и французские слова.
— Мой муж… арестован в России… Помогите…
Григорий и Рената сидят на веранде маленького ресторанчика на углу бульвара Сен-Жермен. Григорий кивнул знакомому официанту, и перед ними появились бокалы с коньяком. Рената пьет коньяк маленькими глоточками. Ее речь становится более связной.
— Мой муж… Серж Викто́р…
Так начались роман Григория с Ренатой Штайгер и его вовлеченность в странное дело ее мужа, Сержа Викто́ра, урожденного Сергея Викторовича Веклича…
Григорий открывает папку, которую ему передала Рената. С фотографии на него смотрит блондин лет тридцати — правильные черты лица, застенчивая улыбка. Григорий просматривает бумаги, вырезки из газет. Перед ним проходит жизнь идеалиста, чем-то отдаленно напоминающая его собственную. Сергей Викторович Веклич. Родился в Бельгии в 1903 году. Родители — профессиональные революционеры, народовольцы. С 1917 года в России. В 1921 году вступил в партию, сотрудник Третьего Интернационала. Принимал участие в организации Французской компартии, активно способствовал проведению линии Третьего Интернационала. В дискуссии о профсоюзах 1924 года поддерживал позицию Троцкого и левых. Был временно исключен из партии в 1926 году и восстановлен в следующем, 1927-м, после того как «разоружился» и публично отмежевался от левой оппозиции. С тех пор оппозиционной активности не проявлял. В начале 30-х годов опубликовал в Брюсселе несколько романов под псевдонимом Серж Викто́р. Это были семейные хроники о судьбах русских революционеров на рубеже веков. Романы имели умеренный успех.
По заданиям Третьего Интернационала несколько раз в год объезжал столицы европейских государств, принимал участие в выправлении линий компартий, уезжал в Москву за новыми инструкциями. С Ренатой Штайгер Серж познакомился весной 1930 года во время инспекционной поездки в Швейцарию. В то время Рената, учительница младших классов из Лозанны, представляла малочисленную промосковскую фракцию Швейцарской партии труда. Второй раз они встретились в следующем году, на первомайском параде в Москве. И там же, в Москве, они поженились. Сблизили их революционная идеология и романтическое видение мира. Свой брак они зарегистрировали в Краснопресненском загсе. Отпраздновали свадьбу там же неподалеку, в только что открытой фабрике-кухне. Собралось довольно много молодых коммунистов — пили клюквенный морс, пели революционные песни, произносили здравицы на всех языках мира. Их почтил кратковременным присутствием товарищ Карл Радек. Вынул вонючую трубку изо рта и произнес остроумную речь по-немецки.
Серж последний раз отбыл в Москву в январе 1935-го. И исчез. На письма и телеграммы не отвечает. Рената несколько раз пыталась дозвониться по номерам, которые оставил ей Серж. Бесполезно. В трубке раздавались лишь протяжные гудки…
Григорий еще раз просматривает страницы.
— Я попробую вам помочь. Встречаемся ровно через неделю. Здесь.
Свои обещания Григорий всегда выполнял. На следующей встрече с Вассерманом он как бы невзначай спросил:
— Что вы знаете о Серже Викто́ре?
Вассерман насторожился.
— Кто вас надоумил? Жена?
Григорий неопределенно промычал.
Вассерман закурил длинную папиросу.
— Конечно, жена. Она обила пороги полпредства. Пишет письма во все инстанции…
— Что ей сказать? — наигранно небрежно спросил Григорий.
— Пусть его забудет. Чем скорее, тем лучше.
— Это так серьезно?
— Это очень серьезно.
Вассерман раздавил папиросу в пепельнице и несколько раз прошелся по узкому кабинету Григория.
— Я вам не должен этого говорить. Но скажу. По дружбе. — Губы Вассермана скривились в подобии улыбки. — Веклич был агентом Троцкого. Возил спрятанные в каблуках инструкции Зиновьеву и Радеку. Сколачивал фронт единой оппозиции.
В кабинете наступила гнетущая тишина. Вассерман закурил новую папиросу.
— Он пойман с поличным. Дает признательные показания…
— Нет, нет, нет! — Рената оттолкнула Григория, выскользнула из постели и стала быстро одеваться.
Их связь продолжалась уже неделю, встречались они каждый раз в новом отеле. Началось с той самой встречи в ресторане на бульваре Сен-Жермен. В ответ на немой вопрос Ренаты Григорий понес какую-то околесицу:
— Я навел справки. Обещали содействовать. Все образуется. Явное недоразумение… Месяц, самое большее — два…
Рената выскочила из ресторана. Григорий бросил на стол стофранковую купюру и посеменил вслед за ней. Рената рыдала, прижавшись лицом к сухой коре каштана.
— Вы лжете… вы лжете, как и все…
Григорий обнял Ренату за плечи, и она прижалась к нему всем телом. Потемнело, пошел теплый дождь, и вдали, за Монмартром грянул гром. Они вбежали в какой-то отельчик, и портье, не отрываясь от «Пари-суар», протянул Григорию ключ. Поднялись по узкой лестнице на верхний этаж, скрылись в комнатке, которую целиком занимала огромная кровать, стали срывать с себя мокрую одежду. А в закрытые ставни стучал мелкий парижский весенний дождь…
…Григорий и Рената сидят в маленьком прокуренном зале. Это мюзик-холл АВС на Больших бульварах. Медленно гаснет свет. На сцене за тюлевым занавесом появляются фигуры оркестрантов. Звучат знакомые всем мелодии парижских песенок. Жидкие аплодисменты. Свет гаснет вновь, и оркестр исчезает. И ослепительный луч прожектора вырывает из темноты яркий квадрат, и в этом квадрате — женская фигурка. Короткое платье, непропорционально большое лицо с черными пятнами глаз, и огромная трещина рта. Взрывается оркестр, и, заглушая оркестр, женщина выкрикивает слова, от которых по спине пробегает дрожь.
Рената наклонилась и тихо сказала Григорию:
— Эта песня про таких, как мы.
Григорий сжал ее руку.
Григорий закрыл глаза, и ему припомнилось последнее выступление Ольги в доме у мецената Фодаминского. На Ольге было длинное, давно не стиранное платье, а в руке какое-то подобие черного веера. Держалась Ольга надменно, щурила близорукие, уже почти не видящие глаза, не отвечала на поклоны. Стихи читала невнятно и монотонно, как заводная кукла. Гости вежливо хлопали и норовили незаметно выскочить через запасную дверь в дождливую зимнюю парижскую ночь…
— Нет, нет, нет! Отказаться от Сержа, предать наши идеалы!..
Григорий пополз за Ренатой на коленях, удержал ее в дверях, стал целовать ей ноги.
— Не уходи, Рената! Мы что-нибудь придумаем. Мы его спасем…
Рената не ушла. Она опустилась на колени рядом с Григорием, прижала к груди его голову.
— Я спасу его сама. Я все уже придумала…
В тот раз они оставались в отеле весь вечер и всю последующую ночь. Почти непрерывно занимались любовью и пили ледяное шабли, которое им приносил, осторожно постучавшись в дверь, официант из бара. А под утро, когда проступил свет в щелках жалюзи, Рената поведала Григорию свой план спасения писателя Сержа Викто́ра, которому, при всей его очевидной фантастичности, было суждено увенчаться успехом.
Собственно, сам план со всеми его многочисленными ответвлениями резюмировался в одном слове, его Ренате пришлось повторить несколько раз, прежде чем Григорий проник в его сокровенный смысл: «Сюрреалисты!»
— Сюрреалисты… Что от них толку?
О сюрреалистах были наслышаны все, но мало кто был с ними знаком, и еще меньше было тех, кто разбирался в их сложном искусстве. Григорий довольно быстро понял, что Рената имеет в виду не художников типа Пикассо, Миро, которые уже давно устоялись и заняли прочное место на парижском Олимпе, а поэтов-бунтарей: Бретона, Арагона, Элюара, Тцара́ и Кревеля. Поэты эти отличались неумеренной политической активностью, они выпускали и тиражировали многословные декларации и манифесты, в которых ратовали за пролетарское искусство. Позднее они всем скопом влились в ряды компартии, заняв в ней крайне левые позиции. Гнездились сюрреалисты преимущественно в кабаках на Пляс-Бланш, что выходила боком на бульвар Клиши.
Григорий все еще не понимал.
— Сюрреалисты — люди крайне непрактичные…
Рената терпеливо объясняла Григорию детали своего плана.
— Среди сюрреалистов есть один, кто может помочь.
— Кто это, Рената?
— Арагон.
Григорий удивленно посмотрел на Ренату:
— Чем?
И тут его осенило:
— Хотя, впрочем…
Он вспомнил Арагона — он его видел на литературных вечерах, где ему доводилось часто бывать. Его руки с длинными нервными пальцами. Рядом с Арагоном всегда была рыжеволосая полногрудая девица, его любовница, а позднее — жена. Григорий вспомнил, что она русская, и зовут ее Эльза. Его тогда удивило, что рядом с ними всегда был Эльзин бывший муж, рано поседевший аристократ, с бутоньеркой Почетного легиона в петлице.
Рената кивнула головой, словно прочитав мысли Григория, и он вспомнил самое важное. У Эльзы в Москве есть сестра Лиля, многолетняя муза Маяковского, жили они одной семьей с Лилиным мужем, партийным идеологом Бриком, которого она продолжала нежно любить. Самое важное тут было то, что их дом кишел агентами НКВД, включая высоких чинов, которых Лилечка щедро одаряла своими ласками, ничуть не стесняясь именитых сожителей. В эмигрантских газетах часто писали о том, что многочисленные зарубежные гастроли четы Маяковских — Бриков финансируются ведомством на Лубянской площади. Также писали о том, что связи с Лубянкой Лиля сохранила и после гибели Маяковского.
— И все же, зачем им вызволять Сержа?
И тут Рената назвала еще одно имя, которое говорило Григорию о многом:
— Гольденбург. Он знает всех…
Гольденбурга Григорий помнил еще по Москве. Невысокий поэт с водянистыми глазами и длинными каштановыми волосами. Он несколько раз выступал на поэтических вечерах вместе с Ольгой. Стихи у него были подражательные, явно стилизованные под Гийома Аполлинера. Больше всего Григорию запомнилась эпиграмма, кто-то сочинил ее экспромтом на вечере, на котором Гольденбург выступал в паре с еврейской поэтессой Бинберг.
С начала 1920-х годов Гольденбург прочно обосновался в Париже. Первый роман Гольденбурга с хулиганским названием «Приключения Хуниты», в котором он в равной степени измывался над коммунистами, монархистами и демократами, имел шумный успех. Переведенный сразу на несколько языков, этот роман принес Гольденбургу литературное имя и непродолжительное материальное благополучие. Все последующие романы были на редкость малоудачными. В России их не издавали ввиду идеологических огрехов, а во Франции — по причине художественного убожества. Гольденбург медленно, но верно погружался в нищету и забвение.
Все эти мрачные годы, как и вся разношерстная русскоязычная литературная и окололитературная братия, он дневал и ночевал в нескольких кафе близ вокзала Монпарнас: «Куполь», «Ротонда» и «Селект», — вытянувшихся цепочкой вдоль чахлых платанов бульвара Монпарнас, между улицей Рэн и бульваром Пуассоньер, да ресторан «Доминик», расположившийся поодаль, на улице Бреа. Ввиду всеобщего безденежья ели и пили российские литераторы мало. Бывало, весь вечер погалдят за чашечкой кофе. Скандалы с битьем посуды и мордобоем случались, но редко. Натренированные официанты умело гасили конфликты, убирали осколки, а дерущихся быстренько выталкивали на улицу, подальше от хрупких витрин, и они, поостыв, уже скорее по привычке размахивали кулаками и доругивались среди пожухлой зелени бульвара. Искусство состояло в умении вовремя выследить приближающихся литераторов побогаче и умело к ним присоседиться. Это обеспечивало преуспевшим сносный обед и приличную выпивку. Гольденбург владел этим искусством в совершенстве. В качестве доноров чаще других выступали Бунин и Алданов, живые классики, обласканные гонорарами и престижными премиями. Гуляли широко, с икрой, вином и водкой, шествовали в сопровождении прихлебателей из заведения в заведение, раздавали, не считая, чаевые. Заканчивали обычно у «Доминика», сыром и анисовой горькой.
И всюду слышался могучий бас Бунина:
— Ну читал я вашего Пруста, чушь чушью! Скука зеленая! Вот и Кафку, соберусь с силами, дочитаю. Дерьмо этот ваш Кафка! А сюрреалисты — говнюки и педерасты.
— Тонко сказано! — подвизгивал Гольденбург.
Фортуна неожиданно улыбнулась Гольденбургу в 1934 году, после того как в московских «Известиях» была напечатана серия его репортажей о событиях на площади Согласия. В них были очень умело расставлены политические акценты. Статьи были замечены и одобрены на самом верху. С тех пор журналистские опусы Гольденбурга появлялись в советской печати регулярно. После некоторой идеологической правки вышли в свет несколько его романов, годами пылившихся в московских издательствах. Все это придало Гольденбургу солидности. Он снял уютную квартиру на рю Монж, недалеко от Ботанического сада. Реже стал появляться в кафе на Монпарнасе. А если и появлялся, то платил теперь уже сам и приглашал гостей по заранее согласованным спискам, все больше из левой интеллигенции. У левых Гольденбург пользовался известным авторитетом. Он терпеливо пытался растолковать им извивы советской политики: «Мы вполне сознательно идем на некоторое ущемление демократии. Наше монолитное единство во сто крат лучше вашего разброда».
Гольденбург был первый, к кому обратились Рената и Григорий за содействием. Григория он узнал.
— Как там Ольга Ивановна? Выдающийся талант! Как нужна она России!
Узнав о цели визита, Гольденбург несколько помрачнел.
— Да-да, Серж Викто́р… Что-то слышал. Постараюсь разузнать. Впрочем, ничего не могу обещать…
Зато, как ни странно, визит в логово сюрреалистов оказался на редкость успешным. Как удалось выяснить после нескольких телефонных звонков, Арагона и Эльзы в Париже не было: они вместе с Анри Мальро были в Москве, принимали участие в съезде только что созданного Союза писателей. Зато Бретон был в Париже, его каждый вечер можно было застать на рабочем месте — в кабаке на площади Бланш. Григорий смутно помнил Бретона по одному из его поэтических выступлений — блондин с римским носом и с пронзительным взглядом серых глаз. Поэтические произведения Бретона Григорию не нравились, хотя они и были, безусловно, талантливы. Ему запомнилась поэма «О жене», в которой чувствовалась здоровая эротика, сродни картинам Пикассо:
Узнав подробности дела Сержа Викто́ра, Бретон пришел в возбуждение.
— Это именно то, что нам нужно! Мы создадим второе дело Димитрова! Мы докажем нашу полную политическую беспристрастность! Клич «Свободу Сержу Викто́ру!» прогремит на весь мир. Мы разобьем стены сталинских застенков! Мы докажем, что слова писателей и поэтов чего-то стоят в этом мире!
Был немедленно составлен план действий. Бретон свяжется с Мальро, как только тот вернется из Москвы. Мальро позвонит Горькому. Все они будут на антифашистском конгрессе, здесь, в Париже, в зале «Плейель» в июне. Они втроем, Бретон, Мальро и Горький, поднимут вопрос о Серже Викто́ре. Он будет на свободе!
План показался Григорию полной чепухой, но спорить он не стал. Чем черт не шутит! Но дальнейшие события поставили план на грань срыва.
У писателя Гольденбурга было особое чутье на политические перемены. Впрочем, не составляло уже особого труда почувствовать, откуда в Москве дует ветер. Там разогнали ассоциации пролетарских писателей, перестали устраивать выставки художников-модернистов, а их картины потихоньку убрали из музеев, запретили строить экспериментальные здания архитекторам-конструктивистам, а композиторов отчаянно ругали. Гольденбургу заказали статью о новой французской поэзии.
Статья была быстро написана и без проволочек напечатана в «Литературной газете». В ней были строки, возможно, навеянные ночными бдениями в заведениях Монпарнаса: «…сюрреалисты — это компания сексуальных извращенцев, онанистов и педерастов, проповедующих фетишизм, эксгибиционизм и скотоложство… это ловкачи, умело прикидывающиеся сумасшедшими…»
Статья прошла бы незамеченной — «Литературку» в Париже мало кто читал… Но на беду в издательстве «Галлимар» вскоре вышел сборник, где строки из Гольденбурга во французском переводе были приведены в статье под названием «Что пишут советские коммунисты о французской литературе». Эту статью прочитали многие, в том числе Бретон и его друзья с площади Бланш. Как-то раз, солнечным майским днем, Бретон повстречал Гольденбурга у бистро на бульваре Монпарнас. Гольденбург набивал трубку ароматным табаком «Кэпстен». Увидев Бретона, он радостно заблеял и протянул руку. В ответ Бретон отвесил Гольденбургу пощечину. Удар оказался сильным. Маленький Гольденбург полетел вверх тормашками и ударился затылком о ствол платана. Вокруг собралась небольшая толпа. Выбежал бармен и вылил на голову Гольденбурга бутылку «Виши». Кто-то подобрал погасшую трубку. Гольденбургу показалось, что в толпе вспыхнули блицы фотографов.
Через час мокрый Гольденбург с подбитым глазом появился в посольстве на рю де Гренель:
— Я стал жертвой подлой провокации со стороны троцкистов, маскирующихся под поэтов-сюрреалистов!
На следующий день газета «Юманите» напечатала заявление:
«Мы, советские писатели, делегаты Всемирного антифашистского конгресса в защиту культуры, требуем отстранения от участия в конгрессе так называемых сюрреалистов. В противном случае советская делегация отказывается от всякого сотрудничества…»
А еще через день газеты сообщили о самоубийстве поэта Рене Кревеля, единственного гомосексуалиста из компании сюрреалистов. Его нашли мертвым в комнате, наполненной газом. На столе лежала записка: «Мне надоело жить в этом отвратительном мире».
Антифашистский конгресс открылся, как и планировалось, 26 июня 1935 года. Зал «Плейель» был переполнен. Одних журналистов было не менее ста: ждали крупного скандала. Горький не приехал. Вместо него в президиуме появились Леня Пустырник, одесский писатель Бабель и неизбежный Гольденбург. Леня Пустырник явно нервничал: ежеминутно вытирал с выпуклого лба пот, пил стакан за стаканом воду из графина.
Конгресс открыл Анри Барбюс. Он был уже очень стар, передвигался с трудом, его речь была путаной и невнятной. Тем не менее ему устроили бурную овацию. Затем выступил Гольденбург. Говорил он, как всегда, складно, пытался подражать профессиональным французским краснобаям. Бабель построил свою речь на одесских анекдотах, нарочито утрируя свой еврейский акцент. «Почти как Леон Блюм!» — громко сказал кто-то в ложе для прессы — еврейское происхождение тогдашнего французского премьера было темой нескончаемых шуток.
После минутной паузы на трибуну вышел Мальро. Он говорил о зверствах японцев в Китае, о процессе Димитрова, о «хрустальных ночах» в Берлине. Забудем разногласия, объединим наши усилия, остановим «коричневую чуму»! Ему долго хлопали. Гольденбург облегченно вздохнул: думал, что самое страшное позади. Но не тут-то было!
Мальро подождал, пока смолкнут аплодисменты, и вытащил из кармана листок бумаги:
— Мой друг, собрат Андре Бретон по ряду причин не смог быть среди нас. Он просил меня огласить вот это: «Честный писатель-антифашист не может спать спокойно, пока в мире остается хотя бы один узник совести! Мы вырвали Георгия Димитрова из лап Гитлера. Сделаем все, что в наших силах, чтобы раскрылись двери сталинских тюрем и чтобы вышел на свободу наш друг, писатель Серж Викто́р! Его единственное преступление состояло в том, что он имел смелость думать, говорить и писать так, как он считал нужным, о стране, которая стремительно погружается в мрак произвола. Свободу Сержу Викто́ру!»
Его слова потонули в свисте и аплодисментах. Гольденбург попытался что-то сказать, дать отпор, но его не было слышно. Когда шум стих, на трибуне появился Леня Пустырник. Он говорил, точнее мычал по-немецки, и его слов, по счастью, почти никто не понял. А говорил Леня про свободу творчества. Мы, поэты, — особая порода людей. Нас нельзя строить в шеренги… На этом первое заседание антифашистского конгресса и завершилось.
В начале следующего заседания на трибуну взошел невысокий человек в черном костюме.
— Позвольте представиться, — сказал он на хорошем французском языке, — Кузнецов, культурный атташе советского полпредства. На вчерашнем заседании в излишне эмоциональной форме был поднят вопрос о писателе Серже Викто́ре. Полпредство навело справки. Серж Викто́р жив и здоров; он никогда не подвергался ни арестам, ни преследованиям. Во время пребывания в СССР он высказал пожелание ознакомиться с жизнью героических советских рабочих — строителей Беломорско-Балтийского канала. По личному распоряжению народного комиссара внутренних дел, товарища Ягоды, его пожелание было удовлетворено. В настоящий момент Серж Викто́р завершил свою творческую миссию и находится на пути в Париж. Завтра вы сможете встретить его на Восточном вокзале.
На следующий день рано утром Григорий и Рената стояли на перроне Восточного вокзала. Рената держала в руках букетик гвоздик. Было не по-летнему сумрачно, моросил мелкий дождь. Берлинский поезд пришел точно по расписанию. Григорий и Рената терпеливо ждали, пока к перрону подтянется последний, непомерно высокий вагон с табличкой «Москва — Париж». Дверь вагона открылась, и по лесенке спустился единственный пассажир. На нем был непонятного покроя серый плащ, в руках — старенький чемоданчик. Увидев Ренату, побежал к ней, припадая на левую ногу.
Рената бросилась к нему навстречу, поцеловала в губы. Потом повернулась к Григорию.
— Серж, познакомься, — мой друг Грегуар. Он нам очень помог…
— Я вам очень признателен. — Серж криво улыбнулся и протянул Григорию забинтованную руку.
…Григорий и Коля Клепиков сидят в небольшой пивной недалеко от Тургеневской библиотеки. В лучах солнца пиво в высоких бокалах отливает золотом.
Григорий наклоняется ближе к Коле.
— Важные новости. Я вчера виделся с Вассером.
— С тем самым чекистом?
Григорий кивнул.
— Тем самым. Так вот, Коля, наш план принят… Но с условиями…
Он помолчал.
— Условия тяжелые. Но выбора у нас нет…
…Ровно через неделю Григорий и Коля заняли стратегическую позицию в отеле на улице Жана Жореса, недалеко от станции метро «Мэрия Исси». Григорий сидит в баре, медленно тянет через соломинку коктейль. В руках у него журналистский блокнот. Коля с тяжелым фотоаппаратом на шее мается на диванчике в холле. Перечитывает десятый раз старый номер «Юманите», каждую минуту смотрит в окно… Недалеко от входа стоит черный «ситроен». За рулем человек с усами, в надвинутой на глаза кепке.
Операция по ликвидации Льва Натановича Загурского, лидера самозваного Четвертого Интернационала и лютого врага кремлевского руководства, была спланирована Вассерманом с непростительным для профессионала легкомыслием. Вот уже почти десять лет, как Загурский, исключенный из партии и высланный из СССР, мечется по Европе. Усилиями советской дипломатии большинство европейских стран отказали ему во въездной визе или предельно сократили срок пребывания. Несколько дней назад его выслали из Норвегии, а Франция предоставила визу всего на неделю. Но везде, куда бы он ни приехал, его радостно встречают немногочисленные, но крайне активные сторонники. Вот и сейчас «загуристы» из местной организации компартии организовали ему торжественную встречу на аэродроме Орли, где прошел небольшой митинг, везут кортежем с красными знаменами в штаб-квартиру в Орли. А здесь, в отеле, что неподалеку, его поджидают Григорий, Коля Клепиков и черный «ситроен».
Поначалу предполагалось привлечь и других участников евроазиатского движения. Вассерман с Григорием внимательно прорабатывали список. Такой-то болен, такой-то в отъезде, этот — слабоват…
— Пойдете вы с Клепиковым, — решил Вассерман.
Григорий заюлил:
— У меня больное сердце… Да и могу ли я, как ответственное лицо в движении…
— Вы боевой офицер. Вы делом должны доказать дееспособность вашего движения…
Коля Клепиков был категоричен:
— С тобой пойду, без тебя — нет!
Коля поднимает руку с белым платком. Это сигнал. Подъехали машины.
Григорий отставляет стакан с недопитым коктейлем, поднимается со стула. Клепиков встает со своего диванчика, сжимает в руках фотоаппарат. Холл наполняется людьми. Первым вошел мэр — его легко узнать по трехцветной ленте. За ним кучка одинаковых парней в рабочих блузах. Шествие замыкали двое полицейских. Парни в блузах расступились, и Григорий оказался лицом к лицу с невысокого роста человеком с усами и козлиной бородкой. На Григория в упор смотрели глаза за толстыми стеклами очков в роговой оправе.
Григорий уже открыл рот, чтобы произнести заранее заученную фразу:
— Товарищ Загурский, несколько слов для «Русского социалистического вестника»…
В это мгновение прогремел выстрел. Это Клепиков случайно нажал на гашетку браунинга, прикрепленного к фотоаппарату. Пуля просвистела совсем рядом, угодила в стойку бара; раздался звон разбитой посуды. И тут же истерический крик Загурского:
— Засада! Все на пол! Схватить их! Не дать уйти!
Двое парней набросились на Григория, полицейские кинулись к Клепикову. Клепиков выстрелил в потолок. Полицейский отскочил в сторону — он никак не мог вытащить свой пистолет из кобуры. Воспользовавшись замешательством, Григорий оттолкнул повисших на нем парней и рванулся к двери, вслед за Клепиковым. Они на ходу вскочили в черный «ситроен», и шофер резко нажал на акселератор. Вдогонку раздались выстрелы.
На следующий день, идя на встречу с Вассерманом, Григорий был убежден, что его ждет неминуемый разнос. Вассерман же был на удивление благодушен.
— Руководство считает операцию успешной. Мы доказали всему миру, что нет места, где предатель рабочего класса может скрыться от карающей руки правосудия.
Он протянул Григорию свежий номер «Фигаро». Через всю первую полосу шел заголовок:
«Агенты Сталина наносят удар в сердце Красного пояса. Загурский вчера ночью улетел в Мексику».
Помолчав, Вассерман протянул Григорию папку:
— Еще одно задание. Последнее.
И добавил:
— Учтите, оно должно быть результативным.
Через неделю Григорий с Клепиковым отъезжали с Лионского вокзала утренним поездом Париж — Лозанна. Было начало сентября. В Париже прохладно. Ветер гонит по небу низкие облака. За Лионом прояснело и стало по-летнему тепло. За окном пролетали зеленые холмы с бесконечными виноградниками. Промелькнула полоса мутно-серой Роны. Клепиков сидел в соседнем ряду с закрытыми глазами. Спит или делает вид, что спит.
Григорий раскрыл папку. На первой странице фотография. Мужчина лет сорока. Умные темные глаза под пушистыми бровями, прямой нос, чувственные губы. Григорию показалось, что он когда-то видел похожее лицо. Еще до революции, в Москве. Исидор Гольц, галерейщик. У Ольги с ним был, кажется, непродолжительный роман. Но тот должен быть значительно старше. Да и жив ли он сейчас?
Григорий переворачивает страницы. Игнатий Иосифович Порецкий (он же Рейс, он же Потресов, он же Розенбаум). Родился в 1895 году в городе Холм, Царство Польское. Образование — пять классов гимназии. Активное участие в революционной деятельности принимает с 1914 года — большевистская пропаганда в войсках Западного фронта. С 1917 года — в Москве. В органах ВЧК с 1918 года. Награжден именным оружием за участие в подавлении мятежа левых эсеров и ликвидации белогвардейского подполья в Москве и провинции. С 1928 года на оперативной работе за рубежом — в Германии и Швейцарии. С 1934 года — ответственный руководитель Западного оперативного управления. В январе 1937-го вызван на инструктаж в Москву. Не явился. Опубликовал в меньшевистской газете «Новый путь» клеветническое письмо с гнусными измышлениями и прямыми оскорблениями в адрес советского руководства и лично тов. Сталина (текст приводится). По оперативным данным, в настоящее время находится в г. Лозанна.
Личные приметы: рост… цвет глаз… Особые приметы: бородавка на левой щеке.
Не пьет, не курит. Имеет склонность к непродолжительным половым связям.
На последней странице — ксерографическая копия еще одного документа:
«Совершенно секретно.
Протокол заседания президиума НКВД СССР.
Слушали: дело Порецкого И. И.
Постановили: за предательство интересов всемирного рабочего движения, за дезертирство, за выдачу секретных сведений империалистическим разведкам Порецкий И. И. подлежит немедленной ликвидации.
Подписи…
Утверждаю: нарком НКВД СССР Ежов».
При планировании операции выяснилось, что без помощи Ренаты не обойтись. Григорий настоял на том, что ее участие будет минимальным. После приезда Сержа Викто́ра виделись они редко. Последний раз — три дня назад, в кафе на бульваре Сен-Жермен.
— Как Серж? — спросил Григорий.
— Серж уехал в Брюссель, там у него мать. Он все еще в депрессии.
На удивление, Рената без колебаний согласилась на все, о чем ее просил Григорий.
— Конечно, все сделаю. Я помню этого Порецкого. Он пытался за мной ухаживать…
Потом, после минутной паузы:
— Он чекист. Такие, как он, пытали Сержа…
В Лозанну они приехали поздно вечером и сразу отправились в отель недалеко от вокзала. Им там заказала номера Рената, она приехала в Лозанну накануне. Весь следующий день у них был свободный; они гуляли по аккуратным улицам. Зашли в ресторан, сели на веранде с видом на озеро. Есть не хотелось, они взяли по кружке пива и медленно пили, смотрели, как плывут в небе облака и как меняется цвет воды — от темно-лилового до серебристого.
В шесть часов, как было условлено, Григорий позвонил Ренате. Голос у нее был веселый. Все как будто складывалось как нельзя лучше. Она несколько раз подходила к дому, где жил Порецкий — она называла его «месье Поро». Дом охранялся; в вестибюле рядом с консьержкой сидел сонный полицейский в штатском. Один раз ей повезло: Порецкий как раз выходил из дома и столкнулся с ней нос к носу. Он сразу же ее узнал и сделал стойку: стал приглашать в ресторан. Она сперва отнекивалась, потом согласилась. Договорились, что она будет его ждать в своей машине у городского парка завтра в восемь вечера, и они поедут за город — в рыбный ресторан. После этого она зашла в контору проката автомобилей и заказала «форд» белого цвета.
Григорий тогда еще не понял, что в тот день Рената уже дважды засветилась. Во-первых, ее успел разглядеть и запомнить охранник у дома Порецкого. Во-вторых, она зарегистрировала машину на свое имя. Точнее, она собиралась назвать другую фамилию и дать вымышленный адрес и даже написала их на бланке счета из банка — этого обычно было достаточно для оформления проката машины. Но на несчастье, в конторе проката автомобилей работала ее старая знакомая, она когда-то жила в соседнем с ней доме. Она сразу же записала машину на имя Ренаты Шнейдер и даже без труда вспомнила ее адрес. Но все это выяснилось позднее. А пока что Григорий и Клепиков считали, что операция началась успешно, и выпили по этому поводу по рюмке коньяка в соседнем баре.
На следующий вечер, без пяти восемь, белый «форд» стоял на углу городского парка. Темно, прохожих не было: в этот час благонамеренные жители Лозанны уже сидят по домам. За рулем сидела Рената. На заднем сиденье, прикрытый толстым пледом, лежал Клепиков. В багажнике, согнувшись в три погибели и обливаясь по́том, притулился Григорий. Минут через пятнадцать показался Порецкий — он был в светло-сером костюме с галстуком, в руках — букетик цветов. Судя по не совсем твердой походке, он успел хватить для храбрости. Увидел машину, радостно замахал букетиком. Усевшись рядом с Ренатой, учтиво протянул ей цветы, поцеловал руку. Машина рванула с места.
Дальше события развивались точно по сценарию. Машина проехала километров десять и заглохла — об этом предварительно позаботился Клепиков. Место было пустынное, только вдали светились огоньки домов. Рената открыла капот и для виду покопалась в двигателе — машина не заводилась. Рената крикнула Порецкому:
— Подождите меня минутку, я постараюсь остановить кого-нибудь! — и исчезла за поворотом.
На этом роль Ренаты в операции завершалась. Она пересекла склон горы по едва видимой в темноте тропинке и вышла на большое шоссе, прямо к автобусной остановке. Через пятнадцать минут автобус вез ее по направлению к Лозанне.
Порецкий все это время мирно дремал на переднем сиденье. Видимо, приняв для храбрости, он слегка перебрал. Он не заметил, как на заднем сиденье выбрался из-под пледа Клепиков, как тряпка с хлороформом залепила ему нос и рот. Григорий с трудом вылез из багажника. Приблизились к Порецкому: тот лежал на боку, дышал тяжело, с хрипом. Григорий стянул с Порецкого пиджак.
— Давай, Коля, я его держу…
Коля вынул из ножен финский нож и неумело воткнул его в бок Порецкого. Тело Порецкого дернулось, но он продолжал дышать.
В этот момент вдали показалась машина с полицейской мигалкой. Она быстро приближалась.
— Бежим, Коля, бежим! — свистящим шепотом произнес Григорий, и они бросились в кусты.
Они пробежали в гору метров сто, когда Коля вспомнил, что он бросил нож у машины и не стер отпечатки пальцев. Обернувшись, он ясно различил, что машина с мигалкой стоит возле брошенного «форда».
Они блуждали по кустам не меньше получаса, пока не вышли на шоссе. Почти сразу подошел автобус. Несколько пассажиров их запомнили — у них к одежде пристали колючки, и разговаривали они отрывистыми фразами на непонятном языке.
Григорий позвонил Вассерману с Лионского вокзала.
— Задание выполнено, но возможны осложнения.
— Я в курсе, — ответил Вассерман. — Жду вас ровно в час на Северном вокзале.
Григорий взял такси и помчался домой, в Ванв. Дома была только Ольга.
— Ольга! Я уезжаю, и это очень срочно.
— Куда, Гриша?
— В Москву. Вы с Вадимом приедете чуть позже. Я все уже устроил…
— Но как же… — начала Ольга, но Григорий ее перервал:
— Прости, дорогая, но у меня действительно нет времени, все объясню потом…
Он быстро поцеловал Ольгу и схватил чемодан.
В дверях Григорий остановился.
— Если будет спрашивать полиция — я уехал в Испанию, воевать за республику.
Ольга слышала, что на лестнице Григорий несколько минут о чем-то говорил с дочкой хозяев.
Клепиков ждал Григория у газетного киоска на Северном вокзале. Передал ему несколько газет. На первой полосе «Матэн» Григорий увидел свою фотографию: «Возможный убийца из Лозанны».
Чуть ниже большими буквами:
«ВИДНЫЙ ДИССИДЕНТ УБИТ АГЕНТАМИ НКВД. ПОЛИЦИЯ ОБНАРУЖИЛА ТРУП ИГНАТИЯ ПОРЕЦКОГО С МНОЖЕСТВЕННЫМИ НОЖЕВЫМИ РАНАМИ В БРОШЕННОМ АВТОМОБИЛЕ БЛИЗ ЛОЗАННЫ».
И еще ниже обычным шрифтом:
«Полиция арестовала г-жу Ренату Шнейдер, на чье имя была зарегистрирована машина, в которой был обнаружен труп. На допросе г-жа Шнейдер призналась, что она наняла машину по просьбе своего любовника Грегуара Леви, русского эмигранта. Г-н Леви объявлен в розыск…»
Клепиков наклонился к уху Григория:
— Я нанес только один удар. И он был жив…
— Быстро за мной! — Вассерман внезапно возник перед ними.
Они вошли в мужской туалет. Вассерман втолкнул их в кабинку, запер дверь. Достал из чемоданчика какие-то предметы. Наклеил усы и надел очки на Григория. Перевязал щеку Клепикова. Сунул им в руки конверты: «Деньги и билеты до Гавра. Паспорта с советскими визами. Билеты на теплоход “Мария Ульянова” до Ленинграда. Отход завтра в шесть утра. Поедете в разных вагонах. До встречи в Москве!»
Морское путешествие из Гавра до Ленинграда растянулось на целую неделю. Сперва был неспокойный Ла-Манш и надрывные гудки встречных пароходов. А ночью, где-то за осветившимся пепельным цветом небом, проплыли Дувр и Лондон. Под утро сильно заболтало. Ольга поняла: вышли в Северное море. К вечеру вошли в проливы, и стало тихо и сумрачно. Ольга поднялась на палубу. Было зябко. Из тумана показался темно-зеленый берег и над самым обрывом — полуразрушенный замок.
— Это Эльсинор, — сказал кто-то над самым ухом.
Ольга обернулась. Рядом с ней никого не было.
Писатель Илья Бердич, беспартийный, сочувствующий, пребывал весной 1936 года в состоянии глубокого душевного смятения. Было ему в ту пору от роду 42 года, а жил он в Париже, в квартирке на улице Монж. Окна ее выходили на Арены Лютеции: песчаную площадку и каменный амфитеатр, сработанный римлянами в третьем веке нашей эры.
Подавленное состояние писателя было связано с его хроническим безденежьем. В Советской России Илью Бердича больше не печатали, и, соответственно, гонораров оттуда не присылали, а те немногие эмигрантские издания левого толка, с которыми он прежде был связан, прогорели. Оторванный от питательных соков, писатель поскучнел и замкнулся. Все дни он проводил в кафе, что на углу улицы Навар. Сидел он всегда на одном и том же месте, в углу небольшой веранды, у окна.
На столике перед ним лежало несколько листков бумаги и трубка, чуть поодаль стояла бутылка перно. К бумаге он прикасался редко, ему не писалось. Он сосал набитую дешевым табаком трубку, глотал пахнущую анисовыми каплями жидкость и провожал глазами немногочисленных прохожих за окном. Часов в семь к нему подсаживалась хозяйка заведения, Жанна Ней. Им приносили рыбный суп с луком и чесноком и большую бутылку кальвадоса.
Любовь Жанны Ней к писателю Илье Бердичу была бескорыстной. Она одевала и кормила писателя, платила за его квартирку. К часу ночи писатель обычно был уже сильно пьян. Он задирал посетителей, порывался читать стихи. Жанна отводила писателя домой. Когда они проходили Арены Лютеции, он вставал на колени и ревел, как раненый зверь.
Особенно тоскливо Илье Бердичу становилось в первые числа месяца. В эти дни к нему обычно наведывался Жюль Левит. Это был не кто иной, как Юлька Левин, приятель и однокашник Ильи Бердича по Первой московской прогимназии, а ныне — резидент ОГПУ по кличке Профессор. Сам Илья Бердич проходил в реестрах ОГПУ как агент по кличке Лысый. В первых числах месяца Лысый передавал Профессору листки, исписанные мелкими колючими строчками, — отчет о работе за месяц. В обмен на это Лысый получал конверт с несколькими замусоленными тысячефранковыми билетами.
Содержимое конверта Лысый и Профессор обычно пропивали в кафе «Ротонда», а отчет следовал по каналам диппочты в Москву, на Лубянку. Там он тщательно изучался, препарировался и в сильно ужатом виде часто оказывался на столе у Человека-С-Усами. Жюль Левит не имел ни малейших сомнений в том, что все написанное в отчете Лысого — чистая туфта и алкоголический бред. Когда-то давно, в конце двадцатых годов, писатель Илья Бердич был в моде, особенно после того, как единственный стоящий его роман «Пиздаччо» был переведен на французский. Тогда Илью Бердича принимали левые писатели и художники, он был в курсе событий, знал все сплетни. Агент Лысый тщательно записывал то, что ему говорили подвыпившие интеллектуалы. Все они значились в его отчетах как «агенты влияния». С тех пор прошло много лет. Бердича уже успели основательно забыть и давно никуда не приглашали. Однако отчеты шли. Основные новости Илья Бердич черпал из бульварных газет, которые собирала для него Жанна Ней. Остальное он выдумывал. Сеть «агентов влияния» сильно выросла. Теперь в нее уже входили министры и даже генералы. Человеку-С-Усами отчеты Лысого нравились. Они были написаны живо и, после небольшой обработки, точно соответствовали тому, что Человек-С-Усами ожидал в них увидеть. Средства, переводимые в Париж, возросли. Жюль Левит купил себе новый «ситроен» и кое-что перевел на секретный счет в швейцарском банке.
Соня Мармеладова вышла на Илью Бердича солнечным мартовским днем. Найти его в Париже было непросто. Адрес, который Соне дали в Москве, давно устарел. В большом доме близ вокзала Монпарнас Илья Бердич давно не жил, и никто его там не помнил. А найти Соне Илью Бердича нужно было обязательно. Она везла ему письмо и деньги — гонорар за последнюю его книгу, вышедшую в Москве, роман «Самотека». Соне Мармеладовой в ту пору было двадцать пять лет, она только что закончила медицинский и работала в Первой Градской. Была она прехорошенькая — остренький носик, серые глаза с поволокой, волосы золотистые, собранные на затылке, и длинные ножки — их не портили даже туфли, купленные в ГУМе по случаю поездки. Выпустили Соню в Париж по приглашению тетки, Мирры Шатле, французской писательницы русского происхождения, и под партийное поручительство отца, директора государственного издательства. В этом издательстве и напечатали пять лет назад «Самотеку».
Отыскать Илью Бердича помогла тетка. Кто-то из ее знакомых назвал адрес на улице Монж. Консьержка показала ей, как пройти в кафе. Соня сразу узнала Илью Бердича, она видела его фотографии. Писатель постарел. Его длинные и все еще густые волосы поседели.
Он долго не мог взять в толк, кто она и что ей от него нужно. Рассеянно пробежал письмо. Пересчитал деньги. Небрежно засунул в карман. Поинтересовался, как поживает Семен Семенович.
— Папа скрипит потихоньку. Просил кланяться…
— Что вы видели в Париже?
Когда они пробирались к выходу, Соня увидела Жанну Ней. Она подошла к Илье Бердичу и что-то ему тихо сказала. Он не ответил, только пожал плечами.
Они шли узкими улочками Латинского квартала, пересекли Буль-Миш, оказались в Люксембургском саду. Была ранняя весна, но уже очень тепло. Они стояли у стойки в каком-то кафе и пили пиво. Писатель говорил не переставая. Соня его не слышала. Она закрыла глаза, и ей показалось, что ей это снится: Париж, солнечные зайчики на разноцветных бутылках, бармен с огромными усами.
Потом Илья Бердич водил Соню по Монпарнасу. Вот «Куполь» — как-то раз в 1927 году мы здесь за вечер выхлестали тысячу бутылок шампанского. Вот «Американ бар» — здесь мы пили с Хэмом и Фитцджеральдом. А здесь, в «Дом», я познакомился с Пикассо. Там, чуть дальше, — «Клозри де Лила». А вот и наша «Ротонда».
Они вошли в круглый зал, сели за столик у стены. Писатель поздоровался с гарсоном. «Как обычно, Жак». Они ели кроличье рагу под необыкновенно вкусным соусом, пили чудесное красное вино. К ним все время кто-то подсаживался. Появлялись новые бутылки.
Соне стало тепло и весело. Ей было хорошо среди этих красивых и остроумных людей. А писатель быстро пьянел. Говорил громко и несвязно. Путался во французских словосочетаниях. Внезапно он осекся, лицо его стало безжизненным, серым. Соня повернулась и увидела человека среднего роста — прилизанные черные волосы, тонкие усы. «Представьте меня, Элиас».
— Жюль Левит, журналист.
Юлька Левин поклонился. Поцеловал Соне руку.
Он сел к ним за столик. Говорил мало, больше с Соней. Спросил, кто она, когда приехала, где живет. Потом увел Илью Бердича в сторону, что-то ему сказал тихо и тут же пошел к выходу, помахал Соне издалека. Писатель подошел к стойке, залпом выпил большой стакан виски. Вернулся к столику посвежевший и, как ни странно, почти трезвый. Заказал бутылку шампанского.
Возвращались они на такси. Вышли из машины на каком-то пустыре. Песчаная площадка. Кругом каменные ступени. Писатель объявил торжественно:
— Мы на Аренах Лютеции. Вы — христианка, я — лютый зверь. Берегитесь!
Он встал на колени и зарычал. Соне стало страшно. Писатель в два прыжка настиг ее и прижал к себе:
— Похищение Европы!
Он нес ее на руках по узкой лестнице, шептал в ухо:
— Даешь Европу, даешь Европу…
Он бросил ее на неубранную постель, раздавил своим телом. Соня не сопротивлялась. Она закрыла глаза. Ей было больно и противно.
Она проснулась среди ночи. Ее тошнило, все тело болело. Писатель спал, раскинув тощие ноги. Соня долго лежала, прислушивалась. Ей вспомнилось: когда-то она про это читала. Кажется, у Мопассана. Ах да, «Парижское приключение»…
Она оделась и вышла, тихонько притворила за собой дверь. Было совсем темно. Она прошла мимо знакомого кафе, заметила свет в окошке и женский силуэт. Она шла по пустым улицам. Светало. Вдоль тротуаров журчали веселые ручейки.
Часам к десяти она подошла к теткиному дому на рю Сент-Оноре. Ей открыла горничная. Тетка была в утреннем пеньюаре; она пила кофе со сливками за маленьким столиком в гостиной.
— Софи, где тебя носят черти?
Потом посмотрела внимательнее на Соню — спутанные волосы, синяки под глазами, — заохала и завопила:
— Макар! Viens ici[8], Макар!
Лауреат Гонкуровской премии, писательница Мирра Шатле говорила по-французски с сильным московским акцентом. Ее «р» громыхало под сводами гостиной. На ее зов поспешно явился Франсуа Ругон, поэт и прозаик, Мирра называла его Макаром.
— Chérie?[9]
— Макар, посмотри на нашу деточку! Этот подонок Бердич лишил ее невинности!
Франсуа Ругон изобразил на лице гамму чувств: негодование, смятение, ужас.
— Ничего, Макарчик, он у нас еще попляшет.
У Шатле — Ругонов были старые счеты с Бердичем. Ругон, поэт-сюрреалист с крайне левыми взглядами, плавно чередовавший гомо— и гетеросексуальные привязанности, был завербован Юлькой Левиным еще в начале двадцатых. Вскоре он попал в полную сексуальную зависимость от кадровой разведчицы Мирры, по первому мужу Шатле, урожденной Гамбург. Она сводила Ру-гона с ума, с ней он забывал политику и мальчиков. Он часами просиживал в кабинете, создавал шедевры из ее писанины. Шатле — Ругоны были вхожи в литературные и политические салоны. Используя старые левацкие и гомосексуальные связи, Ругон мог запросто общаться с министрами и депутатами. В отличие от туфты Бердича отчеты Шатле — Ругонов (они проходили под кликухой Шваль) были предельно точны. А вот им-то Человек-С-Усами и не верил. Лысому верил, а Швали — нет. Что-то в них было не так, как должно было быть. Каждый раз, прочитав листки, лежавшие перед ним в кожаной папочке, Человек-С-Усами размашисто писал на них синим карандашом: «ГОВНО».
— Я ему покажу! — Мирра Шатле грозила невидимому Бердичу кулачком. — Он у нас попляшет!
А он тут как тут, в телефонной трубке:
— Извините, Мирра Яковлевна, это вас некто Бердич беспокоит…
Мирра заблеяла невыразительно:
— Как же, как же, Илья Григорьевич… Забыли нас совсем. Не заходите…
— Да дела все, Мирра Яковлевна, хлопоты… Как Макарушка?
— Да что ему, Макарушке… Вам кланяется.
— Обоюдно, Мирра Яковлевна, обоюдно. А нельзя ли племянницу вашу, Софочку, на минуточку?
— Тебя! — прошипела Мирра, брезгливо протягивая Соне трубку.
В трубке забулькало.
— Софочка, голубушка, да разве можно так! Ускользнула, упорхнула, слова не сказала…
— Что вам нужно от меня, Илья Григорьевич?
— Да поговорить по-хорошему…
— Когда и где?
— Через два часа. Жду вас у Оперы.
— А если я не приду?
— Приходите, Сонечка, приходите, родненькая, Христом Богом прошу…
Соня медленно положила трубку и молча пошла наверх, в свою комнатку.
— А если она не придет? — Бердич испуганно смотрел на Левина.
— Она придет, — сказал Левин и положил вторую трубку.
Он заявился в берлогу Бердича рано утром, едва пробило девять.
— Вставай, Илья! Поднимайся, скотина!
Бердич испуганно смотрел на запачканные кровью простыни.
— Господи, неужто pucelle[10]…
А Левин не унимался:
— Да вставай же ты! Понимаешь, это серьезно!
Наконец Бердич встал. Натянул штаны на худые ноги. Пошарил в шкафчике. Нацедил стакан анисовой, хлопнул залпом. Стал слушать, что говорил Юлька. Тому пришлось повторить два раза, прежде чем Бердич понял, что произошло.
Начало этой истории он знал. Иван Переделкин, полпред в Болгарии, герой Перекопа, изменил делу партии и народа. Перебежал к врагам и тиснул в меньшевистской газетке «Новый путь» открытое письмо с измышлениями и личными оскорблениями в адрес… Человек-С-Усами обиделся. Велел изловить и наказать примерно, чтобы другие запомнили.
Ловили изменника всей конторой. Вчера отыскали — здесь, в Париже. Прятался в отельчике у Северного вокзала. Все вроде бы сделали как надо. Хлороформ на морду, в багажник, в посольство. Сегодня должны были доставить голубчика в Гавр, а оттуда пароходом в Питер. Так нет же! Прошляпили. Не уследили. Ночью Иван Переделкин очухался и сиганул из окошка, да надо же так — прямо под колеса полицейской машины.
— Где он сейчас?
— Здесь, неподалеку, в больнице «Питье Сальпетриер», под двойной охраной.
— Что делать?
— Мочить. Или всем нам кранты.
— А как? Охрана же.
— Вот в том-то и дело. Нашим не пройти. Все засвечены.
— Свеженький нужен. Я таких не знаю.
— Не знаешь? — Левин приподнял кончик простыни. — А если подумать?
— Нет, нет, только не она…
— Ты соображаешь, Илья? Медичка, по-французски лучше тебя шпарит и не засвечена…
Они сидели в маленьком кафе у Оперы. В руках у Сони был букетик фиалок, Илья купил его здесь же, у выхода из метро. Он держал Соню за руку, молол какую-то чушь, а она слушала, слушала.
А в какой-то момент возник Жюль Левит, выскочил, как чертик из табакерки, как Мефистофель в «Фаусте». Да и впрямь похож он на Мефистофеля: черные волосы на голове топорщатся, словно рожки под волосами прячутся.
— Это не игрушки, Соня. Классовая борьба на данном этапе обостряется. Вы комсомолка? Газеты читаете?
Сердце у Сони забилось быстрее.
— Кто этот человек? Фашист?
— Хуже, Соня. Предатель.
— Я это сделаю. Я согласна.
В тот день Илья Бердич из дома не выходил. Сидел у себя в каморке, запершись на все засовы. Он не сомневался: теперь его обязательно убьют. Тот, кто много знает, долго не живет…
А операция прошла гладко. Кто-то отвез Соню на машине к большому мрачному зданию у вокзала Аустерлиц. Ее встретил молодой француз. К ним подошел полицейский:
— Вы к кому?
Француз сказал:
— Это со мной.
Их пропустили.
Они поднялись по широкой лестнице. Было удивительно тихо. Только их гулкие шаги на лестнице.
— Вам сюда.
Француз указал на дверь. Она вошла в маленькую комнатку. Крахмальный халат на вешалке, стальная коробочка со шприцем на стеклянном столике. Соня надела халат, положила в карман коробочку. На столе она увидела записку: «Палата № 4». Записку она запихнула в рот. Вышла из комнаты, пошла по коридору. Она не волновалась. Ей казалось, что она у себя, в Градской.
У дверей палаты стоял молодой полицейский. Он улыбнулся Соне и кивнул. Она вошла в палату, закрыла за собой дверь.
На кровати под капельницей лежал человек с закрытыми глазами. Соне показалось, что она его где-то видела. Она взяла его руку, стала нащупывать вену. Вдруг он пошевелился. Соня с силой ввела в вену иглу. Потом спрятала шприц в коробочку и быстро вышла из палаты. Молодой полицейский смотрел на улицу и не обратил на нее внимания. Она сняла халат в комнатке и спустилась по лестнице. У выхода из больницы ее никто не окликнул. Она вышла на бульвар и пошла в сторону вокзала Аустерлиц. Там ее кто-то схватил за руку и втолкнул в машину. Остановились на бульваре Капуцинок.
— Здесь вам недалеко. Собирайтесь — и на Восточный. Поезд в девять. Вот билет.
Соня лежала в полутемном купе и смотрела в пустоту. В какой-то момент она вспомнила лицо человека, которого она убила в больнице. Он однажды был в гостях у отца. Соня тогда была совсем маленькая. Тот человек был молодой и веселый, и у него была удивительно красивая жена. Ее звали Адель.
В дверь купе постучали. Соня открыла. Перед ней стоял Левин.
— Извините, Соня. Я еду с вами, в соседнем купе. Срочно вызывают в Москву.
За окном проплывала Европа. Приходили пограничники. Сперва немцы. Потом поляки. Было уже темно, когда пришли красноармейцы.
— Здравствуйте, товарищи. С возвращением!
Поезд полз по Белоруссии. За окном совсем темно, ни огонька. Среди ночи в дверь постучали. Опять Левин, но совсем другой. В воинской шинели без петлиц, в высоких сапогах, с кобурой на поясе.
Соне стало страшно. Сейчас убьет…
— Я к вам, Соня. Разрешите?
Он вошел, закрыл за собой дверь.
— Собирайтесь. Вы выходите в Минске.
— Зачем?
— Так нужно. Вот адрес. Вас там ждут. Вы там проживете три месяца.
— А родители?
— Им написали, что вы задерживаетесь в Париже. Три месяца. Вы запомнили? Ни дня меньше.
— А потом?
— Потом вы вернетесь в Москву.
Соня сошла с поезда и пошла по платформе. Когда она обернулась, поезда уже не было.
Левин до Москвы не доехал. Его сняли на подмосковном полустанке и отвезли в машине с затемненными стеклами на Лубянку. Он умер от сердечного приступа на одном из первых допросов. Еще до того, как к нему применили «спецметоды».
Писателя Илью Бердича Жанна Ней провезла через всю Францию на стареньком пикапе. Ехали они по ночам, останавливались на день в небольших придорожных отелях. Они расстались в Перпиньяне. Обнялись, выпили в вокзальном ресторанчике по стакану вина, и писатель поднялся в зашарпанный вагон. Поезд шел в Барселону. На границе документов не проверяли. В Барселоне Илья Бердич снял номер в дешевеньком отеле, купил в соседней лавке большую бутыль коньяка, запер дверь, занавесил окна, пил и спал почти целую неделю.
А где-то далеко, в Кремле, его вспоминал Человек-С-Усами.
— А все-таки отличный чекист, этот Лысый. Грамотно провел ответственную операцию.
— Очень грамотно, товарищ Статин, — поспешил согласиться Мягков, низкорослый человек с длинной и худой шеей.
— Надо же, как здорово придумал! Медсестрой переоделся. А как волосы?
— Парик надел, товарищ Статин.
— Ах да, парик, — согласился Усатый.
Потом пожевал трубку и добавил задумчиво:
— Вот что значит правильно расставлять кадры. А то засорили мы кадры разными профессорами и прочей швалью. Не так ли, товарищ Мягков?
— Так точно, товарищ Статин! Засорили. Разгребаем помаленьку.
— И правильно делаем. А надо бы как-то отметить товарища Лысого. Где он сейчас, кстати?
— По агентурным сведениям, в Испании, товарищ Статин.
— Молодец! Всегда на передний край выдвигается.
— Может, в звании его повысить? К ордену представить?
Человек-С-Усами встал и прошелся по темному кабинету.
— Мы несколько иначе отметим достижения агента Лысого. Раз он в Испании, пусть напишет книжку «Падение Мадрида». Там ведь недолго уже осталось?
— Недолго, товарищ Статин.
— И пусть в этой книжке агент Лысый правильно отразит предательскую роль троцкистского охвостья, самозваных профессоров и разной швали.
Он еще раз прошелся по кабинету.
— А это выдающееся произведение мы отметим премией. Мы так ее и назовем: «Статинская премия».
Он помолчал и добавил:
— Я считаю, что прогрессивное человечество поймет нас правильно.
В то утро Андрей Николаевич Нечаев проснулся рано. Осторожно, чтобы не разбудить Нину, встал с кровати, нащупал ногой шлепанцы, подошел к окну, отдернул занавеску. Над Женевским озером клубился туман. Было по-зимнему сумрачно; сквозь плотно закрытые оконные рамы ощущалась мглистая сырость. Туман шел с востока, оттуда, где в ясную погоду виднелись купола Шильонского замка, и волнами накатывался на сжатое невидимыми горами озеро. Иногда в тумане появлялись просветы и возникали кусочки светло-голубого неба, уже подсвеченного солнцем, и полоски серой воды вспыхивали серебром. И тут же гасли.
Нечаев отошел от окна, прошел в соседнюю комнату, служившую ему кабинетом. Сел за письменный стол. Стал разбирать бумаги. С момента своего раннего пробуждения он чувствовал легкое беспокойство. Сосало под ложечкой, что-то мешало закрыть глаза и погрузиться в утренний полусон. Чувство беспокойства не проходило. И теперь, перелистывая дневник, Нечаев, кажется, понял его причину. На странице с сегодняшним числом ровным Нининым почерком было написано: «13 час. Lunch. Солоницын».
Нечаев прошел в ванную комнату, включил свет и долго рассматривал свое лицо в зеркале. Провел рукой по щеке. Для шестидесяти лет выглядел он неплохо. С возрастом все больше походил на отца. Те же немного раскосые голубые глаза, пухлое удлиненное лицо. А нос с горбинкой куда аристократичнее: в породу матери.
Он опять подошел к окну. Потемнело, туман затянул все озеро, пошел мелкий дождь.
Солоницын… Недели две ему позвонил из Германии известный писатель Гюнтер Гросс.
— Извините за беспокойство! У меня Солоницын… Он хотел бы встретиться с вами…
Нечаев прожил в Германии несколько лет, но говорил по-немецки плохо, с акцентом, путался в окончаниях.
— Да, да, конечно… почту за честь… угодно ли будет господину Солоницыну позавтракать со мной? Монтрё, отель «Палас»…
Он надел пенсне, зашуршал страницами дневника. Назвал число. Поставил птичку.
— Мы с госпожой Нечаевой будем ждать…
На месте этой птички Нина записала: «13 час. Lunch. Солоницын».
Нечаев читал произведения Солоницына, и они ему не нравились. Но об этом он никому не говорил. Он помнил, как неудачно получилось с поэтом Калгановым, которого насмерть затравили в России, когда его роман напечатали на Западе. Тогда Нечаев не удержался, дал интервью итальянской газете: Калганов написал плохой, неудачный роман… Этого интервью ему долго не могли простить.
С Солоницыным так нельзя. Ветеран войны, инвалид. Десять лет сталинских лагерей… Не то что Калганов: того всю жизнь баловала советская власть, а под конец он просто обнаглел, почувствовав привкус свободы…
Нечаев сел за стол, порылся в книгах, вытащил журнал в мягкой обложке. Открыл на заложенной странице. Нет, не нравился ему Солоницын. Да, честно говоря, из новых русских писателей не нравился ему никто. В уме он давно продолжил две прямые линии: от Пушкина к Толстому и от Толстого к себе, к Нечаеву. Кроме них, в русской литературе не было никого…
Андрей Николаевич зажег настольную лампу, поправил пенсне, погрузился в чтение. Прочитал несколько страниц, отложил журнал. Его тонкие губы скривила насмешка. Его раздражал язык Солоницына, то, как он строит фразы, а в особенности просторечные слова, смысл которых Нечаев угадывал с трудом.
Последние годы Нечаев писал мало. Он начал исподволь переводить на русский рассказы и повести, написанные им по-английски. Начал сперва для забавы, потом увлекся. Работа оказалась труднее, чем он ожидал. Вот уже двадцать лет, как Нечаев писал только по-английски. Этот язык он знал с детства: его первым учителем был гувернер — сухопарый шотландец, мистер Каммингс. Нечаев любил повторять, что он научился писать по-английски раньше, чем овладел русской грамотой. И всю жизнь он продолжал учиться, часами работал со словарями, записывал случайно услышанные слова и выражения. К сорока годам у него выработался свой стиль, богатый синонимами и редкими оборотами. А русский у него остался таким, каким он его слышал в детстве, в сумрачном Петербурге и в имении — на топких берегах речки Оредеж.
Все труднее становилось Нечаеву подобрать нужное русское слово. Одно время он давал читать написанное Нине. Она его мягко поругивала:
— Андрюшенька, ну как же ты пишешь: «Отец сидит в купе, которое он делит с гувернером…» Это же калька с английского! Или вот: «На таких поездках экспрессу случалось сбавить ход…» Или здесь же, чуть дальше: «Это давало мне повод вообразить себя тем пешеходом и за него пьянеть от вида вагонов…» Прости, Андрюшенька, но это не по-русски…
Нечаев сердился:
— Нина, ты буквоед! У меня такой стиль!
Нечаев опять раскрыл журнал. Смутное воспоминание… Он где-то уже слышал эти сочные и не совсем понятные слова…
Время стремительно несется вспять. Год какой-то очень далекий, барский дом на зеленом косогоре; речка Оредеж, черная вода, местами чуть подернутая ряской, топкие глинистые берега, поросшие мягкой травой. На траве он, Андрюша, оттопыренные уши, пух над верхней губой. Он убежал из дома, ускользнул от вездесущего Каммингса с его английским языком и нравоучениями. С ним Витька Варенцов, сын лесничего. Набегались они с Витькой по лесу, ловили бабочек, а потом купались до одури в темной торфяной воде. А теперь лежат голые, на мягкой траве. Витька трещит без умолку, Андрюша слушает его вполуха. Ему нравится Витька, нравится слушать, как тот строчит на своем северном говорке, пересыпает свою речь солеными словечками. Нравится ему и сам Витька. Белокурые волосы, вздернутый носик, глубокие зеленоватые глаза. Витька замолкает, кладет Андрюше руку на живот, ласкается. Андрюша вздрагивает, закрывает глаза, придвигается ближе. Витька наваливается на Андрюшу, старается дотянуться до его лица пухлыми губами. Андрюша ощущает смрадное Витькино дыхание — смесь ржаного хлеба, чеснока и чего-то еще, противного. Возбуждение мгновенно спадает, Андрюша чувствует отвращение и тошноту. Он вскакивает, бьет Витьку в лицо ногой.
— Чтобы я тебя больше не видел, скотина!
Витька скулит по-собачьи и ковыляет по склону, натягивает на ходу штаны на мокрые ягодицы.
А у дома собрались мужики. Встречают отца. Отец выходит из экипажа: молодой, красивый. Тут же журналисты, фотографы. Как же, такое событие! Освобожден из Крестов! Просидел три месяца за то, что подписал Выборгское воззвание.
— Качать барина! Качать!
Мужики подхватывают отца на руки, и вот он взлетает в воздух, смешно подрыгивая ногами в блестящих штиблетах.
— Ура барину, ура!
И еще воспоминания. Ночь. Горит конюшня. Кони ржут как безумные. По двору мечутся тени людей с факелами. Запылали сараи. Огонь подбирается к дому. Андрюша забирается на чердак. В руках у него винчестер. Он устраивается поудобнее, стреляет туда, где мелькают тени. Где-то вдалеке звенит колокол пожарной машины.
Утром Андрюша спускается во двор. Пахнет гарью. У обгорелого забора — труп. Он подходит ближе, наклоняется. Отводит спутанные волосы с лица. На него смотрит мертвыми глазами Витька Варенцов.
А потом был бег. До поздней осени они оставались в Петрограде, в доме на Большой Морской. Отец был товарищем министра в правительстве Керенского. Его искали. Он прятался у знакомых. По ночам в дом с обыском приходили революционные матросы. Переворачивали все вверх дном. Андрей никогда не забудет бледную мать, кусающую кружевной платок, и младшего брата, сжимающего потные кулачки. После того как матросы уходили, в комнатах стоял запах спирта, махорки и чеснока.
Отец появился в конце ноября, под утро.
— Одевайтесь! Поехали!
Они сложили самое необходимое в чемоданы, старушка-горничная связала постельное белье в узлы. У черного хода, на Малой Морской, стоял извозчик. Они ехали темными улицам, пересекли по Литейному мосту неспокойную Неву. Боковым входом прошли на Финляндский вокзал, долго шли к стоявшему на запасном пути поезду. Когда доехали до Сестрорецка, уже рассвело. Их встретил военный с серым от бессонницы лицом. Отец передал военному завернутый в платок сверток, и тот небрежно опустил его в карман длиннополой шинели. Военный вывел их в боковой переулок и указал на стоявшую невдалеке финскую вейку.
Вейка остановилась у неширокой реки, и возница знаком показал, что нужно выходить. Из кустов появились двое одинаковых парней и понесли их на другой берег, погружаясь по пояс в черную воду. Там, на другом берегу стояла другая вейка, на ней был другой возница, точно такой, что и предыдущий. Возница что-то негромко сказал, и лошадь тронулась. Андрей обернулся. Русский берег был пуст.
С того дня началась эмиграция. Несколько лет они жили в Берлине. Сперва в скромном пансионате на Прагерплац. Потом, когда отец восстановил свой счет в швейцарском банке, перебрались на небольшую виллу в лесистом пригороде Фалькензе. Жили уединенно, с немцами общались мало. Андрей заводил непродолжительные романы с русскими барышнями. Писал стихи.
В Берлине, на кадетском собрании, убили отца. Убили случайно. Целились в Милюкова. Отец оттолкнул Милюкова. Выстрел пришелся отцу в голову. Убийцу скрутили. Он вырывался, хрипел, плевал кровью:
— Сволочи, жиды! Это вам за царя, за Отечество!
Андрей был в зале, совсем рядом. Он запомнил сведенное ненавистью лицо убийцы, тошнотворный запах спирта и чеснока…
После смерти отца в голове у Андрея что-то сместилось. Он перестал ходить в церковь. Стал пить, шлялся по дешевым кабакам и борделям.
Вытащил его дядя, старший брат отца. Послал учиться в Англию, в Кембридж.
В Англии было сонно и ветрено. Мелкий дождь рябит зеркальные воды Кема. В лодке их четверо: Кейт, волоокая красавица, на корме, Дик и Джон на веслах, Андрей на руле. На нем соломенная шляпа, полосатый пиджак в талию, галстук-бабочка. Завтрак на траве. Расстелили плед, из плетеной корзинки достали сандвичи, Дик разлил вино. Кейт сидит рядом с Андреем. Он слегка обнимает ее за талию. Она кладет ему голову на плечо.
Андрей закуривает длинную сигарету и подходит к воде. Поворачивается. За ним стоит Джон в боксерской стойке. Андрей не успел защититься, и удар Джона пришелся ему в подбородок. Андрей упал лицом в глину. Когда он пришел в себя, на берегу никого не было. На воде одиноко белела соломенная шляпа.
Там, в Кембридже, Андрей написал свой первый рассказ. Послал по почте в русский журнал в Берлин. Рассказ напечатали.
Летом он приехал в Берлин на каникулы. Зашел в редакцию журнала. Редактора не было. За редакторским столом сидела хорошенькая черноглазая секретарша.
— Меня зовут Нина Шварц. Я прочитала ваш рассказ. У вас большой талант.
Они пошли в ресторан на Курфюрстендамм. Андрей проводил Нину до дому — она жила в небольшом пансионе недалеко от Восточного вокзала. Они поднялись по скрипучей лестнице на шестой этаж. Андрей остался у нее на ночь.
В Кембридж он больше не вернулся. К Нине заходил регулярно, раз в две-три недели. Они ужинали в хорошем ресторане, Андрей оставался у нее, а рано утром незаметно исчезал.
В то время Андрей пользовался успехом у женщин, у него одновременно было несколько романов. Он был очень красив: высок ростом, удлиненное худое лицо, серые глаза, нос с горбинкой.
Рассказы его часто печатали, и имя его все чаще мелькало в газетах: новая звезда на небосклоне русской эмиграции.
С деньгами было плохо. Гонорары платили микроскопические, а чаще всего не платили вовсе. Инфляция стремительно съедала старые запасы.
В тридцатые годы стало совсем плохо. Наступил кризис. Русские издательства прогорали и закрывались. На улицах стреляли друг в друга фашисты и коммунисты.
Как-то в пивной Андрей встретил знакомого, из бывших офицеров.
— Записывайся к нам, в Союз русских националистов. У нас кормят и дают деньжат.
Андрей пошел, скорее, из любопытства. В накуренной комнате сидели двое в полувоенной форме, с красными нарукавными повязками. Лицо одного из них показалось Андрею знакомым, он подошел ближе. Офицер что-то сказал и улыбнулся. Андрей почувствовал запах спирта и чеснока и вздрогнул. Это был тот, кто стрелял в отца.
Андрея оттащили от офицера, бросили на пол и долго били ногами.
После этого случая Андрей неделю пролежал в больнице. Нина приходила к нему каждый день, приносила цветы и фрукты.
Когда ему стало лучше, они поехали за город, на озера. Андрей бросал в воду куски хлеба и смотрел, как лебеди неторопливо подплывают парами и подбирают хлеб красными клювами.
Нина положила голову Андрею на колени.
— Давай уедем…
— Куда, Нина?
— В Америку.
— Нас не пустят. Ты знаешь, как сложно там с визами.
— Нас пустят. Я — еврейка. На евреев есть квота.
По настоянию Андрея они расписались в Красной ратуше.
— Только чтобы ни у попов, ни у раввинов…
Они уехали в Америку на пароходе осенью 1938-го. А через несколько дней в Берлине хрусталем зазвенели стекла еврейских магазинов, и черным огнем запылали синагоги…
Годы в Америке Андрей вспоминал с удовольствием. Он был молод, полон сил и надежд. Он много писал, теперь все больше по-английски. Его печатали лучшие журналы: New Yorker, Atlantic Monthly. У него брали интервью:
— Что вам больше всего нравится в Америке?
— Америка — страна немереных возможностей. Бастион на пути фашизма и коммунизма…
В Америке у них родился сын. Они назвали его в честь отца Николаем.
А с деньгами было по-прежнему непросто. Престижные журналы платили унизительно куцые гонорары. По контрактам Андрей читал курсы русского языка и литературы в хороших университетах: Принстоне, Йейле… Его держали год или два, а когда подходило время тенюры[11], контракт прекращали. Приходилось начинать все сначала: подавать на конкурс, проходить унизительную процедуру отбора, арендовать новый дом.
Андрей своей работой не тяготился. Во время лекций он входил в раж, бегал по аудитории, жестикулировал. В такие моменты у его появлялся акцент, под сводами аудитории рокотало русское «ррр».
Студенты всегда обращали внимание на Нину. Она сидела в первом ряду — красивая женщина с молодым лицом и седыми волосами. Когда Андрей делал ей знак, она подбегала к доске и выписывала стихотворные строчки ровным, красивым почерком.
Каждый раз, когда Андрей узнавал о прекращении контракта, он горько улыбался.
— Подумать только, эти ничтожества…
Андрея круто невзлюбил Хьюз Ливингстон, заведующий кафедрой славистики в Йейле. Когда их впервые представили, Андрей протянул ему руку и произнес слова, которые запомнил с детства: ими когда-то приветствовал Ливингстона Стэнли в дебрях тропической Африки:
— Dr Livingston, I presume…[12]
Хьюз Ливингстон, по-видимому, этой истории не знал. Ответил сухо:
— Я думал, что вы знаете, что я не доктор… — и руки не подал.
Андрею никак не удавалось попасть в такт политической моде. До войны многие не прощали ему резких слов в адрес фашистов. А когда началась война и у всех на устах был «дядя Джо», его осуждали за антикоммунизм.
Не ладилось у него и с русской эмиграцией. Как-то их пригласили на именины известного русского промышленника, в имение под Бостоном. Гуляли по-отечественному — с икрой, водкой и шампанским. После сытного обеда мужчины собрались в библиотеке. Пили коньяк, курили сигары. Кто-то рассказал грубый антисемитский анекдот. Другие подхватили. Хозяева и гости хохотали до колик. Андрей встал, положил сигару, направился к выходу:
— Нина, поехали! У нас дальняя дорога.
Хозяин посеменил за ними:
— Да что вы, право, Андрей Николаевич, Нина Самойловна!
Андрей повернулся и сказал отчетливо:
— Пошел ты куда подальше!..
Андрей работал в женском колледже Уэлсли, в тихом пригороде Бостона, когда открылась позиция профессора русской литературы в Гарварде. Андрея уговорили подать заявление.
— Вас наверняка возьмут. У вас нет конкурентов.
В Гарварде был профессором Петя Гордон, старый знакомый Андрея. Они познакомились до войны, в Москве. Тогда Петя был поэтом-футуристом, подражал Бурлюку и Маяковскому. Петя был всю жизнь безнадежно влюблен в Лилю Брик, и это было поводом бесконечных шуток: Петя был щупл и мал ростом, не доставал Лиле до плеча. Одну из соленых шуток молва приписала Андрею. Шутка дошла до Пети, и он люто Андрея возненавидел.
Теперь Петя Гордон был известным лингвистом формальной школы, много лет возглавлял кафедру в Гарварде. Когда на университетском сенате обсуждали кандидатуру Андрея, Петя Гордон выступил резко против. Кто-то сказал:
— Но Нечаев — крупный писатель.
Петя вспыхнул:
— И что с того? Верблюд — крупное млекопитающее. Мы не берем верблюдов преподавать зоологию!
Петя пользовался авторитетом, и в Гарвард Андрея не взяли.
После этого случая Андрей озлобился, ушел в себя. Он стал куда-то исчезать на уикенды. На вопросы Нины отвечал уклончиво:
— Набираюсь впечатлений. Собираю материалы для книги.
Нина забеспокоилась. Она вспомнила свои бессонные ночи в Берлине. «Неужели опять женщины?»
Как-то, развернув газету, она наткнулась на объявление сыскного агентства. Вывела машину из гаража, надела темные очки, поехала по указанному адресу.
Ей позвонили через неделю:
— Для вас есть информация, мэм.
Нина сидела на колченогом стуле в маленьком офисе. Немолодой человек в мягкой шляпе протянул ей конверт с фотографиями. У Нины забилось сердце.
— Что там? Женщины?
Человек в шляпе пожевал губами.
— Не совсем, мэм. Не совсем. Клуб для очень богатых людей в Нью-Йорке. Там выступают артисты. Девочки… Совсем молодые… Очень молоденькие, мэм… Это не совсем законно, мэм…
Нина подписала чек, выбежала на улицу, вскочила в машину. Дома она разожгла камин и, не раскрывая, бросила конверт в огонь. К горлу подступала тошнота. Она налила себе стакан виски и выпила залпом.
Через несколько месяцев Андрея уволили из Уэлсли. Это был тяжелый удар. Андрей успел привязаться к Новой Англии, она чем-то напоминала его родные места на речке Оредеж: березняки, переходящие в ельники, озера с топкими берегами. Он часами бродил по здешним лесам, ловил бабочек.
Президент колледжа, мисс Кавендиш, чем-то напоминала высушенную бабочку.
— Мы очень сожалеем, мистер Нечаев. Мы вынуждены прекратить наш контракт.
Андрей молча подписал бумагу, поклонился и вышел.
Дома его ждала Нина.
— Садись обедать, Андрей. Давай выпьем за нашу свободу.
Они молча выпили.
— Что мы будем делать, Нина? — спросил Андрей. — Коля учится музыке в Милане. Ты знаешь, сколько это стоит…
— Мы не погибнем. У нас есть еще деньги. Я устроюсь на работу…
А через несколько месяцев они разбогатели.
Уже год, как Андрей закончил писать большой роман, «Иветта». Обычно он давал читать свои произведения Нине, а на этот раз заупрямился:
— Потом, не сейчас. Роман еще не готов.
Нина знала, что это не так. Андрей сидел над рукописью ночами, обложившись словарями и справочниками. Шлифовал каждую фразу, каждое слово. Рукопись была перепечатана, переплетена и отправлена издателям. Через некоторое время бандероли возвращались с вежливыми отказами: «Публикация не представляется возможной…»
Положительный ответ пришел из Франции. Рукопись принимали на грабительских условиях. Унизительно маленький гонорар, все права на переиздания и экранизацию. Как раз в эти дни пришел счет из Миланской консерватории. Торговаться было некогда. Андрей подмахнул договор. Через месяц «Иветта» была напечатана в Париже массовым тиражом.
Андрея не было дома, когда почтальон принес тяжелую бандероль. Нина перерезала веревку, и на ковер посыпались книжки карманного формата в мягких обложках. Нина подняла одну из книг, села поближе к окну. Надела очки. Она читала, не отрываясь. Почувствовала тошноту, у нее закружилась голова, как тогда, когда частный детектив протянул ей конверт с фотографиями. Она налила себе виски и продолжала читать, отхлебывая из стакана. Через час она отложила книгу, допила виски и долго смотрела на деревья за окном.
Она поняла, почему эту книгу не захотели печатать в Америке. В книге с графическими подробностями описывался роман пожилого педофила с несовершеннолетней девочкой. Педофил был явно списан с Ливингстона, и звали его похоже: Хью Хьюз.
Нина подняла глаза. Перед ней стоял Андрей и улыбался. Он взял Нину на руки, поцеловал и понес в спальню.
А через два месяца в большой рецензии в Times Literary Supplement «Иветту» назвали лучшим произведением на английском языке, опубликованным за последние десять лет.
Это был триумф. Телефон звонил непрерывно. У него брали интервью. Фотографировали в рабочем кабинете, на фоне дома, с Ниной и одного. Приходили письма от издателей. Все те, кто столь непочтительно отверг рукопись всего несколько месяцев назад, испрашивали позволения издать книгу на самых исключительных условиях. Поступали предложения из-за границы. Роман переводили на французский, испанский и немецкий.
Стали чувствоваться последствия скоропалительно подписанного договора. Парижский издатель, до того промышлявший дешевым полупорнографическим чтивом, вцепился в Андрея мертвой хваткой, требовал львиную долю всех его гонораров. Пришлось нанять адвокатов, специалистов по авторскому праву. Их услуги стоили дорого, но расходы себя оправдали. Адвокаты отыскали закавыки, позволившие им опротестовать договор. Тяжба длилась два года. В конце концов стороны пришли к соглашению. Андрей откупился: отвалил парижскому издателю круглую сумму, и тот отстал. Договор расторгли.
К этому времени «Иветта» уже выдержала более десяти изданий по обе стороны океана. Андрей с удовольствием узнал, что «Иветту» включили в курсы современной американской прозы самые престижные университеты. Ему писали с предложением читать курсы лекций о своем творчестве. Андрей неизменно отвечал вежливым отказом: «Благодарю за честь. Моя литературная работа не оставляет мне времени…»
Высшей точкой триумфа было предложение из Голливуда. Компания «Метро Голдвин Майер» намеревалась снять фильм по «Иветте». Работа над сценарием заняла почти год. Андрей и Нина переехали в Голливуд; им сняли виллу с огромным бассейном в Беверли-Хиллз. В помощники Андрею отрядили Энтони Гринблата, опытного сценариста. Энтони болтал без умолку — как выяснилось, его родители ребенком вывезли его из Одессы, — но дело свое знал туго.
— Эту сцену придется выкинуть. И эту тоже. Не пройдет…
Андрей сперва наивничал.
— Но мы же в свободной стране. У нас нет цензуры…
— Вы хотите, чтобы католики и баптисты устроили картине бойкот?
Андрей скрепя сердце вносил поправки. Картина получилась кастрированной. Но когда она вышла на экраны, успех был оглушительный. Правда, проповедники в церквях и по телевидению называли картину «бесовской отравой», а писателя с русской фамилией — растлителем малолетних. Но этим они лишь подогревали интерес. Перед кассами выстраивались очереди.
Гонорар за картину составил более миллиона. В семью писателя Нечаева неожиданно пришел достаток.
Они уезжали из Америки на большом пароходе — том самом, что перевозил через океан их, беженцев из Европы, пятнадцать лет назад. Стоя на палубе с коктейлями в руках, Андрей и Нина смотрели, как медленно растворяются в густом тумане дома и трубы Нью-Йорка.
Некоторое время они жили в Париже, снимали номер в отеле «Георг V». В честь Андрея устроили большой прием в издательстве «Галлимар». К нему подходили очень старые дамы, целовали, называли по-русски Андрюшенькой. «Ты помнишь, мы дружили в Берлине?..» Андрей мало кого помнил. Целовался, пожимал руки, чокался шампанским. На приеме к нему подошел широкоплечий мужчина лет сорока с окладистой русой бородой. Лицо его было Андрею знакомым. Кажется, киноактер.
— Граф Сергей Уваров, — представился тот по-русски.
— Очень приятно, — ответил Андрей.
Граф Уваров засмеялся и покачал головой:
— Дальше по-английски или по-французски. Запас русских слов у меня иссяк.
С Уваровым они подружились. Ходили по русским ресторанам, пили водку.
Как-то раз Уваров спросил Андрея:
— Где вы намереваетесь жить?
Андрей пожал плечами:
— Где-нибудь в Европе. Мы еще не решили.
— Поедем в Швейцарию. Я подыскиваю там себе имение.
Они поехали на машине Уварова — у его был мощный «ягуар». Стояла ранняя весна, и вся Франция казалась цветущим садом. Объехали Лион. Остановились в тихом отеле близ Женевы. На следующий день отправились на восток — вдоль Женевского озера. Уваров вел машину по маленьким горным дорогам — изумрудная гладь озера открывалась то справа, то слева. Они приезжали в деревни, где продавались добротные деревянные дома с низкими крышами. Устинов по-хозяйски осматривал строения и участки, долго торговался с хозяевами о цене, пересыпая свою речь шутками на местном диалекте.
К вечеру они доехали до Монтрё, остановились в отеле «Палас». Пообедали в ресторане, а потом долго сидели на открытой веранде, смотрели, как солнце медленно опускается за горы и как меняется цвет озера — от голубого к темно-синему, с красноватыми отблесками.
На следующее утро Андрей встал рано и вышел на набережную. Было светло, над озером стоял прозрачный туман, и в тумане едва угадывались противоположный берег, горы, золотые купола Шильонского замка.
За завтраком Андрей сказал:
— Я хотел бы прожить здесь остаток моей жизни.
Нина улыбнулась:
— Мне тоже здесь очень нравится.
Уваров вспыхнул:
— Позвольте, а как же имение?
Андрей пожал плечами:
— Имение там, на Оредеже. Других не будет…
С тех пор прошло пять лет. И все эти годы они прожили здесь, в Монтрё, в «Паласе». Они занимали пять комнат на верхнем этаже, с большим балконом. Завтрак им приносили в номер. Обедали в ресторане, Андрей каждый раз тщательно выбирал блюда, закуски, вина. Всегда оставлял большие чаевые. Им казалось, что их здесь любят. Как-то раз Нине потребовалось что-то спросить у горничной. Она постучалась в дверь с надписью «Service»[13]. Ей показалось, что она услышала: «Entrez!»[14] — и толкнула дверь. До нее долетел обрывок разговора:
— …ce sale étranger qui bricole du porno…[15]
Нина покраснела до корней волос и закрыла дверь.
…Накануне приезда Солоницына они обсуждали меню особенно тщательно.
— Давай закажем русскую закуску, корнишонов с водкой. А на горячее я предлагаю филе окуня — сейчас самое время, с белым вином, разумеется. А потом фондю — надо же угостить соотечественника сырным блюдом — с красненьким. А там по обстоятельствам.
Они спустились в ресторан, когда большие часы в вестибюле показывали без пяти час. Их стол был у окна. Над озером повисла черная туча, и в окно застучали крупные капли дождя. Прошло десять минут. Гость не появлялся. В углу зала застыл официант. Андрей сделал ему знак, показал на окно:
— Наш гость задерживается. Погода…
Официант молча кивнул.
Прошло еще пятнадцать минут. Андрей сказал:
— Пойду вниз. Посмотрю.
Он спустился по лестнице в вестибюль. Подошел к дверям.
У дверей, под дождем, стоял высокий бородатый человек. На нем было зеленое мохнатое пальто. Зонта у него не было. Струи дождя стекали с его непричесанных волос, с носа, с бороды. Его пальто, большое, словно с чужого плеча, топорщилось от воды, казалось, от него отлетает водяная пыль. Человек стоял неподвижно, как изваяние, как китайский божок.
«Это он, Солоницын», — почти вслух сказал Андрей и подошел ближе. Он догадывался, что сам он стоит в темноте, и снаружи его не видно.
«Чего он ждет, почему не заходит?»
И вдруг Андрея осенило: «Ждет, чтобы я вышел к нему… Шапку перед ним ломал…»
Его охватило бешенство.
«Ну, уж позвольте…» Ему на миг показалось, что до него долетел запах дешевого табака, нестираного белья и чеснока, давно забытый запах России. Андрей резко повернулся, вошел в полутемный бар. Сказал отрывисто:
— Водки, две двойные…
Выпил залпом.
Когда он вернулся в вестибюль, перед дверьми никого не было.
Андрей поднялся в зал ресторана и сказал официанту:
— Уберите прибор. Наш гость не смог приехать, занемог.
С тех пор прошло два года. Андрей и Нина жили попрежнему в отеле «Палас», и мир их все более суживался. Коля закончил консерваторию и гастролировал по всему миру. Раз в неделю раздавались телефонные звонки: то из Австралии, то из Аргентины. Иногда он приезжал к ним на машине из Милана — там у него была квартира, недалеко от Ла-Скала.
Раза два к ним наведывался Уваров, имение в Швейцарии он так и не купил. И все чаще приходили письма с траурными рамками: такие-то с прискорбием сообщают… о безвременной кончине на 99-м году… отпевание в русской церкви…
Андрей писал мало. Понемногу переводил свои ранние вещи на русский. А когда позволяла погода, они с Ниной уходили в горы. Андрей надевал бермуды, гольфы, альпинистские ботинки, брал неизменный сачок. Нина устраивалась на складном стульчике на солнце, надевала темные очки и погружалась во французский роман. Каждые несколько минут они кричали друг другу:
— Андрей, ты где?
— Я здесь, я здесь!
В горах Андрей молодел. Он жадно вдыхал горный воздух с терпким запахом трав, как молодой, прыгал по доломитовым скалам, слушал, как поет ветер, как поднимается колокольный звон из далеких долин.
Так было и в тот раз… Нина не помнила точно, когда в последний раз она слышала его голос и видела его все еще стройную фигуру на белой скале.
Она поднялась со стула и крикнула что было сил:
— Андрей!
Налетел ветер, и издалека донеслось протяжное эхо.
Нина кричала опять и опять. Ответа не было. Солнце медленно опускалось за горы. Когда Нина дошла до деревни, было уже темно. Она вошла в полицейский участок.
— В горах пропал мой муж…
Вертолет прилетел через пятнадцать минут. Андрея нашли под утро. Он лежал на дне доломитового колодца, без сознания. Спасатели обвязали его веревками, подняли, на вертолете отвезли в больницу в Лозанну. У Андрея был перелом основания черепа, разорвана селезенка. Он умер через три дня, не приходя в сознание. Все эти дни Нина от него не отходила. Прилетел Коля, он прервал гастроли в Лондоне. Однажды, когда Нина держала Андрея за руку, ей показалось, что он сжал ее руку и на его губах появилась слабая улыбка.
Ночью, когда они с Колей вернулись домой, Нина стала разбирать бумаги на письменном столе. Ей бросился в глаза большой коричневый конверт. В конверте лежал картон с рисунком могильного камня. На камне было написано:
André
Netchaeff,
Homme de Lettres[16]
К картону была прикреплена карточка похоронного бюро.
Утром Нина позвонила по телефону. Мужской голос ответил:
— Да, мадам. Заказ выполнен. Сообщите, куда отвезти монумент.
Похоронили Нечаева на кладбище, которое Андрей и Нина давно себе облюбовали. На окраине небольшого городка, близ старинной романской церкви. На похоронах были Нина, Коля и кто-то из мэрии.
Нина пережила Андрея на пять лет. В те годы в России переменилась власть, и к Нечаеву пришла поздняя слава. Книги его печатали огромными тиражами, по ним ставили пьесы. Из нечаевского дома на Большой Морской выселили проектное бюро, устроили там музей. Коля ездил в Россию, ему обещали восстановить права на имение на Оредеже. Нина в Россию не поехала, хотя ее и звали. Зато она яростно переписывалась с издательствами и властями, протестовала против пиратских изданий, искажений текста.
Однажды утром, войдя в комнату, горничная нашла Нину мертвой. Ее голова лежала на столе. Рядом стояли бокал виски и включенный портативный компьютер.
На экране можно было прочитать: «Как жена и право-преемница писателя Нечаева, я решительно протестую…»
Ее похоронили на том же кладбище, в той же могиле.
На гранитном камне приписали четыре буквы: «NINA».
Осень 1915 года в Одессе выдалась теплой. Война громыхала далеко — в Галиции. А здесь все, как обычно — ветер гоняет пыль по улицам, снуют пролетки, пароходы в порту гудят тревожно. Стало больше на улицах людей в серых шинелях: солдат в фуражках набекрень, офицеров, что из штатских, вольноопределяющихся. И гимназисты попадались чаще — совсем маленькие, фуражки на ушах, прыщавые подростки и усатые старшеклассники.
На Большом Фонтане тихо: дачники разъехались, дома стоят заколоченные. В садах пахнет сухой землей и гнилыми фруктами. А как стемнеет — жутковато: невидимое море бьется в известняк, степной ветер шелестит в тополях, стучит ставнями в пустые окна.
Как стемнеет, собираются на Большом Фонтане поэты. Идут ощупью знакомой улицей от последней остановки трамвая, мимо пустых дач, летят, как мотыльки, к дому у самого моря, где свеча в окошке. Ждет их там Эллочка Невзорова, поэтесса восемнадцати лет с длинной золотой косой, большие голубые глаза на светлом личике.
В доме Невзоровой пахнет старыми книгами, потрескивает камин, большая керосиновая лампа вздрагивает под потолком, свечи оплывают на столах и на окнах. Пляшут тени на стенах, летают в густом воздухе мелко исписанные листочки, и звучат стихи, то торжественные, то насмешливые.
Эллочка Невзорова встречает всех на пороге, лобызает в лобик, воркует по-своему, по-Эллочкиному:
— Здравствуй, парниша. Отряхнись. Вся спина у тебя белая…
Поэтов немного — пятеро-шестеро. Все влюблены в Эллочку Невзорову, а друг друга не любят, завидуют и ревнуют. Все молодые и из богатеньких. Федя Остен-Сакен самый старый, ему двадцать восемь. Монокль на муаровой ленточке, перстень-печатка на пальце. Свои стихи Федя Остен-Сакен печатает в типографии — маленькими книжечками с золотым обрезом. Вале Кашину — двадцать, он студент, невысокий, сутуловатый, глаза карие, умные. Стихи и новеллы пишет ровным почерком в пронумерованных тетрадочках. А Васе Лохницкому — восемнадцать, и он из всех самый талантливый. Перед войной успел поучиться в Германии, в Марбурге. Стихи пишет на клочках бумаги, рассовывает по бесчисленным карманам. Вытащит бумажку, повертит в коротких ручках, поморгает близоруко и запоет… Влюблен Вася Лохницкий в Эллочку до безумия. А она его мучает, издевается. Называет то Васисуалием, то Лоханкиным.
А сама Эллочка свои стихи читает редко. Обычно под утро, когда все уже устанут, выдохнутся, свечи догорят, и небо посветлеет в окнах. И в тишине вдруг раздастся чистый Эллочкин голосок:
Однажды вечером зажглись огни в большом доме в конце улицы. Несколько дней там убирали и чистили, привозили мебель на фурах из города. А потом появился хозяин — невысокий господин с седоватыми волосами бобриком. Эллочка столкнулась с ним на почте, он отправлял бандероль в Петербург. Она сразу узнала его по фотографии на фронтисписе книги стихов. А когда он ушел, она попросила у служащего книгу записей и увидела написанное каллиграфическим почерком имя с завитушкой в конце.
Тем же вечером, когда собрались поэты, она объявила как бы невзначай:
— А вы знаете, кто поселился на большой даче? Классик!
В тот вечер поэты стихов не читали. Тихо посидели, попили вина и рано разошлись.
Через неделю Федя Остен-Сакен и Валя Кашин напросились к Классику в гости. Приняли их в гостиной. Там было не прибрано — мебель в чехлах, книги в связках по всем углам. Вошла горничная, принесла чаю.
Классик полистал книжечки с золотыми обрезами, взял Валину тетрадку, открыл наугад, что-то прочитал, хмыкнул.
— Спасибо, друзья. Не смею задерживать… Извините за разгром…
И уже в дверях, пожимая протянутые руки:
— Я вам напишу… через недельку…
Валя получил записку по почте на третий день: «Приезжайте в четверг, часам к шести…»
Классика Валя нашел в легком возбуждении, говорил Классик много и не всегда связно. Открыл шкафчик, налил себе стакан водки, выпил залпом. Усадил Валю в большое кресло, достал с полки тетрадочку. Стал читать вслух и комментировать:
— Вот это хорошо, здесь нужно усилить, а это убрать совсем…
Потом закрыл тетрадочку.
— А впрочем, неплохо, очень неплохо… Оставьте это мне. Мы готовим альманах. Я выберу сам, что можно в печать…
Они вышли на веранду. Постояли молча, покурили. Классик сказал тихо:
— Спасибо вам, Валя. Теперь не так страшно уходить…
Валя вприпрыжку бежал по темной улице. Сердце у него колотилось радостно: «Надо же! Классик благословил!»
Остановился возле невзоровской дачи. Прошел сад. Дверь в дом приоткрыта, но голосов не слышно. В гостиной на полу раскрытые книги, на столе — недопитая бутылка шампанского. Валя хотел позвать Эллочку, но голос у него осекся, и он, стараясь не шуметь, пошел дальше. У дверей спальни он остановился: из спальни доносился стон. Тихонько отворил дверь и замер.
На кровати — Эллочка и Федя Остен-Сакен, голые. Эллочка лежала на животе, раскинув ноги, а Федя опускался на нее сзади. Валю они не заметили.
Валя постоял несколько мгновений, тихонько прикрыл дверь и ушел в густеющие сумерки.
А через несколько месяцев все разлетелось. Огненный смерч прошел по степи. Промелькнули, как в калейдоскопе, ряженые правители, а потом все улеглось, успокоилось. Стало серым, голодным и будничным. Кто смог — улетел. Исчез Классик с большой дачи, и долго носило его по свету, пока не прибило к колючим берегам Прованса.
А дачи на Фонтане оживали, селились в них люди из дальних станиц — по семье в комнате. И на невзоровской даче стало людно, жили там поэты и художники. У входа красовалась художественно исполненная вывеска: «МАРКСИСК — Марксистская коммуна свободного искусства».
Федя Остен-Сакен и Эллочка жили в маленькой комнатке на верхнем этаже. Федя днем спал, а вечером читал лекции о теории стихосложения. Эллочка работала машинисткой в Наробразе и раз в неделю получала там продовольственный паек. Иных источников существования в коммуне не было.
Федю взяли под утро. Он спросонья долго не мог понять, что от него нужно людям в вонючих бушлатах. Долго читал ордер на арест. Эллочка тихо плакала.
Федю везли по городу в закрытом автомобиле. Потом повели по лестнице и заперли в подвал. Там было темно и душно. Кроме него там было еще человек двадцать, но лиц их Федя не видел. Он нащупал в кармане клочок бумаги и карандаш. Подержал карандаш во рту и стал что-то писать на бумаге.
Через два часа его вызвали на допрос. Он узнал следователя — это был Паша Вольский. Он раза два приходил к ним в коммуну, читал беспомощные романтические стихи. Федя обернулся. В углу, за письменным столом, сидел Валя Кашин, что-то быстро писал в толстой книге.
Паша Вольский ходил по кабинету, говорил, что революция должна уметь защищаться. Валя Кашин скрипел пером.
Федю расстреляли на следующее утро. Вывели во двор, заставили раздеться. У стены их стояло человек десять, голых мужчин и женщин. Перед тем как стрелять, завели мотор мотоцикла.
Когда трупы грузили на фуру, из мертвой Фединой руки выпала сложенная бумажка. Острым каллиграфическим почерком на ней было написано сто раз: «Θ. Остенъ-Сакенъ».
А Эллочка была рядом, за забором. Слышала, как надрывно залаял мотоцикл, видела, как тяжеловоз вывел из ворот покрытую брезентом фуру. Стояла неподвижно, как вкопанная. Услышала, что ее зовут. Обернулась. В конце улицы — Вася Лохницкий, нелепое желтое пальто, рот закрыт шарфом. Эллочка прижалась к нему, он гладил ее волосы. Эллочка бормотала сквозь рыдания:
— Васисуалий… Жуть! Жуть! Жуть!
Через два месяца Эллочка с Васей перебрались в Москву. В Москве было тепло и безалаберно. Коробки фабрик-кухонь прорастали сквозь россыпь особнячков.
Устроились в газету «Гудок» — помогли одесские связи. Вася сочинял стихи по случаю красных праздников, Эллочка стучала на машинке в секретариате. Друзья подыскали им и комнатку в запутанной коммуналке на Чистых Прудах, Эллочка прозвала ее «Вороньей слободкой».
Вася днем валялся на продавленной кушетке, смотрел в потолок, шевелил губами. Сочинял он по ночам, сидел, сгорбившись, за столиком у окна, покрывал вязью строчек измятые бумажки. Иногда вдруг начинал читать вслух, нараспев, — будил Эллочку. Ей хотелось спать. Она с трудом разбирала сложные сочетания звуков. Но сон проходил, и звуки завораживали. Вася замолкал, но звуки еще долго гудели у нее в голове. Эллочка подбегала к Васе, целовала его впалую грудь:
— Ты гений, Васисуалий, ты гений!
Однажды в редакцию зашел Валя Кашин. Он уже давно жил в Москве, стал большим писателем — печатал книжки о Гражданской войне для детей и юношества. Столкнулся с Васей и Эллочкой в коридоре, заблеял:
— Загордились! Старых друзей забываете! В субботу жду у себя. Вот адресок…
Валя Кашин жил в писательском доме на Котельнической. Принимал их по-барски. На столе среди разноцветья закусок стояла запотевшая бутылка водки. Вася взял бутылку в руки, провел ладонью по мокрому стеклу:
— У тебя что, дома ледник?
Валя засмеялся.
— Электрический холодильник. Привез из Америки.
После обеда Вася читал стихи. Валя слушал молча, курил трубку. Эллочке показалось, что он как-то помрачнел, посуровел. Встал, принес бутылку коньяка, разлил по маленьким рюмочкам. Тихо сказал:
— За тебя, Вася, за тебя! Ты всегда был у нас самым-самым…
А потом вдруг сказал:
— А знаешь, Василий, сочини-ка ты нам оду!
— Какую оду? — не понял Вася.
— Да в честь Отца и Учителя. Юбилей близится…
Вася замялся:
— Да я как-то не очень, я ведь так…
А Эллочка поддержала Валю:
— Ну сочини, Васисуалий! Чего тебе стоит…
Вася стал сочинять оду. Была куплена стопка бумаги, набор перьев и ручек, новый чернильный прибор. Все выложено на столике у окна. Вася ходил вокруг торжественно. А Эллочка бегала по «Вороньей слободке», уговаривала жильцов не шуметь:
— Васисуалий сочиняет оду!
Ода у Васи не шла. Он покрывал страницу за страницей корявыми рисунками и кляксами. У Васи начались приступы астмы. Он просыпался в поту, закатывал глаза, кричал, что его душат. Как-то под утро вскочил, бросился к столу, стал судорожно писать. Эллочке написанное не показал, куда-то спрятал, но спать после этого стал спокойнее.
Через неделю Вася приехал к Вале Кашину.
— Где ода? — строго спросил Валя.
Вася достал из кармана смятую бумажку и стал читать. Валя побледнел.
Васины стихи были о человеке с черной душой и черными пальцами.
— Сожги это, — сказал Валя. — Сожги это сейчас же.
— Нет, — сказал Вася, протягивая Вале бумажку. — Очень тебя прошу, спрячь.
— Но почему я? — спросил Валя.
— Кроме тебя некому, — ответил Вася. — А меня скоро убьют. Как Федю…
Валю Кашина вызвали в Союз к Николаю Николаевичу, референту. Валя встречался с ним регулярно, раз в два месяца, говорил о делах, о настроениях.
— Значит, говорите, все в порядке? — Николай Николаевич затянулся «Казбеком».
— Так точно, все в порядке! — отрапортовал Валя повоенному.
— Никаких колебаний? — поинтересовался Николай Николаевич.
— Колебаний не замечено! — в том же тоне отрезал Валя.
— Плохо, что не замечено, — сказал с досадой Николай Николаевич. А потом, порывшись в бумагах, спросил: — Поэт Лохницкий вам известен?
— Попутчик, — быстро ответил Валя, — сочувствующий.
Николай Николаевич посмотрел на Валю с сожалением.
— А ведь мы вас в Испанию отправлять собирались. Доверие оказывали…
— Да я, да мы… — заерзал Валя.
В голосе Николая Николаевича зазвучал металл. Он постучал пальцем по столу:
— Клади сюда.
И Валина рука сама полезла в карман, вытащила смятую бумажку, положила ее на стол, рядом с пальцем Николая Николаевича, и тут же отдернулась назад, словно обжегшись.
На допросе Вася все отрицал:
— Не писал, не видел, не знаю…
Ему устроили очную ставку с Валей. Валя дал на Васю подробные показания:
— Входил в контрреволюционную группу барона Остен-Сакена. Организовал троцкистскую ячейку в редакции «Гудка». Составлял прокламации с призывами к терактам…
Вася забился в истерике:
— Валя! Как ты можешь!
Валя сказал со значением:
— Имейте мужество, Лохницкий!
В Васиной камере было человек десять. Высокий грузин был, видимо, главный. Он протянул Васе руку, представился. Фамилия Васе показалась странной: Гигиенишвили.
— Значит, стихи пишешь? — спросил Гигиенишвили. — Это хорошо…
Ночью Васю изнасиловали. Разбудили ударом по голове и потащили к параше. Вася сопротивлялся, его били ногами в лицо. В какой-то момент ему удалось вырваться, и он ударил коленкой в пах одного из мучителей. Тогда его стали бить по-настоящему. Скоро Вася перестал чувствовать удары. Когда его бросили головой в парашу, он уже не дышал.
Эллочка стояла во дворе на Лубянке, в очереди к зеленому окошку.
— Как вы сказали? Лохницкий? — спросил ее человек в форме.
Он полистал амбарную книгу.
— Этапирован по месту поселения. Без права переписки…
Эллочка хотела что-то спросить, но ее оттеснили от окошка.
Она еще долго стояла в темном дворе, сжимая в руках сверток.
К ней подошла какая-то женщина. Тихо сказала:
— Вы писательница. Напишите об этом…
— Я не смогу, — ответила Эллочка.
Эллочка жила после этого еще долго. Переводила по подстрочникам стихи африканских поэтов. Как-то в ЦДРИ ее познакомили с молодым композитором из южной республики. Они стали встречаться, а месяца через два он переехал к ней, в ее квартирку у Елоховского собора. Композитор сочинял эстрадные песни, они пользовались успехом. Эллочка сочиняла для песен стихи. Они получили премию за цикл песен для армейской самодеятельности. Особо была отмечена песня про сержанта по имени Вано. В этой песне были Эллочкины строки:
Композитор получил заказ на большой мюзикл, работал над ним в Доме творчества под Москвой. Ездил туда каждую неделю на новенькой «Волге».
Как-то вечером у Эллочки зазвонил телефон. Незнакомый человек представился начальником ГАИ, спросил ее о самочувствии. Помолчав, сказал:
— Ваш супруг попал в тяжелую аварию. Врачи борются за его жизнь.
Позднее Эллочка узнала, что машина стояла на обочине, когда на нее в темноте налетел самосвал. Вместе с ним была Людочка Бессонова, лучшая Эллочкина подруга. Оба погибли мгновенно.
И опять не кончилась на этом Эллочкина жизнь. Опять какие-то дела, переводы. Правда, все меньше и меньше.
А потом стали выходить Валины рассказы. Словно открылось у Вали второе дыхание. Чудесная проза, сочная, образная. Писал Валя про свою жизнь, слегка зашифровывал имена давно ушедших друзей и знакомых. Злые получались у Вали рассказы, мало о ком говорил он хорошо. Нашла Эллочка в одном рассказе и себя, узнала под прозвищем Людоедка. Ей было посвящено скабрезное четверостишие, в котором слова «на соседней даче» рифмовались с «по-собачьи».
В ту ночь Эллочка не смогла заснуть, не помог нембутал. Утром оделась, попудрила носик и поехала на Котельническую. Прошла в садик, села на скамеечку, раскрыла книжку. Был июль, народу в садике мало, старички и старушки, многие собак выгуливают.
Валя появился часов в двенадцать, Эллочка не сразу его узнала — маленький сгорбленный старичок в темных очках. Шаркая, подошел к соседней скамейке, тяжело опустился, развернул газету.
— Валя, — тихо сказала Эллочка.
Старик молчал.
Эллочка подошла к нему, подняла газету, осторожно сняла очки. На нее смотрели мертвые Валины глаза.
Я впервые оказался в Ялте, когда мне было лет семнадцать. В тот год мои родители с друзьями решили отправиться на машине из Ленинграда в Крым. Ехали мы на Киев кавалькадой из трех новеньких «Побед». Чем дальше удалялись от Ленинграда, тем дорога становилась хуже, местами она превращалась в разбитый проселок. Отцу было тогда чуть за сорок, но выглядел он старше своих лет. Опыта ездить на дальние расстояния у него не было. Ехали мы медленно, и, когда к концу дня добрались до Пскова, я заметил, что отцу нехорошо. Мы остановились в небольшой гостинице, в центре Пскова, и там отец объявил, что дальше не поедет. Наши попутчики насилу его уговорили ехать дальше. На следующий день дорога не стала лучше, но отец как-то к ней приспособился и больше не бунтовал.
На третий день мы добрались до Киева, и еще три дня отец отлеживался в гостинице, что рядом с Оперным театром. Был конец мая; вдоль горбатых киевских улиц цвели каштаны.
А еще через два дня мы были в Крыму, в Симферополе. Я стоял на балконе небольшого отеля и смотрел вниз, на толпу. Парни в белых брюках и девицы в пестрых юбках молча фланировали вдоль пыльного бульвара.
Мы выехали в Ялту рано утром. Было еще темно, только на востоке, у кромки гор, небо светлело. Я подумал, что дорога мало изменилась с чеховских времен, когда по ней ездили на конных экипажах. Много лет спустя дорогу спрямили и по ней пустили троллейбусы. Но тогда все было, как раньше.
Сперва дорога шла вдоль каменистого русла реки, за ней угадывались бесконечные фруктовые сады. Когда мы выехали в предгорья, внезапно появилось солнце: сразу стало жарко, и машина наполнилась запахом степной травы. Горы надвинулись, дорога пошла круто вверх, поползла, извиваясь, по лесистым склонам. Деревья расступились, и за крутым поворотом открылось море в густой утренней дымке.
Спускаться было тяжелее. Дорога круто петляла над пропастью. Я смотрел на отца. Лицо у него было серое, и по лбу, по щекам, по шее бежали струйки пота.
Когда мы остановились в Ялте, отец несколько минут сидел неподвижно, закрыв глаза, и бормотал:
— Чтобы я когда-нибудь еще…
В Ялте мы провели месяц. Сняли небольшой домик недалеко от моря. Я часами валялся на горячей гальке, барахтался в ласковых волнах прибоя.
Наш дачный хозяин был повар в местном санатории. На большой плите во дворе он готовил нам густой украинский борщ и вареники с вишнями. Вечерами мы гуляли по набережной. Пахло водорослями и шашлыками.
Как стемнеет, мы отправлялись в открытый кинотеатр. Там крутили старые музыкальные фильмы с Марио Ланца и Карузо. После кино шли в ресторан. Маленький оркестрик из трех музыкантов играл вальсы. Пожилой официант приносил нам огромный разрезанный на дольки арбуз, бутылку крымского вина и лимонад — для меня. Когда мы шли домой по набережной, было уже совсем темно. По невидимому морю пробегала дорожка лунного света.
Однажды, возвращаясь с моря, мы вышли к чеховскому дому. Мы прошли приморский парк, стали подниматься по улице Кирова и увидели большой дом в глубине сада. Отворили калитку. Воздух был напоен запахом магнолии. В кустах надрывались цикады. Я услышал легкие шаги. Мимо нас прошла очень старая женщина. На шлейке впереди нее семенила собачка. Через мгновение они исчезли за поворотом, и звук шагов растаял в горячем воздухе…
Снова я попал в Крым два года спустя, уже студентом-геологом. В Крыму у нас была месячная летняя практика, и наша группа поехала туда поездом. Наша руководительница, доцент Людмила Ивановна по прозвищу Курица, мне запомнилась своей огромной белой панамой, темными очках и тем, что она все время пересчитывала нас по головам.
Поездка началась для меня плохо. В самый первый день я узнал, что девушка, с которой мы встречались весь год, едет с другим. Наш роман завязался на вступительном экзамене. У нас было четыре экзамена — два письменных и два устных. Я успешно сдал три экзамена, и мне оставался последний, устный по литературе. Я особо не беспокоился, считал, что литературу-то я сдам. В списке вопросов последней стояла «Зоя», поэма Маргариты Алигер. Я почему-то решил ее не читать. Не знаю почему, Алигер — неплохая поэтесса, а ее поэма — искренняя. Но то было время ранней хрущевской оттепели, и все, что отдавало сталинской пропагандой, вызывало во мне стихийный протест.
В моем билете было два вопроса: «Чайка» Чехова и «Зоя» Маргариты Алигер. Первый вопрос был несложен, я знал «Чайку» наизусть и мог говорить о ней часами. Что касается «Зои», то в голове у меня крутились лишь обрывки фраз, сказанных школьной учительницей, что-то про «лирический патриотизм»… Я посмотрел по сторонам. За соседним столом сидела высокая блондинка в очках и что-то быстро писала. Она подняла голову, я поймал ее взгляд и показал ручкой на второй вопрос. Через минуту на мой стол упал комочек бумаги. Я осторожно развернул его у себя в ладони и прочитал: «…написана в 1942 году, Сталинская премия за 1943 год… образец лирического патриотизма…» Этого было достаточно. Мне поставили «четверку», проходной балл.
После экзамена я вышел на набережную Невы. Девушки уже не было. Я встретил ее через неделю, в аудитории, где собрали всех, кто поступил в университет. Я узнал, что ее зовут Марина и что живет она на Петроградской стороне, совсем близко от меня.
Как всех студентов в те годы, нас послали на месяц в колхоз. Парни строили коровник, а девушки собирали картошку в промокших полях. Марина на второй день простудилась. Мне дали лошадь, и я отвез ее на станцию на телеге.
Занятия у нас начались в октябре, и с тех пор мы были все время вместе. Когда наступила зима, уезжали кататься на лыжах в Зеленогорск. Я провожал ее домой. Она жила с родителями в ветхом доме на берегу Малой Невки. На прощание мы целовались. Губы у нее были холодные.
Несколько раз мы ходили на концерты в Филармонию. Каждый раз у Марины была новая прическа и туфли на высоких каблуках. На концертах Марине было скучно, она зевала, прикрывая рот надушенным платочком.
А потом я узнал, что она встречается с кем-то еще. Мне сказал об этом товарищ. Я не поверил. Он настаивал:
— Сам видел. По субботам танцует в Капрашке с высоким блондином.
Капрашка — это ДК имени Капранова, там был большой танцзал.
Я уговорил товарища взять меня с собой. У входа стояла густая толпа. Внутри было жарко и душно, пахло по́том и дешевым одеколоном. Под потолком вращался серебряный шар; в его отблесках я различил сотни слипшихся пар, они дергались под дребезжащие ритмические звуки. В толпе сновали дружинники.
Товарищ наклонился мне к уху:
— У меня тут знакомый дружинник. Захочешь под-трахнуться, дай червонец — он отведет тебя в подсобку…
Мы вскочили в вагон в последний момент, перед самым отходом. Рассовали рюкзаки и спальники по полкам. Развернули еду и питье. Я посмотрел по сторонам и спросил кого-то из девочек:
— А где Марина?
Она посмотрела на меня удивленно:
— Ты не знаешь? Она уехала еще вчера. С Игорем.
Я не спросил, кто такой Игорь. Я увидел его на следующий день. Он стоял на платформе в Симферополе, обнимая Марину за плечи, высокий, худой, на нем была клетчатая рубашка и ковбойская шляпа.
Нас посадили в открытый автобус и повезли в горы. Я оказался на заднем сиденье, как раз позади Марины и Игоря. Марина что-то сказала Игорю, он повернулся и протянул мне фляжку. Я сделал большой глоток. Во фляжке был спирт.
Наконец мы остановились. Непроглядная ночь. Невидимые громады год и небо с очень яркими звездами. Мы ощупью добрались до полуразрушенного барака. Раздался голос Курицы:
— Девочки — налево, мальчики — направо.
Я забился в угол, расстелил спальник и сразу же заснул.
Я проснулся рано утром и вышел оглядеться. Несколько домов, зажатых в узком ущелье. Говорливая речка в каменистом русле. Я опустил руки в воду — вода была холодная и чистая. Позднее я узнал, что здесь было большое татарское село с фруктовыми садами и виноградниками. Татар выселили, а дома разграбили. Потом сюда прислали переселенцев из разоренных войной мест. Фруктовые сады и виноградники забросили. Виноград выродился, стал кислым. Сливы и вишни тоже одичали, но их можно было есть. Переселенцы выращивали на своих огородах картошку, помидоры и лук. В течение месяца это была наша еда — магазина в деревне не было.
Курица разбила нас на бригады по два-три человека. Мы составляли геологическую карту ущелья — у каждой бригады был свой участок. Я оказался в бригаде с Верой, нашим комсоргом, высокой смуглой девицей с чуть раскосыми глазами. Я лазил по обрыву с горным компасом, замерял слои и кричал: «Падение!.. Простирание!..» Вера в красном купальнике сидела внизу, на складном стульчике, и записывала цифры в амбарную книгу.
Вечером я переносил эти цифры на карту. В своем углу я устроил себе кабинет: нашел где-то стол, приколотил к стене полку. Поставил на нее книги: «Структурную тектонику», англо-русский словарь, сборник пьес Чехова.
У меня стало что-то получаться. Я провел изолинии, и у меня вырисовалась складка, ось ее уходила под русло реки. Я попросил других студентов передавать мне их данные, и они делали это с удовольствием. Я стал строить профиль всей долины. Я работал, пока солнце не уходило за гору и ущелье не погружалось в темноту. В нашей комнате была единственная лампочка, под самым потолком, и при ее свете работать было нельзя. Все это время мои товарищи резались в карты или бесцельно шатались по пыльной дороге. Курицу мой трудовой энтузиазм раздражал. Когда я пытался ей объяснить, что у меня получается, она презрительно фыркала. Как-то раз она, не спрашивая у меня разрешения, выдернула у меня с полки пьесы Чехова и унесла к себе, в соседний дом.
Марина спала в комнате с девочками. Игорь раза два ходил с нами в горы. Это ему быстро надоело, и он целыми днями валялся на спальнике в душном бараке. Вечером, после нашего легкого ужина он приставал к Марине: «Пошли — пройдемся». Марина отказывалась: «Отстань! Я устала». Он не отставал. Они уходили, но скоро возвращались. К одиннадцати все спали.
В воскресенье на утреннем автобусе мы отправились в Симферополь. В городе я отбился от всех, пошел бродить по узким улочкам, копался в комиссионках. Раздобыл старый кофейник и несколько медных тарелок с арабской вязью. В букинистическом магазине отыскал старое издание чеховских рассказов.
К часу меня вынесло на базар, и там я обнаружил всю нашу компанию. Они стояли среди развала спелых арбузов и ели горячие чебуреки. Я собирался последовать их примеру, но тут заметил Марину и Игоря; они о чем-то спорили в соседнем переулке. Марина вдруг резко повернулась и побежала, по асфальту застучали каблучки ее босоножек. Я подошел к Игорю. Его колотило:
— Кривляка! Старомодная кривляка!
Игорь увидел меня, кивнул:
— Пошли выпьем!
Мы расположились в сонном ресторане. Официант принес водку в запотевшем графине, тарелку с огурцами. Мы чокнулись, выпили. Нам принесли борщ с пирожками, бифштекс и еще водки. Когда второй графин уже был почти пуст, Игорь поставил на стол рюмку и посмотрел мне в глаза:
— Ты еще не понял?
— Чего, Игорь?
— Маринкину игру. Она замуж за тебя хочет!
Я что-то промычал.
— Я — это приманка. Чтобы подтолкнуть тебя к действию.
Я молчал, а Игорь не унимался:
— А ты ее любишь?
Я тихо ответил:
— Ты знаешь, когда я увидел вас на платформе… она для меня умерла…
Официант принес нам коньяк и кофе. Мы выпили, и тут Игоря понесло.
— Проклятая страна, проклятый народ! Сборище ханжей! На что мы тратим жизнь! Я уже вижу, что станет с тобой через пару лет. Ты будешь париться на грошовой зарплате в зачуханном НИИ. Кому тут нужны твои знания, твой талант!
Игорь допил свой коньяк и вытер губы салфеткой.
— Со мной, во всяком случае, все ясно. Свалю за бугор при первой возможности.
Когда мы вышли из ресторана, было темно. Последний автобус уже ушел. Мы поймали такси. Наша деревенька в свете фар выглядела фантастически. Когда мы пробирались по тропинке в барак, в окне Курицы вспыхнул свет, и я увидел ее лицо, перекошенное от злобы.
…В тот день было особенно жарко. Мы с Верой лежим на огромном плоском валуне. Тихо. Только цикады трещат в траве, и чайки со свистом кружатся в небе.
Вера говорит:
— Не поворачивайся. Я сниму лифчик.
Я чуть приоткрываю глаза. Верина грудь у моего рта. Я припадаю к ней, чувствую волну наслаждения, мое тело конвульсивно дергается и застывает.
Мы несколько мгновений лежим неподвижно. Вера меня отталкивает:
— И это все?
Она поднимается и поворачивается ко мне спиной:
— Застегни мне лифчик.
Мы возвращаемся в деревню. Вера идет впереди, слегка покачивая бедрами. Мне не хочется жить.
Наша практика идет к концу. Осталось два дня. Утром к нам в барак входит Курица. С ней незнакомый мужчина, плохо выбритый, в мятой шляпе. Курица выходит на середину барака:
— На сегодня съемка отменяется. Мы едем в колхоз. Товарищ председатель, — человек в шляпе кивнул, — просит помочь с уборкой сена.
Я стал спорить:
— Нам нужно перемерить второй участок.
Курица повысила голос:
— Никаких разговоров! Это партийное задание!
Мы ехали с час по разбитой дороге в пропахшем навозом грузовике. Нас высадили посередине свежескошенного поля. Грузовик развернулся и, громыхая, уехал. Мы остались одни. Часа два пролежали на колючем жнивье. Солнце палило немилосердно, спрятаться было негде. Я увидел невдалеке амбар и зашагал к нему по стерне. Под дырявой крышей возвышалась куча золотистого зерна. Серая кобыла с раздувшимися боками лениво жевала зерно, отбиваясь хвостом от мух.
Я вернулся назад. Студенты спали, надвинув на лицо бумажные шапки. Курица сидела, нахохлившись, и читала пьесы Чехова.
Я набрал воздух в легкие и громко сказал:
— Вы как хотите, а я иду в лагерь. Мне карту рисовать надо!
Курица закудахтала:
— Вы срываете партийное задание!
Я не ответил. Повернулся и быстро зашагал по стерне. Выйдя на дорогу, я посмотрел назад. Студенты тянулись за мной. Курица стояла посреди поля, что-то кричала и размахивала белой панамой.
А еще через два дня мы ехали ночным автобусом в Ялту; Вера и я — на заднем сиденье, а Марина и Игорь — перед нами. Я проспал всю дорогу; Вера тоже спала, положив голову мне на плечо.
Утром мы стоим в очереди на морвокзале за билетами на Сочи. Мы договорились плыть туда все вместе, а мои родители ждут меня там, они сняли нам домик.
И вот палубные билеты у нас в руках, наш теплоход «Петр Великий» отплывает в полночь, и у нас еще целый день впереди. Мы идем на каменистый пляж, и опять, как два года назад, я барахтаюсь в прозрачных волнах. Девочки, весело щебеча, упорхнули в магазины, а мы с Игорем побрели назад, на морвокзал. Мы смотрели, как маневрирует и медленно подходит к причальной стенке большой французский теплоход. А потом, уже сидя у окна в ресторане, наблюдали, как на берег потянулись туристы. Ворота вокзала закрыли, там встали вооруженные погранцы. Они придирчиво проверяли паспорта, сличали фотографии и что-то помечали в своих списках. После этого туристы узкой струйкой просачивались в город, растворялись в толпе.
Мы заметили на набережной парня и девушку. Они что-то искали на карте, и вид у них был потерянный. Когда мы с ними поравнялись, девушка меня что-то спросила на ломаном русском. Я скорее догадался, что она меня спрашивает, как пройти к дому Чехова. Игорь меня толкнул, и я сказал ей по-английски:
— Это недалеко. Мы вас отведем.
Когда мы свернули на улицу Кирова, девушка протянула мне руку:
— Меня зовут Анна.
Парень сказал, что его зовут Джон. Анна — очень маленькая, у нее светлые, коротко остриженные волосы, а Джон — темноволосый, одного роста со мной. Они из Лидса, и оба пишут диссертации о Чехове.
Дом Чехова за два года не изменился. Только появилась вывеска на чугунных воротах. Калитка была заперта. Когда мы постучали, из будки вывалился сторож с прокуренными усами и заревел командирским басом:
— Музей закрыт! Приходите завтра!
Игорь к нему наклонился, что-то сказал и сунул несколько бумажек в карман кителя. Сторож расплылся в улыбке и побежал впереди нас, распахивая все двери.
Лучи вечернего солнца пронизывали дом, дробились в зеркалах и люстрах, вспыхивали золотом на корешках книг. Игорь, по-видимому, сунул сторожу несколько более того, чем ему причиталось, и тот выкладывался, как мог; тараторил без устали. Анна и Джон вскоре перестали его понимать, и я стал переводить. Они вытащили из рюкзачков блокноты и старательно заскрипели перьями.
Я знал бо́льшую часть того, что говорил сторож. Чехов жил в доме немного, ему оставалось лишь пять лет жизни, когда дом был построен на деньги, полученные от издателя Альфреда Маркса. А вот сестра Чехова прожила здесь всю свою долгую жизнь; она умерла совсем недавно.
Сторож провел нас на второй этаж. Вот спальня; молодая жена, актриса Ольга Книппер, бывала здесь редко: Антон Павлович кашлял и мешал ей спать. А вот и кабинет. Здесь, за этим столом были написаны «Три сестры», «Вишневый сад», «Дама с собачкой», «Грустная история». Сторож притащил откуда-то толстые альбомы с фотографиями:
— Смотрите: вот — Чехов в саду, Чехов выгуливает собак, Чехов с Горьким, Чехов читает «Вишневый сад» актерам…
Пока мы были наверху, Игорь не терял времени. Когда мы спустились в столовую, стол был уставлен разноцветными бутылками, фруктами и всяческой снедью. Стало темно, и сторож зажег керосиновую лампу над столом. Мы ели, пили шампанское, сладкое крымское вино и водку.
Анна подошла к роялю и стала играть Скрябина. У меня слегка закружилась голова, и мне показалось, что время остановилось, а потом стремительно покатилось вспять. Анна перестала играть, и наступила тишина. Я явственно услышал скрип шагов на лестнице и кашель. Вот-вот дверь отворится — и войдет Чехов, сутуловатый, поблескивая стеклами пенсне. Дверь отворилась, и вошел сторож; он нес огромный старинный граммофон. Он покрутил ручку, раздался треск, и из трубы полились звуки старинного вальса. Я подхватил Анну, и мы закружились. Я танцевал и смотрел вокруг. Я увидел сторожа; он сидел рядом с граммофоном и размахивал руками, словно дирижировал оркестром. Игорь и Джон тихо о чем-то говорили, держа в руках стаканы. И опять мне показалось, что все это происходит не сейчас, а где-то в другой жизни, давным-давно…
Музыка остановилась, вспыхнул яркий свет. Я услышал, что меня зовет Игорь. Я поднял голову и увидел Джона; он спал, положив голову на стол. Игорь стоял рядом с Джоном и держал что-то в руке. Я подошел ближе. Игорь протянул мне паспорт Джона. Я машинально открыл паспорт на последней странице и вздрогнул: на меня смотрела моя собственная фотография. Я подошел к зеркалу; нет, мы не двойники. Но тем не менее на фотографии был я: те же глаза, нос, волосы, та же виноватая улыбка. К нам подошла Анна, и Игорь показал ей паспорт. Анна сперва ничего не поняла, потом увидела фотографию, покраснела и протянула паспорт мне.
Мы стояли молча, и в голове у меня пролетали картины. Я прохожу мимо погранцов. Главное, ничего не говорить, только улыбаться. А завтра — свобода, ни колхозов, ни парткомов, ни КГБ… А Джон, что будет с ним? Я представил себе, как Игорь и сторож осторожно выносят Джона из дома и оставляют его на скамеечке в парке. Рано утром его обнаружат милиционеры. Нет ни денег, ни документов — все украдено. Дня через два, когда личность Джона подтвердят, консульство в Киеве выдаст ему новые документы, и его отправят ближайшим самолетом в Лондон…
А затем я увидел моих родителей, в Сочи на морвокзале, завтра утром. Я явственно увидел неживое, пепельно-серое лицо отца. И еще я увидел Курицу, жалкую, съежившуюся, и человека без лица, добивающего ее тяжелыми, как гири, словами…
Я вздохнул, улыбнулся и протянул паспорт Игорю, он ловко засунул его Джону в задний карман. Игорь быстро провел руками у Джона за ушами. Джон вскрикнул и открыл глаза. Он был совершенно трезв.
…Мы нашли шезлонги на верхней палубе, сели в ряд и стали смотреть на огни Ялты. Вера была рядом, я сжимал ее руку. Корабль вздрогнул, огни на берегу померкли, в лицо ударил холодный ветер. Ялта уходила все дальше и скоро стала точкой, мерцающей на горизонте. А вскоре погасла и она, и ночь поглотила все вокруг.
Саша Петелин не собирался ехать на Гернси. По правде говоря, он почти ничего не знал об этом острове. Где-то в Ла-Манше, у самой Франции. И еще что-то из детства. Кажется у Гюго. Да, «Труженики моря». Только в русском переводе остров почему-то назывался Гернсей.
Начинался август, и лондонская контора, где работал Саша, стремительно пустела. Каждый раз, когда его спрашивали о планах на лето, Саша пожимал плечами: «Не знаю. Еще не решил».
Это было странно, не по-английски. У всех коллег все было решено загодя. Тщательно обсуждено, взвешено, сосчитано. И сейчас они радостно разбегались: в Испанию, Италию, Грецию, на Багамы.
Саша предвкушал, как будет приходить в свою опустевшую контору, обмениваться привычными шутками с швейцаром. Что-нибудь писать на компьютере. Потом — привычным маршрутом домой. А на уикенд — куда-нибудь за город. Скорее всего, на Темзу.
Саша сперва не обратил внимание на объявление в «Ивнинг стандард», которую он обычно покупал по дороге домой: «Гернси. Полный пансион. 125 фунтов».
Вспомнил на следующий день. Нашел газету. Позвонил по телефону. Голос в трубке довольно убедительно рассказывал о прелестях Гернси. «Это удивительно дешево для августа, сэр. Я высылаю вам брошюру».
На следующий день Саша нашел красочный буклет в утренней почте. Он тут же позвонил:
— Вы меня убедили.
И продиктовал номер своей кредитной карточки.
— Не хотите ли взять машину, сэр? Очень недорого.
Кутить так кутить, подумал Саша и сказал:
— О'кей, давайте машину.
Это был тот случай, когда, как Саше казалось, за него принимал решение кто-то другой.
Так случилось и семь лет назад, когда Саша попросил политического убежища в Англии. Он тогда приехал с туристской группой. Их пребывание уже подходило к концу, и настроение их руководительницы, нервной интуристовской дамы, явно улучшалось. Но вот однажды, выйдя из Британского музея раньше остальных, Саша заметил высоченного бобби, мирно прогуливавшегося вдоль решетки. Не совсем понимая, зачем он это делает, Саша подошел к полицейскому и произнес отчетливо:
— I am from Russia. I seek political asylum[17].
Полицейский посмотрел на Сашу удивленно:
— Are you from Russia, sir?[18]
— I seek political asylum, — повторил Саша с отчаянной решимостью.
Полицейский наконец понял и, наклонив голову в шлеме, что-то сказал в микрофон.
Саша садился в полицейскую машину на глазах всей туристской группы. Обернувшись, он увидел руководительницу. Она бежала по направлению к машине и что-то кричала.
Решение Саши остаться в Англии было для всех неожиданным, включая его самого: Сашина жизнь в Ленинграде, по советским меркам, была достаточно благополучной. Он был инженером, работал в НИИ, проектировавшем машины для городского хозяйства. Его жена Лена — школьная учительница — вела математику в старших классах. У них был сын, тоже Сашка, болезненный мальчик шести лет. Жили они, правда, далековато, на Гражданке, но в отдельной двухкомнатной квартире с улучшенной планировкой, в кооперативном точечном доме. У них была даже машина, «Москвич». Они купили ее два года назад на деньги, оставшиеся после смерти Сашиных родителей — его родители умерли в один год.
Сашина достаточно налаженная жизнь была бедна событиями: работа, летом дача, обычно они снимали в Бело-острове, череда дней рождений зимой. У Саши и Лены было общее увлечение — Франция. Оба они закончили французскую школу и довольно прилично говорили пофранцузски. Дома у них было много французских книг и пластинок. Фестивали французских фильмов и редкие приезды французских театров — они их никогда не пропускали — были самыми яркими событиями в их жизни.
Когда родился Сашка, жизнь стала, конечно, труднее. Зимой он часто болел. Лена брала бюллетень по уходу. Когда Сашке исполнилось пять, его определили в хороший детский сад.
Ни Саша, ни тем более Лена не были диссидентами. Анекдоты, очень редко запрещенные книги потихоньку, осторожно, чтобы никто не подглядел и, не дай бог, не стукнул.
Путевку в Англию Саше предложили в месткоме. Предместкома, Сашин институтский приятель, встретил его в коридоре:
— Пиши скорее заявление, пока никто не узнал.
Райкомовскую комиссию Саша прошел не без труда. Пожилой общественник стал к нему придираться: «Беспартийный, мало общественной нагрузки…» Но сидевший в углу «куратор», заглянув в какую-то шпаргалку, сказал со значением: «С нами согласовано», — и общественник заткнулся.
— Смотри не останься, — говорила Лена, собирая чемодан.
— Не бойся, не останусь… — со смехом отвечал Саша. И остался.
Потом, уже в Англии, на неизбежной встрече, представитель посольства пытался воздействовать:
— А вы подумали о семье? У вас ведь в Ленинграде жена, сын.
— Я постараюсь их выписать сюда! — выпалил Саша наивно.
— Если вы не одумаетесь, пока не поздно, вы их не увидите никогда, — твердо сказал представитель.
Самым страшным был разговор по телефону с Леной. Саше было бы легче, если бы она плакала, ругала его. Лена говорила спокойно, но голос ее был чужой, отстраненный.
— Да, я слышу тебя, я понимаю, да…
А дальше все опять делалось как-то помимо Саши. О нем заботились. Выплачивали пособие. Устроили на языковые курсы.
Через год Саша уже работал в конторе. В фирме, которая проектировала насосы.
В тот год, когда Саша остался, отношения у Англии с Союзом были плохие. Он сразу же попал в категорию refugee[19]; ему выправили вид на постоянное жительство, обещали гражданство.
Газетчики несколько раз пытались у него взять интервью. Он отказывался:
— I have nothing to say[20].
Его оставили в покое.
Все эти годы Саша пытался вызволить Лену и Сашку. Он несколько раз встречался с английскими депутатами, писал в Красный Крест и «Международную амнистию». В Союзе менялись руководители; генсеки умирали, появлялись новые, но на все запросы приходил одинаковый ответ: «Не считаем целесообразным…»
Саша много работал. Через год он уже свободно говорил по-английски. Коллеги удивлялись: «Алек, вы знаете, у вас французский акцент…»
Он быстро освоил компьютер и часто просиживал допоздна на работе, разбирая новые схемы. С коллегами у Саши были отношения ровные. Он ни с кем не сходился близко. На вечеринках мало пил и старался уйти пораньше.
Как ни странно, больше, чем с другими, он подружился с менеджером, рыжим ирландцем Кевином О'Лири. Саша как-то обратился к Кевину в конце дня с каким-то техническим вопросом. Стали разбираться вместе, одно потянуло другое, а когда посмотрели на часы, было уже полдесятого. Кевин позвонил жене и сказал со смехом: «Ты не поверишь, Хиллари, мы сидим с Алеком за компьютером, и что интересно, совершенно трезвые…»
Потом Саша поделился с Кевином одной своей идеей. Они стали работать над ней вместе и через несколько месяцев запатентовали новую систему насосов. Несколько раз Кевин приглашал Сашу к себе на уикенды. У Кевина был дом недалеко от Виндзора и большая семья — Хиллари и пятеро одинаковых рыженьких мальчишек.
Кевин же пристрастил Сашу к рыбной ловле поанглийски. Они уезжали затемно; весь день с раннего утра бродили с удочками по высокой траве вдоль реки, подсекали бьющихся в судорогах серебряных чудищ, тщательно взвешивали и отпускали обратно в холодную и прозрачную воду.
Несколько раз Сашу повышали по службе. А сразу после получения патента Сашин счет в банке вырос солидно. Тогда Саша купил себе квартиру в Сохо и машину — почти новый «ровер».
Лене Саша звонил каждую неделю. «Скажи, какой размер теперь у Сашки?» Слал посылки с каждой оказией. Прислал видик и старательно подбирал фильмы: французские — для Лены, вестерны — для Сашки. Он знал, что внешне жизнь Лены не изменилась. Ее не выгнали с работы, даже, кажется, прибавили нагрузку. Сашка учился в школе с углубленным изучением английского языка. Все хорошо, только вот… «Не считаем целесообразным…»
Получив по почте билет на Гернси, Саша сразу же почувствовал неловкость и стыд. «Собрался отдыхать, а они…»
И все-таки Саша знал, что ехать ему действительно нужно. Хотя он привязался к своей квартирке и очень любил эту часть Лондона, но последнее время ему становилось все труднее открывать дверь, входить в пустые комнаты, зажигать свет. Он чувствовал, что ему необходимо переменить обстановку, сменить декорации. Хотя бы ненадолго.
Было еще одно обстоятельство, из-за которого ему было бы лучше на какое-то время исчезнуть. Месяца два назад Кевин собрал у себя небольшое совещание. Оказывается, этот последний год дела фирмы шли хуже. Не так уж чтобы очень плохо, но заметно хуже. И как ни странно, как раз после того, как в конструкцию насоса были внесены улучшения.
Саша и еще двое инженеров перелопатили огромное количество данных, дотошно проанализировали всю статистику, просмотрели тысячи бумаг, обзвонили десятки контор. В результате появился отчет — триста страниц убористого текста, таблицы, графики. Смысл отчета состоял в том, что их здорово потеснила одна немецкая фирма, базирующаяся в Эссене. При том, что немецкие насосы были и хуже, и дороже. В заключение Саша и его соавторы предлагали практические меры: улучшить рекламу, работать с клиентами, искать и осваивать новые рынки.
Отчет был напечатан в трех экземплярах; Кевин прочитал, завизировал его и отправил в главную дирекцию. До сентября этот отчет там никто читать не станет. А до того, как начальство не примет какого-то решения, чем им заниматься, было не ясно. Поэтому самое лучшее было смыться. Кевин так и поступил. Усадил все свое многочисленное семейство в микроавтобус, собрал все возможные рыболовные снасти и укатил в Ирландию, к старикам.
Маленький самолет долетел до Гернси всего за полчаса. Саша едва успел дожевать неизбежный бутерброд, как зажглось объявление: «Пристегните ремни!» Саша взглянул в иллюминатор: внизу мелькали зеленые поля и игрушечные домики. А еще через несколько минут Саша сидел за рулем маленького пахнущего пластмассой «метро».
Сверившись с картой, он медленно выехал на узенькое шоссе. Дорога петляла между низкими каменными оградами и кустарниковыми изгородями, за ними виднелись аккуратные садики и большие добротные дома. Саша улыбнулся, увидев французские названия, старательно выведенные над воротами. Минут через десять он разобрал название своего отеля на придорожном указателе. Въехал в обширный двор, припарковался у кирпичной стенки. Мальчик в форменной курточке проворно вытащил чемодан из багажника. Высокий прилизанный блондин за стойкой — явно хозяин — попросил расписаться в гроссбухе и торжественно вручил ключ:
— Welcome to Guernsey, Sir![21]
По выговору Саша догадался, что хозяин сравнительно недавно перебрался сюда из Южной Англии.
У Саши была маленькая комнатка с ванной, два окна выходили на юг. За густыми деревьями виднелось синеватое море с яркими разноцветными точками яхт. Быстро переодевшись, Саша побежал петляющей по склону дорожкой мимо кафешек и ресторанчиков. Море открылось неожиданно, за поворотом: глубоко вдавшаяся в берег бухта с водой темно-зеленого цвета. Саша сбросил сандалии и подошел к воде по острым, режущим ступни камням. Море было пустынно. Довольно далеко от берега он различил женскую фигурку, медленно рассекавшую зеленые волны. Сделав большой прыжок, Саша погрузился в прозрачную воду и тут же с криком выскочил обратно на берег: вода была ледяная.
Переодевшись в сухое и растеревшись полотенцем, Саша стал медленно подниматься по крутой дорожке. Обернувшись, он еще раз посмотрел на бухту. Женская фигурка спокойно передвигалась по зеленой воде.
Первые дни на Гернси были на редкость размеренными. Саша вставал рано и, поплескавшись в бассейне, шел завтракать. За его столом расположилось говорливое семейство из Северного Йоркшира — муж, жена и двое детей. Проглотив «британский завтрак» — сок, яичницу с ватными сосисками, тост с джемом и безвкусный кофе — и обменявшись незамысловатыми шутками с соседями, Саша шел к машине. Развернув большую карту острова, он выбирал маршрут.
Погода его явно баловала. Шедшие с моря низкие облака часам к двенадцати расходились. Было тепло, но не жарко. За первые три дня Саша объехал почти весь остров. Он выбирал тихие бухточки с песчаными пляжами. Часами лежал неподвижно, смотря на светло-голубое небо. Когда наступал отлив и море стремительно уходило, он шел ему вслед между быстрыми ручейками по рифленому мокрому песку.
Вдоволь находившись и належавшись, Саша садился в машину и ехал в глубь острова. Он находил симпатичную харчевню со звучным французским названием и, предвкушая экзотический обед, заходил под старинные каменные своды. Обычно его ждало разочарование. Харчевня была полна крикливыми туристами, хозяин говорил на южноанглийском диалекте, а набор блюд мало отличался от «Макдоналдса».
Вечера Саша обычно проводил один в своей комнате. Раз, выйдя в коридор, он столкнулся со своим соседом-йоркширцем. Тот затащил Сашу в бар. Пришлось целый час пить пиво и слушать анекдоты из провинциальной жизни. Саша с трудом отделался от него — сосед, к счастью, нашел более благодарного собеседника. Захватив бутылочку хорошего вина, Саша удалился в свой номер. Настроил транзистор на France-Inter (телевизор принимал только Англию) и принялся читать купленные в деревеньке французские газеты.
Затем Саша принялся систематически исследовать главный город: Порт Сент-Питер. Оставив машину на одном из близлежащих паркингов, Саша спустился по крутой улице к центру города, заполненного пестрой толпой туристов. Бросались в глаза добротность зданий, богатство и разнообразие магазинов и лавок. Особенно заметным было обилие банков и обменных контор. Саша вспомнил, что Гернси, как и другие Нормандские острова, пользовался налоговыми льготами, а торговля и банковское дело издавна были любимым занятием островитян. На фасадах банков и отелей висели огромные гернсийские флаги: белые полотнища с красно-желтым крестом.
Крутой улочкой Саша вышел к морю, узким молом прошел к старинной крепости, запиравшей вход в бухту. Волны лениво лизали стены, обшитые рваным камнем, в темно-зеленой воде качались сотни яхт всех цветов и размеров. Пахло смолой и водорослями.
Спускаясь в город на следующий день, Саша слегка изменил маршрут и оказался у дома с огромным французским триколором на фасаде. Подойдя ближе, он разобрал надпись по-французски и по-английски:
Дом Виктора Гюго
Собственность Парижского муниципалитета
Помявшись у входа, Саша вошел в тяжелые двери и оказался в тесном вестибюле. Приветливая девица за стойкой прощебетала:
— Билет три фунта. На каком языке предпочитаете экскурсию?
Едва Саша успел взять протянутый ему билет, как откуда-то сверху, с лестницы до него долетел женский голос, отчетливо произнесший по-французски:
— Месье, дам! Следуйте за мной!
И сразу же, как из стены, появилось множество французов, аккуратных старушек и старичков в шортах, в ярких рубашках и майках, с рюкзачками на сутуловатых спинах. Смешавшись с туристами, Саша стал подниматься по лестнице. Они шли из комнаты в комнаты по старому, словно растрескавшемуся от времени дому. Солнце проникало через причудливо расположенные окна то сверху, то сбоку, высвечивая потускневшие картины, тарелки на стенах, дубовые столы и кресла, искусно выточенные руками Гюго.
Комнаты наполняла быстрая и красочная французская речь гида. Саша поймал себя на том, что он почти не вникал в смысл того, что она говорит, ему просто нравилось слушать ее голос, чистый, с переливами. Саше долго не удавалось ее рассмотреть за спинами с рюкзаками. Он почти столкнулся с ней на лестнице, когда они поднимались на последний этаж. Невысокая женщина лет тридцати, довольно стройная, в облегающих лосинах. Они проходили мимо лестничного окна, и яркие лучи солнца осветили ее волосы: каштановые с золотыми струнками. Они остановилась, и она, засмеявшись, показала Саше дом на противоположной стороне улицы:
— А вот там жила любовница Гюго, все эти годы. А жена не знала. Во всяком случае, делала вид…
На верхнем этаже была только одна комната — рубка, le cockpit. Из глубокого эркера открывался вид на порт, на море, на далекие острова.
Они опять оказались рядом на лестнице. Саша о чем-то ее спросил, и она отвечала долго и обстоятельно. Саша обратил внимание на то, как она произносила название острова: «Гернессей». Наверное, Гюго произносил так же, подумал Саша и спросил некстати:
— Простите, как вас зовут?
— Меня зовут Соланж, — ответила она спокойно и тут же проскользнула в дверь с надписью: «Personnel»[22].
Выйдя на улицу, Саша долго стоял в растерянности, не зная, куда повернуть. Неожиданная экскурсия выбила его из привычного ритма. Потом стал медленно спускаться в сторону гавани.
Подняв глаза, Саша увидел Соланж. Она шла решительной походкой в нескольких шагах впереди него. Поравнявшись с ресторанчиком, вошла внутрь. Саша прочитал название: «Les Travailleurs de la Mer» («Труженики моря») — и вошел вслед за ней.
Ресторанчик был почти пуст, и Саша сразу разглядел Соланж: она сидела за столиком у окна, погрузившись в меню.
Саша подошел к столику:
— Я вам не помешаю?
Она посмотрела на него без удивления и без улыбки:
— Нет.
И протянула ему меню, когда он сел.
Саша перевернул глянцевые страницы:
— Может быть, вы мне скажете, что любил Гюго? Я первый раз на Гернси…
— А откуда вы?
— Я из Лондона.
— Вы англичанин? — спросила она с интересом.
— Не совсем, — скромно ответил Саша.
Они ели нежные устрицы, обильно политые лимонным соком, и суп из мидий. Саша неумело раскрывал створки раковин, чем рассмешил Соланж.
— Надо же, русский. Я никогда не видела русских, по крайней мере здесь, на Гернессей.
Они сидели еще довольно долго, медленно потягивая белое вино.
Она немного рассказала о себе. Из Нанси. Училась в Париже. Сорбонна, Faculté des Lettres[23]. Потом случайные заработки. Потом дом Гюго, Гернессей…
Из окна виднелись кусочек гавани и лес мачт с разноцветьем флагов, болтавшихся на ветру.
Саша, разомлевший от французского языка, зачем-то прочитал строчку из Бреля про стяги в Амстердамском порту.
— Вы знаете Бреля? — удивилась Соланж.
— Когда-то знал наизусть почти всего.
— Правда? А у меня есть почти все его альбомы. Здесь. — Соланж показала рукой в пустоту.
Потом они вышли в город и смешались с многоязычной пестрой толпой. Они о чем-то говорили, но Саша плохо помнил о чем; у него слегка кружилась голова от вина, от Соланж, от ее французского языка. Они несколько раз заходили в какие-то забегаловки — темные, пропахшие кофе и ликерами. Соланж ела мороженое или пила сухой мартини. Саша неизменно заказывал виски со льдом. Каждый раз, когда они выходили опять на солнечные улицы, Саше казалось, что прошло уже очень много времени и что он очень давно знает этот город и женщину, весело щебечущую по-французски.
В какой-то момент город опустел, витрины магазинов закрылись ставнями и створками жалюзи, и только разноцветные огни кабачков по-прежнему сверкали призывно. Похолодало, и улицы стали наполняться холодным и влажным воздухом с моря.
Саша и Соланж стояли на какой-то горбатой улице и смотрели на быстро темнеющее море, видневшееся внизу, между деревьев и крыш.
— Я живу здесь. — Соланж показала на маленький двухэтажный домик.
Она быстро набрала код, дверь открылась, и Саша проскользнул на лестницу, устланную пушистым ковром. Соланж открыла дверь на втором этаже, и Саша оказался в маленькой уютной квартирке. Он подошел к окну и долго смотрел на уже совсем черное море в оправе тысяч разноцветных огоньков и на маяк, мерно вспыхивавший на невидимом горизонте.
Саша обернулся, услышав знакомые звуки Бреля, мягко лившиеся откуда-то сверху. Перед ним стояла Соланж с двумя рюмками коньяка. И опять Саше показалось, что это не он, а кто-то другой живет и двигается в нем. И этот другой осторожно взял рюмки из рук Соланж, а потом прижал ее к себе и поцеловал в губы.
Саша открыл глаза: маленькая спальня была наполнена светом; Соланж протягивала ему поднос с дымящимися чашечками кофе.
Все остальные дни у Саши слились в один, и Соланж наполнила их целиком… Она исчезала днем часа на два: дом Гюго был совсем рядом. Потом они уезжали на какой-нибудь пустынный пляж, валялись на песке или, взявшись за руки, бродили по устричным мелям. Соланж находила удивительные рестораны, повисшие на скалистых утесах над морем. Они садились за столик в полутемном зале, и при свете свечей бесшумные официанты кормили их необыкновенной величины крабами и подливали прозрачное душистое вино в хрустальные бокалы. А потом опять была маленькая спальня, звуки Бреля и Соланж…
В тот день, когда Саша улетал, с утра шел дождь. Саша заехал в отель, собрал чемодан, расплатился. Хозяин-блондин заученно улыбнулся:
— Я надеюсь, что вы хорошо провели время, сэр. Приезжайте опять.
Он остановился у дома Соланж. Дождь лил как из ведра. Она, завернувшись в плащ, выскочила из подъезда и села рядом с ним.
— Прямо. Теперь направо. Опять прямо.
Саша сдал машину и зарегистрировался. Они молча стояли в углу аэровокзала несколько минут, пока не объявили Сашин рейс.
— Скажи мне твой телефон, — попросила Соланж.
— Я запишу.
— Не нужно. Я запомню.
Она подставила ему губы, и они поцеловались.
Случайно обернувшись, Саша увидел совсем рядом соседа-йоркширца. Тот что-то громко говорил детям, подчеркнуто не замечая Сашу.
Маленький самолетик сильно болтало. Саша развернул газету, но читать не смог: строчки прыгали. Он откинулся в кресле, закрыл глаза и просидел так все полчаса, до Лондона. Его не беспокоили.
В Хитроу тоже шел дождь, но было немного посветлее. Саша не без труда разыскал свой «ровер» на платной стоянке, пробился в плотной череде машин на шоссе и помчался навстречу дымной громаде Лондона.
Он остановился на тихой улочке Сохо. Открыл дверь. Переступив через кучу накопившейся у двери корреспонденции, вошел в полутьму своей квартиры.
Саша сразу увидел красное мигание автоответчика и нажал на кнопку. Раздался голос Кевина: «Алек, где вы пропадаете? Что за дурацкая привычка не оставлять своего телефона и не снимать месседжи с автоответчика? Где бы вы ни были, срочно, повторяю, срочно свяжитесь со мной. Спасибо и извините…»
Саша уже собирался вызвать номер Кевина, как раздался длинный звонок. Он снял трубку, но не услышал ничего, кроме треска.
— Хэлло, я слушаю, хэлло…
Наконец он услышал тихий голос Лены:
— Это я…
— Лена, я тебя слышу. Я тебя слышу. Говори…
В ответ было опять молчание и сдавленные рыдания, и наконец он разобрал сказанное далеко-далеко, на краю света:
— Саша, ты слышишь, я больше не мо-гу…
— Лена, дорогая…
В ответ тишина, и потом частые гудки. Саша потянулся, чтобы набрать Ленин номер, потом бросил трубку. Он почувствовал, что ему срочно необходимо выпить. Бросился к шкафу. Пусто. Он не имел привычки держать дома спиртное. Стал натягивать пальто, в этот момент телефон зазвонил опять.
— Алек?
— Да.
Это была Соланж.
— Ты меня слышишь, Алек?
— Да.
— Что случилось, Алек?
— Ничего, Соланж. Все в порядке.
Телефон несколько мгновений молчал. Саше казалось, он слышал разряды молний над Ла-Маншем.
— Что-нибудь случилось там? Что-нибудь с сыном?
— Нет, насколько я знаю, нет…
— Не нервничай. Все будет хорошо.
— Спасибо, Соланж.
И опять тишина. Саша подошел к шкафу, открыл его и с удивлением увидел бутылку виски на верхней полке. Странно, как он ее не заметил несколько минут назад. Он медленно откупорил ее и сделал большой глоток из горлышка. Потом, взяв бутылку, пошел в кабинет, где у него стояла радиола, не глядя вставил серебряный компакт-диск, нажал на кнопку. Темную комнату наполнили звуки инвенций Баха. Саша просидел в кресле в темной комнате почти всю ночь, слушая музыку и время от времени отхлебывая из бутылки.
Утром, в конторе, пока Саша шел длинным коридором к своему кабинету, по крайней мере, трое прошипели ему заговорщицки:
— Вас ищет Кевин.
На дверь кабинета был приклеен желтый стикер:
«Срочно к Кевину! Спасибо!»
Саша отклеил бумажку и не спеша прошел в свой кабинет. Разобрал бумаги. Взял с полки толстую папку с надписью «Отчет». Пошел к Кевину.
В кабинете Кевина кто-то был. Увидев Сашу, Кевин сделал ему знак: «Минуточку!» Саша вернулся через несколько минут. Кевин был уже один, а на столе у него в непривычном порядке были разложены разноцветные папки и брошюры.
Не тратя времени на приветствия и вопросы, Кевин протянул Саше довольно пухлую стопку бумаг.
По привычке Саша быстро пробежал начало и конец: это был ответ дирекции на их отчет.
— Здесь написано довольно много, — неуверенно сказал Саша.
— И довольно дельно, — добавил Кевин. — В двух словах: наш отчет принят и одобрен. Здесь перечислены практические меры. Структурные перестройки, маркетинг, освоение старых и поиски новых рынков.
Кевин сделал паузу.
— А вот совсем неожиданный ход. Прорыв на территорию противника. В Германию.
«В логово зверя», — про себя подумал Саша и спросил громко:
— А кто поведет в атаку?
— Не удивляйтесь: вы!
— Я? — Саша даже привстал со стула. — Но я ничего не понимаю в коммерции, я не знаю немецкого…
— Вы знаете технику, это важнее. И потом, там все говорят по-английски.
Прежде чем Саша очухался, Кевин сказал:
— Вот билеты во Франкфурт, вы летите завтра и сразу же едете в Майнц, там крупнейшая оптовая фирма: «Коммерцанштальт». Захватите основную документацию и образцы. Вас там ждут.
У Саши была масса возражений, он понимал — дело не по нему, но быстро сообразил, что спорить бесполезно. Так решили наверху, а им виднее.
В машину принесли аккуратные папки с документацией, загрузили ящики с образцами. Прощание было недолгим. Кевин скрестил пальцы на обеих руках: «Ни пуха ни пера!»
Саша улыбнулся и покачал головой: он слабо верил в успех своей миссии.
Дома Саша долго складывал чемодан. Приготовил лучший из имевшихся у него костюмов, несколько рубашек, подобрал галстук, положил новые туфли. Он знал, как важно для таких поездок произвести солидное впечатление.
Чемодан сложен, а впереди был долгий и пустой вечер. Саша взял какую-то книгу и пристроился в кресле под лампой. Книга оказалась скучной, и он незаметно задремал с книгой в руках. Его разбудил телефонный звонок. Это была Соланж.
— Ты спал?
Саша засмеялся:
— Ты ясновидящая?
— У тебя голос бодрее…
— Не дают скучать на работе. Утром уезжаю.
— Куда?
— Франкфурт и Майнц. Рейс Би-Эй 2800 из Лондона.
— Это по-деловому. В каком отеле останавливаешься? Я тебе позвоню.
— Конечно, «Хилтон». Мы — солидная фирма.
Они проболтали еще несколько минут, и Саша почувствовал, что у него заметно улучшилось настроение.
В Хитроу было, как всегда, пасмурно, но, когда самолет повернул на юг, облака рассеялись, и Саша, взглянув в иллюминатор, рассмотрел где-то внизу разноцветные квадратики полей.
Во Франкфурте Саша быстро прошел паспортный контроль и, смешавшись с разноязычной толпой, медленно поехал по длинному коридору к багажному отделению. Он довольно быстро выудил свои ящики с ленты транспортера и, водрузив их на тележку, повез в зал прибытия.
Он подумал, что ослышался, когда прозвучало его имя. Невидящими глазами посмотрел на разноцветную толпу встречающих. Толпа раздвинулась, и он увидел Соланж.
Он не вздрогнул, не удивился, ни о чем ее не спросил. Она подставила ему губы. Он поцеловал ее, и ему сразу стало тепло и спокойно.
Она взяла у него тележку и повезла ее куда-то в сторону. Они оказались в огромном лифте. Соланж нажала кнопку, и они опустились вниз.
Они вышли к подземной автостоянке, и Соланж, толкая впереди тележку, повела Сашу куда-то к рядам машин. Подойдя к красному «опелю» с белой надписью «Hertz», Соланж достала ключи, открыла багажник, стала деловито ставить туда Сашины ящики.
«Опель» завелся бесшумно, и Соланж уверенно поехала подземными коридорами навстречу солнцу.
— Ты знаешь дорогу? — спросил Саша, когда они выскочили на белоснежную скатерть автострады.
Соланж головой показала на синие указатели. Над одной из стрелок большими буквами было написано: «MAINZ».
Саша с испугом посмотрел на спидометр. Стрелка быстро подбиралась к 150.
— Это не мили, — увидев его взгляд, засмеялась Соланж. — А потом, у них нет ограничений.
Сашу захватила быстрая езда. Когда их обходили другие машины справа, Соланж нажимала на газ и включалась в гонку.
— Осторожнее! — крикнул Саша, когда Соланж лихо обогнала «мерседес» на спуске.
Соланж весело засмеялась:
— Смотри, какая красота!
Они мчались вдоль Рейна. Зеленые холмы подходили вплотную к желтоватой воде. То там, то здесь на пригорках виднелись башни старинных замков.
В полутемном холле отеля пахло кондиционером. Пожилой служащий не спеша колдовал над компьютером:
— Двойной номер для господина Петелин из Лондона.
Соланж взяла отпечатанную карточку. Там значилось: «Herr und Frau Petelin».
Она улыбнулась:
— Смотри, звучит совсем по-французски: Петлен.
И тут же сочинила в рифму:
Огромная кровать занимала чуть ли не весь номер…
Когда они встали, уже вечерело. Взявшись за руки, они отправились бродить по городу. Было очень тепло. По ярко освещенным улицам двигалась веселая молодая толпа. Угрюмые довоенные громады чередовались с прозрачными современными зданиями. Они поужинали в уютном ресторанчике на берегу Рейна.
Утром Соланж подвезла Сашу к довольно мрачному небоскребу. Среди многочисленных вывесок Саша разобрал:
Kommrezanstalt Gmbh
— Я заеду за тобой в час, — сказала Соланж, и красный «опель» растворился в солнечном утре.
Саша протянул свою карточку швейцару. Тот что-то сказал по внутреннему телефону, а потом Саше, без улыбки:
— Подождите, сейчас за вами придут.
Подтянутый блондин появился ровно через три минуты. И опять без тени улыбки:
— Не угодно ли следовать за мной?
В одном, по крайней мере, Кевин был прав, думал Саша. Они все здесь говорят по-английски, и в основном очень хорошо, почти без акцента.
Отлично говорил по-английски и господин Толле, которого представили Саше как заведующего отделом. Высокий, чуть лысоватый, с рыженькими усами. Поговорили о пустяках минут пять, выпили кофе. Потом пошли в демонстрационный зал. Там собралось человек десять.
Рукастые техники в фирменных комбинезонах быстро наладили аппаратуру. Опустились экраны, загорелись диапроекторы.
Саша быстро и толково объяснил принцип действия их насоса. Показал, как работает. Раздал всем красиво отпечатанные буклеты. Его вежливо слушали. Задали несколько вопросов. Поблагодарили.
Примерно на половине своего выступления Саша понял, что говорит впустую. У них все решено и спланировано на годы вперед. И ни он, ни их насос были им не нужны.
После демонстрации техники так же ловко отключили насосы и упаковали их в ящики.
Они вернулись в кабинет Толле.
— Благодарю вас, господин, — Толле взглянул на Сашину карточку, — Петелин, мы подумаем над вашим предложением и обсудим на дирекции. Может быть, мы возьмем у вас пробную партию. Небольшую. Поймите нас, наш рынок очень консервативен, и наши традиционные поставщики…
— Я вас понимаю, господин Толле.
— Вот и отлично.
Саша впервые увидел что-то вроде улыбки.
— А сейчас, господин… — Толле опять замялся, — Петелин, я хотел бы пригласить вас на ланч.
Саша быстро посмотрел на часы. Было без четверти час.
— Я очень вам признателен, господин Толле, но не смогу. Мне нужно срочно возвращаться в Лондон.
— Очень жаль, господин Петелин, очень жаль.
Толле широко открыл дверь, пропуская Сашу в приемную. Когда Саша вышел в большой двусветный зал с модернистскими картинами на стенах, ему навстречу поднялся высокий седой человек в очках с моложавым открытым лицом. Они мгновение стояли, смотря друг на друга. Затем Толле представил их:
— Господин Петелин из Лондона, доктор Риттер из Эссена.
Седой приветливо улыбнулся и быстро заговорил с безукоризненным оксфордским акцентом:
— Господин Петелин! Очень рад, я много слышал о вас, вы из… — Он точно произнес название Сашиной фирмы.
— Очень рад… — довольно сухо сказал Саша и поспешил к лифту, сунув в карман карточку, которую ему успел всучить седой.
Когда Саша выходил из стеклянных дверей, откуда-то возник красный «опель» и застыл, красиво развернувшись. Соланж выскочила и чмокнула Сашу в щеку.
— Я соскучилась…
Садясь в машину, Саша обернулся на мрачный небоскреб. Ему показалось, что он различил в одном из окон две фигурки, внимательно рассматривавшие их с высоты.
— Подожди минутку, — попросил Саша, когда они оказались в машине.
Он достал и внимательно прочитал карточку, которую ему оставил седой немец. А прочитав, громко выматерился по-русски. Соланж, по-видимому, поняла интонацию, потому что весело расхохоталась. Но Саше было не до смеха. Он понял, что седой и элегантный доктор Риттер — их смертельный враг: президент конкурирующей фирмы из Эссена.
Нет, Саша не торопился в Лондон. Он хотел оттянуть свой отъезд возможно дольше, а времени у него было совсем в обрез: остаток дня, вечер и ночь.
Их «опель» стоял на подземной стоянке, а они лежали в своей царской кровати, закрыв глаза и прижавшись друг к другу, а солнце, с запада, из Франции, ласкало их.
Резкий телефонный звонок вывел Сашу из полусна.
— Господин Петелин? Извините за вторжение, это доктор Риттер. Мы виделись сегодня утром у господина Толле.
— Я вас слушаю, доктор Риттер.
— Господин Петелин, я очень давно хотел познакомиться с вами. Не согласились бы вы отужинать со мной сегодня вечером?
«Послать бы его к фене…» — лениво думал Саша, а голос в трубке продолжал:
— Я знаю, вы, кажется, не один. Если бы миссис Петелин могла оказать мне честь…
Саша вопросительно посмотрел на Соланж. Она, не открывая глаз, кивнула головой.
— Спасибо, доктор Риттер. Мы остановились…
Риттер не дослушал.
— Вот и отлично. Я буду в «Хилтоне» через час.
Риттер уже сидел в холле, когда они вышли из лифта. Он казался еще выше и тоньше в темном костюме. Приветливо улыбаясь, подошел к ним. Представился:
— Хайнц.
Саша представил Соланж:
— My girl-friend[25].
У Риттера был не новый, но очень удобный «ауди», и вел он машину артистично, как водят опытные шоферы. Сперва они говорили по-английски. После какой-то фразы, не очень удачно сказанной Соланж, Риттер незаметно перешел на французский. Говорил он легко и без малейшего акцента. Когда Соланж его спросила, где он научился языку, Риттер с улыбкой ответил:
— Я учился и долго жил во Франции. Правда, это было давно, в шестидесятых…
Они остановились у белого домика на берегу, скрытого от посторонних взоров густым садом. Их вышел встречать хозяин, пожилой француз с огромными усами. Они с Рит-тером были на «ты». Хозяин показал им виноградник на крутом склоне, посадил в беседку, увитую плющом. На столе появились бутылки с длинными горлышками. На этикетках был изображен виноградник на склоне и беседка, увитая плющом. Белое вино было сладковатое, с горчинкой.
Когда совсем стемнело и от Рейна потянуло прохладой, они прошли внутрь ресторана. Череда блюд и вин, тонких и изысканных. Время от времени появлялся хозяин с неизменным стаканчиком в руках:
— Все в порядке, Хайнц?
— Santé, Aleс! La petite Solange![26]
В какой-то момент Соланж ненадолго исчезла. Саша и Хайнц сидели на веранде с большими рюмками коньяка. Хайнц слегка затягивался черной сигарой.
Не поворачиваясь к Саше, он медленно сказал поанглийски:
— Алек, вы очень счастливый человек…
А когда Саша приготовился возразить, взял его за руку:
— Не нужно. Я знаю.
Обратно Хайнц их вез деревенскими дорогами: они были похуже, чем автострады, но на них заведомо не было зеленых полицейских «мерседесов».
Когда они вернулись в номер, было уже поздно: полвторого.
— Ну как тебе понравился Хайнц? — спросил Саша.
Соланж была в ванной: доносился плеск воды и мурлыканье.
— По-моему, он шикарный мужик (по-французски это звучало «un chic type»).
— А по-моему, он мерзкий бош.
Из ванной долго ничего не было слышно. Потом голос Соланж:
— Давай не будем говорить о Хайнце…
А утром опять гонка вдоль Рейна, сутолока аэропорта и большие часы с неумолимо движущимися стрелками. В какой-то момент Соланж подставила губы:
— Все! Пора!
Саша был уверен, что его миссия закончилась провалом, и так и подал ее Кевину. Тот кряхтел, качал головой.
— Но все равно ты молодец, Алек. Сделал все, что мог. А там, кто знает, вдруг клюнет.
— Вряд ли клюнет, Кевин.
А опять пошли дни, тоскливые, томительные, темные.
А потом начались толчки. Саша каким-то шестым чувством чувствовал, что что-то происходит, что-то движется, но не понимал, что именно. Сперва стал исчезать Кевин. Он и раньше иногда пропадал на какое-то время, но, как они потом узнавали, каждый раз это было связано с новыми заказами и новыми разработками. Теперь же он исчезал надолго, на несколько дней и появлялся мрачный и неразговорчивый. Несколько раз, проходя мимо него в коридоре, Саша чувствовал острый запах алкоголя.
Потом наступил март. Саша долго помнил этот день. В тот день он не брал машину. Приехал с работы на метро раньше обычного и шел пешком по уже совсем по-летнему зеленому Сохо. Телефон зазвонил, кажется, часов в пять. Саша схватил трубку и услышал неожиданно молодой голос Лены:
— Саша! Нам разрешили!
— Лена, разрешили что?
Трубка задыхалась.
— Нас вызвали в ОВИР. Вчера. Сказали, можете ехать. Решили…
— Решили?
— Решили положительно…
А он уже слышал голос Сашки:
— Папка, ты слышишь? Мы едем! Ты понял? Мы едем!
А толчки все шли и шли.
Звонит телефон у него в кабинете.
— Мистер Петелин? Говорит Джоан, секретарь мистера Питера Феника, генерального директора. Запишите в ваш ежедневник. Мистер Феник вас примет в среду, в одиннадцать часов. Я вам напомню накануне.
— Спасибо, Джоан.
И вот он сидит в большой приемной. Мебель красного дерева. Старинные картины на стенах. Входит приветливая Джоан.
— Мистер Феник вас ждет.
Вот и сам мистер Феник. Пушистые брови. Орлиный нос. Колючий взгляд.
— Садитесь, Алек. Я читал ваш доклад. Слышал о вашей успешной поездке в Германию.
— Мистер Феник… — начал было Саша, но тот остановил его жестом.
— Мы рассматриваем вашу поездку как очень успешную. А теперь в нашей компании происходят изменения. Большие изменения. Вы слышали об этом?
Саша ответил вполне искренне:
— Нет, не слышал.
Сашина искренность мистеру Фенику понравилась. Он продолжал:
— Чтобы не вдаваться в подробности, наша компания разделилась на несколько самостоятельных фирм. А та, где вы работаете, стала частью большой международной корпорации. Совсем другие возможности, новые горизонты.
— А Кевин? — вырвалось у Саши.
Сэр Питер слегка помрачнел:
— Кевин, к сожалению, у нас больше не работает. Он предпочел уйти.
«Так…» — подумал Саша, а Феник продолжал, постукивая карандашом по бювару:
— Теперь, что касается непосредственно вас, Алек. В полном соответствии с вашей собственной рекомендацией и с политикой нашего международного руководства мы решили расширить нашу деятельность на востоке. Создается новый восточноевропейский отдел с центром в Санкт-Петербурге. И мы решили рекомендовать вас на должность руководителя этого отдела. Вам ведь, кажется, знаком этот рынок?
Саша почувствовал, как бьется у него сердце.
— Да, мистер Феник, знаком.
— Вот и отлично. Все подробности в этой папке. — Фе-ник передал Саше пакет. — Подумайте и сообщите ваш ответ в понедельник. У вас есть вопросы?
— У меня один вопрос, мистер Феник. Не могли бы вы сказать, как называется та международная корпорация, которая купила нашу фирму?
Сэр Питер сказал довольно резко:
— Вы это узнаете в свое время.
И встал, давая понять, что прием окончен.
Последний толчок был в тот же вечер. Опять телефонный звонок.
— Алек? Простите за беспокойство. Это Хайнц.
— Хэлло, Хайнц.
— Я слышал, что у вас хорошие новости, Алек?
— Что вы имеете в виду, Хайнц?
— Прежде всего, ваше новое назначение. Может быть, вам интересно узнать, где находится центр международного консорциума, который расширяет вашу фирму?
— Я подозреваю, в городе Эссене.
— Вы угадали, Алек. Именно там. Нам нужны такие люди, как вы, Алек. Но это не все. Я слышал, что есть положительные изменения в отношении вашей семьи?
— Хайнц! Неужели вы…
— Я говорил, что вы счастливый человек, Алек. Я воспользовался кое-какими связями. Я счастлив, что это принесло результаты. И последнее: вам хочет сказать несколько слов наша общая знакомая.
— Саша!
Саша почувствовал, как опять у него заколотилось сердце.
— Соланж? Я ничего не понимаю, Соланж!
— Дорогой! Ты знаешь, Хайнц — настоящий волшебник. Он все устроил. Он прилетел сюда, на Гернессей…
— Он с тобой на Гернси?
— Разве я тебе не говорила? Он уже несколько раз был здесь, у меня. И он все устроил. Твоя фирма, твоя семья, ты…
— Но ты, но ты, Соланж!..
— Так лучше для всех. И для меня.
Саша почувствовал, что у него темнеет в глазах. Он задыхался.
— Соланж… Я не хочу… Этот мерзкий бош… Он купил, он купил…
Трубка молчала. Легкий треск — гроза над Ла-Маншем.
И опять голос. Очень спокойный.
— Успокойся, Саша. У тебя есть что выпить? Поищи бутылку виски в шкафу…
Трубка замерла. Саша подошел к шкафу. Бутылка виски с золотой этикеткой стояла на самом видном месте.
Саша сделал большой глоток, включил радиолу. Опять Бах. Он повернул ручку на полную мощность и закрыл глаза.
Академический год в английском университете состоит из трех триместров: Св. Архангела Михаила — с октября по декабрь; Св. Епифании (Сретенье) — с января до конца марта и Пасхального — с конца апреля до конца июня.
Отгремело, отзвенело Рождество, и время растянулось, потекло сонными и никчемными каникулами. Феде Житкову было муторно: университет закрыт, а в садике, где Федя любил копаться, — тоскливо и мокро. Федя часами сидел в своем узком кабинете на верхнем этаже большого неуютного дома. Было темно, и у него весь день горел свет. На столе среди разбросанных бумаг белела раскрытая книга. Но Федя читал мало; смотрел на мглистые сумерки за окном и думал, как нелепо сложилась его жизнь.
В доме их было трое: Федя, Филис и Том. Все сидели по своим углам и занимались чем-то своим. Но вот Федя почувствовал, как чуть слышно приотворилась за его спиной дверь. Том стоял на пороге, настороженно смотрел на Федю большими серыми глазами.
— Том, подойди ко мне, Том!
Мальчик стоял неподвижно. Федя подошел к нему сам, наклонился. Потрепал золотистые волосы.
— Скажи что-нибудь, Том!
Том зашевелил губами, засмеялся и быстро затрещал по-английски невнятной детской скороговоркой.
— По-русски, скажи что-нибудь по-русски, Томми!
Но Том уже не слушал, он бежал по коридору, топоча ножками и присвистывая.
С Филис Федя сошелся семь лет назад в Москве. Они работали вместе на большой английской выставке. Федя помнил, как впервые увидел ее: стройная высокая девушка с очень темными для англичанки волосами и с серыми стальными глазами. Раз они случайно задержались на работе, и Федя, волнуясь и стесняясь своего английского, пригласил ее в ресторан.
Филис засмеялась и ответила очень четко по-русски:
— Вы кагэбе? Будете вербовать?
Когда они возвращались на такси, Федя взял Филис за руку. Она освободила руку, обняла Федю за шею и поцеловала его в губы. Феде показалось, что у него остановилось дыхание.
Они еще встречались несколько раз: в ресторане, в театре. Как-то после театра они сели в такси; Филис назвала шоферу незнакомый Феде адрес. Такси остановилось у большого дома на Кутузовском. Филис деловито открыла ключом парадную дверь. Они поднялись на лифте. Другим ключом Филис открыла входную дверь, и они оказались в квартире. Сейчас Федя не увидел бы там ничего особенного: обычное холостяцкое жилье, в меру запущенное. Но тогда он обалдел: от бутылок с разноцветными наклейками, от разбросанных повсюду иностранных журналов, но больше всего от особого острого запаха табака и одеколона. Федя стоял раскрыв рот у двери, а Филис хозяйничала: налила в длинные стаканы виски, бросила в них хрустальные кубики льда.
— Ты здесь живешь? — спросил Федя с почтением.
— Нет, я живу в гостинице, — ответила Филис, протягивая Феде стакан. — Здесь живет Стив Грей из «Гардиан»…
Федя выпил виски залпом, налил и выпил опять. Но, когда он потянулся за третьей, Филис отодвинула от него бутылку и подтолкнула к спальне.
Хотя Феде тогда уже стукнуло двадцать пять, более или менее постоянных связей у него еще не было. Он приехал в Москву учиться из Симферополя, поступил на иняз. Закончил институт, работал по договорам. Прописался у тетки в Чертаново. Водить туда девиц можно было лишь летом, когда тетка уезжала на дачу. Остальное время — случайные контакты у приятелей, чаще всего после пьянок.
Когда они оказались в спальне, Федя повел себя как самец: сразу потащил Филис на кровать. Она слегка оттолкнула Федю, он отлетел и ударился затылком о стену. Фи-лис подошла к нему, крепко сжала его голову руками и опять поцеловала в губы так, что у него остановилось дыхание. Потом стащила с Феди пиджак, рубашку, майку…
А на следующий день они сидели в загсе и писали заявление. Пожилая сотрудница качала головой:
— Надо же, на англичанке… Своих, что ли, мало?
Регистрацию им назначили через месяц, а через неделю Филис нужно было улетать: кончалась виза.
— Я приеду через неделю как туристка.
Она не приехала ни через неделю, ни через месяц, ни через год. На все ее заявления приходил отказ без объяснения причин. Потом Федю вызывали в учреждение:
— Бросьте эту затею! Мы вас не выпустим, сейчас обстановка обострилась, имперьялизьм идет на провокации…
Федя упрямо отнекивался.
В Лондоне Филис стояла с плакатом у советского посольства: «Отдайте мне моего мужа!»
Ее показывали по телевидению. Вопрос о Феде несколько раз обсуждался в парламенте: были запросы от депутатов. Он был шестым в списке «на воссоединение», который передал лорд Дуглас Хаммер советскому министру Молоткову на встрече в Москве.
А потом — свершилось. Ликующим майским днем Федя с цветами встречал Филис в Шереметьево. Она прилетела с целой оравой журналистов и репортеров. Взрывались блицы, жужжали камеры. Один сильно поддатый журналист без конца хлопал Федю по спине и лапал Филис.
— Это Стив Грей из «Гардиан». — Кто-то представил его Феде.
Потом была регистрация во Дворце бракосочетаний и большая пьянка в Доме журналистов. На банкете толклось множество стукачей и диссидентов; англичан как-то быстро оттерли. Один известный диссидент (Федя видел его впервые) произнес страстную и путаную речь. Вскоре после этого он заблевал туалет.
Поздно ночью Федя обнаружил себя с Филис в квартире Стива Грея. Филис заботливо, по-матерински, раздела его, уложила в постель. Мягко, без напряжения осадила, когда Федя попытался проявить активность:
— Спи, милый. Ты очень устал.
Филис и ее английская свита улетели на следующий день. Федя просидел в Москве еще два месяца, выправляя документы. Все это время вокруг него вилась компания из стукачей и диссидентов. Федя вздохнул с облегчением, когда самолет оторвался от земли и Москва исчезла в голубом тумане. А сейчас, глядя издалека, ему кажется, что это время было самым светлым в его жизни…
А в Англии кутерьма продолжалась. Их опять куда-то водили, фотографировали, интервьюировали. Говорила, в основном, Филис. Федя кивал и скромно улыбался.
Потом была свадьба в маленькой каменной церкви, где-то за городом, среди цветущих садов. Федин голос гулко повторял по-английски за стареньким священником:
— …в горе и радости, пока не разлучит нас смерть…
Толпа вынесла их в церковный двор, осыпала конфетти. Их долго снимали, поздравляли, целовали. Толпа была пестрая: фраки и цилиндры, дамы в огромных шляпах, и тут же шпана в драных свитерах. Стив Грей, как всегда поддатый, долго целовал Филис и колотил по спине Федю. Потом все поехали в какой-то деревенский ресторан. Пили шампанское, произносили речи. Федя тоже поднялся с бокалом шампанского в руке. Начал говорить, сбился, запутался, махнул свободной рукой и громко запел: «Гуляет по Дону казак молодой…» Ему долго хлопали.
Вот, собственно, и все. У Феди было ощущение, что на этом жизнь его остановилась. Нет, не совсем остановилась, она шла, но в каком-то своем замедленном ритме, помимо Фединых воли и желания.
В этой жизни все складывалось для Феди благополучно. Они переехали в небольшой северный город, купили дом; в тамошнем университете Филис читала курс по Новой истории России. Вскоре там стал работать и Федя: он вел практические занятия по русскому языку.
Сперва Федя тяготился своей работой; плохо понимал, когда его спрашивали по-английски. Потом привык. Ему даже стал нравиться этот замшелый университет, а особенно студенты: с виду гопники, они были на удивление работящими и обаятельными. Сложнее было с коллегами, но и к ним Федя со временем притерся.
Рождение Тома было самым важным событием в этой монотонной жизни. Филис настояла, чтобы Федя был с ней во время родов. Она крепко сжимала Федину руку и кусала губы, чтобы не закричать. Когда Феде протянули что-то кровавое и мокрое, он отпрянул и испуганно посмотрел на Филис. Филис улыбалась искусанными губами.
А жизнь покатилась дальше. С появлением сына русский язык стал как-то незаметно уходить из их дома. Фи-лис все чаще обращалась к Феде по-английски; сперва он отвечал ей по-русски, потом и сам заговорил по-английски. Федя очень хотел, чтобы Том знал русский. Часами просиживал перед колыбелькой, повторяя: «Ма-ма, па-па, га-га-га». Том смотрел на него большими серыми глазками, шевелил губами. А однажды громко закричал поанглийски: «Mum!»
Но Федя не отчаивался. Когда Том подрос, Федя стал читать ему русские сказки. Том слушал минут пять, потом засыпал, положив ручку под щеку. Но уроки не пропадали зря. Том стал понимать то, что по-русски говорил ему Федя. Но отвечал всегда по-английски.
Филис изменилась. С рождением Тома она как-то опустилась, меньше обращала на себя внимание. Одевалась небрежно. Стала курить. Часто, войдя в кухню вечером, Федя заставал ее со стаканчиком виски в руках. «Хочешь?» Она показывала глазами на бутылку. Раньше Федя бы не отказался, но сейчас упорно качал головой: «Спасибо, нет». Филис одним духом засаживала стаканчик и вытирала рот рукой.
Федя не помнил, когда и как безликая масса студентов распалась на лица и характеры. Группы у Феди были маленькие: пять-шесть человек, было время рассмотреть всех. А потом были еще tutorials[27]: приходили по двое или по трое и просиживали часами у Феди в его маленьком кабинете на верхотуре средневековой башни.
Студенты делились на парней и девиц (девиц, конечно, было больше), на пытливых и равнодушных, на схватывающих на лету и на тугодумов, на скромных и нахальных. Сперва Федю несколько раздражала их развязность: студенты свободно обращались с пространством — разбрасывали вокруг себя по полу книги, рюкзаки, тетради, диктофоны. В перерыве ставили чайник и на втором часу пили чай с молоком, жевали сандвичи. Феде казалось, что им всем мешали ноги: они пытались их пристроить на соседний стул или даже закинуть на стол. И вид у них был экзотичен: длинные волосы, часто пестро раскрашенные, серьги в ушах и даже в носу.
Федя быстро заметил, что у всех студентов было хорошо развито чувство юмора: они охотно и с готовностью гоготали над незамысловатыми Федиными шутками. Федя за это ухватился, провел целый семинар по анекдотам армянского радио. Потом они серьезно взялись за песни Высоцкого: проигрывали несколько раз записи на большом магнитофоне; Федя помогал разобраться в особенно заковыристом сленге. Затем студенты надевали наушники — сами работали над текстом; шевелили губами, повторяя диковинные слова; радостно смеялись, когда слова приобретали смысл.
Как-то раз к ним приехала комиссия из Оксфорда. Пришли и на Федино занятие. Потом пожилой славист долго выспрашивал Федю, где он обучился столь прогрессивной методике.
— В Москве, у профессора Дашевского, — не смутившись, соврал Федя.
Пожилой славист сокрушенно вздохнул, не переставая быстро строчить в блокноте:
— Нам здесь далеко до методики профессора Дашевского.
В отчете, который составила комиссия, Феде была посвящена почти целая страница. Как ни странно, на Фе-дино положение на кафедре этот лестный отзыв повлиял, скорее, отрицательно. Кроме Феди, русских на кафедре не было. Русский знали, в основном, неплохо, но Федин выпендреж всех явно раздражал.
Федя чувствовал, что его особенно недолюбливает Джон Финчли, сосед по башне. Сосед был со странностями. Рыжеватая с сединой бородка, пронзительный, настороженный взгляд всегда воспаленных глаз. Голос у Финчли хриплый, простуженный; говорил он как-то удивительно плоско, без интонаций, причем совершенно одинаково — как по-русски, так и по-английски.
Джон появлялся в Фединой комнате как-то неожиданно, словно выходил из стены. Долго кашлял, извинялся. Протягивал чашку горячего чая:
— Не помешал?
Сидел долго. Говорил о всякой ерунде. Однажды наклонился к Феде заговорщицки:
— Хотел вас предупредить: со студентками никакого секса. Никакого! Узнают — выгонят.
Федя посмотрел на Финчли непонимающе. А тот весь затрясся от хохота:
— А ведь хочется иногда? Хочется?
«Идиот», — подумал про себя Федя и усмехнулся.
Однажды осенью в Фединой жизни появилась Кэрол. Она была одной из трех Фединых подопечных — «tutees», но Федя долго ее не замечал, ничем не выделял среди остальных. Потом обратил внимание, что она почти не пропускает его занятий, записывается на все семинары, консультации. А однажды он почувствовал на себе ее взгляд: долгий, цепкий. Он взглянул на нее — она тут же отвела глаза и, как показалось Феде, покраснела.
Тогда Федя в первый раз посмотрел на нее внимательнее: ничего особенного — рослая девка, кругловатое личико с пухлыми губками, светловатые волосы, зачесанные назад. Отличалась она только разве что полным отсутствием металлических украшений, которыми с избытком баловались ее подруги, и каким-то неуловимым изяществом, с которым она носила простенькие пиджачки и блузки.
Самое забавное, что Федя с трудом ее понимал: порусски она говорила плохо — ошибалась, путалась в падежах. Когда Федя переходил на английский, Кэрол начинала тараторить, проглатывая окончания, а то и целые слова. Потом Федя понял, что это от застенчивости. Когда Кэрол успокаивалась, она говорила совершенно нормально.
В первый раз они остались одни при дурацких обстоятельствах. Федю пригласили на конференцию в соседний город, что случалось нечасто. Ему нужно было перенести семинар. Встретив в коридоре Кэрол, Федя попросил ее передать всем студентам, что семинар будет на следующий день, в то же время. Придя в назначенный час в маленькую аудиторию, Федя обнаружил там одну Кэрол. Заикаясь и глотая слова, она долго извинялась, что не смогла никого предупредить. Федя засмеялся, включил магнитофон. Они весь час слушали Высоцкого. Когда Кэрол ушла, Федя стал разбирать свои бумаги. Из одной из папок вылетела маленькая карточка: Кэрол Адамс. Адрес и телефон.
«Дура», — подумал Федя, но карточку выбрасывать не стал.
Все произошло в тот зимне-весенний триместр Святой Епифании, который наконец сменил муторные рождественские каникулы. Однажды темным промозглым утром Федя сидел в своей башне, составлял план завтрашнего семинара. Собственно, все было давно готово, разложено по папочкам. Оставалось только размножить на ксероксе несколько текстов да позвонить в фильмотеку, попросить, чтобы прислали видеофильм. Он уже потянулся к телефону, но телефон его опередил: зазвонил сам.
Федя снял трубку и долго не мог понять, кто говорит и что говорившему от него, Феди, нужно. Наконец догадался, что это — Кэрол.
— Говорите медленнее. Я вас плохо понимаю, Кэрол.
Она повторила раза три, прежде чем Федя ее понял. Она заболела. У нее температура. Врач запрещает ей выходить. А ей нужно было сегодня сдавать задание.
— Ничего страшного, Кэрол. Сдадите, когда сможете.
Я помечу, что вы больны.
— Нет, нет. Нужно обязательно сегодня. И потом, я хотела получить консультацию. Мне многое, очень многое непонятно…
Федя опять принялся объяснять, что все это совсем не страшно:
— Поправитесь, приходите, во всем разберемся…
В ответ в трубке послышались рыдания:
— Нет, не разберемся! Ничего не получится! Я убью себя…
— Кэрол, вам нужно срочно врача.
Трубка долго молчала. Потом выпалила:
— Вы не могли бы зайти ко мне, Федор? Я очень прошу…
Федя легко нашел этот дом на тихой улице, недалеко от университета. Кэрол открыла дверь, провела его в большую гостиную. Федя осмотрелся. Неплохая мебель, много книг.
— Вы живете здесь одна?
— Мой папа купил мне этот дом, когда я приехала учиться.
И добавила, улыбнувшись:
— Я всегда жила в больших домах. С матерью в Лондоне или с отцом в Линкольншире. Они в разводе.
Потом встала, открыла шкафчик, извлекла бутылку.
— Хотите выпить, Федор?
Федя встал.
— Я вижу, что вы быстро поправились, Кэрол. Если у вас все еще есть вопросы, приходите ко мне завтра.
Реакция на его слова была неожиданной. Кэрол схватила его руку и прижалась к ней губами.
— Не уходите, Федор. Я вас очень люблю…
Федя почти силой вырвал руку и выбежал в холодный сумрак улицы. Он быстро шагал назад, к университету, а сердце у него колотилось радостно. Никто из женщин ему, Феде, рук еще не целовал.
А дни покатились дальше. Кэрол как ни в чем не бывало сдала Феде задание. Федя задание взял, старательно отметил ошибки и тоже ничем не показал, что у них что-то было. Да и было ли? А тут опять Финчли со своим чаем. Греет костлявые пальцы над дымящимся стаканом.
— Только никакого секса, Федор! Никакого секса!
— А ведь иногда хочется, Финчли, — вторит ему Федя, — ведь иногда хочется…
Финчли хохочет скрипуче, и смех его бьется о темные стены.
Все бы наверняка кончилось ничем, если бы не тот нелепый скандал дома. Федя уже давно чувствовал, что у них что-то разлаживается, идет наперекосяк, нарастает отчужденность. Они с Филис разговаривали все реже. Даже ужинать стали порознь. Филис приходила позже, когда Федя с Томом уже успевали поесть. Филис засаживала свой неизменный стаканчик, что-то разогревала на кухне, быстро ела и уходила в садик с сигаретой. Федя укладывал Тома, читал ему русскую сказку, мыл посуду. Когда он приходил в спальню, Филис уже обычно спала, уронив руки на газету. Федя выключал свет, раздевался и долго лежал в темноте, прислушиваясь к дальнему рокоту машин.
Они уже давно не ходили в гости вместе; кто-то должен был оставаться дома с Томом — вызывать каждый раз бэбиситтера было накладно. Им и так недешево обходился маленький детский сад, куда Филис каждое утро завозила Тома по дороге в университет. Вот и в тот вечер Филис отправилась на какую-то вечеринку одна. Вернулась довольно рано — Федя едва успел уложить Тома. Он спустился по скрипучей лестнице вниз, вошел в гостиную и наткнулся на Филис; та была явно в хорошем настроении: сидела, широко расставив ноги, в кресле, игриво позвякивала льдом в высоком стакане.
Они о чем-то поболтали. Филис налила виски в стакан и протянула Феде:
— Выпей!
Федя стал отнекиваться:
— Ну не могу я так, Фил! У нас так пьют только алкоголики. Надо пить по-человечески, под закуску…
Это почему-то рассмешило Филис:
— Закуски, my gosh… When will you drop your bloody Russian ways?[28]
Потом, много позднее, когда Федя прокрутил много раз в голове эту сцену, он понял, что Филис не имела в виду ничего обидного. Но тогда из всей тирады Федя услышал только «bloody Russian», и в нем сразу что-то сломалось.
Он вскочил бледный, сжал кулаки, открыл рот, задышал часто. А потом стал выкрикивать что-то тяжелое, обидное:
— And you… you… you stupid English bitch…[29]
Он выскочил в коридор, схватил куртку, бросился к двери. У двери Федя на мгновение замешкался: ему показалось, что его кто-то зовет — то ли Филис, то ли Том. Но он ошибся: темный дом сжимала тишина. Федя рванул дверь и выскочил на улицу — в мокрую стынь февральской ночи.
Он не помнил, сколько он бежал, — скоро начался дождь, холодные капли били в лицо, забирались под воротник. На пути у него встала, приветливо подмигивая, телефонная будка, и Федя забился под ее призрачные своды. Покопался в карманах, нашел белый квадратик бумаги, набрал номер.
— Кэрол? Можно к вам забежать на минуту?
Кэрол ждала его; дверь открылась сразу, едва Федя коснулся звонка.
— Я знала, что вы придете, Федор.
Он не стал отказываться, когда Кэрол протянула ему стакан виски. Выпил сразу, как когда-то в Москве. Кэрол взяла его за руку и повела вверх по лестнице. Она открыла дверь, и они оказались в маленькой комнате. Компьютер и множество книг — все по-русски.
— Я приготовила это все для тебя. Ты будешь здесь работать, Федор.
Она прижалась щекой к его холодной руке.
Потом была спальня, невразумительная близость и тяжелый, глухой сон.
Федя проснулся, посмотрел на часы. Полшестого. Он встал, быстро оделся, натянул одеяло на голые плечи Кэрол. Неслышно, чтобы не разбудить ее, вышел из комнаты, спустился по лестнице, выскользнул на улицу.
Подходя к своему дому, Федя едва не столкнулся с Филис: она шла к машине, ведя за руку Тома. Мальчик радостно запрыгал, увидев Федю:
— Dad's back Mum, dad's back![30]
Филис как-то странно посмотрела на Федю и махнула рукой. Вспыхнули фары, и машина резко рванула с места.
Федя прошел пустой дом. Вошел в спальню. Было сильно накурено. На почти не смятой постели Филис лежала стопка газет. Федя машинально раскрыл чуть пожелтевшие страницы. На одной из полос он увидел молодую Филис. Она стояла перед каким-то домом. В руках у нее был плакат: «Отдайте мне моего мужа!»
И опять, словно ничего между ними не было. Феде показалось, что Филис стала к нему внимательнее. Приходила к нему в башню. Они стали чаще вместе обедать, и на столе появилось вино. А однажды, открыв шкаф, Федя заметил, что его костюмы и галстуки аккуратно выглажены и развешаны, а на ночном столике разложены бумажник, записная книжка, мелочь — все то, что Федя имел привычку без всякого порядка рассовывать по карманам. И ни словом, ни жестом — о той ночи, словно и не было ее совсем. Да и впрямь, была ли?
А Кэрол стала попадаться ему все реже, и каждый раз не одна. Проходила мимо, весело болтая и не глядя на него. Как-то раз, по дороге из университета домой Федя набрел на телефонную будку — ту самую. И ему безумно захотелось позвонить Кэрол. Стал искать в карманах — карточка куда-то запропастилась. Искать ее номер в телефонной книге Федя не стал. Вышел из будки и тихо побрел домой.
Между тем наступил март; дни стали длиннее, и все чаще долетал до них теплый ветер, наверное, из Франции.
Начало марта — веселое время, масленичные карнавалы. А у студентов — знаменитые пивные балы, традиция, уходящая в седую древность. Студенты готовились к ним загодя. Уже давно департамент был завешан пестрыми афишками: пивной бал, маскарад, шутки, веселье, приходите все 3 марта к 8 вечера в таверну «Принц Уэльский», что на набережной. До Феди иногда доносился смех; студенты где-то собирались, репетировали.
«Вы придете, Федор? Мы ждем вас, Федор!»
Федя пожал плечами, но билеты купил, на себя и на Филис.
А когда наступил вечер 3-го, опять выяснилось, что Тома оставить не с кем, и Федя остался дома. Филис ушла одна.
Она долго не возвращалась. Федя посмотрел неплохой фильм по телевизору. Уложил Тома. Прочитал ему довольно длинную сказку: на этот раз Том слушал внимательно и долго не засыпал. Наконец заснул. Федя тихонечко притворил дверь. Вышел в гостиную. Стоял, не зажигая огня, у окна, смотрел на пустую улицу. Было уже около двенадцати, когда он услышал стук каблуков. Не дожидаясь, когда Филис позвонит, открыл дверь.
Филис была радостно возбуждена. Говорила без умолку.
— Жаль, что ты не пошел. Было очень весело.
Она стала снимать высокие сапоги на тонких каблуках. Федя увидел, что они запачканы желтой глиной.
— А потом мы все пошли в Выставочный парк. Там очень грязно.
— Что вы делали ночью в парке?
— Мы пели песни. Песни Высоцкого…
Утром Филис уезжала рано. Уходя, она показала Феде на кучу черных пластиковых мешков во дворе:
— Не забудь выставить мусор.
Едва Филис уехала, как Федя услышал знакомый звук мусороуборочной машины, медленно двигавшейся вдоль переулка позади дома, куда выходят дворы. Федя взял пластиковые мешки, вынес их на улицу. Один из мешков разорвался, и Федя с удивлением увидел, как из него вывалились почти новые сапоги Филис с кусками желтой глины на голенищах. Федя хотел подобрать сапоги, но парень в оранжевом комбинезоне уже подхватил их и ловко отправил в черное чрево машины.
Федя оделся, не спеша собрал портфель. Он уже шел к двери, когда раздался резкий телефонный звонок.
— Федор? Это Финчли. Вы один?
— В чем дело, Джон?
— Плохие новости, Федор. Плохие новости.
Федя явственно увидел, как Финчли скреб свою неопрятную бороду и жевал губами.
— Мне только что звонили из полиции. Одну из ваших подопечных сегодня утром нашли в пруду в Выставочном парке. Мертвую.
Федя почувствовал, как у него похолодели руки.
— Кого именно, Джон?
— Кэрол Адамс.
Финчли еще что-то говорил, но Федя уже его не слушал. Он аккуратно повесил трубку. Все остальное Федя делал автоматически. Мысли его были далеко.
Он надел куртку. Вышел на улицу, запер дверь, быстро куда-то зашагал. Пройдя с полчаса, он понял, что приближается к Выставочному парку. Вот и пруд забелел за черными деревьями.
Подойдя ближе по желтой глине, Федя увидел, что пруд огорожен бело-красной лентой. Вокруг копошились какие-то люди, а поодаль стояло несколько полицейских машин.
Когда Федя подошел ближе к заграждению, его вежливо остановили:
— Сюда нельзя, сэр!
Федя забормотал:
— Кэрол Адамс… Я ее преподаватель… Из университета…
К Феде подошел человек в штатском.
— Простите, как вас зовут, сэр?
Федя назвал себя.
— Кэрол Адамс умерла, сэр. Мы полагаем — несчастный случай. У студентов вчера был праздник. Вы видели ее вчера вечером?
— Я не смог прийти. Был дома с сыном…
— По-видимому, она выпила лишнего. Заснула на скамейке. Потом встала, потеряла сознание. Упала головой в воду…
Федя молча смотрел на черную воду, на желтую глину с пучками прошлогодней травы.
Полицейский дал понять, что Федя им мешает:
— Если у нас будут вопросы, мы вам позвоним…
Федя повернулся, чтобы идти, но его окликнули. Он обернулся, и его ослепила вспышка блица.
— Постойте, сэр! Я из «Кроникл». Вы русский куратор Кэрол? Когда вы видели Кэрол последний раз?
Федя внимательно рассмотрел репортера. Парень лет тридцати. Расхристанный плащ. Открытое невыразительное лицо.
— Кэрол была одной из наших лучших студенток. Мы скорбим по ее безвременной, нелепой смерти. И пожалуйста, оставьте нас в покое!
Федя сказал это очень отчетливо, одним духом, и, не оборачиваясь, зашагал к университету.
А в башне его уже ждал Финчли с дымящейся чашкой чая. Он зазвал Федю к себе, в темную захламленную конуру, усадил в мягкое красное кресло.
— Ну и дела! — Финчли сидел, нахохлившись, в углу, тер нос и слегка раскачивался. — Я слышал, что полиция относится к этому делу очень серьезно. Попахивает убийством, Федор!
— Да что вы, Джон! Какое убийство? Обычная пьянка…
— Не говорите! Чего проще? Чуточку снотворного в пиво. Завести в парк. Подождать, пока девочка заснет. Да и слегка подтолкнуть аккуратненько. Головкой в воду…
— Но зачем, зачем убивать Кэрол?
— Ах, Федор, Федор! — Финчли с сожалением покачал головой. — Не читаете вы нашу прессу, Федор!
Финчли покопался среди пыльных бумаг и вытащил старый номер «Таймс-мэгэзин». На глянцевой обложке большими буквами значилось: «200 САМЫХ БОГАТЫХ ЛЮДЕЙ В АНГЛИИ».
— Этот джентльмен вам известен?
На одной из фотографий был изображен еще не старый человек в цилиндре. Подойдя ближе к свету, Федя прочитал надпись под фотографией: «Лорд Генри Адамс — 25 миллионов. Наследственное состояние, умноженное удачным вложением капитала и игрой на бирже…»
— А эта дама?
И опять из горы макулатуры извлечен потускневший журнал. На глянцевой обложке Федя рассмотрел название: «Хэлло!» Этот журнал, полный светских сплетен и фотографий кинозвезд, иногда перед сном читала Филис.
— Извольте полюбопытствовать…
Со страниц на Федю смотрела сильно накрашенная женщина в безвкусном интерьере: нагромождение старинной мебели, фарфора и картин.
Сэра Адамс, разведенная жена Генри, мать Кэрол. У Генри три сына от первого брака. Еще двое детей от Сэры. А единственной наследницей до вчерашнего дня была Кэрол.
— И вы думаете, что это достаточный мотив для убийства?
— Люди теряют голову, когда речь идет о деньгах, Федор! А тут — большие, очень большие деньги…
На следующий день Финчли долго не было. Он появился только после пяти. Зашел к Феде.
— Коронер вынес вердикт: несчастный случай. В желудке не нашли снотворного. Нет признаков насилия. Все следы вокруг пруда затоптаны.
Он помолчал и протянул Феде бумажку с отпечатанным текстом:
— Похороны послезавтра на фамильном кладбище. В Линкольншире.
— Я поеду, — сказал Федя.
В то утро Федя проехал на поезде всю Англию — с севера на юг, и погода менялась каждую минуту. Дул сильный ветер; несколько раз проглядывало солнце, но тут же небо затягивало и шел мелкий дождь. Пробило десять, когда Федя вышел на вокзальную площадь маленького городка. Старинная церквушка с островерхим шпилем; паб с яркими растениями на фасаде, несколько магазинов и автозаправок — все, как везде. Федя посмотрел на план: до поместья было далеко. Он взял такси.
Городок быстро растворился, и они довольно долго ехали по узкому шоссе: каменные деревеньки перемежались с мокрыми полями. Наконец на пригорке появился большой дом. Длинная вереница «ягуаров» и «ролл-ройсов» вытянулась вдоль обочины, почти закрыв маленькую, как-то осевшую в землю часовню.
Федя расплатился с таксистом и тихонько, стараясь не помешать, вошел в таинственное пространство. Служба уже началась. Федя протиснулся на скамью в заднем ряду. Попытался вникнуть в слова священника, доносившиеся откуда-то сверху. Слова отражались от стен, дробились, улетали в приоткрытую дверь.
Он огляделся по сторонам. Людей было много, все в черном. Женщина рядом с ним держала надушенный платочек у глаз. По церкви прошел гул, и все поднялись. Кто-то протянул Феде молитвенник и указал, что нужно петь. Федя послушно открывал рот.
Потом опять кто-то говорил, и опять играл орган, и все вставали и пели. Федя не заметил, как служба кончилась. Он вздрогнул, когда все встали и куда-то пошли. Он никуда не пошел, чуть отступил и вдруг увидел, что несут гроб — прямо на него. Он опять попятился, и процессия прошла совсем рядом. Он успел рассмотреть гроб черного дерева с золотыми кистями, мужчину и женщину, шедших впереди. Он их сразу узнал: Генри и Сэра. Они шли медленно; лица у них были каменные.
И Федя пошел за всеми по узенькой, мощенной камнем дорожке, мимо позеленевших могил. Потом все остановились. Федя стоял сзади, и ему не было видно, что происходит. Он огляделся. Напряжение спало. В толпе вспыхивали обрывки разговоров.
Толпа раздалась, и Федя смог пройти вперед. Он увидел холмик, усыпанный цветами. Подошел и положил свой букет. Федя повернулся и оказался рядом с Генри и Сэрой. Он протянул руку Генри и стал что-то говорить. Генри не понял:
— Простите…
Федя понял, что забыл представиться.
— Меня зовут Федор Житков, Я преподаватель Кэрол, ее куратор.
Тонкие губы Генри скривились в улыбке.
— Ах, как же! Куратор… — Он повернулся к Сэре: — Сэра, познакомься: мистер Джин, из университета…
Федя стал проталкиваться к дороге. Кто-то его спросил:
— Do you need a lift?[31]
Федя покачал головой и вскоре заметил, что стоит один у сразу ставшей чужой часовни. Стемнело, и пошел дождь.
«Надо спросить, где тут автобус», — подумал Федя. Но, как назло, никого кругом не было, и Федя зашагал вдоль обочины. Он не знал, сколько он прошел, когда услышал, что за его спиной остановилась машина. Он повернулся и почти ослеп от яркого света фар. Дверь открылась, и он увидел, что в машине Филис.
Он сел рядом с ней, и они поехали дальше, в дождь. Ехали молча. Филис ни о чем не спрашивала, а Федя молчал, уставившись в ветровое стекло.
Ему показалось, что они ехали долго, не меньше двух часов. И всю дорогу дождь лупил, не переставая. Дворники работали на полную мощность и не справлялись; вода текла по стеклу рекой. Время от времени их обгоняли тяжелые грузовики, обдавали потоками грязи; тогда в машине становилось темно, как в танке, и Федя испуганно вжимался в сиденье.
Тучи все сгущались, и где-то впереди громыхнуло. Стало совсем темно. Они двигались черепашьим шагом, ориентируясь на красные огни идущего впереди грузовика.
— Не могу больше! — Филис свернула на узенькую полоску асфальта у обочины и заглушила мотор, не выключая фар.
Она сидела неподвижно минут пять, закрыв лицо руками. Федя смотрел на вереницу красных огней, теряющихся в темноте. Потом почувствовал, что его сиденье медленно опускается. И вот он уже лежит, и Филис рядом с ним. Он пытается отодвинуться, но не может. Он чувствует на себе ее руки и уже сам ищет ее губы и не может оторваться от них. В какой-то момент он понял, что вошел в нее, и они уже бьются вместе, и волны света поднимают их все выше. Они закричали от наслаждения, когда небо над ними разорвалось и упало на землю золотым дождем.
Летом в Тексанвилле жарко. Часам к одиннадцати над городом нависает горячее марево. В этом мареве все кажется ненастоящим: вереницы домов, маленьких и не очень, рекламных щитов, бензоколонок. Все течет, бьется на тысячу разноцветных осколков, сливается и разлетается вновь. Только нелепая башня на углу Ричмонд-авеню все время выплывает в водовороте, и горящие цифры на ее верхушке забираются все выше: 98, 99, 100 F. Очень жарко в Тексанвилле. Кондиционеры выбиваются из сил.
Жара исчезает на скоростной дороге. Блестящая монетка, брошенная в черный ящик. Белозубая улыбка в стеклянной будке. Шлагбаум, улетевший ввысь. Жара исчезает вместе с ощущением скорости. Белая полоса, петляя, уводит вверх, к небу, к холодным облакам. И уже не кажутся обжигающе-жестокими техасская степь и белые домики на горизонте…
А здесь Англия. Кажется, здесь жарко не бывает никогда. Впрочем, не бывает и по-настоящему холодно. Маленький зеленый остров, на пути у всех ветров…
Я выхожу из дома и иду по улице, застроенной одинаковыми, прижавшимися друг к другу домами. За домами — полоса яркой травы. А дальше опять такие же дома — до самого моря.
В конце моей улицы небольшая железнодорожная станция. Каждый час сюда прибегают поезда, маленькие вымытые дождем желтые вагончики. Я выхожу на платформу. Во всем мире вокзальные платформы одинаковы: висящая над пропастью бетонная плита, усеянная окурками и разноцветными обрывками бумаги. Сейчас подойдет поезд, и я увижу свое отражение, дробящееся в черных окнах вагонов. Но поезда все нет, и платформа медленно теряется в липком тумане. Все гуще делается туман, и вот я уже не могу различить кончики пальцев на вытянутой руке.
Через минуту туман рассеялся. Я стою на платформе; поднимаю глаза и с трудом разбираю русские буквы. Они собираются в давно забытое слово: «ЛАНСКАЯ».
Я поднимаю голову еще выше и вижу большой серый дом, нависший над станцией. Я пробегаю глазами по этажам. Вот мои окна. Мой балкон. Я здесь жил. Давно. В другой жизни.
Я сбегаю вниз по темной лестнице. Газетный киоск. Стоянка такси. Дребезжащий трамвай по разрытой улице. Я быстро иду, почти не касаясь земли, вдоль зеленого проспекта. Я теряюсь в лабиринте дней и улиц.
Я нашел, что искал. Другой дом, тоже знакомый до последней трещины. Бездонная лестница. Наглухо забитая дверь. Я делаю усилие и прохожу сквозь тяжелую дверь. Бесконечный коридор, освещенный тусклой лампочкой. Очень много дверей. За одной из дверей я — совсем маленький, мать и отец — совсем молодые. Господи, как недавно это было.
Эта квартира полна тайн. А самая большая тайна — Людмила Ричардовна, высокая англичанка без возраста, с орлиным носом и пронзительно-голубыми глазами. Она выходит из своей комнаты в конце коридора в одно и то же время и идет, ничего не касаясь и ничего не замечая. Она где-то далеко, в другом, неведомом мире.
Однажды случилось чудо. Людмила Ричардовна подошла и погладила меня по щеке. И что-то сказала, непонятное. Мне стало страшно, и я повторил это непонятное за ней.
А потом случилось чудо второе. Людмила Ричардов-на приоткрыла дверь и пропустила меня в свой мир. Этот мир был наполнен сумеречным светом. В нем жили странные существа: полуживотные-полулюди. Кролик, одетый во фрак, разливал чай. Ежиха в фартуке стирала белье. Огромные часы, выше меня ростом. Красные всадники на черных лошадях на неподвижных картинах. Множество книг с непонятными буквами.
Людмила Ричардовна вводила меня в этот мир маленькими шажками, и он наполнялся звуками. Вхождение было волнующим и мучительным. Закрыв глаза, я повторял незнакомые звуки и угадывал их затаенный смысл. Слова сами закатывались в приготовленные для них ячейки.
Ни тогда, ни потом я не делал ошибок в грамматике. Она вошла в меня с прикосновением теплой руки Людмилы Ричардовны.
Я не знаю, сколько часов и лет продолжались наши уроки. Это была бесконечная игра, в которой я был игроком, судьей и очарованным зрителем.
Однажды стены нашей тюрьмы раздвинулись, и яркое солнце ослепило меня. Это была лучшая дача в моей жизни, первая и последняя. Это было единственное лето, когда мы были все вместе: Людмила Ричардовна, мать, отец и я. Мне часто видятся эти теплые дни. Мне мучительно хотелось остановить их, сделать так, чтобы они были всегда. Но они растаяли, как дым от самовара в гаснущем небе.
А осенью все разлетелось. Людмила Ричардовна исчезла холодным и сырым утром. Я плакал и бился о холодную дверь. Меня оттащили. Я вырывался. Тогда меня запрятали в темный чулан. Я кричал. Потом я почувствовал, что проваливаюсь в пропасть.
Я видел чужие лица. Иногда я видел отца и мать. Их лица тоже были чужими. Я не помню, сколько я болел. Едва я смог двигаться, я пополз к комнате Людмилы Ричардовны. Дверь в ее комнату была открыта, но комната была пуста. Я ощупывал холодные стены. Я обернулся и увидел в дверях отца.
— Где она? Что с ней сделали?
— Она вернется, — сказал отец почему-то по-английски.
Кажется, именно тогда кончилось мое детство. Я больше никогда не спрашивал, что сталось с Людмилой Ричардовной. В те годы люди исчезали часто.
Я знаю, что отца куда-то вызывали, и он долго не возвращался. Когда он приходил, он ни с кем не разговаривал; стоял у окна и курил.
Я чувствовал, как все пространство вокруг меня заполняется чем-то тяжелым и тягучим. Это мешало нам говорить, даже смотреть друг на друга. Больше всего хотелось лежать, закрыв глаза, и ни о чем не думать.
А потом была целая жизнь, но она никогда не была теплой и безоблачной, как то лето. Мои родители все дальше отходили от меня, и я не мог, не хотел остановить это. Я уходил в свой мирок, куда не допускал никого.
В этом мирке говорили на другом языке. Бывали дни, когда я отказывался говорить по-русски. Меня показывали врачу. Врач смотрел мне в глаза, в рот, ударял серебряным молоточком по коленям. Я был здоров, просто мне не хотелось говорить по-русски.
С годами это прошло. Мой мир запрятался глубже, стал меньше заметен.
Я был нормальным ребенком. Учился средне. Учителя говорили, что я способный, но не стараюсь. Мне просто было неинтересно. Учителя да и одноклассники меня не любили. Я сдружился только с двумя товарищами; они тоже чем-то не походили на остальных. Мы дружили долго, но потом пути наши разошлись, и вспоминаю их я редко. В школе английского языка не было, а к немецкому, который мы учили, я был равнодушен.
В университете я выбрал зоологию, мир животных мне всегда был понятнее и ближе. Но самую большую радость мне принес язык. После Людмилы Ричардовны английским по-настоящему я не занимался. Пожилая преподавательница протянула мне книжку:
— Прочтите это.
Я прочитал, стараясь произносить отчетливее.
Студенты не поняли, но посмотрели на меня с интересом.
— Молодец! — сказала преподавательница, по-вологодски напирая на «о».
Больше на ее занятия я не ходил. Я пошел на филфак, где после продолжительных хождений по начальству меня параллельно зачислили на вечернее отделение.
Я ходил на эти занятия темными питерскими вечерами, и это были хорошие вечера. В облезлых филфаковских комнатушках студентов было мало, и усталые преподаватели рассказывали мне одному про Диккенса и Теккерея.
Я женился на высокой черноволосой девушке с филфака. Ее звали Оля; ее родители работали где-то за границей. Олина маленькая квартирка была наполнена заграничными вещами и журналами. Когда мы поженились, я переехал к ней.
К тому времени родители уже не жили в той бесконечной коммуналке моего детства. Наш новый дом повис над пригородной станцией на северной окраине. Там, в небольшой квартире с балконом под самой крышей, мы жили довольно долго. Там была моя комнатка, заваленная бумагами и множеством книг разной степени зачитанности. Когда я переехал к Оле, книги, в основном, остались дома; в Олиной по-заграничному обставленной квартирке места им не нашлось.
Наш брак поначалу казался удачным. Мы все время куда-то ходили и часто принимали у себя. Иногда появлялись Олины родители; они оба были родом из далекого сибирского города. Мне казалось, ни меня, ни моих родителей они не одобряли.
Я закончил университет и стал работать в большом институте на набережной. Это был старинный особняк, состоявший из огромного числа разного размера комнат. В этих комнатах и коридорах держался неистребимый запах физиологических растворов.
Я часто уезжал в экспедиции в Среднюю Азию: изучал поведение животных аридной зоны. Я полюбил пустыню: холодные утра, нестерпимую жару днем, а особенно прохладные вечера, сразу, без сумерек, переходившие в непроницаемую ночь.
А потом была Кэтрин. Эта молодая англичанка вошла танцующей походкой в мою жизнь.
Кэтрин была, скорее, некрасива: выше меня ростом, песочного цвета волосы и серые острые глаза. Нас познакомили в темном институтском коридоре. Я пробормотал что-то по-английски. Она ответила и засмеялась. И тут что-то случилось. Чуть приоткрылся глубокий, запрятанный во мне мир. Кэтрин вошла в него и стала его частью.
Вначале мы встречались редко — в коридоре или библиотеке. Потом она попросила меня что-то ей перевести. Потом мы решили вместе написать статью.
Мы сидели в моем рабочем кабинете, который я делил со своим университетским товарищем, старомодно галантным Сакажией. Когда Кэтрин входила, Сакажия вставал, церемонно кланялся и уходил, оставляя запах дорогого одеколона. Мы сидели часами напротив старинного стрельчатого окна, выходившего на Неву. Была ранняя весна; в черной воде плыли ослепительные куски ладожского льда.
Кэтрин несколько раз заходила к нам домой. Оле она не нравилась. Нарочито неряшливо одетая Кэтрин не соответствовала Олиным представлениям о западной женщине. Позднее антипатия перешла в плохо скрытую враждебность.
Примерно тогда же у нас с Кэтрин начался роман. После очередной диссертации мы оказались в небольшом ресторане на Фонтанке. Диссертант-узбек заказал огромное количество водки. Сонный официант принес какую-то невыразительную закуску. Мы учили Кэтрин пить водку фужерами. Когда мы вышли на улицу, пошел теплый майский дождь. Мы с Кэтрин оказались в темном подъезде, пахнущем сыростью. Она припала ко мне, и я стал целовать ее волосы, глаза, губы.
Мы встречались редко и украдкой, обычно на квартире у Сакажии. Он оставлял мне ключ в зеленом конверте. Там была записка: «Оставь ключ в ящичке справа от двери. Если потребуется — стремянка в чулане».
Холостяцкая квартира Сакажии выходила в желтый питерский дворик; он смотрел на нас черными слепыми окнами. Косые лучи солнца медленно двигались по комнате, освещая пыль, корешки книг, вино в стаканах, золотые волосы Кэтрин. Я слушал, как она что-то мне говорит, и пьянел от ее голоса.
И словно в расплату за эти короткие мгновения на меня посыпались удары. Сперва была смерть. Смерть из черной телефонной трубки в пустой квартире на Ланской. Только вчера я провожал родителей. Отец давно хотел побывать в белом южном городе своего детства. Он говорил об этом каждую весну. И каждый раз что-то не получалось: то болела мать, то что-то еще. А на этот раз получилось. Отец радовался, как ребенок; он не разрешил мне взять у него чемодан, когда мы вышли из такси и пошли к сталинской колоннаде старого Пулково. Я поцеловал его в колючую щеку. Когда я обнял мать, она почему-то заплакала.
На следующее утро я был в их квартире: мне понадобилось что-то из книг. Я долго не мог понять, о чем говорит незнакомый голос в телефоне. Он правильно называл мою фамилию. Потом шла какая-то абракадабра. Наконец я стал с трудом разбирать:
— Рейс 124… Минеральные Воды… Погодные условия… Вынужденная посадка… Ведется расследование…
Я кричу не своим голосом:
— Что с ними? Скажите, что с ними?
— В списке пропавших без вести… Ведется расследование… Сообщат…
А еще через несколько дней мы с Олей стояли на большом зеленом кладбище. Я держал в руках две одинаковые урны. Я не знаю, что было в них, но я их держал, крепко прижав к себе, и они стали теплые. А вокруг нас было очень много людей. Многих я знал. Но больше было тех, кого я видел впервые. Все по очереди подходили к нам и что-то говорили. Многие пытались взять меня за руку. Но руки у меня были заняты: я крепко держал урны. Но потом их все же у меня забрали, положили в ямы и забросали желтой землей.
А потом меня арестовали. Я не знаю по-настоящему всех обстоятельств даже сейчас. Кэтрин меньше всех походила на шпионку. Крупная, шумная, импульсивная, что могла она выведать? Я довольно хорошо знал круг ее знакомых. Среди них не было никого, кто мог бы быть интересен для спецслужб. И все-таки там что-то было. Вероятно, когда она уезжала, ее попросили что-то куда-то сообщать. Имена. Адреса. Интересы. Зачем? Не знаю. Просто так. Чтобы кто-то кому-то сообщил: идет работа. Эти имена где-то оседали, анализировались. Переходили из файла в файл. И где-то их достал «наш человек». Я даже представил себе, как он выглядел: придурок-интеллигент в круглых очках и с оксфордским акцентом. Он аккуратно переписывал имена и слал их назад — в «центр» на Лубянку, в Большой дом.
Меня взяли в моем институте. Был август, город свернулся и почернел от неожиданно опустившейся пыльной жары. Трое одинаковых людей ждали меня в вестибюле. «Надо кое-что выяснить. Это ненадолго».
Мне не было страшно, когда мы неслышно ехали по раскаленному асфальту. Мне казалось, все это происходит не со мной. Я где-то не здесь, а смотрю на себя со стороны, через пелену. Иногда мне виделись Людмила Ричардовна и отец. Я разговаривал с ними, они улыбались мне.
Следователь не добился от меня ничего. Это был немолодой человек с кривоватым носом. Мы сидели в большой комнате с окнами, до половины закрашенными белой краской. Когда небо на незакрашенном куске окна потемнело, над столом зажглась лампа.
Я все отрицал. «Я этого не говорил. Этого не было. Ничего подписывать не буду».
Тогда он протянул мне несколько мелко исписанных страниц.
Я сразу узнал почерк Кэтрин. Конечно, это писала она. Я узнал ее стиль. Мне казалось, я видел, как она писала это, кусая кончик ручки.
Я только не мог понять, зачем она это писала. Что ей успели сказать за несколько часов, которые она провела здесь? Впрочем, я не знал, что говорили Людмиле Ричардовне, отцу. Страх? Но чего было ей бояться? Сейчас не расстреливали, да и сажали довольно редко, особенно иностранцев.
То, что написала Кэтрин, было чудовищно. Конечно, ей подсказали основную фабулу. Но остальное сочинила она сама. И довольно художественно.
Она во всем обвиняла меня. Я познакомился и соблазнил ее с единственной целью — уехать на Запад. Я заставлял ее переправлять сведения, порочащие страну. Я — неудачник, страдающий манией величия.
Я несколько раз перечитывал бумаги, стараясь вникнуть в их тайный смысл. Я отдал бумаги следователю.
— Где она сейчас?
— Дома. Гуляет по Лондону.
Он аккуратно спрятал бумаги в папку, завязал тесемки. Потом взял со стола маленькую бумажку, подписал ее и протянул мне:
— Вы можете идти.
Я удивленно посмотрел на следователя. Он повторил:
— Вы свободны. Можете идти.
Я медленно шел по городу. Было раннее утро, но солнце уже стояло высоко. Город был пуст и опрятен.
Через несколько дней распалось все, что оставалось у меня в этом городе. Придя однажды домой, я обнаружил свои вещи, аккуратно сложенные в передней. Оли не было, но откуда-то вышел ее отец и стал что-то объяснять долго и путано. Я молча кивал. Он помог мне отнести вещи в машину и, прощаясь, протянул мне большой желтый конверт.
Я открыл конверт в такси. Из него высыпались фотографии. Я и Кэтрин. Несколько раз мы были сняты в квартире Сакажии. Я вспомнил черные окна в желтом дворе.
Мой директор говорил долго и сбивчиво, почти как Олин отец. Директор был из обрусевших прибалтов, высокий и шумный. Он очень любил банкеты, где всегда был тамадой, остроумным и в меру смелым.
— Старик, ты понимаешь, что такое со-кра-ще-ние? Тридцать процентов! По живому режут!
Я написал заявление. Кроме меня, не уволили никого. Я жил в родительской квартире на Ланской. Лежал, не раздеваясь, на диване. Что-то читал. Телефон звонил все реже.
Несколько раз заходил Сакажия. Он разливал вино в не очень чистые стаканы и рассуждал о китайской поэзии. А потом, без всякой связи:
— Она мне никогда не нравилась. Длинная, худая. Сказал бы мне, я б тебе таких баб привел…
Мне казалось, он ждал, когда ему будет прилично уйти.
Я догадывался, что меня скоро выгонят из этой квартиры: я не был прописан, а ходить куда-то и хлопотать у меня не было сил.
Я чувствовал, как меня выдавливают из города, из страны. Мой отъезд был оформлен удивительно быстро. Мне позвонили через несколько дней, после того как я отнес бумаги в прокуренную контору:
— Приходите. Разрешение получено.
Я долетел от Ланской до Таксенвилля в три прыжка. Я растворился в липкой техасской жаре.
Ночью Таксенвилль спит чутко. Звон цикад и мягкое гудение кондиционеров. Медленно струится ледяное калифорнийское вино. А может, это опять не со мной?
Я еду по ночному Таксенвиллю. Яркие всплески бензоколонок и гулкая тишина спящих за заборами домов. Искусственный холод моего дома. Я смотрю на себя в зеркало. Господи, неужели это я? Загорелое лицо. Мятая рубашка. Шорты. Сколько прошло времени? Год? Пять? Жизнь?
Резкий звонок телефона. Мягкая английская речь.
— Ради бога, извините. У вас, кажется, ночь…
Да, у нас ночь, но это не имеет никакого значения. Как приятно слушать эти слова. Они текут, журча, как калифорнийское вино. И только позднее до меня доходит смысл.
— Приехать в Англию, на год, на два, может быть, даже навсегда. На таких-то условиях…
Я машинально повторяю последние слова.
— Нет, не нужно сейчас. Хорошенько подумайте. Я позвоню…
Я медленно кладу трубку. Как они меня разыскали? Здесь, на краю земли…
Я начинаю привыкать к Таксенвиллю. Огромные универмаги — целые города с запутанными переходами и уютными кафе. Где-то на задворках я даже отыскал книжный магазин, где можно было купить Чосера и Теккерея. Я иногда ездил в театры и на концерты в даунтаун: час гонки по скоростной трассе и пять минут по убийственной жаре — от подземного гаража до алюминиевого зала. Я даже научился понимать местный певучий диалект. И все же я считал дни, часы, минуты.
Самолет мягко приземлился. Иммиграционный чиновник долго читал мои документы, сдвинув очки на морщинистый лоб.
— Вы можете идти, сэр.
Я взял чемодан с транспортера и вышел через стеклянную дверь в огромный зал. Вокруг меня говорливые, небрежно одетые люди. Я несколько раз обернулся. Меня никто не встречал, за мной никто не шел. И внезапно я почувствовал странное спокойствие. Словно я нашел то, что искал. Всю жизнь.
Никого ни о чем не спрашивая, я вошел в метро, взял билет, доехал до центра. Вышел на Пикадилли. Постоял. И медленно пошел по направлению к вокзалу Кингз-Кросс.
Я шел, смешавшись с толпой, по мокрой мостовой, навстречу холодному сентябрьскому ветру. Ветер доносил обрывки фраз, запах бензина и травы.
Я откинул голову на мягкую подушку сиденья и закрыл глаза. Когда я проснулся, Лондон был уже далеко. За окном вагона мелькали бесконечные зеленые поля.
Борису снится сон. Он бежит по улице, а за ним по пятам — люди с бамбуковыми палками. Стучат по мостовой деревянные подошвы. Борис задыхается, нет сил больше бежать. Тут стена сбоку расступается, и открывается узенькая улочка. Припустил Борис по улочке из последних сил, но вдруг под ноги ему упал черный лаковый таз, Борис споткнулся, полетел головой вперед. Закрыл глаза и услышал, как палка просвистела у самого уха.
Борис вскочил как ужаленный. За окном темно, только узкая полоска огней на горизонте и небо, где город, розовое. Тихо, чтобы не разбудить Сунъин, Борис прошел на кухню, нацедил стакан ледяной воды. Выпил залпом. Постоял перед окном, подышал невкусным воздухом из кондиционера, вытер пот и поплелся назад, в койку. Сунъин зашевелилась, что-то пробормотала по-корейски. Борис провел рукой по ее лицу; она, не открывая глаз, прижалась к его руке губами.
А утром, когда Борис проснулся, Сунъин уже не было. Она всегда незаметно ускользала на рассвете, уходила к себе, на верхний этаж. Днем они редко виделись. Оба были приглашенными профессорами в странном японском учреждении, Институте Востока. Борис приехал из Англии, а Сунъин — из Штатов. Иностранцев, кроме них, здесь было человек двадцать, а японцев — не меньше двухсот. И все сидят по кабинетам, дышат охлажденным воздухом, выстукивают на компьютерах свою абракадабру. Или шелестят газетами в огромной «коммон рум»[32], пьют кофе или зеленый чай. А как пробьет час дня, нескончаемыми коридорами перемещаются в столовую, непрестанно кланяясь друг другу по дороге.
Ровно в шесть Борис выключал свой компьютер, запирал дверь кабинета, спускался по гранитной лестнице, проходил мощенный брусчаткой двор и оказывался в жилом корпусе. Поднимался на второй этаж, домой. Его дом — это спальня, где рядом с двуспальной кроватью стоял стол с ноутбуком, гостиная, она же столовая, с электрической плитой в углу и ванная с сортиром. Ноутбук подключен к институтской сети. Щелкнув мышкой, Борис входил в Интернет и врубал «Эхо Москвы». Надевал наушники, забирался в койку с книгой. Так обычно и засыпал. Просыпался часа в два ночи. Выключал компьютер, наскоро проглатывал бутерброд и ложился спать уже понастоящему. До утра. И так день за днем. Пока не появилась Сунъин.
Правда, у него еще было воскресенье. Именно воскресенье, потому что суббота мало отличалась от остальных дней. Разве что чуть меньше народу в «коммон рум» да нет вечно улыбающихся девиц за конторками. И кофе самому нужно варить в электронной кофеварке. А в воскресенье Борис шел пешком на разведку. Он тщательно планировал маршрут по карте. Собирал рюкзак: карта, словарь, термос с кофе. И каждый раз шел не туда, куда собирался. То сворачивал в сторону и двигался вдоль речки. А чаще забирался в паутину улочек и плутал среди игрушечных домиков и крошечных садиков, копался в лавках старьевщиков. Домики и лавки были очень похожи друг на друга, а лавочники — на одно лицо. Пытались всучить Борису раскрашенных косоглазых Будд, что-то бормотали, смеялись и кланялись. Первый месяц Борис не уходил далеко от дома. К полудню становилось жарко и душно, рубашка липла к спине, лямки рюкзака резали плечи.
А однажды, выйдя утром во двор, он почувствовал, что в природе что-то изменилось. С гор веял прохладный ветер. В тот день Борис впервые забрался в бамбуковую рощу. Она начиналась сразу за магазином, где раз в неделю Борис покупал хлеб, мясо и пиво. В роще было сумрачно. Зеленые стволы стояли, плотно прижавшись друг к другу, и не пропускали солнечный свет. Ноги увязали в ковре из сухих желтых листьев. Борис стал пробиваться туда, где виднелся свет, и вышел к домам. Когда дома расступились, Борис увидел кладбище с одинаковыми серыми могильными плитами. Вдоль ограды бежал ручеек, через него был перекинут мост. За кладбищем, ниже по склону, виднелся теннисный корт, а еще ниже блестело шоссе с непрерывным потоком машин…
Сунъин появилась на одной из пьянок, которые случались в их институте довольно часто. Поводы для них были разные. Иногда отмечали праздники — День уважения к пожилым, День защиты детей или какой-нибудь еще. А то просто обмывали доклад на семинаре. Чаще все ограничивалось несколькими бутылками пива и сандвичами. Но бывало и посерьезнее. Вот и в тот раз, вслед за легкой разминкой с пивом, на столе появилось огромное блюдо с красной рыбой и бесчисленные тарелки с суши, крабами и креветками. Кривоногие девицы разливали белое вино. Мужчины потянулись к столику, где стояла батарея из саке, виски и водок. В какой-то момент Борис заметил, что японцев в зале уже нет, пили и галдели одни визитеры. Борис пил и галдел наравне с остальными. Видимо, он пил даже больше, чем остальные, потому многое из того, что было тем вечером, в памяти у него не сохранилось. Он помнил, что за столом их уже сидело совсем немного, пятеро или шестеро, а рядом с ним то ли китаянка, то ли японка что-то быстро говорит ему по-английски.
Борис ее перебил.
— Простите, как вас зовут?
— Меня зовут Сунъин, я из Калифорнии.
Когда Борис выбрался во двор, было темно. Он тихонько пошел домой и увидел Сунъин, она стояла перед его дверью.
Они постояли несколько мгновений молча.
Потом Борис сказал:
— Let's have a drink[33].
И открыл дверь.
Опять что-то стерлось у него из памяти.
Он открывает глаза. Постель. Ярко горит свет. «Эхо Москвы» льется из компьютера. Сунъин спит у него на плече.
…Борис Парамонов переживал то, что на Западе называют «кризис середины жизни». Ему вдруг стало предельно ясно, что к своим 42 годам сделал он удивительно мало и вряд ли добьется чего-нибудь путного за оставшуюся жизнь. А начинал он неплохо. Диплом с отличием на ленинградском востфаке. С блеском защищенная диссертация: «Русско-японские отношения в начальный период эпохи мэйдзи». К тридцати годам он — доцент ЛГУ, известный выпивоха и бабник. А затем — Запад. Сперва Америка, потом Европа. Случайные заработки на «Свободе», халтура в «Русской мысли». И вот уже три года, как у него почти постоянное место в Англии, в Рединге. Читает лекции по Новой истории России. И все это время — ни семьи, ни дома. Последний его роман завершился год назад. Его подружка, Ники Дэвис, специалист по Достоевскому, ушла от него к молодому психологу. Работа в университете большой радости Борису не приносила. Вот почему он с такой готовностью ухватился за предложение, которое ему сделал профессор Танака на последнем конгрессе историков в Вене: годичная профессура в Институте Востока в Киото. Они вместе придумали тему исследования: «Покушение на цесаревича, будущего императора Николая II». Это событие произошло 29 апреля 1891 года неподалеку от Киото, в городе Отсу, что на озере Бива.
Собирался Борис впопыхах. Засовывал в чемодан рубашки и носки вперемешку с рукописями и компьютерными дисками. Летел он ночным рейсом почти 12 часов. Заснул под самое утро и тут же проснулся с головной болью. Япония его встретила теплым дождем. Он сделал несколько шагов по мокрому бетону и задохнулся, наглотавшись горячего и влажного воздуха. Вышел в огромный зал и увидел человека в фуражке и в белых перчатках, который держал плакат с его, Бориса, именем.
Скоро выбрались из города, переехали по большому мосту мелкую речку, свернули на тенистую аллею и оказались перед огромным зданием; к нему вела гранитная лестница. К Борису подошла девушка, поклонилась, сказала по-английски:
— Здравствуйте, Борис-сан. Меня зовут Аяки. Я из иностранного отдела.
Аяки повела Бориса в приготовленную ему квартирку. Показала, как включать и выключать кондиционер, телевизор, стиральную машину. Дала связку электронных ключей: от дома, от института, от его кабинета, от библиотеки. Повела по бесконечным институтским помещениям и все время с кем-то знакомила. Ему жали руку, кланялись. Оставляли визитки. Спрашивали, чем он занимается, обещали помочь. Борис почти никого из них больше так и не видел.
Потом Аяки повела Бориса в полицию, в банк и куда-то еще. Когда они выходили из здания, Аяки раскрывала легкий зонтик. Борис заметил, что такие зонтики стояли рядами у входа. Борис стеснялся их брать и часто жалел об этом. Солнце жгло немилосердно, а идти все время приходилось в гору.
Кажется, это было на второй или на третий день. Стук в дверь. В кабинет входят Аяки и с ней молодой человек. Стоят рядом, кланяются.
— Познакомьтесь, Борис-сан. Это Токунага-сан из компьютерного отдела.
Токунага маленького роста, широкоплечий. На нем белая рубашка с черным галстуком, черные брюки и светло-желтые сандалии на босу ногу. Борис протягивает ему руку, но Токунага руки его не берет. Отступает чуть назад. Низко кланяется.
Аяки что-то говорит, и Токунага кланяется опять. Подходит к компьютеру и погружается в работу. Когда он работает, то становится похож на обиженного ребенка: что-то бормочет, кому-то улыбается. Топорщатся его маленькие усики. А на висках выступают капельки пота.
Примерно через час компьютер ожил. Защелкал принтер. Токунага вытащил из принтера листок бумаги с буквами и цифрами.
— Ваш пароль, — перевела Аяки.
Еще часа через два удалось соединиться с университетским сервером в Англии. Борис щелкнул мышкой, и на экран полилась бесконечная череда накопившихся в его почтовом ящике сообщений.
— Спасибо! — Борис протянул Токунаге руку.
Тот опять отскочил и стал кланяться.
На следующее утро Аяки и Токунага пришли к Борису домой. Войдя, они сняли обувь. На Токунаге были белые и не очень чистые носки. Задача у Токунаги была нехитрая: подсоединить Борисов ноутбук к институтской сети. Для этого нужно было подключить кабель к розетке над столом, вставить карточку LAN и переустановить программное обеспечение. Работы от силы на час. У Токунаги на это ушел почти целый день. Сперва Борис сидел рядом с ним и пытался помочь. Потом понял, что это бесполезно, ушел в соседнюю комнату, стал читать книгу. Время от времени поглядывал в зеркало на противоположной стене. В зеркале виднелась широкая спина Токунаги и головка Аяки. Один раз Борису показалось, что Аяки наклонилась к экрану компьютера и Токунага боднул ее головой в грудь. Она откинулась назад и шлепнула Токунагу по затылку. Тот засмеялся.
Токунага закончил работу часам к четырем. Идти в институт Борису не хотелось. Он включил компьютер, стал бродить по Интернету. Набрал адрес русского радио. Нашел «Эхо Москвы». В наушниках щелкнуло, и он услышал знакомые позывные.
Стопки книг в его кабинете быстро росли. Если он не мог чего-то найти в библиотеке, посылал имейл в центральный офис. На следующее утро он находил у себя в кабинете аккуратные бандероли с заказанными книжками.
Вскоре у Бориса появились проблемы с чтением книг. Он знал тысячи две китайских иероглифов, для чтения нужных текстов этого было недостаточно. Танака отрядил в помощь Борису свою аспирантку Сендзи. Но толку от нее было мало. Английский она знала неважно, а когда она пыталась объяснить прочитанное по-японски, Борис ее не понимал.
Пришлось идти на поклон к Аяки. Она переводила с листа неплохо, но совершенно не задумывалась над содержанием. Борис долго размышлял над тем, как ему расплатиться с Аяки. Предлагать ей деньги ему казалось неудобным. Он пригласил ее в ресторан. Накануне купил в универмаге «Такитакамори» колечко с агатом. В конце ужина протянул коробочку Аяки. Она раскрыла коробочку, как-то странно вскрикнула, закрыла на мгновение глаза. Потом наклонилась и прижалась губами к руке Бориса.
Все изменилось, когда появилась Сунъин. Как-то раз она вошла в кабинет, когда Борис мучился над очередным заковыристым текстом. Взяла книгу и спокойно, без усилий, перевела всю статью на отличный английский язык, снабдив перевод кратким филологическим и историческим комментарием. Борис обалдел.
— Откуда ты все это знаешь, Сунъин?
Она пожала плечами.
— Что у тебя там еще?
Сама Сунъин занималась, с точки зрения Бориса, чушью: движением за женскую эмансипацию среди корейской диаспоры в Японии в пятидесятых годах. Но ее образованию можно было позавидовать. К своим тридцати годам она успела закончить три университета — в Токио, Сеуле и Лос-Анджелесе.
Сунъин стала приходить в рабочий кабинет Бориса раз в неделю, на целый день. Переводила целую стопку книг и журналов. Иногда к ним наведывалась Аяки. Она внимательно слушала ученые комментарии Сунъин, что-то записывала за ней аккуратными иероглифами. Иногда Сунъин протягивала ей книгу.
— А теперь пусть поупражняется бэби.
Когда у Аяки получалось, Сунъин гладила ее по головке, а как-то раз даже поцеловала ее в губы. Аяки сжалась и замурлыкала.
Сунъин приобщала Бориса к Японии, точнее, к тому, что она сама считала в Японии интересным, — к храмам и еде. Борис наивно полагал, что все интересные места в округе он уже осмотрел — императорский дворец и большие храмы. Оказалось — нет. Сунъин находила какие-то неприметные храмы, спрятавшиеся за высокими оградами. Часто их там ждали. Встречали у ворот, впускали в боковые калитки, вели узенькими дорожками, петлявшими между прудов. Была поздняя осень; по темной воде плыли желтые и золотые листья. Они снимали обувь и, осторожно ступая по скрипучим половицам, входили в сумрак храма.
Потом они шли в какой-нибудь ресторанчик. И опять выяснилось, что Борис до того в японской кухне ничего не смыслил. В харчевнях, куда Сунъин приводила Бориса, их кормили вкусно и на удивление дешево. Горы дымящихся креветок всех форм и расцветок под какими-то необыкновенными соусами чередовались с прозрачными ломтиками рыб, удивительно нежных на вкус. Сама Сунъин готовить не любила. По вечерам они обыкновенно ели купленные в универсаме суши, запивая их пивом или белым вином.
Однажды Борис привез Сунъин в Отсу. Он там уже бывал несколько раз, но все еще ориентировался с трудом. В руках у него был план, скопированный из старого японского журнала. Вот дом губернатора, там утром 29 апреля тот принимал цесаревича и его свиту. Дом не сохранился, но место, где он стоял, найти несложно: там сейчас большой универсам. После приема все русские сели в ждавшие их у дома дженрикши. Их Борис видел в квартале Гионо — теперь рикши принимают там заказы по мобильным телефонам.
Николай и Джорджи (так называли греческого принца Георга) сели в джен-рикшу чуть раньше остальных и поехали по дороге в сторону Киото. Потом они почему-то свернули налево и оказались на узкой улице. По обеим ее сторонам были лавки, а перед лавками рядами стояли люди. Остальные рикши, видимо, замешкались, на улице других колясок не было. В какой-то момент рикша побежал медленнее, и из толпы выскочил полицейский, Сандзо Цуда. Он запрыгнул в коляску и два раза ударил Николая ножнами меча по голове. Рикша остановился, Николай выскочил из коляски и побежал. Они пробежали по улице метров шестьдесят, все трое. Николай бежал впереди, из его рассеченной головы хлестала кровь. Сандзо Цуда бежал сразу за ним, что-то кричал и размахивал мечом. Последним был Джорджи. Бежал он по-спортивному, быстро и легко, в руке у него была бамбуковая палка, Джорджи купил ее утром, на развале возле губернаторского дома. Джорджи настиг Сандзо Цуда и хватил его палкой по затылку. Тот присел и обернулся. Джорджи ударил его ногой в живот и еще раз заехал палкой по лицу. Сандзо Цуда упал. И тут появились остальные рикши, свита, охрана. Сандзо Цуда связали и куда-то потащили за ноги. Николай стоял неподвижно, платком вытирая кровь с лица. Его повели к коляске. К нему подошел Ари Сагава, наследный принц, что-то долго говорил по-японски и кланялся. Час спустя, уже в резиденции в Киото, доктор Рамбах перебинтовал Николаю голову, а камердинер поднес ему чайный стакан водки. Николай увидел в зеркале свое бледное забинтованное лицо и только тогда почувствовал страх.
Все это Борис знал из многочисленных дневниковых записей и публикаций. Он видел и вещественные атрибуты. В маленьком музее Отсу были выставлены фотографии Сандзо Цуда, краткие сообщения о суде над ним и казни, меч и платок Николая с почерневшими пятнами крови.
Борис долго ходил по Отсу, пытаясь отыскать ту самую улицу. Ориентироваться в японских городах трудно, нет ни названий улиц, ни номеров домов. Опять помогла Сунъин. Она взяла у Бориса план, порылась в старых справочниках. Потом привела Бориса на то самое место.
— Вот эта улица.
Борис удивился:
— Действительно, это она. Никаких сомнений.
Поразительно, как мало она изменилась. Как будто сошла с фотографии столетней давности. Ряды лавок и магазинчиков с бумажными фонариками по обе стороны. Продавцы в старинных одеждах. Улочка эта идет почти под прямым углом к дороге на Киото. Зачем повернул сюда джен-рикша? Борис достал цифровую камеру и стал снимать. Сперва общий вид, затем сфотографировал в отдельности каждый дом.
К декабрю у Бориса накопилось солидное досье — были скопированы и переведены сотни дневниковых записей, газетных сообщений, выдержки из книг. Огромное количество фотографий. Николай в детстве и юности. Все этапы путешествия по Японии. Вот принц Джорджи — высокий блондин с узенькими усиками. А вот Сандзо Цуда в полицейской форме, в костюме самурая, и он же в суде — жалкий, маленький, с опущенными глазами.
Как часто бывает, основное оставалось неясными. Кто он, Сандзо Цуда? Член разветвленного заговора? Какого? В Японии в то время было тайное общество молодых самураев. Их не устраивали реформы молодого императора Мейдзи, открывшего Японию Западу. Сандзо Цуда по своему социальному положению — он был из мелких обедневших самураев — в такое общество вписывался, но документальных подтверждений тому не нашлось. Существовала и другая гипотеза: Сандзо Цуда — английский агент; Англия, раньше других проникшая в Японию, боялась усиления влияния России. Основная версия: Сандзо Цуда — безумный фанатик-одиночка. Но почему безумный? Японские врачи признали его вполне нормальным. Может быть, месть? Но за что?
Накануне поездки в Отсу Николай и Джорджи посетили чайный домик в Гионе. Этот домик не сохранился, но в Гионе Борис бывал много раз. Этот небольшой район расположен рядом с подземной станцией «Карасума». Там множество мелких магазинчиков, лавок и ресторанчиков. Чуть стемнеет, перед ресторанчиками зажигаются бесчисленные бумажные фонари, а за стеклянными витринами появляются женщины в цветастых кимоно, с набеленными лицами.
Николая и Джорджи сперва провели в сад, там пахло кипарисом и лимонным деревом. Потом они вошли в дом с бумажными стенами. Здесь Ники и Джорджи совершили свой первый промах: войдя в дом, они не сняли обувь — так и потопали в кавалерийских сапогах со шпорами по татами. А за ними, тоже в сапогах, вошли двое казаков из свиты, принесли ящики с шампанским, козырнули и удалились, пятясь.
Пришли три гейши, сели на корточки вокруг низеньких столиков. Одна из гейш рассыпала зеленый порошок из коробочки по маленьким чашечкам, налила в них кипяток, стала взбивать пену бамбуковым веничком. Ники попробовал и скривился — чай был невкусный. А Джорджи уже открывал шампанское — стрелял пробками в бумажные стены. Гейша заиграла на цитре, и все трое затянули что-то тягучее. Джорджи посадил гейшу к себе на колени, почти насильно заставил выпить шампанское, поцеловал в губы. Ники сплясал русскую. Маленький дом ходил ходуном…
Как-то раз Танака пригласил Бориса к себе домой. Борис знал, что это особая честь, японцы редко приглашают к себе иностранцев. Предпочитают приглашать в рестораны. Жил Танака в многоэтажном доме недалеко от супермаркета. Квартира по японским стандартам просторная: две спальни, большая гостиная и кабинет. Танака принимал Бориса один, в каком-то смешанном японско-европейском стиле. Одет он был в юкату, сидели они на татами на корточках перед низким столиком и пили неразбавленный виски с крекерами. Через какое-то время, зная, что это совсем не по ритуалу, Борис вытащил свою папку, стал раскладывать на полу картинки и схемы. Сперва Танака явно пытался скрыть скуку, позевывал в кулак. Потом увлекся. Стал внимательно рассматривать картинки. Вдруг хлопнул в ладоши и громко вскрикнул:
— Вилцуар лиарити!
Борис не понял. Танака сказал отчетливее:
— Virtual reality![34] — И добавил задумчиво: — Токунага-сан…
С этого дня работа у них закипела. Борис с Токунагой трудились не разгибаясь. Танака заходил к ним почти каждый день. Часто подходили Сунъин и Аяки. Борис приносил карты, картинки, фотографии. Токунага их сканировал, загружал в компьютер, колдовал над ними. Картинки оживали. Вот на экране появилось Отсу с птичьего полета. Токунага щелкает мышью — город приближается, видна улица с лавками, по ней едут рикши, собирается толпа. Вот большой портрет Николая, он оживает, движется. Та-нака радуется, как ребенок. Прыгает. Хлопает в ладоши.
А Рождество все ближе. Институт пустеет. Все разъезжаются. Иностранцы — домой, за море, японцы — к своим родным. Только Борису ехать некуда. Тут появляется Танака. Обводит всех глазами.
— На сочельник я всех вас приглашаю в Акаши.
— Что это? — спрашивает Борис.
— Это морской курорт, — поясняет Сунъин.
— Мы будем там купаться?
— Да, — отвечает Танака. — В бане.
Оказывается, для них заказан целый павильон на пляже. Море неприветливое, холодное. Пляж пустой. Ветер и мокрый снег. Они сидят в маленьком кабинете, у камина, пытаются согреться. Пьют горячее саке. Приносят суп с водорослями, ставят на огонь. Танака бросает в суп кусочки свинины. Пойло невкусное, но горячее. На столе появляется большая бутылка водки. Борис разливает и провозглашает тост:
— Я пью за здоровье Токунаги-сан!
Все дружно хлопают. Токунага сидит неподвижно, как статуя Будды.
Танака хлопает громче всех. Потом наклоняется к Борису:
— Токунага-сан — самурай. Его род известен с тринадцатого века.
Баня тут же, за стеной. Борис быстро раздевается и проходит в мыльную. Становится под горячую струю. Рядом мелькают неясные тени. Он ныряет в бассейн. Вода в бассейне темно-зеленая. Он замечает в углу две женские головки. Подбирается ближе. Это Сунъин и Аяки. Они о чем-то весело болтают и не замечают Бориса.
Когда Борис выбрался из бассейна, в бане, кроме него, никого не было. Он оделся, вышел в коридор. Ряд одинаковых дверей. Толкнул какую-то дверь и увидел Токунагу. Он сидел точно так же, как за столом, в позе Будды, но совершенно голый. Рядом с ним Танака, тоже голый, как-то странно согнулся. Протягивает Токунаге чашечку саке.
Борис сунулся в другую дверь. На широкой кровати лежала Аяки, откинув голову и закрыв глаза. На ней лежала Сунъин, уткнувшись головой ей в живот. Когда Борис вошел, Сунъин приподнялась, посмотрела на Бориса затуманенными глазами и чуть заметно повела плечами.
Кажется, это было через неделю после Рождества, и институт опять заработал в прежнем ритме. Был вечер. Борис работал дома. Вспомнил, что забыл что-то в кабинете. Накинул куртку. Вышел во двор. В институте было темно и тихо. Горели только ночные огоньки. Борис открыл дверь своего кабинета и с удивлением увидел ярко освещенный монитор компьютера. Он точно помнил, что, уходя, компьютер выключил. Подошел ближе. Знакомая картинка, Отсу. Видимо, Токунага основательно поработал сегодня вечером. В сцене покушения появились новые подробности. Вдруг стало происходить что-то странное. Появился портрет Николая и стал на глазах меняться. Вокруг голубых прозрачных глаз появились морщины. Жесткие складки у рта. Пошли новые кадры. Дебош в чайном домике. И вдруг совсем другое. Ходынское поле. Ленский расстрел. Тонущие русские корабли в Цусимском проливе. Русские пленные в Порт-Артуре. Еще новые кадры. Толпа на Невском. Вагон в Могилеве. Ипатьевский дом. Горящие трупы. А вот пошли иероглифы. Борис с трудом разбирает: «Через кровь к очищению…»
Той ночью Борис долго не мог уснуть. Забылся под утро. И тут же его разбудил телефонный звонок. Это была Сунъин. Борису показалась, что она задыхалась.
— Борис! Приходи скорее! К Танаке.
Борис вышел на улицу и побежал. Пробежал два квартала под горку. Остановился, передохнул и побежал опять. Вот и дом Танаки за супермаркетом. Он собирался нажать на кнопку домофона, но увидел, что дверь подъезда открыта. Поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру тоже приоткрыта. Он вошел и негромко позвал:
— Сунъин!
Ему никто не ответил. Только откуда-то донесся сдавленный смех. Он толкнул дверь и увидел Сунъин. Она лежала на широкой кровати с перерезанным горлом. Борис повернул голову и увидел Аяки. Скорчившись в углу кровати, она смотрела на Бориса невидящими глазами. Борис прошел в гостиную. Мертвый Танака, в юкате, полулежал у обеденного столика. И тогда Борис увидел Токунагу. Он сидел в большом кресле у письменного стола, голый по пояс, и издавал странные булькающие звуки. Борис бросился к Токунаге, тот сделал какое-то чуть заметное движение рукой, и из живота и изо рта его хлынула кровь. Борис наклонился над Токунагой, попытался остановить кровь, вытащил кинжал из живота. Ему показалось, что Токунага что-то хочет сказать, шевелит губами. Борис провел рукой по лицу Токунаги и понял, что тот мертв.
Борис тихонько закрыл дверь и спустился по лестнице. Когда он вышел на улицу, было уже светло. Он услышал, что его окликнули, повернулся и увидел, что к нему бегут полицейские, а внизу, на дороге, разворачиваются машины с мигалками. Борис хотел что-то сказать и тут заметил, что все еще держит кинжал, и руки у него в крови. Тогда он повернулся и побежал что было сил. Он увидел за домами бамбуковую рощу и понял, что спасение там. Вот она, уже близко, осталось несколько шагов. Он споткнулся и упал лицом в мягкий ковер. Что-то хлопнуло. Он услышал, как пуля просвистела у самого уха и ушла в сочный ствол бамбука.
Михаил Исидорович Годлевский прожил долгую и богатую событиями жизнь. Умер он в возрасте 75 лет, пережив брата, сестру, да и большинство своих сверстников.
Родился он в Петербурге в очень далеком 1895 году. Тогда на мощенных деревянными торцами улицах еще не было машин; по Невскому тянулись конки. Счастливыми были ранние годы жизни Михаила Исидоровича. Отец его, Исидор (по паспорту Ицхак Мейер) Годлевский, был генеральным представителем в России германской фирмы химических красителей и фармацевтических средств «Байер АГ». Владел он небольшим уютным домом на набережной реки Мойки, напротив арки Новой Голландии.
Сам Ицхак Мейер родился далеко от невских берегов, в дымной Лодзи. Был он самым младшим среди одиннадцати детей лодзинского раввина. Детство и ранняя юность Ицхака Мейера были тоскливы. В его памяти они слились в один бесконечный день, в темном, пропахшем нафталином доме.
Он убежал из этого дома, как только ему стукнуло восемнадцать. Вскочил в вагон третьего класса в поезде, шедшем в Берлин. У него был старенький саквояж, в кармане не по росту просторного сюртука лежали русский паспорт и сто рублей денег в потертом портмоне. А в подкладке сюртука было зашито письмо — его написал каллиграфическим почерком отец, и адресовано оно было раввину Цюриха.
Когда поезд остановился на станции Вержболово, пришли русские пограничники. Низкорослый унтер стал листать паспорт. Потом спросил:
— Как фамилия?
Ицхак Мейер задергался, русские слова перемешались у него в голове.
— Фамилия в Лодзи…
Пограничники захохотали.
— Зовут как?
— Зовут Ицхак Мейер. Еду до Берлина.
— Ты жид? — поинтересовался унтер.
— Так, так, — закивал Ицхак Мейер.
Его перевели в точно такой же вагон, стоявший напротив на европейской, узкой колее. А через час, в Эйдкунене, пришли пруссаки. Затянутый в портупею офицер взял двумя пальцами паспортную книжку, аккуратно перевернул страницы. Возвратил, небрежно притронулся рукой к фуражке. Когда он вышел, в купе остался запах кельнской воды и хорошего табака.
В Берлине было чисто и солнечно. Блестели витрины магазинов, блестели медью каски шуцманов. Ицхак Мейер побродил с час по городу. Он стеснялся своего огромного сюртука, стоптанных ботинок. Стал накрапывать дождь. Ицхак Мейер побежал в сторону Потсдамского вокзала. Дорогу он не спрашивал, стеснялся говорить на идиш, а настоящего немецкого он не знал.
А еще через час он сидел в углу чистенького купе, и поезд нес его на запад, мимо аккуратных полей и игрушечных городков. Когда на следующее утро он открыл глаза и посмотрел в окно, полнеба занимали зеленые горы.
Ицхак Мейер шел узкими улицами Цюриха, они пахли снегом и жареным кофе. Он постучал железной колотушкой в дверь. Ему открыла очень старая женщина. Он протянул ей письмо. Она взяла письмо, что-то сказала, кивком пригласила войти в дом. Старый раввин долго читал письмо, шевеля губами. Отложил письмо, посмотрел на Ицхака Мейера прозрачными голубыми глазами. Что-то поискал среди записок на столе. Потом сказал на удивительно понятном Ицхаку Мейера языке:
— Ты будешь работать младшим помощником аптекаря у Шапиро.
— Где это? — спросил Ицхак Мейер.
— На Тальштрассе.
Аптекарю Шапиро было не больше сорока. Он был высок, худ и лыс. В отличие от раввина идиша Шапиро не знал, он говорил на диалекте, швицертютч. Ицхак Мейер стал его понимать только через неделю. Семья у Шапиро была большая: жена, старушка-мать и семеро детей. Жили они в большой квартире над аптекой. Там же пристроили и Ицхака Мейера — в чуланчике, под самой крышей.
Ицхак Мейер приходил туда, только когда стемнеет. Весь день проводил в провизорской. Старался все понять и запомнить. Сперва часто расспрашивал Ганса, старшего аптекаря. Тот отвечал неохотно и малопонятно. Тогда Ицхак Мейер решил разобраться сам. Копался в толстых книгах, стоявших рядами вдоль стен, что-то выписывал в тетрадку. Примерно через год Шапиро стал ему поручать смешивать порошки, готовить микстуры. Когда Ганс болел, а болел он часто, Ицхак Мейер заменял его в аптеке. Он уже хорошо понимал швицертютч, да и сам говорил неплохо, хотя и с акцентом. Однажды в провизорскую пришли Шапиро и Ганс.
— Ты вчера дежурил в аптеке?
— Да, я.
— Ты сделал неправильную дозировку. Штатсрат Мюллер чуть не умер.
Ицхак Мейер побледнел. Достал свою тетрадь.
— Дозировка была правильная. Вот, посмотрите.
Ганс вырвал у него из рук тетрадку.
— Ты врешь, гаденыш!
Шапиро взял тетрадь и поправил на носу золотые очки.
— Все в порядке, Ицхак Мейер. Иди работай. Это моя ошибка.
Через год Ганс женился на Эсфири, старшей дочери Шапиро. А еще через два месяца Ицхак Мейер навсегда уехал из Цюриха.
Шапиро вызвал Ицхака Мейера к себе, в маленькую конторку рядом с провизорской. Долго копался в бумагах.
— У тебя неплохая голова и хорошие руки, Ицхак Мейер. Тебе не место в Цюрихе.
Ицхак Мейер ждал, что будет дальше.
— Тебе нужно ехать в Германию. У меня есть друг в Вуппертале. Его зовут Фридрих Байер. У него там большая фирма.
Шапиро наконец нашел бумагу и показал ее Ицхаку Мейеру.
— Я написал ему письмо. Он мне ответил. Он подыщет тебе место.
Когда Ицхак Мейер встал, Шапиро добавил многозначительно:
— Фридрих Байер — протестант, Ицхак Мейер.
А на следующий день Ицхак Мейер уже ехал на север. На нем был новенький костюм, золотые швейцарские часы в жилетном кармане. Вот только тот же поношенный саквояж, что и год назад.
А еще через день Ицхак Мейер шагал по живописной набережной Вупперталя. Он прошел мимо дома, в котором за полвека до того родился Фридрих Энгельс, его учение в дальнейшем пагубно сказалось на жизни Ицхака Мейера. Но кто такой Фридрих Энгельс, Ицхак Мейер тогда еще не знал и дома того не заметил.
А фирма Фридриха Байера была совсем недалеко, в том же зеленом пригороде Вупперталя, Бармене. Приняли Ицхака Мейера там на редкость радушно. Сам Фридрих Байер прочитал письмо, разгладил пышные усы, позвонил в звоночек. Когда появился Георг, секретарь по общим вопросам, представил ему Ицхака Мейера:
— Познакомьтесь, Георг, это господин Годлевский. Он из Цюриха. Его рекомендует мой друг Шапиро.
Георг провел его к себе в кабинет.
— Господин Годлевский, как я понимаю, мы почти одного возраста. Можно мне вас называть по имени?
— Да, — сказал Ицхак Мейер. — Меня зовут Исидор.
С того дня он стал Исидором Годлевским.
Он стал работать в отделе внешних связей. Фирма химических красителей Байера быстро расширялась. За несколько лет до этого она объединилась с фармацевтической компанией и теперь открывала отделения в европейских странах. Исидора Годлевского сразу подключили к переговорам. Он несколько раз ездил в Париж и Лион. По ночам учил французский. За день прочитывал сотни бумаг, вникал во все детали. Контракт с французской фирмой был заключен на удивительно выгодных условиях. Ему повысили жалованье. Он купил себе квартиру в доме на Эйхенштрассе.
Однажды его вызвал к себе Фридрих Байер.
— Господин Годлевский, я слышал, что вы подданный России. Это так?
— Да, господин Майер.
— Мы собираемся открыть отделение в Москве. Я хочу вас рекомендовать управляющим. Вы не возражаете?
Исидор вспомнил пограничников в Вержболово и улыбнулся.
— Я не возражаю, господин Байер.
В Москве дела пошли неплохо. Старую красильную фабрику в Зарядье перестроили заново. Инженеры были из Германии, а русских рабочих Исидор подбирал сам. Порусски он говорил бегло, но с сильным акцентом. Чтобы улучшить произношение, брал уроки у актера из Малого театра.
Он сперва снимал номера, а когда фабрика заработала, купил дом в Замоскворечье. Вечерами ходил в Большой театр. По совету актера-учителя захаживал и в Малый, но пьесы Островского ему не понравились.
Стал устраивать приемы. К нему ходили в основном купцы и банкиры, реже — инженеры. После сытной еды собирались в кабинете. Курили сигары, пили портвейн. Среди приглашенных были евреи, но Исидор их никак не выделял. Все говорили по-русски.
А потом стали приходить плохие известия. Летом 1880 года внезапно умер Фридрих Байер, ему не было и пятидесяти. Во главе фирмы стал Иоганн Вескотт. Он вызвал Исидора в Германию. Они просидели несколько часов, разбирали чертежи и документы. Вескотт остался доволен.
— Дело идет хорошо, Исидор. Мы будем расширяться.
Было решено открыть отделения в Петербурге и Нижнем Новгороде.
А весной следующего года анархисты убили российского императора. Говорили, что среди заговорщиков были евреи. Тогда Исидор впервые услышал слово «погром». Евреев убивали в Кишиневе и Киеве.
Как-то раз к Исидору заявился полицмейстер. Исидор принял его в кабинете. Предложил сигару. Полицмейстер сигару взял.
— Могу я посмотреть ваши документы, господин Годлевский?
Исидор дал ему паспорт и, к удивлению, почувствовал страх, как когда-то давно, на пограничной станции Вержболово.
А полицмейстер жевал сигару.
— Видите ли, господин Годлевский… Мы очень высокого мнения о вашей общественно-полезной деятельности. Но, согласно уложениям, имеющим силу в Российской империи, лица иудейского вероисповедания…
Исидор слушал его внимательно.
— Господин полицмейстер, я слышал, что в московской полиции открыт подписной лист для вспомоществования семьям нижних чинов, погибших или изувеченных при исполнении служебных обязанностей…
Сигара застыла в углу рта полицмейстера.
— Позвольте от имени фирмы «Байер» передать вам небольшое пожертвование на это благородное дело.
Он вынул из ящика письменного стола толстый конверт.
— Не трудитесь писать расписку, ваше превосходительство.
Полицмейстер встал, защелкал шпорами, захлюпал носом.
— Премного благодарен от лица сирот, господин Годлевский. Не сомневаюсь, небольшое недоразумение разрешится к взаимному удовольствию.
В следующем году фабрика Байера открылась в Нижнем Новгороде, а еще через год — в Петербурге. Тогда перебрался в столицу и Исидор. Уже в новом звании — генерального представителя фирмы «Байер АГ» в России. Контора его была в новеньком доме на углу Невского и Екатерининского канала, недалеко от того места, где бомба анархистов разорвала в клочки доброго царя Александра II.
В Петербурге Исидор женился. До этого женщинами он интересовался мало. Когда возникали желания, что было нечасто, шел в бордель.
С невестой своей, Серафимой, Исидор познакомился на приеме у ее отца, банкира Алоиза Гершфельда. Исидор сразу обратил на нее внимание. Голубые глаза, точеный носик, шатеновые чуть вьющиеся волосы. Она сидела в стороне, ни с кем не разговаривала. Исидор подошел к ней и что-то спросил. Она покраснела и ответила невпопад. А потом он встретил ее в нотном магазине на Невском. Исидор навел справки. У Алоиза Гершфельда состояние восемь миллионов, недавно купил имение под Житомиром. У дочери официальных женихов нет.
Исидор несколько раз приглашал Серафиму в театр. Ходили на оперу — в Мариинский и в Итальянский. А как-то утром Исидор надел визитку и отправился к Алоизу — просить руки дочери. Алоиз выслушал благосклонно.
— Мы современные люди, Исидор Мейерович. Пусть Симочка решает сама. Мы не станем мешать ее счастью.
Бракосочетание прошло в хоральной синагоге.
Сразу после свадьбы молодые отправились в путешествие: в Германию, Швейцарию, Италию.
Вернулись в Петербург через два месяца и сразу же въехали в новый дом на Мойке.
Одним из первых посетителей был Мойше, раввин из хоральной синагоги.
— Я слышал, что господин Годлевский ожидает прибавления семейства. Я надеюсь, мы скоро увидим вас?
Исидор ответил довольно сухо:
— Благодарю вас, ребе. Но мы решили крестить наших детей по христианскому обряду.
— Вы хорошо подумали, господин Годлевский?
Когда раввин встал, чтобы попрощаться, Исидор протянул ему конверт с чеком:
— Это на нужды синагоги.
Михаил родился в марте. Крестили его в Андреевском соборе, на Васильевском. Там же крестили и Соню, самую младшую, она родилась через три года. А среднего сына крестили в лютеранской кирхе Санкт-Паули, на Невском. И назвали его Максимилианом.
Когда дети подросли, их отдали в школы при лютеранском приходе. Мальчиков — в Петершуле, а Соню — в Анненшуле. Дети были очень разные. Макс пошел в отца. Учился блестяще. Особенно хорошо давались ему языки. У Сони был хороший слух. Ей взяли учителя из консерватории, и тот не мог на нее нахвалиться. «У вашей дочери большой талант…» А Михаил был бездельник и хулиган. В четвертом классе он получил колы почти по всем предметам и разбил окно в уборной. Исидора вызвал директор школы, Рихард Паппе. «Господин Годлевский, я боюсь, что с вашим сыном нам придется расстаться…» Исидор перевел значительную сумму в попечительский совет. Михаилу наняли репетиторов по всем предметам. Годам к четырнадцати он успокоился. Учился неважно, но не хулиганил. Правда, Исидор замечал, что от Михаила попахивает табачком, а как-то раз ему показалось, что он видел сына в пролетке, с веселыми девицами.
Школьные годы пролетели быстро. В 1912 году Михаил поступил в университет, на медицинский. А через год уехал в Германию Макс — учиться в Гейдельберге на химика. Хотели послать в Германию и Соню, но не успели, началась война. Соня поступила в Петроградскую консерваторию.
В тот день, в августе 1914-го, когда Германия объявила войну, толпа разбила витрины «Байер АГ» на Невском. Исидор распорядился убрать немецкие надписи и прикрепить на фасаде большой триколор. Макс уехал в Гейдельберг в начале июля. Уже ходили слухи о войне. В Боснии убили эрцгерцога. Исидор долго сидел в кабинете, рассчитывал, что лучше для Макса, ехать или остаться. Потом решил: «Пускай едет». На Варшавском вокзале Макса провожала вся семья, только одному Михаилу довелось увидеть его снова, через сорок лет.
Михаил ушел на фронт вольноопределяющимся. С медицинским обозом стоял в ближнем тылу действующей армии, сперва в Белоруссии, потом на Двине. Делал по двадцать операций в день. Научился пить спирт.
В семнадцатом происходило что-то непонятное. Сперва почему-то отрекся государь. Затем солдаты бросили фронт и стали убивать офицеров. Летом Михаил вместе с несколькими офицерами вернулся в Петроград. Город кишел пьяными солдатами. На Невском лузгали семечки. В октябре матросы разогнали адвокатов из Временного правительства, а рабочие разгромили завод Байера. Исидор сидел в кабинете у камина и пил портвейн. К Михаилу пришли офицеры из полка.
— Мы на Дон. Ты с нами?
— Я с вами, — сказал Михаил.
Они выпили шампанского.
На Дону было пьянство и неразбериха. Из Добровольческой армии Михаил перебрался на восток, в армию Колчака. Там было не лучше. Как-то раз во время сильной пьянки штабс-капитан Рыбников уставился на Михаила оловянными глазками и произнес, едва раскрывая рот:
— А что с нами делает этот жид?
Михаил вскочил, схватил обидчика за грудки:
— Я русский офицер! Вы ответите!
Он посмотрел по сторонам. Все были сильно пьяны. Многие улыбались сочувственно.
Ночью Михаил ушел к красным. Перешел по льду широкую реку, едва не заблудился в лесу. Приняли его хорошо. В той части, куда вышел Михаил, уже был врач, доктор Живаго из Москвы.
— Ну как там у белых, коллега?
— Там плохо, — сказал Михаил.
— Здесь не лучше. — Живаго затянулся папиросой.
С красными Михаил прошел почти всю Сибирь. Его отпустили в Чите, после контузии.
До Петрограда Михаил добирался месяц в насквозь промерзших поездах. В Петрограде было пусто.
Он вошел в дом на Мойке. Двери были выломаны, окна разбиты. Расколотая мебель, распоротые тюфяки. На полу лежали фирменные конверты: «Байер АГ». В комнатах никого не было. В сторожке он нашел дворника Герасима. У Годлевских прошли обыски. Искали золото и офицеров. Исидора несколько раз увозили на Гороховую. После очередного обыска, зимой 1919-го, они решили бежать. Поехали под Житомир, там у Серафимы была родня.
Позже Михаил узнал, что то местечко под Житомиром осенью 1919-го разгромили гайдамаки Петлюры. Из евреев не уцелел никто. Михаил приехал туда через несколько лет. Пытался найти захоронение. Бесполезно. Убитых кидали в овраг и забрасывали черноземом.
А жизнь продолжалась. Михаил вернулся на свой факультет. Теперь он назывался Первый медицинский институт. Учился еще два года. Ходил в довоенной студенческой фуражке. В доме на Мойке устроили коммуналки. Михаилу оставили кабинет отца с видом на Новую Голландию.
Михаил закончил институт весной 1925-го. Он был самым старшим на курсе. В день окончания допоздна сидели в студенческой столовой, пили пиво и горланили песни. Потом отправились гулять. Добрались до Елагина острова. Была тихая белая ночь. Кто-то из девиц захотел прокатиться на лодке. Михаил стал стучаться в дом лодочника. В окне появилось заспанное лицо.
— Господи, поспать не дадут! Люди вы или евреи?
Миша достал свою печать, дыхнул и оставил оттиск на объявлении о прокате лодок: «Доктор М. И. Годлевский, Ленинград».
Михаил устроился на работу в Военно-медицинскую академию. Сперва вольнонаемным, потом его взяли в кадры РККА. Демобилизовался он майором.
В те годы много денег приносила частная практика. Он как-то сразу попал в обойму, стал модным практикующим врачом. Одним из первых его пациентов стал Мирзоянц, директор треста. Михаила вызывали по ночам. Звонила жена: «Доктор, приезжайте! Ашотику опять плохо. Такси у вашего подъезда». Михаил простукивал пальцами липкое от холодного пота тело Мирзоянца, считал пульс, давал выпить снотворное. Мирзоянц его не отпускал. «Доктор, вы возвращаете мне жизнь». В прихожей жена Мирзоянца протягивала Михаилу толстый конверт с червонцами. Мирзоянца вскоре расстреляли за крупную растрату.
Михаил стал покупать старинную мебель. Завел знакомство в комиссионках. Когда приходило что-нибудь интересненькое, ему звонили. Тогда интересненькое попадалось часто — то, что растащили из разгромленных дворцов и имений. Он особенно удачно купил бюро и диван красного дерева стиля Александра I — вещи музейные.
В 1928 году Михаил женился на Вере Масленниковой из общей хирургии. Они стали встречаться еще в институте, Вера была на два курса младше. Жила вместе с матерью, тихой богомолкой Марией Ильиничной, в деревянном домике в Конной Лахте. Венчались в небольшой церкви на Петроградской. Позднее удалось обменять дом в Лахте на две комнаты в квартире на Мойке. Когда год спустя Мария Ильинична умерла, в одной из этих комнат устроили спальню. Дочь Маша родилась летом 1930-го. Ей отвели вторую комнату.
В 1937-м пошли аресты. В отделении Михаила исчезли трое: двое стареньких врачей и один совсем молодой, из рабфаковцев. Михаил спал неспокойно, ждал, что за ним придут. В графе «Социальное происхождение» у него стояло «Из служащих», а службу в Белой армии он не упоминал. А вот в пункте «Есть ли родственники за границей?» у него стояло «Да, имею: брат за границей с 1914 г., связи не поддерживаю». Пронесло. Не взяли.
Осенью 1939-го началась война с Финляндией: Михаила послали на Карельский перешеек. Зима выдалась морозной, армия к холодам была не готова. Михаилу приходилось ампутировать отмороженные конечности. Несколько раз его вызывали на экспертизу: определять следы пороха вокруг огнестрельных ран. В большинстве случаев эти следы были видны простым глазом. Михаил подписывал протокол. Самострельщиков судили и тут же расстреливали.
Начиная с осени 1941-го Михаил был на Ленинградском фронте. Его лазарет был недалеко от фронта, на Синявинских болотах. Война там была позиционная. Как-то раз, уже зимой, его послали на передовую. Во время боя местного значения на том участке прорвались немцы. Михаила контузило, и он попал в плен. Пришел в себя ночью. Лежал он на соломе в сарае, и кто-то тряс его за плечо.
— Доктор, очнитесь, доктор!
Михаил открыл глаза. Рядом с ним лежал молоденький лейтенант.
— Нам надо бежать, доктор. Немцы нас расстреляют.
— Почему они должны нас расстрелять?
— Вы — еврей, а я — политработник.
— Я — русский. Могу предъявить военный билет.
— Немцы не смотрят в документы, доктор.
Их сарай охраняли плохо. Нахохленный часовой дремал, сидя на козлах.
Они долго шли по заснеженном лесу. Наконец откуда-то донесся деловитый матерок. Они чуть не заплакали от радости. Разбитые части собирались в окрестностях Тосно. Михаила долго допрашивали в особом отделе. Он отвечал односложно: «Был контужен. Долго лежал в лесу. Потом пришел в себя, выбрался к своим». Про плен — ни слова.
Остаток войны он провел в Ленинграде, на казарменном положении. Приходил домой по воскресеньям. В противогазе приносил кусочек масла и несколько батонов черствого хлеба. Когда в 1943-м прорвали фронт на Волхове, стало немного полегче. Маша стала ходить в школу. Вера держалась молодцом. Только у нее сильно запали глаза, и вся она как-то высохла.
Когда война кончилась, жизнь стала понемногу налаживаться. И тут внезапно умерла Вера. Ей стало плохо с сердцем на работе, она потеряла сознание. Ей сделали укол, хотели отправить в стационар. Вера не далась. «Что вы, ни в коем случае! Меня ждут дома».
Второй раз ей стало плохо дома на лестнице. Она упала, потом поднялась на колени, поползла по мокрым ступенькам. Ее нашли соседи. Михаил втащил ее в квартиру — она была совсем легкая. Вызвал неотложку. Вера умерла в машине.
После похорон Михаил вошел в комнату к Маше, крепко обнял ее и заплакал. Кажется, первый раз в жизни.
В начале 1953-го стали увольнять евреев. Завкадрами Терешков просматривал личные дела. Долго изучал дело Михаила.
— Фамилия какая-то подозрительная…
— Наверное, из поляков, — успокоил его замполит Покрышкин.
Из их клиники уволили четверых, в том числе Илюшу Абрамсона, институтского приятеля.
Илюша вечером приехал к Михаилу.
— Мишка, я написал письмо Сталину. Ты меня знаешь больше, чем другие. Может быть, ты тоже напишешь от себя? Я тут набросал несколько слов…
— Обязательно напишу, Илюша. Только не сейчас. Сейчас не время…
Когда Илюша уходил, Михаил незаметно сунул ему в карман конверт с деньгами.
Михаил комиссовался в конце 1955-го, в чине майора. Ему выправили неплохую пенсию с добавками как участнику войны и блокаднику. В академии он продолжал консультировать. Сохранилась и кое-какая частная практика. В свободное время он возился с мебелью. Что-то подчищал, полировал, подкручивал. Забот хватало. Машка уже большая. Закончила университет. Работала в библиотеке.
Однажды утром, когда Михаил был дома, раздался телефонный звонок.
— Михаил Исидорович?
Сердце Михаила екнуло. Голос был неприятный.
— Вас беспокоит майор Пронин Николай Николаевич. Я из Комитета государственной безопасности.
Михаил почувствовал, что у него потеют руки.
— Чем могу служить, Николай Николаевич?
— У нас к вам пара вопросиков. Не сочтите за труд…
Николай Николаевич был лысоватый блондин с мясистым носом.
— Михаил Исидорович, вы в анкете пишете, что у вас брат за границей. Что вы о нем знаете?
— Да ничего не знаю. Брат уехал накануне империалистической войны. Никаких контактов не поддерживаю.
— И очень напрасно, что не поддерживаете, Михаил Исидорович! Сейчас времена другие. Мы поощряем контакты с соотечественниками за рубежом.
Николай Николаевич с удовольствием затянулся папиросой.
— Могу вас порадовать, Михаил Исидорович. Ваш брат, Максимилиан Исидорович, жив-здоров, живет в городе Лондоне. Разыскивает вас через Международный Красный Крест.
— Что же мне делать? — спросил Михаил.
— А вот что. Берите бумагу, — Николай Николаевич протянул ему стопку, — берите ручку и пишите вашему братцу письмо по этому адресу.
Михаил прочитал странное имя — Макс Бичем — и адрес в Лондоне. Встряхнул ручку и вывел:
«Дорогой Макс!
Наконец я нашел время и место…»
А весной следующего года Михаил встречал Макса в пассажирском порту — тот приплыл теплоходом Балтийской линии из Хельсинки. Михаил сразу узнал брата в толпе, сгрудившейся у борта. Макс мало изменился — конечно, располнел, посолиднел, серебристые волосы волной падают на плечи. И вот они уже стоят рядом, целуются, хлопают друг друга по спине. Они удивительно похожи, только Михаил, лысый и сутулый, кажется лет на десять старше. К ним проталкивается высокая женщина с голубыми волосами. Макс берет ее за руку, представляет:
— Пенелопа, жена.
И тут подскакивает молодой человек, круглолицый, в сером плаще, надетом прямо на рубашку. Протягивает руку:
— Меня зовут Энтони.
— Энтони Рис-Вильямс, наш друг и коллега, — представляет его Макс.
Они едут на такси в «Европейскую». У них там забронирована анфилада комнат в бельэтаже.
Макс не отрывает глаз от Михаила.
— Мишка, черт возьми, Мишка! Сорок лет, целая жизнь!
Потом бросается к чемоданам.
— Мы тут кое-чего тебе прихватили…
Михаил отмахивается:
— Потом, Макс, потом…
На Мойку они идут пешком. Макс семенит впереди:
— Господи, я все помню. Вот наша Петершуле. Все как было!
Берет за руки Пенелопу и Энтони, что-то быстро тараторит по-английски.
Когда они подошли к дому на Мойке, Макс чуть не зарыдал. У него путались русские и английские слова.
— Смотрите: здесь была дворницкая, здесь жил дворник Герасим. Вот парадный подъезд. Вот наша обитель.
Михаил повернул ключ, и они вошли в квартиру.
— Только, пожалуйста, потише, — предупредил Михаил. — Мы здесь не одни.
Когда они шли по коридору, двери открывались одна за другой, и оттуда высовывались любопытствующие жильцы.
Они вошли в кабинет. Макс подбежал к окну и застыл. Был солнечный мартовский день. Арка Новой Голландии плыла на фоне бледно-голубого неба.
Энтони сделал стойку на мебель. Вытащил из кармана маленькую лупу, стал внимательно изучать инкрустацию. Повернулся к Пенелопе, что-то быстро сказал. Макс перевел:
— У тебя прекрасная мебель. Энтони просит разрешения ее сфотографировать.
Энтони извлек из сумки несколько аппаратов и защелкал.
Тут дверь отворилась, и вошла Машка. К приезду гостей она прифрантилась, сделала прическу. Макс ее всю зацеловал.
— Машка! Какая красавица!
Пенелопа достала из сумки большой пакет.
— Вот тебе немного здесь. Остальное — в гостинице.
Машка покраснела.
— Ей-богу, не стоило. Проходите в столовую…
В столовой на большом столе красного дерева был собран завтрак — водка в хрустальном графине, икра в серебряной салатнице, лососина на фарфоровых кузнецовских тарелочках.
— Сейчас принесу блины, — сказала Машка.
При слове «блины» Макс застонал, а Энтони защелкал аппаратом.
Английские родственники гостили две недели, и эти две недели пролетели, как один день. Почти каждый вечер они были в театре, в Кировском или в Малом. Днем ходили по музеям, ездили в загородные дворцы. Везде Энтони прилежно щелкал аппаратом, а Пенелопа, надев очки в золотой оправе, что-то быстро писала в маленькой книжечке.
В промежутках Макс рассказывал свою историю. Как он закончил университет в Гейдельберге и оказался без работы. После войны в Германии наступила глубокая рецессия. Кто-то посоветовал податься в Англию. В Англии поначалу было несладко. Жил в Лондоне, в маленькой квартирке в еврейском районе Голдерс-Грин. А потом дела пошли лучше. Удалось устроиться в «Империал Кемикал Трест». Он быстро пошел в гору, стал менеджером крупного отдела. В 1936-м его послали на год в Штаты. Там удалось заключить очень выгодный контракт. Обратно он возвращался на пароходе, только что построенном «Юнайтед Стейтс». За его столиком в ресторане оказалась красивая молодая американка, Пенни. Они разговорились. Она была журналисткой, ехала стажироваться в «Дейли мейл». Она была замужем. Муж — крупный финансист. Как-то после ужина Пенни постучалась в каюту Макса. В руке у нее была бутылка шампанского. «Мне очень захотелось выпить с вами, Макс».
Все остальное путешествие они редко выходили из его каюты.
А в Лондоне она переехала в его квартиру, у Макса к этому времени была большая квартира в Кенсингтоне.
Бракоразводный процесс продолжался несколько лет, о нем писали все газеты. Пенни (ее теперь называли не иначе как Пенелопа) удалось отсудить у бывшего супруга несколько миллионов. На эти деньги она купила маленький журнал «Тудей», едва сводивший концы с концами. За эти годы журнал стал едва ли не самым популярным изданием по обе стороны Атлантики, с тиражом в несколько миллионов. Энтони — фотограф и художник — был главным помощником Пенелопы.
Когда они поженились в небольшой церквушке в Сохо, Макс взял ее фамилию — Бичем. Вскоре он основал собственную компанию, «Бичем Лимитед». Он начал с химических красителей, а сейчас осваивает производство чувствительных фотопленок. У них большая квартира с видом на Гайд-парк и имение в графстве Саррей. «Ты все это увидишь, Мишка!»
Оформление визы затянулось. А тем временем Машка вышла замуж за пианиста Олега Кузнецова. Машка познакомилась с ним в гостях, у университетской подруги, и влюбилась безумно. Олег Кузнецов, голубоглазый блондин, был аспирантом Консерватории. Его отец был главным инженером крупного завода, членом партхозактива. Ему довольно быстро удалось выбить для молодых двухкомнатную квартиру в Автово.
Вскоре Олег закончил аспирантуру. Его взяли преподавать в Консерваторию. Он несколько раз подавал на международные конкурсы, но каждый раз его отсеивали.
Как-то раз молодые обедали у Михаила. Олег перебрал водочки, и его понесло.
— Куда уж мне с моей фамилией на международный конкурс! Там все господа евреи давно между собой поделили!
— Ну, так уж и евреи… — мягко не согласился Михаил.
— Ну не они одни, — шумел Олег, — куда ни ткни: Додик Ойстрах, Зара Долуханова, Слава Ростропович — одни инородцы!
— Ну, знаете ли!.. — завелся было Михаил, но увидел умоляющие глаза Машки и осекся.
Михаил прилетел в Англию летом 1960-го. Его довольно долго продержали на паспортном контроле. Офицер иммиграционной службы внимательно изучал его паспорт, сверялся с записями в толстой книге. Что-то спросил по-английски. Михаил не понял, спросил, не понимает ли офицер по-немецки. С горем пополам объяснились. Михаил улыбнулся и сказал, что немецкий — это язык их общего врага.
— Вы были на войне? — поинтересовался офицер.
— Да. Под Ленинградом.
— Ленинград… — с уважением повторил офицер, возвращая паспорт.
В зале ожидания его ждал Макс.
— Проголодался? Потерпи немножко. Сейчас будем обедать.
Лондонская квартира Макса чем-то напоминала их дом, каким он был много лет назад, до революции. Мраморная лестница с ковром, тяжелые дубовые двери с начищенными медными ручками. Обедали долго, с аперитивом, отменным вином к каждому блюду. После обеда перешли в кабинет, там Макс вытащил пузатую бутылку портвейна и раскрыл ящик с сигарами.
— Как у отца, — сказал Михаил.
Макс пожал плечами и улыбнулся.
На следующий день поехали в загородное имение в Саррей. Там был огромный дом с флигелями.
— Сколько комнат? — спросил Михаил.
— Никогда не считал, — признался Макс.
Макс показал Михаилу конюшни и парники, где росли диковинные овощи.
— Вот уйду на пенсию, продам к черту дом в Лондоне, уеду сюда, стану фермером, — сказал Макс.
— А как Пенелопа?
— Пенелопа не может без Лондона, — вздохнул Макс. Всю первую неделю Макс водил Михаила по лондонским музеям. Потом они стали ездить по югу Англии. Побывали в Оксфорде, Кембридже, Стратфорде.
Однажды Макс сказал:
— Мишка, на той неделе у нас в имении большой прием. Тебя нужно приодеть.
В магазине на Оксфорд-стрит Михаилу купили смокинг, дюжину рубашек, галстук-бабочку.
Прием, точнее гарден-парти[35], проходил на лужайке перед домом. Лакеи в смокингах расставили столы на неестественно зеленой траве. Гости стали съезжаться к полудню. Макс и Пенелопа стояли у ворот, чинно приветствовали прибывавших. Михаил держался подальше и старался не высовываться. Время от времени Макс его подзывал и подводил к знаменитостям. Вскоре Михаил безнадежно запутался в созвездии министров, журналистов, футболистов и актеров.
Михаил заметил движение в центре лужайки. За столиком сидел Энтони Рис-Вильямс и женщина в черных очках. Она курила сигарету, вставленную в длинный мундштук. Чуть поодаль сидели двое молодых людей с сонным выражением лиц, свойственных агентам спецслужб во всех странах мира.
Макс подтолкнул Михаила к столику:
— Ваше высочество, мой брат.
Женщина в черных очках протянула руку в перчатке:
— Очень приятно. Меня зовут Каролайн.
— Принцесса Каролайн, — тихо сказал Макс.
— Моя невеста, — с улыбкой добавил Энтони.
Макс с бокалом вина в руке тихо перетекал от одной компании к другой. Когда вино в бокале кончалось, сразу же откуда-то возникал лакей с бутылкой. Часам к трем ряды гостей стали редеть. От ворот отъезжали «роллс-ройсы» и «бентли».
Михаил стоял недалеко от Макса и Пенелопы, приветливо улыбался, пожимал руки. Вдруг он почувствовал, что его кто-то слегка обнял за плечи. Он повернулся и увидел незнакомого человека в изящном смокинге, с модным широким галстуком-бабочкой.
— Познакомимся, — сказал человек по-русски, протягивая руку. — Евгений Гришин, военно-морской атташе.
— Давайте выпьем.
Они подошли к бару, Гришин взял бутылку водки и налил по полному стакану. Они чокнулись.
— Со знакомством!
Гришин поставил стакан и сказал, не поворачивая головы:
— Вам большой привет от Николай Николаича.
Михаил стоял молча, ждал, что будет дальше.
Гришин опять потрепал Михаила по плечу:
— Ну, я поехал. Я вам позвоню.
Гришин позвонил через неделю.
— Я жду вас завтра к семи. Запишите адрес…
— Я не уверен, что я найду.
— Попросите Макса вызвать вам такси!
Макс новое знакомство Михаила явно не одобрял.
— Смотри, осторожно. У Гришина сильно пьют.
Михаил расхохотался.
— Не беспокойся, Максик. У меня стаж с Первой мировой…
Гришин жил в большой квартире в Сохо. Михаил уже немного разбирался в ценах; он сразу понял, что такая квартира стоит состояние. Когда Михаил вошел, веселье было в полном разгаре. В просторной гостиной пять или шесть причудливо одетых мужчин и женщин пили водку со льдом и курили русский «Беломор». Всем явно заправлял молодой человек с порочным лицом по имени Джон. Михаил вспомнил, что он его уже видел на приеме. Это был Джон Бермудо, государственный секретарь по обороне.
Дверь открылась, и в комнату вошла яркая блондинка с большим бюстом. Гришин подвел ее к Михаилу:
— Украшение нашего вечера. Лоррейн Килдин, звезда мюзик-холла.
Что было дальше, в сознании Михаила укладывалось плохо. Заиграла громкая музыка, свет потух, а откуда-то с потолка засверкали электронные вспышки, они высвечивали фигуры людей, корчившихся в странном танце. Джон и Лоррейн двигались в центре, и с каждой вспышкой на них оставалось все меньше одежды. Когда они были уже совершенно голые, кто-то протянул Джону длинный предмет. Раздался резкий свист, и Михаил понял, что это хлыст, который сечет голое тело Лоррейн. Михаил почувствовал тошноту и стал пробираться к выходу.
У двери стоял Гришин.
— Завтра я тебе позвоню. Ты кое-что заберешь у этого говнюка…
Однако Гришин ему не позвонил — ни завтра, ни послезавтра. А на третий день разразилась катастрофа.
Михаил проснулся, как всегда, около восьми, побрился и спустился в столовую. Обычно там уже сидели Макс и Пенелопа, он — в муаровом халате, она — в пеньюаре, пили утренний кофе с тостами, просматривали газеты. А в то утро комната была пуста. На столе лежала записка: «Срочно уехали. Еда в холодильнике».
Михаил раскрыл лежавшую на столе газету. Всю первую страницу занимали большие фотографии — мужчина и женщина в наручниках. Качество снимков было невысокое, но Михаил узнал этих людей сразу: это были Джон Бермудо и Лоррейн Килдин. На второй странице была фотография человека в темных очках и в надвинутой на лоб шляпе, поднимающегося по трапу самолета. И его Михаил узнал без труда: это был Евгений Гришин, советский военно-морской атташе.
Макс появился на третий день вечером. Выглядел он неважно. Казалось, постарел лет на пять. Он зашел в комнату Михаила.
— Завтра встаем в шесть утра. Едем на север.
— Куда это? — поинтересовался Михаил.
— Озерный край, чудесные места.
Они выехали рано и сравнительно быстро вырвались из паутины лондонских улиц. За городом Макс сразу развил приличную скорость. Михаил едва успевал читать указатели с названиями городов, проплывавших в стороне: Ковентри, Бирмингем, Ливерпуль… Несколько раз Михаил пытался заговорить, но Макс отвечал односложно и разговор не поддерживал.
Часам к семи вечера они приехали в Эмблсайд, игрушечный городок у северной оконечности длинного и узкого озера. Кругом виднелись зеленые горы. Они остановились возле маленькой гостиницы. Хозяин, подняв на лоб старомодные очки, сверился по книге и выдал Максу ключи.
— Миша, ты голоден? — спросил Макс и, не дожидаясь ответа, купил в баре несколько сандвичей и большую бутылку виски.
Весь вечер и большую часть ночи они просидели за этой бутылкой в маленьком гостиничном номере.
— Ты слышал про скандал с Бермудо? — спросил Макс.
— Я видел газеты. Честно говоря, я не все понял. Я надеюсь, что тебя это не коснулось…
Макс рассмеялся.
— О, нет! Совсем чуть-чуть… Если не считать, что они меня разорили…
— Кто — они?
Макс сделал неопределенный жест.
Максу пришлось повторить свою историю несколько раз, прежде чем Михаил начал что-то понимать.
— Ты знаешь, Мишка, мы тут все живем взаймы. Это как Тришкин кафтан. Берем в долг, чтобы расплатиться по другим векселям. Так делают все. Я, конечно, перебрал. Разработки и исследования стоят дорого, а прибыль появляется не сразу. Хуже всего то, что я забрался в кассу Пенелопы. Я истратил почти весь пенсионный фонд концерна «Тудей».
Михаил не знал, что такое «пенсионный фонд», но почувствовал, что то, что сделал Макс, — ужасно.
— Как истратил?
— Ну, конечно, не на себя. Я вложил эти деньги в акции, казалось, надежные.
— Ну и что?
— А то, что конъюнктура рынка — дело изменчивое…
— Эти деньги пропали?
— В общем, да.
— Ну и что дальше?
— А дальше то, что в течение последних дней все мои кредиторы, как по команде, потребовали вернуть им деньги.
— А так случается не всегда?
— Конечно, нет! Обычно удается получить отсрочку или взять новый кредит, чтобы расплатиться по старым. И тут выплыла эта история с пенсионным фондом…
— А связано ли это как-то с Гришиным?
— По-видимому, да.
— Ты имел с ним контакты?
— Самые минимальные. Кое-какие услуги. Да, кстати, это он помог мне найти тебя…
Они выпили виски и помолчали. Михаил отломил кусок сандвича, Макс раскурил сигару.
— А как Пенелопа?
Макс грустно улыбнулся:
— Пенелопа начала бракоразводный процесс. Она это умеет делать…
Михаил провел рукой по лицу.
— Так что же теперь будет, Макс?
Макс разлил по стаканам остатки виски.
— Да что-нибудь придумаем, Мишка. Давай выпьем и пошли спать.
Макс разбудил Михаила на рассвете.
— Слушай, Мишка, я забыл тебе сказать вчера вечером…
Михаил плохо соображал со сна.
— В чем дело, Макс?
— Я хотел передать тебе это. — Макс держал в руках кожаную папку.
— А что это?
Макс раскрыл папку. Там лежала толстая пачка бумаг с золотыми обрезами.
— Это акции. Для тебя и для Машки. Вы единственные, кто у меня остался.
— Но почему именно сейчас?
— Именно сейчас. И учти, это самые надежные акции. С ними ничего не случится. Их цена будет только возрастать…
— И сколько же здесь?
— Довольно много. Примерно на миллион.
— Да ты с ума сошел!
— Да нет. Я в здравом рассудке. И для меня очень важно отослать эти бумаги именно сейчас. Пока про них не пронюхала Пенелопа и ее адвокаты.
Они спустились к центру городка и на главной площади нашли здание почты.
— Какие вы можете предложить нам самые быстрые способы отправки? — спросил Макс.
Почтовый чиновник стал просматривать реестры.
— Самый быстрый способ — это DHL. Гарантированная доставка в течение двух суток. Но это дорого, сэр…
— Нам это подходит. Пиши адрес, Мишка.
Михаил аккуратно вывел адрес: «Ленинград, набережная реки Мойки. Годлевской Марии Михайловне».
— А теперь едем в горы, — сказал Макс, забираясь в машину.
Они поехали по узкой дороге на запад от озера. Дорога круто шла вверх, петляла между зелеными отрогами. Примерно через час Макс остановил машину.
— Мишка, выходи. Посмотри, какой здесь вид.
Они стояли на перевале. Под ними громоздились зеленые, серые и коричневые холмы, а где-то далеко, у горизонта, виднелась извилистая лента озера. Цвет озера все время менялся: под лучами солнца озеро вспыхивало серебром, а когда надвигались тучи, становилось изумрудным.
Они стояли довольно долго. Потом Макс подошел к машине:
— Отойди, Михаил. Я развернусь.
Что произошло в течение последовавших секунд, было последним, что Михаил увидел и почувствовал в своей сознательной жизни. Машина Макса медленно развернулась, Михаил слышал, как шуршал гравий под колесами. Потом машина на мгновение замерла у противоположной обочины. И вдруг резко рванула с места, пробила невысокий барьер и полетела под откос.
— Макс! — крикнул Михаил и бросился вслед за машиной.
Он увидел, что машина Макса несколько раз перевернулась, ударилась о скалу и взорвалась ярким пламенем.
— Макс! — еще раз крикнул Михаил и почувствовал, что камни посыпались у него из-под ног и он летит в пропасть.
Михаила доставили вертолетом в ближайший госпиталь в Уиндермир, а на следующий день самолетом перевезли в Лондон. Он был без сознания. Множественные переломы и травма основания черепа. Уже в Лондоне у него произошел обширный инсульт с полной потерей речи.
В Ленинград его привезли через месяц. Машка и Олег встречали его в аэропорту. Михаил сидел в инвалидном кресле, закутанный в плед.
— Папа! — крикнула Машка и стала целовать его небритую щеку.
Михаил попытался подняться, погладил Машкину руку, зашевелил ртом.
После этого Михаил прожил еще десять лет. Все эти годы он просидел в инвалидном кресле у окна с видом на Новую Голландию. Машка трогательно о нем заботилась. Сажала на горшок, кормила с ложечки, переодевала, мыла его дряблое тело. Он медленно угасал.
А потом заболел Олег. Машка стала замечать, что с ним творится неладное. Головные боли, по вечерам температура. Часто приходилось отменять концерты. Положили на исследование. Нашли нарушение формулы крови. Олега перевели в Институт крови. Там поставили страшный диагноз: редкая форма лейкемии. Машка оббегала всех знаменитостей: «Сделайте что-нибудь! Спасите Олега!»
Последние два месяца Олег провел на Мойке. Они лежали в одной комнате с Михаилом, каждый под капельницей. Когда Олег был еще в сознании, он даже пошутил:
— Вот уж не думал… С любимым родственником из выкрестов…
Олег и Михаил умерли с разницей в два дня. Хоронили их раздельно. Олега отпевали в Никольском соборе. Было много народу. Пришла почти вся Консерватория.
А в крематории на панихиде Михаила людей было немного. Его мало кто помнил. Ему отдали воинские почести. Взвод курсантов нестройно стрельнул в воздух. Сыграли гимн.
Через несколько дней Машка разбирала бумаги отца. Господи, сколько ерунды накопилось. Какие-то давно никому ненужные письма, справки, аттестаты. Она растопила камин, которым не пользовались с блокады, бросала в огонь всю заваль. Где-то на полке нашла нераспечатанную бандероль, когда-то пришедшую на ее имя. Сорвала печать. Из конверта посыпались бумаги с золотыми обрезами. Она стала разбирать английские слова. «Какая-то чушь от дяди Макса…»
Она бросила в огонь всю пачку. Толстая бумага долго не разгоралась, потом вспыхнула синеватым пламенем. Машка смотрела, как листочки корчатся в огне и разлетаются пепельным тленом.
Граф Аксель Ульрих Мария По́ссен (латинскими буквами пишется через «а» с кругляшкой наверху) был мал ростом и худ. Лицо длинное и маловыразительное: нос с горбинкой, прокуренные усы, близко посаженные зеленоватые глаза. Граф Поссен был комендантом крепости, притаившейся в гранитных шхерах и запиравшей вход в Выборгскую гавань с юга. Там он и погиб, когда русские брали Выборг штурмом в 1710 году.
Гарнизон крепостицы состоял из двух десятков солдат-финнов. Шведских офицеров, кроме Поссена, было еще двое: Гильд и Стерн, оба молодые, длинноволосые. Гильд вечерами играл на скрипке, а Стерн дудел в маленькую флейту. Их игра навевала тоску. Поссен большую часть дня проводил у окна в своей комнатке на самой верхушке крепости, смотрел в окно на белесый Финский залив. Иногда он садился на лошадь и ехал в Выборг по узкой, мощенной битым гранитом дороге. В Выборге он направлялся прямиком к таверне, что на Ратушной площади, забирался в свой излюбленный угол; сидел, уставившись в пылающий камин, курил трубку и пил водку. Потом садился играть в кости и всегда выигрывал. Народу в таверне было немного: несколько офицеров да купцы. Поссен сам говорил мало, но обрывки слов до него долетали; в таверне говорили о войне и о делах. Когда он уходил, он спиной чувствовал на себе тяжелые взгляды. Как-то раз он услышал: «Поссен знается с дьяволом».
Иногда он наведывался к фру Герте; она держала публичный дом в Купеческой гавани. Там было тепло и шумно. Поссен сидел в углу, курил, ждал, когда к нему придет фрекен Лииса. Она приходила под утро. Когда Поссен возвращался в крепость, светило солнце. Гильд и Стерн отрабатывали с солдатами ружейные приемы.
В 1710 году крепость взяли русские. Солдаты-финны разбежались, Гильда убили, а Стерн утонул. Поссен заперся в подвале, завалил проход дровами. Подождал, пока в крепость набилось побольше русских гренадеров, запалил шнур, что вел в пороховой погреб, и взорвал все к чертовой бабушке. Разнес всю крепость вместе с собой и с русскими гренадерами. Загремел к себе, в преисподнюю; так, во всяком случае, говорили в таверне. А много лет спустя в Выборге в его честь назвали улицу. Так и написали по-шведски: «Улица Графа Поссена», через «а» с кругляшкой наверху.
За год до своей гибели Поссен женился на фрекен Лиисе. Венчались они в церквушке недалеко от крепости. Свидетелей было двое: Гильд и Стерн. В тот же год Лииса родила сына. Его нарекли Юханом-Акселем и записали в церковной книге. От него пошли русские Поссены.
При императрице Анне им пожаловали русское дворянство, но графский титул за ними не признали. Получили Поссены небольшое имение — мызу Карловку на речке Оредеж. Русские Поссены были военными или врачами. Был у них большой дом в Петербурге, на Васильевском, и загородная дача — мыза Карловка.
После революции 1905 года сразу несколько Поссенов подались в политику. Примкнули к социал-демократам. Василий Васильевич Поссен написал в 1906 году аграрную программу. Предлагал отдать всю землю крестьянам и завести кооперативы по скандинавскому образцу. Был он в десятых годах популярен. Организовал на свои деньги издательство «Рассвет», печатал Горького и Андреева; выручка шла в Гельсингфорс, на счет большевиков. В партию Василий Васильевич, однако, не записался. После революции от активной политики отошел, работал врачом-гинекологом в платной поликлинике. Выступал с популярными лекциями: «Половой вопрос при социализме». В 1920 году вышла его книжка «Пережитое», в первой главе он проследил родословную Поссенов, начиная от графа Акселя. Книга эта была вскоре запрещена и весь тираж уничтожен. По чьему-то недосмотру ни арестам, ни ссылкам Василий Васильевич не подвергался. Умер он в блокаду по вполне естественной причине — от голода, в маленькой комнатке в коммунальной квартире, в доме, который когда-то весь принадлежал Поссенам, на Васильевском.
Василий Васильевич Поссен несколько раз был женат, но детей у него не было. Последний раз он женился незадолго до войны на Вере, медсестре из поликлиники. В августе, когда еще ходили поезда, Вера поехала в Карловку взять что-то с дачи. Вернуться не смогла — линию перерезали немцы. Больше о ней не слышали.
До самой его смерти Василия Васильевича навещали свояченица Ольга Павловна и племянник Костя — жена и сын младшего брата, Константина Васильевича, тот был военным инженером и в первые же месяцы войны пропал на фронте без вести. Жили они в том же доме, на верхнем этаже.
Косте у дяди Василия Васильевича нравилось. Особенно он любил копаться в книгах — огромных, с цветными картинками. «Дядя Вася, а что это? А это? А почему эти тети все голые?»
В комнате было темно и холодно, где-то далеко погромыхивало, и в невидимом шкафу позвякивала посуда. У самого лица дяди Васи — коптилка, и лицо его — желтое: желтые усы, желтые восковые щеки, и только глаза за стеклами пенсне огромные, зеленые. Они смотрят на Костю не отрываясь.
— А знаешь, Костя, ты ведь того, последний из Поссенов…
Несколько дней спустя Ольга Павловна и Костя везли Василия Васильевича, завернутого в одеяло, на Костиных саночках, и привезли они его на большое поле, где таких саночек было видимо-невидимо.
Потом они долго шли по мертвому городу, а еще через несколько дней их куда-то повезли на машине. Костя лежал в большом черном кузове, прижавшись к Ольге Павловне, и не выпускал из рук свою школьную папку. Сперва ему было очень холодно, а потом стало тепло, и он заснул. Когда он наконец открыл глаза, было очень светло и много людей в белых халатах.
— Где мама, где Ольга Павловна? — спросил Костя.
— Ольга Павловна вышли, скоро будуть, — ответила старуха в белом халате и засмеялась беззубо.
Ольга Павловна появилась лишь через несколько дней, когда ее откачали в военном госпитале. Они еще долго колесили по России. Несколько лет жили на Урале и вернулись в Ленинград только весной сорок пятого. Скоро кончилась война. В сквере напротив их дома натянули большой экран и, когда темнело, крутили фильм. Русские солдаты ехали по Берлину на танках и кормили голодных немцев белыми батонами.
Ольга Павловна умерла, когда Костя был на втором курсе медицинского. Ее похоронили на Серафимовском. У входа на кладбище был гранитный обелиск — там, где стояли саночки зимой сорок второго.
Когда все разошлись, Костя очень отчетливо понял, что в этой жизни нет у него больше никого. Он долго петлял по городу; была ранняя весна, он замерз. Вынесло его к Финляндскому. Он сел в электричку, задремал. Электричка оказалась скоростная, выборгская. Так и додремал он до самого Выборга, а билета у него никто и не спросил.
В Выборге было еще холоднее, с залива дул ледяной ветер. Старые купеческие дома, все заколоченные, с разбитыми окнами, стояли вперемежку с неказистыми советскими пятиэтажками. Прохожих попадалось мало, и были они странные: всклокоченные мужички в шинелях без пуговиц и бабы, закутанные по глаза в платки, и все пьяные. Костя незаметно дошел до центра и сообразил, что он на главной городской площади. В центре ее стоял гранитный Ленин и кому-то грозил розовым кулачком; за ним возвышался финской постройки трехэтажный дом с флагом. С другой стороны площади виднелся гастроном, вокруг него клубились люди, а поодаль — ресторан, тоже по виду финский, интуристовский.
Костя постоял на площади, ни в гастроном, ни в ресторан идти желания у него не было; повернул назад, к вокзалу. Он завернул за угол, и ему показалось, что он услышал свою фамилию. На углу площади стояли и о чем-то спорили трое. По виду они отличались от выборчан — все в шляпах, в плащах и в очках. Один из них держал в руках большого формата бумагу. Порыв ветра вырвал ее у него из рук и понес прямо на Костю. Костя подпрыгнул, поймал бумагу в воздухе. Краем глаза успел взглянуть: разноцветная карта, и надписи не по-русски. К ему подбежали, стали благодарить подчеркнуто вежливо. Костя карту отдал, поклонился, пошел своей дорогой и опять услышал: «Поссен, Поссен… Так здесь она и шла, проклятая…»
Костя остановился, прислушался. Кто-то спорил, не соглашался:
— Да не здесь, а эвон где… Я ж по плану Лундквиста сверял…
Костя поборол нерешительность.
— Простите, господа, что встреваю. Но не об улице Поссена ли речь?
Все трое посмотрели на Костю с удивлением. Тот, кто казался старше — у него была борода лопатой и с проседью, — произнес со значением:
— Об ней, об ней самой… А у вас-то интерес какой?
Костя ухмыльнулся:
— Да интереса особого у меня нет, если не считать того, что я сам как раз и буду Поссен…
Трое рассмеялись, а тот, что с лопатой, даже ручки потер в перчатках:
— Это в каком понимать смысле?
— Да в самом прямом. Зовут меня Поссен Константин Константинович. Вот паспорт могу показать…
— Из крепостных, значит?
— Да не из крепостных, а из тех самых, графьев. Последний я…
Познакомились они в пельменной. Когда принесли дымящиеся пельмени и из возникшей из чьего-то портфельчика бутылки было разлито по полстакана, бородатый протянул руку:
— Будем знакомы. Томилин, археолог.
Двое других тоже представились. Потянули руки.
— Розенов. Из областного архива.
— Кранц, городской архитектор. Город обустраивать собираемся. Чтобы перед заграницей, так сказать…
Они чокнулись и выпили. Так и вошли эти трое в жизнь Кости Поссена.
В июле Костя приехал в Выборг на раскопки. Копали в скверике, неподалеку от площади. Горсовет дал деньги: надо было найти фундамент башни Маргариты, что когда-то стояла близ ратуши. Предполагалось ее восстановить и устроить в ней валютный ресторан. В команде у Томилина были студенты-практиканты из Питера да несколько выборгских старшеклассников. Розенов привез синьки со старинных карт и планов. Кранц сидел на складном стуле, курил трубку и наблюдал за происходящим с хозяйским видом. Косте поручили копать со всеми, а если попадутся, собирать кости.
— Будешь смотреть за жмуриками, — сказал ему Томилин.
А жмурики в первые дни попадались им часто…
Раскоп пришелся на финское военное кладбище. Как рассказал Розенов, в марте 1940-го где-то здесь прорвались советские. Финны бросили в контратаку батальон кадетов. Советских они отбросили, да почти все тут и полегли. Хоронили их торжественно. Розенов показал фотографию. На Ратушной площади рядами лежали гробы, а над ними, как изваяние, возвышался старик с цветами. Маннергейм, догадался Костя.
Гробы и их содержимое сохранились на удивление хорошо. Их вынимали по одному и клали на траву скверика. Собралась небольшая толпа. Вызвали милицию, раскоп оцепили. Кранц поехал в райком за инструкциями. Приехал часа через два. «Всех повезут в крематорий. Машина будет через час».
Костя поставил на штатив большую фотокамеру. Томилин разложил картонки с номерами. На трупах сохранились металлические бирки с именами. Костя фотографировал, Розанов заносил номера и имена в толстую книгу.
Кранц подбежал и замахал руками:
— Сейчас же прекратите! Это же фашисты…
Томилин, не поворачивая головы, послал Кранца по адресу…
Когда разобрали военное кладбище, пошли обычные городские слои: битый кирпич, булыжники, осколки посуды. Позднятина, ничего интересного. Потом пошла архитектура. Тоже поздняя. Копали они по восемь часов с перерывом на обед. Ровно в шесть вечера подъезжал старенький «уазик». В него загружали нехитрый инвентарь — лопаты, совки, теодолит, папки с чертежами — и набивались сами.
Томилинской экспедиции каждое лето отводили верхний этаж кирпичной пятиэтажки — общаги Рыбопромышленного техникума. Делалось это по письму из горсовета; пробивал письмо Кранц, и стоило оно ему, как он утверждал, недешево. На этаже было десять комнат, две душевые и два сортира. По негласному уговору две солнечные комнаты, душевая и отдельный сортир оставались за Томилиными: за ним самим, женой Светой и дочкой Маней. Это была запретная зона, ходить туда простому народу не полагалось. Томилинской Маньке было шесть лет, в сентябре она шла в школу; Света целыми днями занималась с ней чтением и письмом. На раскоп Света не ходила, ни с Костей, ни с ребятами почти не общалась и явно показывала свое неудовольствие, когда Томилин шел к ним, на их половину. А ребята были тихие. По вечерам они понемножку баловались пивком и пели под гитару что-то тягучее и грустное.
Иногда к общаге подъезжал Кранц — он недавно разжился потрепанным «крайслером». Его конфисковали на таможне — в его объемных тайниках финны провозили подрывную литературу религиозного содержания. Какими-то сложными интригами подрывной лимузин захомутал горсовет, а там на него наложил лапку Кранц. Томилин, Розенов и Костя забирались на обитое темной кожей заднее сиденье, посасывали пиво, любезно припасенное для них в холодильнике, и Кранц катал их по ночному Выборгу.
— Лядей, лядей сюда необходимо в спешном порядке! — по-матросски рубил Розенов.
— Дай срок, будут и ляди, — обнадеживал его Кранц.
Накатавшись, они забирались в Архитектурное управление. Это был старинный купеческий дом, на удивление хорошо сохранившийся. Просторные залы, дубовые панели на стенах, темноватые потолки с лепниной, огромные печи, поблескивавшие изразцами. Они проходили из одной комнаты в другую; под тяжелой дверью в конце анфилады виднелся свет, слышались голоса. Розен распахнул дверь. В ярком свете ртутных ламп ковырялись двое небритых работяг.
— Сауну оборудую, — с гордостью объявил Кранц, — будет, как в лучших домах…
А по воскресеньям они уходили в море. У экспедиции был свой швертбот, правдами и неправдами выцыганенный Томилиным у институтского начальства. Томилин и Розенов часами его вылизывали, выстукивали, штопали огромный парус, отлаживали мотор. Помогал им в этом Акакий Акакиевич, завхоз Рыбопромышленного техникума, бывший старшина Северного флота и запойный пьяница.
Первый поход едва не закончился трагически. В то воскресенье с моря дул свежий ветер, гнал низкие облака. Вода в заливе была свинцовая, в ней вспыхивали и гасли барашки.
— Может, подождем? — неуверенно протянул Костя.
— Да чего там ждать, поехали! — Акакий Акакиевич с утра слегка принял и был настроен решительно.
Они вступили на неустойчивую палубу: Томилин, Розенов, Костя, Акакий Акакиевич, а за ними — Света и Манька. По заливу прошли спокойно, а в горле их закрутило. Ветер там ежеминутно менял направление, дул со всех румбов сразу. Волны катились со всех сторон; отражались от прибрежных скал, ломались и дробились в водное месиво. Швертбот то взлетал, то падал в пустоту; несколько раз их накрыло волной. Томилин сидел на руле, Розенов пытался править парусом, Акакий Акакиевич весь мокрый, в рваном тельнике, метался по палубе и что-то орал сиплым басом. Костя на минуту увидел Свету; она забилась в самый угол баркаса, прижимала к себе Маньку, глаза у Светы были безумные. А потом случилось непредвиденное. Ветер на мгновение спал, и парус повис. Розенов под него подлез, стал что-то выправлять, и тут парус внезапно хлопнул и распрямился. Розенов покатился по палубе, пытаясь ухватиться за снасти, но тут ветер опять изменил направление, и Костя увидел, что Розенов за бортом, барахтается среди крошева волн. Акакий Акакиевич завопил дурным голосом и попытался вытащить Розенова из воды; тот был совсем рядом, слева по борту. Розенов вцепился в руку Акакия Акакиевича, но тут швертбот опять дернуло, и Акакий Акакиевич полетел в воду. Костя видел, что их относит в сторону, и две головы, одна с растрепанными длинными волосами, другая лысая, то появляются, то исчезают в мешанине волн. Костя и Томилин повисли на руле, попытались развернуться. На удивление швертбот поддался, и головы приблизились опять. Косте показалось, что Розенову удалось освободиться от душных объятий Акакия Акакиевича и он подплывает к ним, стараясь рассекать волны. На какое-то мгновение голова его показалась совсем у борта. Томилин вцепился в Костины ноги, Костя перегнулся, схватил Розенова, и Томилин втащил их обоих. Потом Томилин швырнул канат в сторону Акакия Акакиевича и промахнулся. Он кидал канат несколько раз, пока не почувствовал, что канат натянулся. Они тянули канат все трое; наконец отяжелевшее тело Акакия Акакиевича шлепнулось на палубу. Акакий Акакиевич выплевывал воду и матюги.
Света и Манька больше на швертботе не появлялись. А погода между тем установилась. В тот год сентябрь выдался теплый и солнечный. Швертбот скользит по воде легко и бесшумно. На небе ни облачка, солнце слепит глаза, дробится миллионами бликов на мелкой ряби. Мимо них проплывают гранитные утесы, бесконечные зеленые островки. Томилин показывает на кирпичные развалины, открывшиеся на песчаном мысу:
— Смотри, Костя, башня Поссена…
А они углубляются все глубже в зеленый архипелаг. Пристают к берегу. Проходят по подгнившим мосткам на маленький каменистый островок, поросший соснами. Томилин ведет их по едва заметной тропинке. Они останавливаются. Справа и слева от тропинки в густом лесу виднеются странные сооружения: пирамиды из замшелых валунов.
— Что это? — спрашивает Костя.
— Каменные кучи. Эпоха раннего железа. Хочешь копануть?
— Хочу! — не задумываясь, говорит Костя.
— Отлично! На будущий год выделю тебе отряд.
Костя копал каменные кучи на Безымянном острове все следующее лето. Его маленький отряд состоял, кроме него, из трех парней: двух выборгских школьников и студента из Питера. Жили они в маленьком полуразрушенном домике на верхушке гранитного утеса. От их домика вниз, к воде шла крутая тропинка. Там, на берегу небольшой бухточки стояла сауна. Каждый вечер после работы они топили ее кем-то припасенными березовыми дровами. Всласть попарившись, нагишом бросались в обжигающую холодом воду.
А потом часами сидели на завалинке, пили пиво из темных бутылок и смотрели, как медленно гаснет день. В субботу парни уезжали в Выборг, и Костя оставался на острове один. Он переходил по хлипким мосткам на материк. Там когда-то была база отдыха Кораблестроительного завода. Теперь на базу никто больше не ездил, и она пришла в запустение. Костя проходил мимо больших дач с разбитыми окнами и выломанными дверьми. В клубе сохранилась бильярдная; на рваном зеленом сукне лежали почерневшие шары. У выхода с базы в сторожке жила старушка. Каждый раз, увидев Костю, старуха к нему выходила, что-то пыталась сказать, беззубо шамкая. Костя ей улыбался и шел дальше по песчаной дороге, петлявшей среди ольшаника.
Раз в неделю к нему приезжали на зеленом уазике Томилин и Розенов. Привозили продукты и ящик пива. Смотрели находки. Находок было мало. За первый месяц они разнесли три кучи. Работа была тяжелая. Некоторые валуны тянули килограммов на двести. Все их Костя с ребятами точно замерили, зарисовали и аккуратно разобрали. Находок — ноль. Интересные вещи пошли, когда они разобрали самую маленькую кучу недалеко от их дома. В земле под камнями показалось небольшое углубление, заполненное углем; там они нашли несколько пережженных костей («Человеческие», — сразу определил Костя), черепки и — самое интересное — зеленоватую, окисленную металлическую фигурку с ножкой. Томилин ее долго вертел и разглядывал в лупу, пока не высказал окончательный диагноз: «Кельтская фибула».
В тот год появилась Лизка Кунина, девочка из Выборга. Это было в субботу. Костя валялся на берегу бухточки с книжкой, когда услышал, что его зовут. Оглянулся. У домика стояли Кранц и Розенов.
— Собирайся, Поссен, поехали. Большая аустерия!
«Крайслер» легко проскочил разбитый песчаный проселок, вырулил на шоссе. У Выборга их надолго притормозили на КПП. Там стояло несколько иностранных туристских автобусов, и молоденькие погранцы дотошно проверяли паспорта. Кранц кипятился, рвался пойти объясняться к знакомому капитану.
«Подожди, не кипятись, успеется», — удержал его Розенов. К Архитектурному управлению подъехали часов в шесть. Солнце стояло еще высоко, но на улицах было пусто. Они вошли в подъезд, стали подниматься по мраморной лестнице, и тут Костя услышал доносившуюся откуда-то сверху музыку. Флейта и скрипка выводили старинный гавот. Откуда-то свалился на них Акакий Акакиевич. Костя его не сразу узнал. Акакий Акакиевич нарядился в расползавшийся на швах рыжий фрак, в цилиндр, штиблеты, в белые нитяные перчатки. Он подпрыгивал, как на пружинах, ерничал.
— До́бро до́шли, господа хорошие, до́бро до́шли, на огонек, на камелек… Шубку, позвольте, господарь-воевода! Шинельку-с, господин-мореход! Граф, ваше сиятельство, не побрезговайте…
Пританцовывая, Акакий Акакиевич распахнул перед ними двери с матовыми стеклами, и Костя вздрогнул от неожиданности. В канделябрах горели свечи, отражались в бесконечных зеркалах. Ярко пылал камин, а из невидимых динамиков лилась заунывная старинная музыка. «Пунш! Пунш, господа!» Кранц чиркнул спичкой, и синее пламя взметнулось над темным сосудом на ножках. Акакий Акакиевич довольно изящно разлил огненную жидкость в глиняные кружки. Костя сделал большой глоток. Он почувствовал, как тепло медленно разливается по телу и чуть-чуть кружится голова. Он допил кружку, и тут же Акакий Акакиевич наполнил ее снова. Ритм музыки изменился, стал жестче и быстрее. Кто-то подхватил Костю за талию и завертел в быстром танце. Костя с удивлением заметил, что не один Акакий Акакиевич, а все в этом зале — ряженые. На Кранце был мундир с эполетами, на Розенове — широкополая шляпа и шпага на перевязи, а на Тюленеве — чиновничий сюртук с бархатными отворотами. Лишь один Костя был в драном джинсовом костюмчике…
Музыка внезапно смолкла, и все застыли. Кранц, с сигарой в зубах, три раза ударил в ладони. Двери открылись, и в зал вошла Лизка, закутанная в черный плащ, с распущенными льняными волосами. При свете свечей ее лицо казалось вылепленным из воска. Лизка скинула плащ и оказалась в прозрачном купальнике. К ней подбежал Акакий Акакиевич с хрустальным бокалом:
— Шампанского для прекрасной леди!
Лизка пригубила шампанского и не спеша вылила его на паркетный пол.
— Прекрасная леди хочет водки!
Грянула музыка, и все опять закружились в неуправляемом танце. Лизка танцевала сама по себе свой странный танец. Все пытались к ней протолкаться и коснуться ее; она ускользала, извиваясь всем телом. Акакий Акакиевич откупоривал бутылки с водкой и шампанским. И тут музыка замолчала, и Кранц захлопал в ладоши.
— Внимание, господа! Уж полночь близится, и нам, так сязать, джентльменам, надлежит определить, кому выпадет счастье, так сязать, уважить даму… Все будет по чести, господа…
Подбежал Акакий Акакиевич, стащил с лысой головы цилиндр. Кранц смахнул в цилиндр лежавшие на столе конвертики.
— Извольте тянуть жребий, господа! У выигравшего в конверте — популярное российское речение.
Акакий Акакиевич, пританцовывая, поднес Косте цилиндр. Костя пошуровал и вытащил конвертик. Развернул. Протянул к свече.
— Ну, что там у тебя? — через плечо заглянул в его бумажку Кранц. — Господа, Поссен, как и предполагалось, выиграл.
В зале вспыхнул яркий свет, и все увидели в руках у Кости бумажку, на которой было написано неприличное слово.
Костя и Лизка вышли на улицу. Было тихо и очень светло, только листва на деревьях казалась черной. Они молча прошли квартала два, когда Лизка деловито поинтересовалась:
— Где вы собираетесь меня трахать? В парадняке?
— Я вас вообще не собираюсь трахать.
— А что будете делать?
— Буду читать стихи.
Лизка не возражала.
— О'кей. Я уже сообразила, что вы чокнутый.
Костя читал Блока, нарочито растягивая слова. Стихи Лизке понравились.
— Сам сочинил?
Пошел дождь. Лизка подобрала плащ и быстро побежала, Костя засеменил за ней. Они вбежали в душную парадную, и Лизка, стуча босоножками, взвилась наверх по деревянной лестнице. Костя стоял внизу.
— Иди, дурачок, — позвала его Лизка и открыла дверь.
Костя шел за Лизкой узким, пахнувшим едой коридором. Наткнулся на велосипед, едва не уронил его. За невидимой дверью раздался старушечий голос:
— Ты, Лизка?
— Я, бабушка, я. Спите.
— Опять кого-то привела, прости-господи… — вздохнула и заскрипела дверь.
В комнатке Лизка скинула мокрый плащ и купальник, залезла в кровать.
Костя стоял в нерешительности.
— Ныряй! — распорядилась Лизка.
Костя нырнул под одеяло, стараясь занять меньше места. Несколько минут они лежали неподвижно. А потом по телу у Кости прошел ток; какая-то сила толкнула его к Лизке, и они забились в объятиях.
Ту ночь Костя помнил плохо. Он несколько раз засыпал ненадолго, просыпался и засыпал опять. Когда он проснулся утром, Лизки не было. На маленьком столике стояла кружка молока и что-то из еды. Костя быстро оделся, выпил залпом молоко. Стараясь не шуметь, проскользнул коридором, тихонько притворил за собой дверь.
В следующую субботу Лизка приехала к нему на остров. День выдался теплым. Костя встал рано, в одних шортах отправился бродить по острову. Подошел к мосткам и вдруг увидел Лизку: она как раз выходила из-за бильярдной. Лизка тоже увидела Костю: замахала ему, и они побежали, взявшись за руки, по мокрой траве. Добежали до бухточки, сорвали с себя одежду и бросились в воду. А потом, не выпуская друг друга, весь день провалялись на по-летнему горячем песке. Когда солнце ушло и стало холодно, они заползли в домик и легли на пол, бросив под себя спальники. И опять, как тогда в Лизкиной комнатке, Костя почти не спал. Закрывал глаза на несколько мгновений и тут же просыпался: чувствовал, что Лизка здесь, рядом, и опять сжимал ее в объятиях.
Кажется, это было уже на второй день. Они лежали на разогревшемся на солнце огромном камне. Костя лежал неподвижно, смотрел на Лизку, прищурив глаза.
— Слышь, Лизка, а давай попробуем жить вместе…
И тут с Лизкой что-то произошло. Костя почувствовал, что она вдруг стала дальше. А она только спросила, не поднимая головы:
— Это где? С бабушкой?
— Почему с бабушкой. Можно и у меня…
— На Гражданке? В Гэ Дэ Эр?
Стало тихо. Было слышно, как волночки плещутся о камни.
Лизка приподнялась и закурила.
— Малыш, я выхожу замуж. За шведа.
Костя тоже приподнялся. Ему стало неприятно, что он голый.
— Что это, роман?
Лизка выпустила дым из ноздрей.
— Какой, к черту, роман! Свалить мне нужно…
И вдруг рассмеялась:
— Он смешной, этот швед. Проверяет в кабаках счета на калькуляторе.
Костя встал и стал быстро одеваться.
А Лизка продолжала смеяться:
— Не уходи, малыш. У нас еще есть время…
А потом гладила Костины волосы:
— Вот что я решила. Я выпишу тебя в Швецию. Мы будем там с тобой трахаться.
Было уже темно, когда они шли по разбитой дороге среди ольшаника. Вышли на шоссе. Автобус подошел почти сразу. Лизка прыгнула в распахнувшуюся дверь. Помахала рукой. Автобус исчез за поворотом. Стало совсем темно, и пошел мелкий дождь.
Больше Костя Лизку не видел. Она исчезла. Экспедиция скоро кончилась, но еще неделю Костя прожил в Выборге, в общежитии. Он ходил по городу, высматривал автобусы с туристами. Несколько раз ему казалось, что он узнал Лизку среди пестро одетых и неизменно пьяных финнов или шведов. Но, подойдя поближе, понимал, что ошибся.
Он искал Лизкин дом. И однажды нашел — тот самый. Поднялся по деревянной лестнице, позвонил. Услышал шаркающие шаги, скрипучий голос:
— Кого вам?
— Мне Лизу. Откройте.
За дверью долго молчали.
— Нет ее.
— У меня к ней дело. Срочное.
Кто-то взял Костю за рукав.
— Ваши документы, гражданин. Пройдемте.
В милиции лейтенант долго вертел в руках Костин паспорт.
— Так что у вас за дела с гражданкой Куниной?
Под конец допроса Костя спросил:
— Все-таки что с ней, с Куниной? Где она?
Лейтенант вздохнул и возвратил Косте паспорт.
— Гражданка Кунина административно выслана из города… Фарцовка, проституция. У нас в Выборге сейчас с этим строго…
А потом был Ленинград и долгая зима с частыми оттепелями. Той зимой к Косте, в его однокомнатную квартирку в районе, который Лизка, как и многие, называла Гэ Дэ Эр — Гражданка дальше Ручья, заявились тетя Вера и Густав Густавсон.
В дверь позвонили утром в воскресенье. Костя, еще не совсем проснувшийся, натянул на себя джинсы и пошел открывать. За дверью стояли двое, по виду иностранцы. Рослый мужчина средних лет в расстегнутой дубленке, без шапки; а за ним старушка в розовой, искусственного меха, шубке и синем беретике. Костя смотрел на них молча и с удивлением. А мужчина пожевал губами и произнес по-русски четко, с легким акцентом:
— Не здесь ли проживает господин Поссен Константин Константинович?
Костя возражать не стал:
— Здесь проживает. А вы-то кто будете?
Господин в дубленке опять пожевал губами, явно складывая в уме русскую фразу, но тут дама в берете его оттеснила к стене и решительно подалась вперед:
— Костенька! Родной мой! Неужто не признал?
Костя наскока не ожидал, попятился, а дама вдавливала его в дверь все настойчивее:
— Костик! Да Веруся я! Неужто не помнишь? Веруся! Тетя Вера! Жена Василь Василича!
Если бы Костя и помнил ее, то узнал бы вряд ли. Столько воды утекло. Но что-то все-таки в нем шевельнулось. Война. Блокада. Желтые щеки дяди Васи… И он пробормотал, как во сне:
— Тетя Веруся… Дача в Карловке…
А тетя Вера вдавливала его все дальше. И вот уже стоят они в передней, а господин втаскивает с площадки выстроившиеся там чемоданчики и баульчики. Выпрямившись, он представился:
— Будем знакомы. Я — Густав Густавсон, — и протянул муаровую визитку, на которой, как казалось, многократно повторялось одно слово:
Gustav Gustavson
Gustavson, Gustavson & Gustavson,
Solicitors
А тетя Вера уже хозяйничала в комнате, щелкала замочками, вытаскивала из чемоданов и баулов свитера и кроссовки, подбегала к Косте, заставляла мерить. Потом бросала все, охая, опускалась на диван, причитала:
— Костенька! Кровинушка моя!..
Густав Густавсон между тем сбросил дубленку и оказался в твидовом костюме. Поколдовав над изящным саквояжем, он извлек большую бутылку с яркой этикеткой и три бокальчика.
Так они и сидели среди груды тряпья, пили виски, а тетя Вера молола языком без устали. Через час Костя уже выучил наизусть повторявшуюся, как на заезженной пластинке, тети-Верину историю. Про то, как она осталась в Карловке, как туда пришли немцы и почему-то увезли ее в Германию. Как там заинтересовались они ее необычной для немцев фамилией и как она очень сложно, через Красный Крест, попала в Швецию. А там ее совсем случайно разыскали Поссены. Те самые, настоящие, шведские. И вот уже двадцать лет живет она, тетя Вера, в маленьком домике в поссеновском имении. На этом месте Густав Густавсон достал из кейса альбомчик с цветными фотками: вот домик на берегу озера, а вот — тетя Вера; а вот — большой дом, и опять тетя Вера и еще какая-то высокая и худая дама — везут почтенного старца в инвалидной коляске.
— Граф Ингвар Поссен, — пояснил Густав Густав-сон. — С ним фру Вера и фру Луиза Мария Брудберг, единственная дочь… — И добавил после паузы: — Граф поручил нашей фирме разыскать кого-нибудь из русских Поссенов…
В этот момент раздался звонок, и в квартирке появился Розенов. Костя его не ждал, но тот пришелся как нельзя кстати: сразу врубился в разговор про Поссенов.
— Минутку-минутку, граф Аксель Ульрих Мария был младшим братом Густава Эрика, а после его смерти майорат перешел к Кристану Адольфу…
Косте показалось, что Густав Густавсон был потрясен эрудицией Розенова и даже постарался перевести разговор на бытовые темы, не забывая подливать ему и Косте темной жидкости.
В какой-то момент по лицу Густава Густавсона прошла тень беспокойства. Он посмотрел на часы и сказал что-то по-шведски тете Вере. Та опять заохала.
— Беда, мальчики. На шесть часов машина у нас заказана. Паром у нас… Но ты не бойся, Костенька. Раз я тебя нашла, теперь ты мой…
И полезла целоваться.
А Густав Густавсон наклонился к Косте:
— Если можно, на пару слов. Приватно…
Угол, который Костя называл кабинетом, почти целиком занимало бюро красного дерева — единственное, что сохранилось из поссеновского добра. И на этом бюро Густав Густавсон и разложил пахнувшие сургучом документы. Объяснялся он долго и путано. Понял Костя только, что нужно ему в трех местах расписаться — Густав Густавсон приготовил уже «паркер» с золотым пером, — за это он, Костя, тут же получит приличную сумму — пять тысяч американских долларов. Густав Густавсон аккуратно пересчитал новенькие купюрки и перевязал их ленточкой. Таких денег Костя и в глаза до того времени не видел, глаза у него загорелись. Он уже и размахнулся для подписи, но вдруг почувствовал, что на его плечо опустилась тяжелая длань Розенова.
— А ну подожди! Дай сюда!
Розенов выпихнул Костю со стула и погрузился в чтение. Густав Густавсон с явным неудовольствием провел рукой по веснушчатой лысине, Костя смущенно улыбнулся. Минут через десять Розенов отложил документы и повернулся к Косте:
— Ты знаешь, что ты чуть было не подписал? Отказ от всех прав на майорат!
Костя совсем смутился.
— Да нет, здесь, наверное, что-то не так. Это правда, господин Густавсон?
К Костиному удивлению, Густав Густавсон спорить не стал.
— Это именно так и есть, господин Поссен.
— Но как же так, — не мог успокоиться Костя, — все-таки первородство…
— А так и есть, господин Поссен. Там — первородство, а здесь, — он указал на доллары, — чечевица. Так вы подписываете или нет?
— Нет, конечно, нет, — сказал Костя и решительно отодвинул к Густаву Густавсону доллары.
И тут на них навалилась тетя Вера. Она что-то кричала, пыталась засунуть Косте в карман доллары. Костя от нее отбивался. Наконец Густав Густавсон встал и взял тетю Веру за руку. Та замолчала и съежилась. Костя и Розе-нов стали быстро собирать разбросанные по комнате вещи и засовывать их в баулы и чемоданы. Потом вынесли их на площадку. Тетя Вера ушла, не прощаясь, и на Костю не взглянула. Минуты через три опять раздался звонок. В дверях стоял Густав Густавсон, один.
— Господин Поссен, я хочу вам сказать, что вы приняли правильное решение. Вы еще услышите обо мне.
А вскоре после этого заскрипела и посыпалась старая власть. Больших перемен в своей жизни Костя при этом не почувствовал. Он в то время работал в поликлинике. Сослуживцы жаловались на безденежье. Костя жил один, тратил на себя мало, и денег ему хватало. Страшно было другое. Как-то очень быстро уходили друзья.
Первым не стало Томилина. С перестройкой захирел его институт. Выборгскую экспедицию прикрыли: денег на нее больше не было. Томилину как-то удавалось наскрести какие-то крохи. Что-то находил Кранц — у него появились богатые спонсоры. Что-то подкидывали финны. Как-то раз Томилин вел делегацию финнов — показывал новые раскопки на Замковой горе. На верхней галерее наклонился — хотел показать старую кладку — и вдруг как-то странно опустился на каменный пол. Когда его подтащили к узкому окну, он уже не дышал.
Второй жертвой перестройки стал Акакий Акакиевич. Он всегда помаленьку поворовывал, а тут расхрабрился, слямзил по-крупному и засыпался. Сажать его, ввиду военных заслуг, не стали, но из техникума поперли. И Акакий Акакиевич обомжел. Шлялся целыми днями по городу полупьяный, небритый, в грязной шинели с оторванным хлястиком. А как-то зимой его нашли замерзшим в нетопленом подвале.
Зато карьера Кранца взметнулась ослепительно. Кранц вошел в политику, баллотировался в мэры. Говорили, что за ним — мощная мафиозная структура, но другая, не менее могущественная, ему противостоит. Весь город был завешан яркими плакатами. На них был изображен Кранц на фоне Выборга, с удочкой, а через весь плакат шла надпись: «С нами Кранц, все будет клево!» В газетах писали, что у него довольно высокий рейтинг. За несколько дней до выборов его «крайслер» притормозил у светофора на углу Маркса и Ленина. К машине подбежал молодец в тренировочном костюме и что-то бросил на крышу. Тут же рвануло, и всех разнесло в клочья: Кранца, его шофера-телохранителя и молодца в тренировочном костюме.
А Розенов утонул на пароме «Эстония». Казалось, сбылась его давняя мечта: его пригласил Стокгольмский архив. Денег было мало, и он поехал через Эстонию. У него было много друзей в Таллинне: несколько дней не вылезали из кабаков. Когда паром отчаливал, на терминале его провожала толпа. Плясали, горланили песни. Пели и плясали и на пароме: ехала, в основном, молодежь. А ночью, где-то на траверсе Аландских островов у парома отлетела задняя стенка. Розенов стоял на верхней палубе, когда паром дернулся и стал крениться на правый борт, и он, как был, прыгнул в черную воду. Доплыл до маленького плотика. Там уже притулились две эстонки: одна совсем молоденькая, другая постарше. Ту, молоденькую, спасли. Она рассказала, что Розенов или кто-то очень похожий на него отдал той, что постарше, свой пиджак и все время рассказывал что-то смешное. Под утро девушка задремала. А когда проснулась, увидела, что на плотике, кроме нее, больше никого нет. И тут же подошли спасатели…
Пошли траурные вести и из Швеции: в конвертиках с черными каемками. Сперва о тете Вере. «Семья графа Поссена и дом престарелых в Лилленхаммере… о безвременной кончине… фру Веры Поссен, урожденной Девяткиной…» Костя вздохнул и аккуратно положил траурное сообщение в ящик стола. Больших эмоций это сообщение в нем не всколыхнуло.
Известие о безвременной кончине графа Ингвара пришло месяц спустя. Конверт был побольше и открытка побогаче. Костя положил его в тот же ящик.
А вскоре пришло письмо от Густава Густавсона — краткое и очень деловое. Так и так, фирма «Густавсон, Густавсон и Густавсон» в лице Густава Густавсона, стряпчего, просит разрешения у Константина Поссена представлять его интересы… И краткая приписка от руки: все возможные расходы фирма берет на себя и на гонорар претендует лишь в случае положительного исхода… Посоветоваться Косте было теперь не с кем. Недолго думая, подмахнул он бумаги в тех местах, где Густав Густавсон поставил птички, отослал письмо и забыл о нем думать.
Большой пакет пришел уже ближе к весне. Там было несколько бумаг, напечатанных на гербовой бумаге. В одной из них было сказано, что Палата по гражданским искам Королевского суда в Стокгольме на своем заседании рассмотрела прошение Бромберг Луизы-Марии, урожденной Поссен, об опротестовании завещания покойного графа Ингвара Поссена ввиду его, графа Поссена, старческого слабоумия. В другой бумаге говорилось, что на том же заседании, по представлении Густава Густавсона, стряпчего из конторы «Густавсон, Густавсон и Густав-сон», представлявшего интересы Константина Поссена, данный суд подтвердил правомочность завещания покойного графа Ингвара Поссена, согласно которому к названному Константину Поссену, как к единственному наследнику по мужской линии, переходят титул, имение и состояние графов Поссен.
Остальные бумаги были от фирмы «Густавсон, Густавсон и Густавсон». После цветистых поздравлений его сиятельству графу Поссену покорнейше сообщалось, что, действуя, в соответствии с полномочиями, любезно предоставленными его сиятельством, фирма взяла на себя управление имуществом его сиятельства. Учитывая крайне запутанное состояние дел дома Поссенов и причитающийся ей гонорар, фирма приступила к ликвидации части имущества, дабы иметь возможность удовлетворить наиболее срочные долговые обязательства. В связи с просрочкой платежей по закладным в пользу кредиторов отчужден дом в провинции Норчеппинг (приписка Густава Густавсона: «Это большой дом на фотографии»), равно как и часть имения с лесом и охотничьими угодьями. В то же время во владении графа остается оранжерейный дом (опять рукой Густава Густавсона: «Тот, где жила фру Вера») и прилегающий к нему вишневый сад. В конверте Костя нашел заверенное в полиции приглашение на въезд в Швецию.
Косте очень захотелось выпить. Дома у него не нашлось ни капли, а денег, как назло, — ни копейки. Наскреб по карманам мелочь, хватило на бутылку «Невского». Высадил он ее одним духом тут же, у ларька, немножко потолкался по улицам и пошел к себе спать.
Визу в шведском консульстве Костя получил быстро. Сложнее оказалось с билетами. На Стокгольм дешевых рейсов не было, а одалживаться Костя не хотел. Как он понял из посланий Густава Густавсона, больших капиталов ожидать ему в Швеции не приходилось. Знакомая девушка из турагентства нашла ему дешевый рейс из Хельсинки: «Финны пропустят по шведской визе».
Ну что же, поеду через Хельсинки, решил Костя.
Из Питера Костя уезжал поздним майским вечером. Было еще светло. Автобус бесшумно скользил по широким и уже опустевшим улицам. Костя прижался к стеклу. Город был болезненно красив. Когда проехали Лахту, небо заволокло и потемнело. Костя задремал.
Он открыл глаза. Автобус стоял у вокзала в Выборге, и прямо на него шла Лизка. Костя смотрел на Лизку во все глаза. Да, это, конечно, она, Лизка. Но что-то в ней изменилось. Короткая стрижка. Морщинки вокруг глаз. Увидела Костю. Заторопилась к нему — серенький чемоданчик застрял между рядов, не пройти. Костя бросился помогать, забросил чемоданчик наверх, на сетку. Взял Лизку за руки, посадил рядом с собой. Лизка говорит, не переставая, как-то странно подхихикивая, морщинки расходятся вокруг глаз.
И тут остановка. Погранцы. «Господа, приготовьте паспорта на проверку…»
— А ты куда собралась, Лизка?
— Как — куда? Замуж выхожу за шведа. Приглашение мне прислал.
Пограничник берет у них паспорта. Сперва у Кости. Потом у Лизки. Долго рассматривает. Потом возвращает. Они трогаются. Костя знает: здесь где-то песчаная дорога на остров. Темно, не видать.
— А за какого шведа ты собралась, Лизка? За того самого?
— Да нет, какого-то другого. Столько их было! Всех не упомнишь…
— Но зовут-то как?
— Да странно как-то. Пассе́н.
— Чего ты говоришь, Лизка? Какой Пассе́н?
— Да вот такой и Пассе́н. Смотри, если не веришь…
Костя разворачивает бумагу с печатью: «Константин Поссен настоящей приглашает Елизавету Ивановну Кунину… Подпись руки Константина Поссена заверяю. Густав Густавсон, стряпчий…»
Костя поднял голову. И вдруг не стало автобуса. Старинный экипаж трясется на каменистой дороге. Он тронул себя за лицо и почувствовал, что у него усы и длинные волосы выбиваются из-под шляпы. А на Лизке длинное платье с рюшами и шляпка соломенная. Экипаж подпрыгнул, Лизка вскрикнула, Костя взял ее крепко за руку, что-то сказал по-шведски. Лизка улыбнулась и по-шведски же ему ответила. Костя высунулся из окна, за ними поспешал другой экипаж, поменьше. Там Гильд и Стерн, один — с флейтой, а другой — со скрипкой. Увидели Костю, поклонились почтительно. А Костя наклонился к Лизке и что-то сказал, а она засмеялась. Небо светлело, вот и солнце показалось из-за сосен. Экипаж остановился. Подбежал кучер. Отворил дверцу. Стащил треуголку с лысой, как у Акакия Акакиевича, головы. Произнес шепеляво:
— Приехали, господа хорошие. Аэропорт Вантаа!
Василь Егорычу Елдырину эта археологическая экспедиция не понравилась сразу. А попал в нее он случайно. Василь Егорыч был топограф-съемщик, старый экспедиционный волк. К своим сорока двум годам он объехал всю Сибирь: от Урала до Чукотки. В экспедицию он уезжал по весне, а в Питер возвращался на октябрьские. Если не считать пары недель в прокуренных комнатенках на экспедиционной базе, вся летняя жизнь Василь Егорыча проходила в палатке. Он со своей палаткой сжился, стала она частью его самого, вроде как домик у улитки. Все там было у Василь Егорыча налажено, пригнано, пристроено — и печурка в уголке с хитрым дымоходом, и освещение, и проигрыватель со старинными наушниками и набором пластинок: Василь Егорыч собрал неплохую коллекцию оперной музыки, а больше всего любил он слушать «Хованщину». Под нее и засыпал. А когда просыпался ночью и выключал наушники, в палатку входили неприятные таежные звуки — к ним Василь Егорыч так и не привык. Он глубже забивался в спальник, но звуки не уходили, мучили Василь Егорыча до утра.
А в городе было ему неуютно. Маленькая однокомнатная квартирка на Гаванской ему досталась, когда после смерти родителей удалось разменять большую коммуналку на Первой линии. «Ну теперь ты у нас жених», — в один голос шутили бывшие соседи, сильно поддавшие на отвальной, а сам Василь Егорыч, надо сказать, почти не пил — ни в экспедиции, ни тем более в городе.
Соседи как в воду смотрели — Василь Егорыч вскоре женился, на Серафиме Чуркиной, лаборантке из экспедиции. Они прожили два года — вместе ездили на север. На базе им выделили отдельную комнатку. Потом Василь Егорыч отправлялся в поле, а Серафима оставалась на базе. Слала ему посылки с оказией. Возвращались они вместе — долгими осенними рейсами. А потом Серафима ушла. Собрала в чемоданчик вещички.
— Ты надолго? — спросил Василь Егорыч.
— Я насовсем, — сказала Серафима.
Больше Василь Егорыч не женился. Старался меньше бывать в городе.
И надо же — незадача: в тот год экспедицию закрыли, и всех отправили в отпуск. Весной Василь Егорыч кое-как себя занял — устроил ремонт в квартирке: драил стены, клеил обои, шпаклевал пол. А когда с ремонтом было покончено и квартирка засверкала как новенькая, понял Василь Егорыч, что в ней ему не жить. Ночью ему было душно, стены сжимали, гудела голова. Он одевался и уходил из дома. Шел светлыми пустыми улицами, выходил на Неву, смотрел, как тянутся к заливу сухогрузы.
Как-то он зашел в городскую железнодорожную кассу на канале Грибоедова. Народу было мало. Очереди стояли лишь за билетами на ближние направления. На дальние — мест навалом. «В Сочи, что ли, махнуть?» — лениво шевельнулась мысль в голове у Василь Егорыча. И тут же мысль его была услышана. Кто-то сзади взял за рукав и отсоветовал решительно: «В Сочи не надо! Обдерут как липку и отправят, откуда пришел, пешком и в чем мать родила…»
Василь Егорыч обернулся испуганно и тут же оказался в объятиях Гешки Сорокина, университетского кореша, забулдыги и балагура.
А еще через несколько минут сидели они в пивбаре на углу Невского, пили пиво и заедали креветками.
— Значит, в городе заскучал. — Гешка Сорокин отпил пива и захрустел креветками. — Теоретически это возможно. — А потом добавил: — Слышь, Василь Егорыч, а поезжай ты к археологам. Мне кто-то сказал, им топограф требуется. Вон и телефончик дали. Спросить Игоря Кириллова. Это, конечно, тебе не Сибирь…
Через день восседал Василь Егорыч в зале большого, сильно потрепанного великокняжеского дворца на Дворцовой набережной и вел беседу с Игорем Кирилловичем Кирилловым, научным сотрудником отдела славянских древностей. Научный сотрудник был высок, худ и не по годам лысоват; говорил он отрывочно, несколько сбивчиво и при этом не выпускал из рук портфель, перетянутый ремешком.
— Работа у нас интересная, места восхитительные. Зарплата, правда, небольшая, полевые шестьдесят процентов…
— Нужна ли палатка? — поинтересовался Василь Егорыч.
— У нас там помещение. А впрочем…
— Палатку я возьму! — решительно сказал Василь Егорыч.
А они уже ехали ночным поездом на Вышний Воло-чек. В купе их было четверо. С Игорем Кирилловым была жена Дуся, художница. Четвертым был Женя Гуслицер, аспирант. Едва тронулись, Игорь Кириллов полез за портфелем, отстегнул ремешок.
«Будут пить», — подумал Василь Егорыч и не ошибся. Из портфельчика появилась бутылка недорогой водки и загодя припасенные стаканчики. Дуся развернула завернутую в кальку жареную курицу, стала резать помидоры…
— Чем бог послал, — сказал Игорь Кириллов, разливая водку.
— Со знакомством! — поднял стаканчик Женя Гуслицер.
Василь Егорыч хотел было сказать, что ему не надо, но понял, что его не одобрят, и показал пальцем, до какой метки ему наливать. Выпили, закусили. Василь Егорыч решительно прикрыл свой стакан рукой, когда стали разливать по второй. Археологи не настаивали, допили бутылку сами.
Игорь Кириллов опять покопался в портфельчике, оттуда появились папки и чертежи. Разложил бумаги на столике, между объедками курицы, стал увлеченно рассказывать Василь Егорычу про экспедицию. Василь Егорыч слушал внимательно. Понимал он не все, но не перебивал. Уловил главное. Раскопки финансировали строители автодороги областного значения. На трассе дороги случился курган, самый крупный в Северо-Западной России, высотой почти в шестьдесят метров. Курган этот обнаружил и описал граф Бранденбург еще в 1861 году. С тех пор курган несколько раз шурфовали, но находили только поздние, «впускные» погребения. Раскопать курган целиком ни у кого не хватало денег. И вот впервые вышла такая уникальная возможность… Рабсила у них дешевая — старшеклассники из местной школы-интерната. Школа эта недалеко от места работ, в селе Коростель, в старом барском доме; там размещается и база экспедиции. Директор школы, он же учитель истории, Сиповский Леонид Осипович — его вы завтра увидите — их опора и поддержка, сам краевед и археолог-любитель. Игорь Кириллов еще долго говорил, но Василь Егорыч уже его не слушал. Вышел в коридор, стал смотреть в окно. Было совсем темно. Густой лес подступал к самой дороге.
Когда Василь Егорыч вернулся в купе, Игорь Кириллов и Женя Гуслицер все еще что-то обсуждали, шелестели чертежами. Дуся мирно спала, притулившись за спиной у Игоря Кириллова. Василь Егорыч быстро стянул сапоги, скинул пиджак и легко забросил свое тело на верхнюю полку. Он повернулся к стене, но долго не мог заснуть. Снизу доносились возбужденные голоса археологов, а где-то над головой неумолчно шумел лес.
В Вышний Волочек приехали рано утром. На мокрой платформе стоял средних лет человек в шляпе и в прорезиненном плаще.
— Знакомьтесь — Сиповский, — представил человека Игорь Кириллов.
Экспедиционная машина с фургоном стояла тут же, у вокзала. Капот у машины был поднят; в ее пахнущем соляркой чреве копалась согнутая фигура в замасленной спецовке. Когда они подошли, фигура выпрямилась во весь могучий рост, сжимая в руке огромного размера ржавый болт.
— Встречай, Никифорыч, гостей! — приветствовал фигуру Игорь Кириллов.
— «Беломора» привез? — спросила фигура вместо приветствия.
— Ой, прости, Никифорыч, закрутился-закрутился, из головы вон…
— «Закрутился-закрутился…» — передразнил Игоря Кириллова шофер, игриво подбрасывая болт.
Василь Егорыч кинул в кузов рюкзак и палатку, запрыгнул сам. С ним рядом оказалась Дуся, а чуть поодаль у борта — Гуслицер и Сиповский. Из города выехали не сразу. Сперва завернули на рынок. Весь кузов заставили мешками и ящиками с продуктами.
— У нас в Коростеле магазин уж несколько лет как закрыли, — пояснил Василь Егорычу Сиповский. — Да в городе и дешевле…
Ехали долго. Разбитый асфальт кончился примерно через час: пошла грунтовка. Чем дальше они по этой грунтовке ехали, тем хуже она становилась. Василь Егорыч подложил под себя спальник, но это помогало мало, он отбил себе все бока. Последние несколько километров они тащились вообще без дороги. По полю шли глубокие колеи, наполненные водой. По этим колеям, тяжело урча, продиралась машина. Несколько раз их заносило, машина опасно кренилась, мешки и ящики летели в сторону. Василь Егорыч обнаружил, что Дуся пристроилась у него на коленях, крепко ухватилась за него обеими руками. Гуслицер и Сиповский вскочили на ноги и, как обезьяны, повисли на распорках под потолком. Вдруг качка резко прекратилась — машина выбралась на твердую землю. Василь Егорыч выглянул из кузова — они ехали по селу. Вдоль дороги тянулись мрачного вида деревянные строения.
Машина свернула с дороги и остановилась. Василь Егорыч спрыгнул через задний борт. Они стояли во дворе большого дома. Их окружали дети — человек двадцать, в основном девочки. На вид им было лет десять — двенадцать, все светловолосые и очень худые. Сиповский деловито ходил среди ребятни.
— Познакомьтесь, Василий Егорыч, все — будущие археологи.
— А не молоды ли они для раскопок? — поинтересовался Василь Егорыч.
— Ну что вы, — успокоил его Сиповский, — выпускной класс, шестнадцать лет…
Они вошли в дом. Дом был большой, очень старый и, судя по всему, давно не ремонтированный. Половицы скрипели под ногами, двери плохо закрывались. Пахло едой и дезинфекцией.
— Вот ваше помещение. — Сиповский привел Василь Егорыча в небольшую комнатку на верхнем этаже.
Здесь стояло несколько сломанных парт. В углу раскладушка. Василь Егорыч бросил на нее рюкзак, спальник и палатку.
Они спустились в столовую. На длинных столах стояли алюминиевые миски с ячневой кашей.
Игорь Кириллов наклонился к уху Василь Егорыча:
— Не желаете ли принять по граммульке?
Василь Егорыч отрицательно покачал головой. Судя по выхлопу, начальник и аспирант уже успели принять по граммульке и даже чуть-чуть сверх того.
После обеда Василь Егорыч отправился осматривать село. Мрачные дома вдоль главной улицы были нежилые: окна и двери заколочены досками. Кое-где были выбиты стекла, выломаны двери. В один из таких домов Василь Егорыч заглянул: на полу валялись рваные тюфяки и обрывки газет. Только на боковых улицах были дома с признаками жизни — избушки с покосившимися заборами и с поленницами дров у ветхих стен. На скамеечке у одного из таких домиков сидела старушка. Василь Егорыч подошел поближе и поздоровался. Старушка смотрела на Василь Егорыча светлыми невидящими глазами и что-то бормотала спекшимися губами.
Василь Егорыч повернул к дому. Во дворе стояли и о чем-то рассуждали Игорь Кириллов и Сиповский. Увидели Василь Егорыча.
— Ну как вам Коростель?
— Коростель как Коростель, — отшутился Василь Егорыч, — да сколько живых душ в нем осталось?
Сиповский вздохнул:
— По списочному составу — пятьсот с лишком.
— А реально?
— А реально двадцать пять дворов… Что поделать! Припозднились они с этой дорогой. Кончился Коростель. Вымер, разбежался…
Василь Егорыч заснул сразу, как добрался до раскладушки. Но спал недолго. Проснулся. Посмотрел на часы — полвторого. Было душно. Он выбрался из спальника и, двигаясь на ощупь, вышел в коридор. Услышал тихие голоса, и тут вспыхнул свет. У стены стоял Сиповский в свитере и шортах, с ним две девицы в длинных майках и шортиках, с распущенными волосами. Увидев Василь Егорыча, они нагловато засмеялись.
— А ну быстро спать! — нарочито строго сказал, обращаясь к ним, Сиповский. — И чтоб духу вашего тут не было!
— Да бог с вами, Леонид Осипович, время же детское, — томно вздохнула одна из девиц.
— Ой доиграешься ты у меня, Крапивина, ой доиграешься… — Сиповский хорошо изображал возмущение.
Девицы нехотя потянулись по коридору. Сиповский, не отрываясь, смотрел им вслед. Потом повернулся к Василь Егорычу:
— Глаз да глаз за ними нужен. Один вид, что маленькие.
И добавил деловито:
— Пойдем глянем, чем мужики занимаются.
Комната мужиков была в конце коридора. Сиповский дернул дверь — она не поддавалась. Он дернул сильнее. За дверью с грохотом рухнул стул, подпиравший дверь. Трое парней в накуренной комнате прятали что-то под кроватью.
— А ну, что у вас там? Федоров, доставай!
Федоров, блондин с впалой грудью, не спеша вытащил двухлитровую банку с мутноватой жидкостью.
— Не побрезгайте откушать, Леонид Осипович. От Авдотьи брали.
Сиповский взболтал и понюхал жидкость.
— От Авдотьи, говоришь? А ну давай кружку!
Он сделал большой глоток и протянул кружку Василь Егорычу:
— Очень рекомендую. Отменное пойло. На кореньях бабка настаивает.
Василь Егорыч покачал головой:
— Благодарствую. В другой раз как-нибудь.
— Напрасно. А впрочем, как знаете.
Сиповский допил содержимое кружки и потянулся за банкой.
— Ну вот что! Вы — спать, а предмет конфискуется в пользу казны!
Парни завопили в один голос:
— Помилуйте, Леонид Осипович! Как можно? На свои же кровные!
— Кровные или не кровные, а порядок есть порядок!
— Так ведь День археолога на носу!
Этот аргумент показался Сиповскому убедительным.
— Тогда так. Тащите бадью на кухню и заприте в шкафчик. И чтоб до Дня археолога ни-ни. Узнаю — убью.
Парни весело подхватили банку и рванули к выходу.
— Постойте, школяры! А как у вас с девками?
Парни замялись.
— Да что вы, Леонид Осипович! Мы не по этому делу…
— Ну, смотрите у меня! Обрюхатите кого — всю школу в дерьме утопят!
Парни уже были в дверях.
— Не извольте беспокоиться, Леонид Осипович! Чай не маленькие!
Сиповский повернулся к Василь Егорычу:
— Пошли, подышим воздухом.
Они вышли во двор, и Сиповский повел Василь Его-рыча едва заметной дорожкой в большой парк, что темнел за домом. Оттуда доносился звук гитары и чуть слышное пение. Деревья расступились, и Василь Егорыч увидал беседку. В ней он различил Игоря Кириллова и Гуслицера. Гуслицер пел высоким фальцетом и подыгрывал себе на гитаре. Игорь Кириллов сидел, закрыв лицо руками, и плечи у него вздрагивали.
А Сиповский вел Василь Егорыча все дальше в темноту парка. Просветлело, и в конце аллеи проступил пруд. Они подошли ближе, и на самом берегу перед ними встал огромный дуб. Сиповский дотронулся рукой до коры:
— Это знаменитый дуб. Исторический.
Он, видимо, ожидал вопроса, но Василь Егорыч молчал. — Согласно распространенной в этих местах легенде, на этом дубе в 1881 году повесился местный помещик и отставной майор Иван Павлович Чичиков.
Они развернулись и пошли назад, в темноту.
— Школьное здание, в котором мы пребываем, не более чем служебный флигель чичиковского дома. Сам каменный дом стоял здесь, в парке. Его сожгли крестьяне в 1918 году, а что осталось, разобрал колхоз на хозяйственные нужды. Род Чичиковых не особо древний, прослеживается лишь с петровских времен. Отец майора, Павел Иванович, сделал в николаевские времена большое состояние на земельных спекуляциях. Сын благополучно прокутил без остатка папенькины деньги. Потом в полку, где он служил, вышла нехорошая история. Не смог Иван Павлович отчитаться в вверенных ему суммах. Дело до суда не дошло, но из полка пришлось спешно ретироваться. Вот и удалился Иван Павлович на заслуженный покой в родовое имение Коростель, да не просто так, а прихватил с собой ученицу из Императорского балетного училища. Но и здесь у Ивана Павловича, как говорится, не сложилось. Балеринке жизнь в Коростеле не приглянулась. Мотались они каждый год в Париж, покупали ей наряды и драгоценности. А где денег-то взять? Имение заложено-перезаложено. Вот и прокрутил Иван Павлович аферу. Взял под просроченные векселя ссуду в Дворянском банке. Денег этих хватило ровно на месяц парижской жизни. А когда все раскрылось, Иван Павлович повесился. На том самом дубе.
Они шли по невидимой в темноте дорожке.
— А балеринка ненадолго пережила Иван Павловича, в тот же год померла от чахотки. И похоронены они вместе. Вот здесь.
Василь Егорыч заметил, что рядом с дорожкой стоит большой камень, а на верхушке его улавливаются очертания креста.
На раскоп отправились рано утром. Было туманно, холодно, и мучительно хотелось спать. До кургана ехали не менее получаса. Дорога была получше, чем вчера, во всяком случае, суше, но трясло не меньше. Когда они наконец остановились, Василь Егорыч выскочил из машины, огляделся по сторонам, но кургана не увидел. Кругом был лес, песчаная дорога в рытвинах, кучи балласта по обочине. Чуть дальше на дороге виднелся брошенный скрепер.
— А где курган-то? — спросил Василь Егорыч вышедшего из кабины Игоря Кириллова.
— Так вот он, красавец. Весь перед вами!
Они сделали несколько шагов в сторону от дороги по тропинке, среди мокрой ольхи. Василь Егорыч заметил, что тропинка резко идет в гору, ольха растет реже, и вот они уже у подножия огромного холма, а вершина его прячется в тумане.
— Это вот и есть курган Коростель.
А чуть выше увидал Василь Егорыч раскоп. Часть холма была срезана, и взору открывалась утыканная колышками песчаная площадка. Там ковырялись ножичками несколько сонных девиц в ватниках, надетых поверх купальников, а трое не менее сонных парней в плавках и тельняшках совковыми лопатами собирали песок на носилки.
— Расчищаем «впускное» погребение, — пояснил Игорь Кириллов.
— Что нужно будет делать мне? — спросил Василь Егорыч.
Игорь откашлялся.
— Прежде всего, я попрошу вас составить карту местности. Привязать сопку к селищу на озере, я покажу вам его чуть позже. Потом мне нужен инструментальный план сопки. Пока что все планы у нас делает Дуся.
Василь Егорыч обернулся и увидел Дусю. Она стояла, ежась от холода, чуть поодаль и держала в руках огромные папки с ватманом.
В двенадцать был перекус. Ели еще теплые пирожки с рисом и пили жидковатый чай, который Дуся разливала из большого термоса. Потом парни отошли в сторонку покурить, а девицы сбились в кружок и о чем-то тихонько защебетали.
Игорь махнул Василь Егорычу, и они пошли в лес. Василь Егорыч заметил, что лес поменялся. Они поднялись по песчаному косогору и вошли в сухой сосновый бор. В лесу было тихо. Пахло хвоей и черникой.
Озеро открылось внезапно. Василь Егорыч долго стоял и смотрел на него с высоты. Потом сбежал по крутому склону, подошел к песчаному берегу. Тронул прозрачную воду рукой. Вода показалась ему теплой.
— Вот это и есть наше озеро. А вот и селище.
Они прошли метров сто по песку, перешли вброд речку и вышли к холмику, поросшему очень зеленой травой. Игорь нагнулся и нащупал в траве покосившийся кол.
— Здесь был раскоп.
Они постояли несколько минут. Василь Егорыч, не отрываясь, смотрел на озеро. Игорь тронул его за рукав:
— Идемте, я покажу вам что-то интересное.
Они поднялись на высокую сопку, которая возвышалась над озером.
Игорь Кириллов закурил.
— Это не простое озеро, а карстовое. Уровень в нем меняется каждый год. Бывает, что вода зальет всю котловину. Видите белую линию на том берегу? Там вода стояла весь прошлый год. А бывает, что озеро высохнет совсем. Остаются пруды на самых глубоких местах.
Игорь затянулся и закашлялся.
— На дне есть воронки. От них идут подземные ходы в соседние озера. Бывало, что здешних утопленников находили в озере, что километров за двадцать отсюда.
Кириллов замолчал, и стало совсем тихо. Было слышно, как в дальнем конце озера коснулась воды птица.
— И еще одно, Василь Егорыч. Поглядите внимательнее на контур озера. Ничего он вам не напоминает?
Василь Егорыч посмотрел на извилистые берега и пожал плечами:
— Да вроде ничего…
— А вы приглядитесь! Вот зеленый холмик, где селище. Справа и слева от него две речушки. Далее от него озеро расширяется, потом сужается, а там дальше, ближе к дальнему берегу, выступают два островка…
Василь Егорыч вдруг вздрогнул:
— Господи, так это же женщина…
— Тонко изволили заметить: женщина, фемина… А вот здесь, прямо под нами, под холмиком, где стоянка, видите, как чернеет вода?..
Василь Егорыч посмотрел, куда указывал палец Игоря Кириллова, и увидел длинную щель в прозрачной воде.
— Здесь самая глубокая в озере воронка. Мы прозвали ее «вагина».
Василь Егорыч на мгновение задумался.
— Это что же по-русски? Влагалище?
— Можно и так, — улыбнулся Кириллов.
А потом началась работа. Каждый день в помощь Василь Егорычу назначали реечника. Обычно это был тщедушный блондин Федоров. Несмотря на хлипкое сложение, он оказался хорошо развит физически, нехитрое дело свое усвоил быстро, вопросов лишних не задавал, понимал Василь Егорыча с полуслова. От пирожков и бутербродов, которые предлагал ему Василь Егорыч, Федоров отказывался и, помимо как о деле, ни о чем с Василь Егорычем не говорил. По его постоянно напряженному виду Василь Егорыч догадался, что парню мучительно хочется закурить. Попросил шофера, Ивана Никифоровича, привезти блок «Мальборо». На следующее утро, разбирая рюкзак, небрежно бросил пачку сигарет к ногам парня. Тот не понял.
— Это мне, что ли?
— Я свое откурил. Бери, травись.
— Ну, спасибо! Ну, удружили, Василь Егорыч! — И он с наслаждением затянулся.
Но и после этого разговорчивее Федоров не стал.
Зато в тот раз, когда реечницей была назначена Крапивина, Василь Егорыч узнал про экспедицию многое. Болтала Крапивина без умолку. Оказывается, у Сиповского есть жена. В прошлом году она от него уехала. Не захотела больше жить в Коростеле. После этого стал Леонид Осипович попивать. Не так чтобы очень сильно — пьяным его не видели, — но регулярно. А Игорь Кириллович, тот пьет сильно. Каждую ночь Евгений Львович почти что на себе из садика его притаскивает… А Евдокию Ивановну все любят и очень жалеют. Вы ее этюдов не видели? Она озеро любит рисовать… Обалденно у нее получается…
Вскоре решил Василь Егорыч, что из экспедиционного дома ему нужно сваливать. Не спалось ему там. В комнате было душно, окна были заделаны наглухо и не открывались. И шумно было по ночам. Галдели ребята допоздна. Потом появлялся Сиповский, разгонял их по комнатам, но и там они долго не могли угомониться. А как-то раз он услышал пьяные крики. Кириллов бежал по коридору и кричал что-то неразборчивое. Внизу хлопнула дверь. Потом дико заорала Дуся:
— Женя, остановите его, он с собой что-нибудь сделает!
Василь Егорыч встал, подошел к окну. Во дворе он различил нескладную фигуру Игоря Кириллова. Его, как маленького, вели под руки Дуся и Женя Гуслицер.
На следующее утро Василь Егорыч подошел к Кириллову:
— Не возражаете, если я от вас съеду?
Тот сперва испугался:
— Как — совсем?
Василь Егорыч засмеялся:
— Да нет, не совсем. Я палатку свою на озере поставлю. Уж больно место там хорошее.
Тем же вечером Федоров помог Василь Егорычу перетащить его пожитки к озеру. Выбрали место на сухом берегу. Настелили на земле еловых веток. Накололи в лесу кольев. Привязали растяжки. Палатка встала что надо.
Василь Егорыч растянулся на спальнике. Включил тихую музыку, закрыл глаза. Ему давно не было так спокойно. Он проснулся ночью. По палатке барабанил дождь. Выбрался наружу, набросил ватник. Было очень темно, только озеро светилось внутренним светом. Василь Егорыч наклонился и услышал хрустальный звон: это дождинки бились об озерную гладь.
Теперь Василь Егорыч каждый день после работы шагал через лес к своей палатке. Разводил костерок. Кипятил чайник, заваривал чай. Выпивал не спеша, да и уползал к себе в спальник. И так день за днем. А воскресенье было его целиком.
В то воскресенье Василь Егорыч встал рано, наскоро перекусил и отправился на дальний берег. Утро было прохладное и тихое. Только сучья скрипели под сапогами, да несколько раз с клекотом взлетали из кустов большие птицы. Он подошел к озеру. Вдалеке серым треугольничком виднелась его палатка, а поодаль он различил странного вида неподвижный предмет. Подошел ближе, и предмет стал принимать очертания женской фигурки, застывшей над подрамником. Василь Егорыч шел осторожно, старался не шуметь. А когда был совсем близко, фигурка повернула к нему голову, и Василь Егорыч узнал Дусю. Только она была совсем другая Дуся, выше ростом и значительнее, и смотрела она странно, словно не видела Василь Его-рыча, а он уже был совсем рядом. А потом вдруг увидела и встрепенулась:
— Ох, уж простите, Василь Егорыч, это я тут со своими художествами… Не помешаю?
— До что вы, Дуся! Это вы меня извините…
Он подошел еще ближе.
— А можно полюбопытствовать?
— Да, конечно. Смотрите…
Он наклонился над подрамником. Дуся рисовала угольным карандашом и слегка тонировала контуры пастелью. Рисунок у нее получился странный. Вроде все знакомое — вот и озеро, и холм зеленый, где селище. Только все чуть-чуть иначе, темнее и таинственнее. На вершине холма взметнулся костер, а вокруг костра люди танцевали ряженые.
Тут налетел ветер, подрамник зашатался, и на ватман упали капли дождя. Дуся вскочила, схватила листы, прижала к себе.
— Прячьтесь, прячьтесь скорее в палатку! — закричал Василь Егорыч и стал собирать подрамник.
В палатке было тепло и сухо. Дуся свернулась рядом с Василь Егорычем на его большом спальнике, и Василь Егорыч прикрыл ее ватником. Потом Василь Егорыч нажал кнопку, и из приемника полилась музыка. «Хованщина» — «Гадание Марфы». Василь Егорыч закрыл глаза, и его унесло куда-то далеко.
А проснулся он, потому что дышать ему вдруг стало нечем. Он открыл глаза и увидел, что Дуся, совсем голая, наваливается ему на лицо своей большой грудью.
Василь Егорыч оттолкнул от себя Дусю, выскочил из палатки. Подбежал к озеру, опустил руки в воду. Сидел он так долго. А когда вернулся, в палатке было пусто. Спальник лежал нетронутый. И только музыка лилась из приемника. «Хованщина» — «Гадание Марфы».
А в следующее воскресенье был День археолога, и праздновали его на озере. Василь Егорыч замечал, что подготовка к празднику шла основательная. Несколько раз гоняли машину в город за покупками. Во время перерывов ребята кучковалась вокруг Дуси, что-то с ней обсуждали и хихикали.
Василь Егорыч в подготовке к празднику участия не принимал. В то воскресенье он с утра отправился в лес. Ушел далеко и к озеру вышел только в седьмом часу, когда начинались сумерки. Уже на подходе заметил, что на озере происходит что-то необычное. Когда подошел ближе, увидел, что на всех концах озера полыхают костры, а самый большой костер — на селище. Громко играет музыка из усилителя, а вокруг костра пляшут одетые в причудливые наряды ребята. Часов в семь музыка стихла, и над озером поплыли звуки гонга. Из-за ближнего мыса показалась надувная лодка, подошла к берегу, и из нее вышли двое: большой и маленький. Когда они приблизились, Василь Егорыч не без труда узнал в них шофера Никифорыча и Сиповского. Никифорыч был в длинных семейных трусах и тельнике, с наклеенной рыжей бородой, а в руке — огромный трезубец. Сиповский же был одет цивильно: в соломенной шляпе-канотье, с моноклем и с огромным галстуком-бабочкой. То, что последовало, как понял Василь Егорыч, было церемонией посвящения в археологи. Ребята по очереди подходили к Никифорычу и Сиповскому, и те загадывали им загадки, на которые нужно было ответить посмешнее. После этого Никифорыч обливал их из ведра озерной водой, а Сиповский вручал дипломы, доставая их из папки, которую держала стоявшая позади его Дуся — на ней был длинный сарафан, волосы собраны сзади, а во лбу — мерцающая звезда. Потом подошел Игорь Кириллов с огромной чашей, и все к этой чаше по очереди приложились. Тут опять врубился усилитель, и Гуслицер заиграл на гитаре гимн археолога, который все с чувством пропели. На этом торжественная церемония закончилась, и началось веселье. Из усилителя грохнул рок, и ребята пустились в пляс вокруг костра.
Василь Егорыч стоял в стороне. К нему подошел Кириллов с большой кружкой:
— Василь Егорыч, по такому случаю…
Василь Егорыч пригубил. Странное дело, напиток ему понравился, и он выпил его одним духом.
— Ну что, правда неплохо? А вот попробуйте теперь это. Это Дуся варила по своему рецепту…
Василь Егорыч проглотил густую ароматную жидкость, и ему стало легко-легко. Словно упал со спины тяжелый груз. Тоже захотелось петь и плясать. Он огляделся по сторонам. Озеро стало чуть другим, словно отдалилось. Музыка звучала не так резко. Василь Егорыч увидел Дусю. Она стояла, прислонившись к сосне, и курила длинную и тонкую сигарету.
— Дайте и мне закурить, что ли, — попросил ее Василь Егорыч.
Дуся протянула ему пачку и улыбнулась как-то странно.
Василь Егорыч затянулся раз, другой, третий, и все у него поплыло. «С непривычки, наверное», — успел подумать Василь Егорыч, но тут его сильно качнуло, он оступился и кубарем полетел по крутому откосу к озеру.
Он не знал, сколько он пролежал, ему показалось — только мгновение. Он встал и, пошатываясь, побрел к костру. Громко играла музыка. Но, странное дело, людей вокруг костра больше не было видно. Василь Егорыч стал ходить в полутьме кругами и нашел всех. Сперва он нашел Никифорыча. Тот лежал, распластав огромные ножищи у куста, на нем верхом сидела Крапивина и ритмично подпрыгивала. Чуть дальше в лесу увидел Сиповского: тот, улыбаясь, стоял на коленях голый — на нем было только канотье и галстук-бабочка. Двое парней, тоже голые, деловито мочились на него, стараясь попасть на голову. А еще дальше Василь Егорыч увидал Кириллова и Гуслицера. Игорь Кириллов с выпученными глазами что-то возбужденно говорил Гуслицеру. В руках у Игоря Кириллова был расстегнутый портфель. В какой-то момент Гуслицер оттолкнул Кириллова, тот упал, портфель раскрылся, и на траву посыпались пачки денег. Но Гуслицер этого не видел, он смотрел в другую сторону. Василь Егорыч повернулся и увидел Дусю. Она шла к ним, сарафан на ней был прозрачный, и звезда во лбу горела ярко. Они стояли рядом: Василь Егорыч и Гуслицер, — и, когда Дуся подошла к ним близко, они оба потянулись к ней. А Дуся постояла, потом взяла за руку Василь Егорыча и опять улыбнулась ему странной улыбкой. Василь Егорыч послушно пошел за Дусей и понял, что идут они к озеру. А озеро опять было другим. Костры на дальних берегах погасли, но в самом озере светились огоньки. Они оба погрузились в воду, и Василь Егорыч заметил, что и Дусино тело светится. А потом Дуся исчезла, и Василь Егорыч понял, что она стала озером, и он плывет на ней, и она его плавно покачивает. Потом он почувствовал, что его куда-то засасывает, и это не страшно. А когда страх пришел, он сделал судорожное усилие, чтобы выбраться и закричать, но было уже поздно: в рот ему хлынула вода, и прозрачные волны сомкнулись над тем, что недавно звалось Василь Егорычем Елдыриным.
Той осенью Сереже Островскому было тоскливее, чем обычно. Путь домой из Археологического присутствия выбирал он себе подлиннее. Шел он по Невскому, не обходя своим вниманием пахнущий лимоном и дешевым коньяком распивочный зал фирменного магазина «Арарат», что под аркой Главного штаба. Проходил гулкими лабиринтами Дома книги. Вливался в толпу и проплывал освещенными приглушенным светом залами «Пассажа».
Собственно, дома у Сережи никакого и не было. В просторной квартире на верхнем этаже запутанного сооружения, которое высилось на углу Пестеля и Моховой, Сережиным был небольшой стол-бюро с задвигающейся ребристой крышкой. Стол этот ездил с Сережей повсюду, тянулся за ним из далекого и почти забытого Могилева, кочевал по съемным квартирам, пока не обрел здесь пристанище. Поставленный в дальний угол Сережин стол настороженно скрипел, с испугом поглядывая на обступивших его и недобро поблескивавших позолотой темно-красных чудовищ.
Дома Сережу встречали теща, Ядвига Вацлавовна, и Яна, дочь Сережиной жены Магды от первого брака. Несмотря на значительную разницу в возрасте — Ядвиге Вацлавовне было за семьдесят, а Яне только что стукнуло двенадцать, — обе они были удивительно похожи настороженным и слегка испуганным выражением широко раскрытых голубых глаз.
— Что нового в лучшем из миров? — эту фразу Ядвига Вацлавовна повторяла каждый раз, когда видела Сережу, иногда по нескольку раз в день.
И Сережа каждый раз отвечал без улыбки:
— Все идет к лучшему, мадам…
Сережа проглатывал разогретый тещей бульон и окаменелые котлеты с прилипшими к ним макаронами и садился с Яной за стол-бюро — проверять Янины уроки.
— Попробуй еще раз, Яночка… Это же так просто.
Он старался не дышать в Янину сторону, хотя и знал, что это бесполезно. Яна морщила курносый носик.
— Ты опять выпил, па. Придется доложить мамане…
Сережа что-то бурчал и быстро решал Янину задачу.
Потом Сережа забирался с ногами на диван и раскрывал какую-нибудь книжку. Ему редко удавалось сосредоточиться на чтении. Он прислушивался к шагам на лестнице, хотя знал, что Магда придет нескоро, не раньше десяти — она вела вечерние занятия. Раньше он выходил встречать ее к остановке автобуса, на Литейный. Случалось так, что он ждал ее до одиннадцати и, не дождавшись, возвращался домой — Магда была уже в постели.
— Меня подвезли на такси, — говорила она, устало зевая, и отворачивалась к стенке…
Однажды осенним утром в тоскливой жизни Сережи Островского забрезжил лучик света. Он принял обличье Вадика Михеева, сутулого бородача в светло-сером костюме, Сережина сокурсника. Вадик курил и натужно кашлял в углу присутственного коридора. Завидев Сережу, Вадик сделал сложное па ножкой, выплюнул сигарету, с большого расстояния попав в пепельницу, и громко закричал, не тратя время на приветствия:
— Поехали во Всехсвяты! Ты обещал!
Сережа вспомнил. Обещал, действительно обещал поехать с Вадиком во Всехсвяты. Туда, где Вадик, археолог из враждебного Присутствию Музейного ведомства, нечаянно нашел стоянку древнего человека, древнейшую во всем их околотке.
— Так ты едешь? — наседал на Сережу Вадик.
Сереже мучительно хотелось согласиться сразу, но честь Присутствия не позволяла.
— Поехал бы, Михеич, да начальство не пустит. Командировочные срезали.
— Так вот они, твои командировочные. Вот они! — Вадик сунул в нос Сереже какие-то бумаги. — Недоедали, недопивали, на гигиене экономили. Все ради вас, сэр!
Ломаться дальше не имело смысла. Скрепили соглашение в распивочной под Аркой.
— Бур у тебя? — деловито осведомился Вадик, когда они, пристроившись в углу распивочной, тяпнули по второй и захрустели посахаренными дольками лимона.
Сережа молча кивнул. Бур был его основным научным достижением. Сваренный по Сережиным чертежам на Адмиралтейском заводе умельцем Твердохлебовым за два литра чистейшего медицинского спирта, он уже успел обрасти легендами. По одной из версий, Сережа перед началом работ долго шептался с буром, поглаживал его, делал таинственные пассы, а затем с разбега втыкал в грунт. Не доверяя это дело никому, он повисал на буре всей своей тяжестью. Бур послушно уходил в мягкую землю по самую рукоятку. Тогда Сережа откручивал рукоятку, наращивал бур новыми штангами и вновь погружал его все глубже и глубже. А на какой-то глубине прекращал бурить, поворачивал ручку по часовой стрелке и вытаскивал бур, штанга за штангой, пока не появлялся крутобокий, поблескивавший корабельной сталью челнок. Челнок открывали, медленно вращая ручку против часовой стрелки, и он обнажал поднятые им из недр чудеса…
На следующий день они с Вадиком спустились в подвал Археологического присутствия, где завхоз Адоничев нехотя извлек запаянный в толстый полиэтилен бур из темно-зеленого ящика, предназначенного для перевозки артиллерийских снарядов.
— Распишись здесь, — сказал Адоничев, протягивая Сереже мятую ведомость. — Спирт берете?
Сережа и Вадик радостно закивали. Через минуту Адоничев появился с бутылью и другой ведомостью.
— Даю два, распишешься за пять.
Сережа с готовностью подмахнул ведомости, не читая.
Они вынесли тяжелый бур на набережную, где уже стоял старенький «Москвич» Гены Бельского, приятеля Вадика. С большим трудом пристроили бур в салоне между сиденьями: бур упирался концами в ветровое и заднее стекла — и повезли на Витебский вокзал. Гена Бельский ехал осторожно, старался не тормозить, чтобы бур не пропорол «Москвич» к чертовой матери!
На Витебском они сдали бур в багажное отделение.
— Поедет с нами, — объявил Вадик, пряча в бумажник багажную квитанцию. — Кстати, получи билет. Завтра в девять. Черниговский поезд, вагон номер семь. До станции Вежель. Не опаздывай!
В день отъезда Сережа пришел из Присутствия пораньше, стал собирать рюкзак.
— Опять ветер дальних странствий? — спросила Ядвига Вацлавовна.
— Он самый, мадам, он самый, — ответил Сережа, засовывая в рюкзак видавшие виды кирзовые сапоги.
— Надолго? — не отставала теща.
— На несколько дней, мадам. Сущая безделица.
— Магда знает?
— Оставил письменное прошение по всей форме. Лежит на бюро.
Сережа поднял глаза и увидел Яну.
— Па, ты уезжаешь, а как же сочинение?
— Яночка, я очень скоро вернусь… Ты набросай пока план, как я тебя учил.
Яна не уходила. Прижалась щекой к Сережиному свитеру.
— Па, не уезжай. Мне плохо, когда тебя нет…
Сережа почувствовал острую боль в сердце. Он опустился на корточки, стал гладить Янины льняные волосы.
— Да что ты, Яночка! Я же всего на несколько дней. Честное пионерское…
Яна оттолкнула Сережу от себя и посмотрела на него в упор большими голубыми глазами.
— Поклянись, что не будешь пить. Поклянись, а то я умру…
Сережа заблеял:
— Да что ты, Яночка, да как же…
Яна до боли сжала Сережин палец:
— Скажи «клянусь»!
— Клянусь, — покорно пробормотал Сережа, натянул плащ, схватил рюкзак и выскочил на лестницу.
На улице было темно и пакостно. В нитках дождя расплывались огни уличных фонарей, вспыхивали и гасли фары машин. Сережа посмотрел на часы. Было шесть часов, три часа до поезда. Честно говоря, он намеревался скоротать это время в пивбаре под Думой на Невском, где как раз в это время собиралась его беспутная компания. Но он вспомнил Янины строгие глаза и решительно повернул в другую сторону. Его вынесло к кинотеатру «Октябрь». На промокшей афише можно было прочитать: «Пепел и алмаз». Сергей купил билет и вошел в полупустой зал. На экране польский диссидент, его играл Збигнев Цибульский, убивал секретаря райкома, который, как выяснилось, был его отцом. Оба были хорошие, обоих было жалко. После фильма на душе у Сережи стало еще муторнее. Он вскочил в троллейбус и поехал на Витебский.
Черниговский поезд стоял в самом конце перрона. Вагон номер семь пахнул застоялой мочой и дезинфекцией. Сережа повесил плащ на крючок у двери, забросил рюкзак на верхнюю полку и устроился у окна. Вадика не было.
Он появился вместе с Геной Бельским, когда до отхода поезда оставалось минут пять. Оба были сильно навеселе. В руках Гена держал пузатый портфель. Войдя в купе, он расстегнул портфель, и Вадик ловко извлек из него бутылку портвейна и складные пластмассовые стаканчики.
— Осторожно, не замочи рукопись, — предупредил его Гена. — Мой диссерт, единственный экземпляр.
— Не боись, — успокоил его Вадик, — не замочу.
Сережа поднес к лицу темно-красную жидкость. Она пахла жженой пробкой и сахарином. Он почувствовал тошноту и осторожно отставил стаканчик. Зато Вадик и Гена управились со своими удивительно быстро.
— Поезд отправляется, — разнеслось из репродуктора под потолком, — просьба провожающих покинуть…
Гена допил то, что оставалось в стаканчике, и бросился к выходу.
Через минуту его лицо появилось в окне. Он бежал вслед за поездом и что-то кричал. Слов было не разобрать.
Сережа оглянулся и увидел Генин портфель.
— Он забыл портфель с диссертом!
Они вдвоем попытались открыть окно. Тугая рама не поддавалась. Вадик схватил портфель и бросился в тамбур, нажал на ручку двери. Дверь открылась. Он широко размахнулся.
— Стой, не кидай! — что было сил крикнул Сережа; он заметил, что перрон кончился, и за дверью мелькают пролеты моста.
Но было поздно. Портфель птицей вылетел из вагона, описал дугу и плюхнулся в черные воды Обводного канала.
Вадик почесал бороду, ссутулился. Виноватой походкой поплелся в купе.
— У нас ничего не осталось? — спросил он.
Сережа протянул ему свой стаканчик. Вадик засадил его одним духом. Вытер усы.
— За Генин диссерт! Он напишет еще лучше, вот увидишь. Гена, он толковый…
На рассвете следующего дня они спрыгнули на крутую, сложенную желтоватой галькой железнодорожную насыпь. Было зябко; от невидимых болот клочьями поднимался туман. Паровоз вздохнул, поезд лязгнул буферами, вздрогнул, тронулся и растворился в тумане.
— Где мой бур? — спросил Сергей и тут же заметил вдалеке, там, где насыпь переходила в подобие перрона, телегу, влекомую сухопарым мужичком бомжеватого вида.
На телеге виднелся завернутый в коричневую бумагу предмет, по форме напоминавший бур.
Они припустили вслед за мужичком и догнали его перед входом в крашенную белой краской будку, на которой красовалась надпись, сделанная неровными буквами: «Багажное отделение».
— Наш багаж, — решительно сказал Сережа и протянул мужичку квитанцию.
— Ничего не знаю, — отстранил квитанцию мужичок и указал грязноватым пальцем на объявление: «Выдача багажа с 11 до 14 часов с перерывом на обед».
Подошел Вадик, сунул мужичку трешку, тот молча сгрузил бур на землю и, как и поезд, ушел в небытие.
Вадик стоял, поддерживая одной рукой бур, вертел головой по сторонам. По его лицу катился пот.
— Ищешь, где бы пива? — посочувствовал ему Сережа.
— Про пиво забудь, — мрачно сказал Вадик. — Все пиво осталось в Питере. Пошли к водокачке.
Сережа несколько раз качнул железную планку, и из трубы хлынула ржавая вода. Вадик жадно припал к ней губами, вода лилась на его брезентовую штормовку, брызгами отлетала от неопрятной бороды. Вадик пил воду и фыркал. Наконец оторвался, вытер лицо платком и улыбнулся.
— Ну все, я живой. Пошли в Вежель.
Они шли по поросшими травой улицам Вежеля, мимо деревянных домиков на вросших в землю каменных фундаментах и несли тяжелый и удивительно неудобный для переноски бур. Откуда-то доносился приглушенный звон церковного колокола. Они пошли на этот звук и попали на центральную вежельскую площадь. Там высилась белая с синими куполами церковь. Двери ее были открыты, в черном проеме виднелось мерцание свечей; из церкви доносилось пение. На ступенях ровными рядами стояли нищие.
— Райхрам Святых Петра и Павла, — пояснил Вадик, — единственная действующая церковь в околотке.
— А как же Всехсвяты? Название вроде церковное…
— Храм Всех Святых спалил Стефан Баторий в семнадцатом веке. С тех пор у всехсвятцев с религией нелады.
Они вошли в стоявший напротив храма заплеванный семечками автовокзал.
— Когда-то до войны во Всехсвяты вела железнодорожная ветка, — сказал Вадик, — ее грохнули партизаны. Восстанавливать уже не стали…
Подошел автобус, развалюшный ПАЗ, и в него битком набились бабки с кошелками и лукошками. Сережа и Вадик притулились сзади, уложив бур на ребристый пол.
— Грибники, — задумчиво сказал Вадик, — самое время…
По дороге туман рассеялся, выглянуло солнце. В лесу по обе стороны дороги желтыми свечами вспыхнули березы. Лес расступился, и раскрылся сочный луг, в конце которого поблескивало озеро. Автобус запрыгал на булыжнике и замер посреди площади, по краям стояли покосившиеся каменные строения.
— Приехали, — объявил Вадик. — Уэлком ту[36] Всехсвяты!
— Уэлком, уэлком, — подхватил подошедший к ним невысокий человек в мятом чесучовом костюме.
— Тимофей Семеныч Геллер, — представил его Вадик. — Всехсвятский историограф и по совместительству редактор районной газеты «Всехсвятский труженик».
— Заместитель, всего лишь заместитель, — поправил его Тимофей Семеныч и сказал, обращаясь к Сереже: — Рад познакомиться, Сергей Львович, наслышаны мы о вас. А где же ваш знаменитый бур?
Сергей с трудом вытащил бур из узких дверей ПАЗа, и Тимофей Семеныч подхватил его, легко подкинул себе на плечо и быстро зашагал по узкой дорожке мимо спрятавшихся за всполохами бузины всехсвятских домиков.
Дом Тимофея Семеныча стоял на косогоре с видом на озеро и по виду мало отличался от всех остальных. Разве что поаккуратнее и поприбраннее. Посыпанные белым песком дорожки, ровные грядки на огородике, клумбы с гортензиями у крыльца. А на крыльце — приветливая женщина в цветастом платочке.
— Добро пожаловать, гости дорогие, обед на столе.
— Валентина Ивановна, — представил ее Вадик. — Светоч культуры, завуч школы, преподаватель немецкого языка.
Внутри дом Тимофея Семеныча и Валентины Ивановны выглядел как среднего достатка ленинградская квартира. Рижский мебельный гарнитур, телевизор с большим по тем временам экраном. Множество книг на застекленных полках. На стене большая фотография смуглого человека в довоенной форме, с ромбами.
— Отец Тимофея Семеныча, — сказал Вадик, — Герой Советского Союза.
На столе источали аромат миски с густым борщом, по которому расплывались горки белоснежной сметаны.
Тимофей Семеныч достал пузырек с темно-красной жидкостью, стал разливать по рюмкам.
— Мне не надо, — сказал Сережа и прикрыл свою рюмку рукой.
— Мне тоже нельзя, — вздохнул Тимофей Семеныч, — сердце… Но по чуть-чуть можно, эта настойка лечебная.
Они чокнулись, и Сережа пригубил пахнущую травами жидкость.
После обеда они спустились по крутой улочке к озеру. Было не по-осеннему тепло. На заваленном сухим тростником пляже лежали перевернутые лодки. Среди них, надрывно крякая, прохаживались утки. Тимофей Семеныч и Вадик повели Сережу мимо лодок и расставленных на просушку рыболовных снастей к мысочку, где рядом с горкой песка виднелся правильных очертаний котлован, до краев заполненный непрозрачной водой.
— Наш раскоп, — сказал Вадик.
И здесь Сереже была рассказана слышанная им доселе в отрывках трогательная история открытия всехсвятских стоянок.
Ему поведали о том, как по этим местам в безуспешных попытках найти что-либо толковое проходили сонмы ленинградских и московских археологов. Особо часто при этом упоминалась мадам Тюрина из Археологического присутствия. Привлеченная находками странного вида керамики, которые ей приносили местные рыбаки, она два раза проехала озеро на лодке. Защищаясь огромным парусиновым зонтом от палящих лучей всехсвятского солнца, мадам Тюрина погружала в топкое дно озера особой конструкции щуп, собранный по ее заказу в колхозной мастерской из старых рыболовных снастей. Весна в тот год была дождливой, вода в озере стояла высоко, дно заилилось, и, кроме водорослей и обломков бревен, щуп мадам Тюриной не вытащил на поверхность ничего. Соответственно, в вышедшей вскоре после того монографии мадам Тюриной было сказано, что ввиду неблагоприятного климата древние люди избегали селиться на всехсвятских озерах, а найденная на его дне керамика относится к Средневековью.
Далее в повествовании активная роль переходила к Тимофею Семенычу, в частности, к письму, отпечатанному им на фирменном бланке газеты «Всехсвятский труженик» и отосланному в Музейное ведомство. В письме сообщалось о двух фактах: о странного вида костях, обнаруженных Тимофеем Семенычем в ходе рытья колодца на своем приусадебном участке, и не менее странных кремневых предметах, найденных всехсвятскими школьниками на дальних озерных плесах. Письмо было воспринято со вниманием. Не последним обстоятельством была известная напряженность в отношениях между Археологическим присутствием и Музейным ведомством и некоторая нелюбовь к мадам Тюриной и ее щупу. Вадик Михеев был откомандирован во Всехсвяты, чтобы все проверить и во всем разобраться. Кости, обнаруженные в колодце Тимофея Семеныча, как выяснилось, были остатками скота, забитого прежними владельцами участка в ходе массовой коллективизации тридцатых годов. Что касается кремневых предметов, то тщательный анализ подтвердил их принадлежность к микролитической культуре, возраст которой превышал шесть тысяч лет.
Далее Вадик и Тимофей Семеныч применили стратегический прием, известный как «перекрестный опрос местного населения». Был отобран узкий круг перспективных информаторов: в основном, людей пожилых и сильно пьющих. Опрос производился на веранде крашенного голубой краской заведения, известного в народе как «Голубой Дунай», с использованием подозрительного пойла, продававшегося в местном сельпо двухлитровыми банками из-под соленых огурцов с криво прикрепленной наклейкой: «Красное крепкое».
Наиболее ценную, хотя и путаную информацию удалось получить от сторожа рыбсовхоза Ивана Никифоровича Медуна. Данный информатор бо́льшую часть дня находился в сумеречном состоянии души и на внешние раздражители реагировал слабо. Признаки адекватной реакции у него проявлялись после употребления двух банок «Красного крепкого». Он становился разговорчивее после четвертой, но ненадолго. Вскоре речь Ивана Никифоровича теряла всякие признаки здравого смысла, голова падала на стол, он начинал громко храпеть и норовил соскользнуть на грязный пол. Но даже в моменты относительного просветления речь Ивана Никифоровича трудно было назвать связной. Он вскакивал, изображая согнувшегося человека:
— Он здесь — в трубу… а я тут, пацан голозадый… а он в трубу, мать его за ногу… а там лес целый, доска к доске… а он в трубу, мать его туда и обратно…
Этот текст повторялся с небольшими вариациями до бесконечности.
— А кто был этот, с трубой? — пытался выведать Вадик.
— Как — кто? — удивлялся Иван Никифорович. — Понятное дело, немец, фашист проклятый.
— А где было-то это все? — не унимался Вадик.
— Да тут и было, — ответствовал информатор, — насупротив коровинского дома…
Жителей с фамилией Коровин в городке Всехсвяты не значилось. Небольшая работа, проведенная Тимофеем Семенычем в райотделе КГБ, позволила установить, что Вениамин Александрович Коровин до войны был бухгалтером в местном колхозе «Ленинский путь». Во время войны он остался в оккупированных немцами Всехсвятах и был назначен старостой. В 1946 году был судим коллегией по особо важным делам и приговорен к высшей мере — повешению. Коровин был прописан по Озерной улице, 22, у самого озера.
В тот год, как и сейчас, осень стояла теплая. Все последующие дни Вадик с парой школьников из старших классов обследовали дно озера напротив коровинского дома. Там было неглубоко, метра полтора-два, но дно покрыто толстым слоем ила, и видимости никакой. Они ныряли по очереди и разгребали ил руками. После второго или третьего погружения школьники подняли со дна большие обломки сосудов, покрытые странными орнаментами. Потом нашли костяные наконечники гарпунов и предметы, вырезанные из окаменевшего от времени дерева. Вадик отплыл чуть подальше от берега и нырнул. Ила там не было, а вода казалась прозрачнее. Присмотревшись, он увидел ряд черного цвета деревянных кольев, выступавших из песка и уходивших на глубину…
На следующий год Вадик приехал во Всехсвяты в мае. Весна тогда выдалась на удивление сухой. Вода в озере упала не меньше чем на метр, и дно напротив коровинского дома обнажилось. Из застывшего на воздухе ила явственно проступили деревянные сваи. Они торчали на равном расстоянии друг от друга, образовывая правильные ряды. Кое-где они были сочленены перекладинами, а в одном случае между сваями виднелись дощатые настилы.
— Господи! — вырвалось у Вадика. — Никак свайное поселение?.. Точь-в-точь, как в Швейцарии…
С Вадиком было несколько студентов из университета. Они поставили на возвышенном месте теодолит, принесли рейки, стали снимать план. И тут откуда-то возник Иван Никифорович. Он был в крайнем возбуждении.
— Вот здесь. Точно здесь. Немец с трубой, фашист проклятый!
Беззубый рот Иван Никифоровича выплевывал нечленораздельные звуки. Он указал рукой в сторону озера:
— А там лес… доска к доске…
Когда они вернулись в дом Тимофея Семеныча, солнце садилось, и над озером поднимался туман. Тимофей Семеныч и Вадик сидели в столовой, обсуждали одним им интересные дела и случаи.
Сережа подошел к книжной полке. Его внимание привлекла маленькая книжечка. На желтом кожаном переплете золотыми готическими буквами было вытеснено: «Bibel». «Надо же, Библия по-немецки», — подумал Сережа и открыл книгу наугад. В молодости он изучал немецкий и все еще помнил готические буквы. Текст показался ему странным. Что-то не похоже на Библию. Стал читать внимательнее, перевернул несколько страниц; на обрезе одной страниц стояло: «Adolf Hitler. Mein Kampf»[37]. Сережа вернулся к началу книги. Титульный лист был вырван, но на верху первой страницы четко читалась сделанная мелким почерком подпись: «Paul Heinrich von Hedicke».
Сережа закрыл книжку и аккуратно поставил ее на место.
Всю неделю они бурили берег озера: определяли границы культурного слоя. Запущенный на глубину челнок неизменно приносил мелкие обломки керамики, угольки и деревяшки. Когда скважины нанесли на план, оказалось, что площадь поселения была не меньше двухсот метров.
Работа подходила к концу. Как-то вечером они сидели у Тимофея Семеныча, пили чай с вишневым вареньем. Сережа вдруг спросил:
— А я бы хотел взглянуть на хорошую карту вашей местности.
— Хорошую карту? Это можно, — сказал Тимофей Семеныч и подошел к книжному шкафу. Порылся в каких-то папках. Достал вчетверо сложенную бумагу, протянул Сереже: — По-немецки читаете?
— Читаю, — ответил Сережа и развернул бумагу на столе.
Перед ним был очень подробный топоплан с названиями по-немецки. На верхнем обрезе стояло: «Reichswehr»[38]. Чуть ниже: «Wsechswjatgebiet»[39]. А у правого нижнего обреза виднелась уже знакомая подпись: «Paul Heinrich von Hedicke».
Сережа погрузился в чтение карты. Его внимание привлекло большое зеленое пятно на севере, судя по всему, огромный верховой торфяник. Из него во все стороны вытекали ручьи, некоторые из них доходили до Всехсвятского озера. На болоте синими буквами стояла надпись: «Tschistyi, 8 m».
— Есть у вас тут такое болото — Чистое? — спросил Сережа.
— Есть такое, — ответил Тимофей Семеныч, — за селом Церковищи.
— Я бы хотел туда попасть, — сказал Вадик, — интересное оно. Все на нем тут завязано.
— Туда дороги нет, — сказал Тимофей Семеныч, — дорога кончается в Церковищах.
— А как же местные по грибы-ягоды ходят?
— Местные на Чистое по грибы-ягоды не ходят. Слава у него дурная.
— Поясните, поясните, Тимофей Семеныч! — в один голос попросили Сережа и Вадик.
Тимофей Семеныч помолчал, пожевал губами.
— До войны там был концлагерь. Силами зеков проводили мелиорацию. Народу положили видимо-невидимо… А во время войны, при немцах, здесь был партизанский край. Немцы стояли лишь в крупных поселках да высылали время от времени карательные экспедиции. К востоку от Всехсвят — из Минского генерал-губернаторства, а к западу — из Курляндского. Карательные экспедиции проводились поочередно, партизаны знали о них заблаговременно и, соответственно, меняли дислокацию. А Чистое оказалось в нейтральной полосе. Партизаны там проложили дорогу на Большую землю. Немцы туда редко совались, но, говорят, все кругом заминировали. И еще…
Тимофей Семеныч опять помолчал, собираясь с мыслями.
— Немцы на Чистом понастроили доты. Посылали туда проштрафившихся офицеров и унтеров. Были у них и такие… Приковывали бедолаг цепями к пулеметам. Перебили их всех партизаны. Так и лежат они там в своих дотах. Нет, не ходят наши на Чистое…
— Надо ехать! — решительно сказал Вадик. — Вы с нами? — спросил он Тимофея Семеныча.
Тот отрицательно замотал головой.
— На чем поедете? — спросил Тимофей Семеныч.
— Поедем на велосипедах, — ответил Вадик.
Велосипеды нашлись в сарае у Тимофея Семеныча. Один — совсем новый, другой — постарше, но оба на ходу. К велосипедным рамам прикрепили штанги бура, к сиденьям — спальные мешки. Долго собирали небольшой походный рюкзак: взяли бинокль, компас, карту, саперные лопатки, рулетку, кое-что из еды. Вадик долго колдовал над бутылью со спиртом — в рюкзак она не помещалась. Отлил из бутыли спирт в водочную бутылку, слегка разбавил водой, опустил на веревке в колодец — для охлаждения. В результате, когда выезжали на следующее утро, про бутылку забыли. Сережа вспомнил, когда они отъехали от дома, но возвращаться не стал: примета плохая.
До Церковищ доехали быстро — в кузове попутной машины. Там, как и говорил Тимофей Семеныч, дорога кончилась. Они сориентировались по карте, нашли ведущую в сторону Чистого тропинку, вскочили на велосипеды и заработали ногами. Как оказалось, ехали они по старой заброшенной дороге. Она то расширялась, у нее даже проступали обочины и что-то вроде твердого покрытия, то превращалась в узкую стежку, сжатую со всех сторон зарослями орешника. Тропинка понемногу поднималась в гору. Лес стал реже, все чаще попадались березки с кривоватыми стволами. Потом лес расступился, и перед ними открылась гладь огромного болота, поросшего неестественно зеленой травой. Под порывами ветра трава прижималась к земле, и казалось, что болото дышит. Кое-где виднелись холмики, на них росли чахлые кустарники и кривоствольные березы.
У края болота тропинка прерывалась. Сережа и Вадик слезли с велосипедов. Солнце палило по-летнему, было жарко. От болота поднималось душное марево. Они осмотрелись по сторонам. Невдалеке на берегу, на пригорке, виднелась покривившаяся избушка. Они подошли к ней, открыли ветхую дверь. На них пахнуло гнилью. В маленькой комнатке виднелся топчан, полуразвалившийся столик. Они бросили на топчан спальники и рюкзаки, развязали бур.
Шли они точно по азимуту, каждые сто метров погружая бур в трясину. Бур издавал чавкающие звуки и легко уходил в глубину, пока не упирался в твердый грунт. Глубина медленно возрастала: метр, два, три… Часам к шести небо заволокло, подул холодный ветер, начался мелкий дождь. Они прошли еще с полчаса, взяли еще одну точку: твердый грунт пошел с четырех метров с копейками. Дождь усиливался. Вести дневник стало невозможно, бумага на дожде промокала. Они собрали бур и побрели назад. Их следы были отчетливо видны, а на местах, где они бурили, образовались небольшие озерца. Дождь усиливался, вскоре он перешел в град, затем повалил мокрыми хлопьями снег. Стало совсем темно, ветер сбивал с ног.
— Еще чуть-чуть, — подбадривал Сережу Вадик, — а там и спиртик для сугреву.
В избушке Вадик три раза перерыл содержимое рюкзака.
— Где спирт? — спросил он сдавленным голосом.
— В колодце у Тимофея Семеныча, — спокойно ответил Сережа, — охлаждается.
— И ты знал?
Сережа кивнул.
— Почему не вернулся?
— Примета плохая.
Лицо Вадика перекосила гримаса. Было видно, что он силится сказать все, что думает по этому поводу, но не может найти подходящих выражений. Он молча махнул рукой, не раздеваясь, залез в спальник и отвернулся к стенке.
Ночью случилась редкая в тех местах осенняя гроза. Избушка ходила ходуном, почти без перерывов гремел гром, через ветхую крышу ручьями лилась вода. Несколько раз где-то близко вспыхивали разряды молний, и почти сразу же раздавался оглушительный треск. Сережа взглянул на Вадика. При свете молнии он увидел его лицо. Вадик мирно спал, лежа на спине, губы его сладко причмокивали.
Сережа встал и приоткрыл дверь. Ему показалось, что болото светится фиолетовым цветом. Вдруг небо раскололось. Один за другим его прорезали три разряда молний, и нестерпимый грохот потряс все вокруг. Сережа закрыл глаза и ясно увидел отпечатавшееся на сетчатке изображение креста…
Утром опять светило солнце. Они взяли бур и вошли в болото.
— Смотри! — Вадик указал вдаль. На холмике, где еще вчера стояли кривоствольные березки, виднелись лишь обгорелые головешки.
Они подошли к холмику. От него в глубь болота вела полоса выжженной травы. Они прошли по этой полосе метров триста, время от времени беря азимут и отмечая свой путь на карте.
— Посмотри направо, — сказал Вадик.
На горизонте показался островок. Сережа поднес к глазам бинокль. Солнце уже было высоко, и от болота поднималось липкое марево. Очертания острова в бинокле все время менялись. На островке виднелось расплывчатое белое сооружение. Когда подошли ближе, сооружение приобрело отчетливые очертания.
— Это немецкий дот, — уверенно сказал Вадик.
Они осторожно заглянули в черную амбразуру. В нос ударил пряный запах сгнивших листьев. Вадик достал из рюкзака фонарик, тусклый луч пробил темноту. Сережа подтянулся на руках и осторожно опустился под бетонный колпак. Вадик, зажав фонарик во рту, последовал за ним. Они медленно пробирались, расчищая завалы из веток и листьев. Внезапно руки Сережи наткнулись на холодный металл.
— Посвети сюда, — сказал он Вадику.
Сережа разгреб руками листья, и в луче фонарика появился ствол пулемета. Проведя руками вдоль заржавевшей плоскости, он нащупал щит и замок. Когда их глаза привыкли к темноте, они различили человеческие останки. Металлическая цепь соединяла щит пулемета с лучевой костью трупа.
Они несколько раз выбирались наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и снова забирались в амбразуру. Внимательно осмотрели шлем с двумя пулевыми отверстиями, им точно соответствовали отверстия в затылочной части черепа, собрали истлевшие остатки мундира. Когда они влезли в амбразуру в последний раз, Сережа различил тускло поблескивающую возле черепа коробочку. Он аккуратно откопал ее и вынес на поверхность. Поддел крышку лезвием перочинного ножа. В коробочке оказалась книжечка в кожаном переплете. На первой странице было написано мелким почерком по-готически:
«Paul Heinrich von Hedicke».
Пауль Генрих фон Гедике вступил в нацистскую партию в возрасте 22 лет. В тот год он блестяще закончил историко-филологический факультет Геттингенского университета по специальности «Археология восточных стран» и был оставлен на кафедре для подготовки к профессорскому званию. Отец Пауля, Людвиг фон Гедике, был майор; его убили под Ипром в 1916 году. После войны в их дом пришла нищета. Инфляция превратила военную пенсию матери Пауля в ничего не стоящие бумажки. Мать продавала за бесценок семейные реликвии, по ночам вышивала бисером кофточки, которые ей приносили богатые торговки.
На решение Пауля вступить в партию сильно повлиял дядя Отто, младший брат отца, лейтенант рейхсвера. Как-то раз они сидели с дядей Отто в уличном кафе на тенистой Фридрихштрассе. Дядя пил пиво из высокой кружки, а Пауль тянул через соломинку сельтерскую воду. Дядя Отто закурил дешевую сигару и произнес слова, которые глубоко потрясли Пауля:
— Нельзя допустить, чтобы шиберы[40] превратили Германию в общественный сортир…
Паулю было шестнадцать лет, когда с ним произошел прискорбный случай в общественном сортире на Клаузевицплац. Было довольно рано, часов одиннадцать, и сортир был пуст. Пауль зашел в кабинку и не запер за собой дверь. Внезапно дверь распахнулась, и в кабинку ворвался мужчина лет сорока. По виду типичный шибер: дорогой костюм, на пальцах — перстни. Он что-то возбужденно говорил и совал Паулю в руки деньги. Пауль никогда не видел таких денег — новенькие хрустящие банкноты зеленого цвета. Он глядел на них, как завороженный. А мужчина затолкал Пауля в угол, встал перед ним на колени. Пауль попытался оттолкнуть его, но не успел. Ему стало больно, и он с ужасом почувствовал, что он руками прижимает к себе потную лысую голову. Через мгновение все было кончено. Мужчина исчез так же внезапно, как и появился. Пауль стоял некоторое время неподвижно, сжимая в руке деньги. Потом бросил их в унитаз и спустил воду.
На партийные собрания Пауль ходил редко. В основном, там были рабочие и отставные офицеры, те, кого больнее всего задела инфляция. На собраниях ругали правительство, евреев и шиберов. Пели песни, взявшись за руки. Как-то раз, по просьбе районного организатора, Пауль прочитал реферат: «Арийский вопрос и археология». Реферат одобрили, хотя в нем мало кто разобрался.
Когда нацисты победили на выборах и к власти пришел Гитлер, Пауль перестал ходить на собрания. Однако в 1939 году, когда началась война, он пошел записываться в армию добровольцем. Его послали на ускоренные офицерские курсы, где готовили кадры для оккупационных служб.
Первое свое назначение обер-лейтенант фон Гедике получил во Францию, в тихую деревушку в Шампани. Работа была не тяжелой, французский язык Пауль знал с детства. Он переводил на французский распоряжения коменданта: о введении комендантского часа, о реквизиции лошадей… Секретарь мэрии, он же школьный учитель месье Гиньоль, поправлял неправильные согласования и рассыпался в комплиментах:
— У вас изумительное чувство стиля, месье Гедике!
Пауль поселился в доме на окраине деревушки. Его хозяйку звали Мадлен, она жила одна, муж ее не вернулся с войны. В столовой стояло пианино. Однажды вечером с разрешения Мадлен Пауль сел за пианино и стал подбирать старинную мелодию. Мадлен села рядом, и они стали играть в четыре руки.
Той же ночью, набравшись храбрости, Пауль поднялся по скрипучей лестнице в спальню Мадлен. Она лежала в большой супружеской постели совершенно голая и, казалось, ждала Пауля. В тот момент, когда Пауль сжал ее в своих объятиях, со звоном разлетелось окно. Чьи-то руки схватили Пауля, бросили на пол. Он почувствовал страшный удар в пах и потерял сознание. Пришел в себя только утром. Он был в крови. На кровати лежала Мадлен с перерезанным горлом. Рядом виднелась бумажка. На ней крупными буквами было написано: «НЕМЕЦКАЯ ШЛЮХА».
Пауль долго лечился в немецком военном госпитале под Парижем. Ходил с тросточкой, припадал на левую ногу. А в июле 1941-го он получил новое назначение: в Россию, в городок Всехсвяты.
…Поезд медленно тащился среди лесов и болот. Пауль сидел у окна с томиком Достоевского. Время от времени заглядывал в словарь. В соседнем купе играли на губной гармошке и нестройно пели ехавшие на фронт новобранцы.
На платформе Пауля встретил немолодой сержант. Они перешли мощенную булыжником площадь, вошли в приземистое кирпичное здание комендатуры. До войны там был райсовет — вывеску не успели снять. Поднялись по деревянной лестнице на второй этаж. Сержант открыл ключом дверь, они вошли в комнату, заваленную бумажными папками.
— Ваш кабинет, герр обер-лейтенант.
Пауль сел за крашенный масляной краской стол. Осмотрелся. На противоположной стене висел большой портрет Карла Маркса.
— Я уберу, — сказал сержант.
— Оставьте, — сказал Пауль.
В дверь постучали. Сержант открыл дверь, и в комнату вошел невысокий плешивый человек лет сорока.
— Господин Коровин, Вениамин Александрович, — представил его сержант, — бургомистр.
Работы здесь было больше, чем во Франции. Всехсвяты — транспортный узел. Через него на фронт идут воинские составы, поезда с продовольствием и вооружением. Коменданта, капитана Штойбля, чаще всего на месте нет, он постоянно в разъездах, и все дела приходится вести Паулю. Сплошная писанина. Прибыло столько-то, убыло столько-то, получено столько-то, отпущено столько-то… Под его командой сержант и два писаря. А постоянный гарнизон во Всехсвятах маленький — всего двадцать человек и примерно столько же в фельд (полевой) — жандармерии. За порядком следят русские полицейские — десяток мрачного вида парней в черной форме с белыми повязками, на которых готическими буквами написано: «Polizei». А начальник над ними Коровин, бургомистр.
С Коровиным Пауль встречается каждый день. Переводят приказы и распоряжения. Как во Франции, только еще строже. «Запрещается, запрещается, запрещается…» За неповиновение — расстрел.
Коровин приходит обычно в конце дня, под вечер. Сидит долго, говорит всякую ерунду. Пауль его не гонит. Торопиться Паулю некуда, а все-таки языковая практика.
— Где вы квартируете, господин обер-лейтенант? Все еще в гостинице? Я вам квартирку тут подыскал. Чистенькую. У местной учительницы немецкого языка. Антонины Ивановны Геллер.
Пауль слушает, не перебивая.
— Одно небольшое обстоятельство… Муж у нее, некто Семен Иосифович Геллер… Из евреев…
Пауль насторожился.
— Торговец? Спекулянт?
Коровин замахал руками.
— Какое там! Учитель географии. А по совместительству, поверите ли, археолог!
Пауль слушал Коровина внимательно.
— Представляете, весь берег перед моим домом расковырял. Натащил всякой дряни. Дать ему волю, весь двор бы мне разнес. К счастью, не позволили, осадили…
— Как осадили? — не понял Пауль.
— Да посадили его за всякие там разговорчики. Недалеко сидел, тут же, у нас. Мелиорацию на болоте проводил. Канавы рыл. А как война началась — на фронт драпанул. Давали тогда зекам такую возможность. Кровью, так сказать…
— А где он сейчас?
— Пропал, не вернулся. Из штрафбатов редко кто возвращается…
— Покажите мне дом учительницы, — попросил Пауль.
Дом этот стоял чуть в стороне от дороги, прятался за разросшимися кустами бузины с гроздьями красных ягод. Коровин постучал в дверь:
— Антонина, открывай! К тебе гости!
Антонина была крупная женщина с правильными чертами лица. На голове — деревенский платок. Она поклонилась Паулю и сказала очень чисто по-немецки:
— Проходите! Чувствуйте себя, как дома.
Коровин был прав. В этом доме было очень чисто. На полке в ряд стояли книги в кожаных переплетах. Пауль наугад вытащил одну. Это была старинная Библия на немецком.
— Вы читаете Библию?
Антонина замялась.
— Редко. Эта книга осталась от бабушки. Она была из колонистов.
Они сели за стол. На белоснежной скатерти стояли миски с борщом. На темно-красной поверхности медленно растекались горки сметаны.
Следующий день был выходным, и Пауль с утра отправился к дому Коровина. Это был последний дом на Озерной улице, его двор выходил к озеру. Коровин долго не открывал, спрашивал, кто, зачем пришли… Узнал Пауля, загремел запорами.
— Чем обязан такой чести, господин обер-лейтенант?
— Пришел поблагодарить. Вы нашли мне прекрасное пристанище.
— Заходите в дом. Извините за беспорядок.
В доме Коровина было сумрачно. На столе и на полу стояли пустые бутылки.
— Я на минуту, господин бургомистр. Вы говорили, что муж учительницы находил возле вашего дома какие-то предметы. У вас не сохранилось что-нибудь?
— Да я все выбросил. Впрочем, постойте…
Они прошли в сарай, там были в беспорядке свалены рыболовные снасти, сети, разобранные лодочные моторы. Где-то в углу нашелся ящик, на котором явственно читалась надпись: «Геллер». Коровин вытащил его на свет, поковырялся в нем и через некоторое время извлек три коробочки из-под папирос «Герцеговина Флор».
Пауль разложил коробочки на столе и раскрыл одну за другой. В двух из них были обломки темной керамической посуды, покрытой странными геометрическими узорами. В третьей коробочке лежали проложенные ватой костяные ножи с чуть видимыми насечками.
— Что-нибудь интересное? — поинтересовался Коро-вин.
— Это исключительно интересно, — сказал Пауль, — мне нужно изучить, посоветоваться с коллегами. Вы не возражаете, если я некоторое время подержу это у себя?
— Да берите их насовсем! — замахал руками Коровин.
Пауль аккуратно положил коробочки в свою полевую сумку.
— А теперь покажите мне место, где производили раскопки.
Они шли по берегу озера мимо перевернутых рыбачьих лодок. Вокруг деловито расхаживали, непрестанно крякая, утки.
— Это было где-то здесь.
Они стояли на небольшом мысу, вдававшемся в озеро. У самых ног плескалось озеро. Подул свежий ветер, и по озеру пошла рябь. Зашуршали камыши.
Пауль достал небольшую лопатку и несколько раз ковырнул песок. Образовалась ямка и тут же заполнилась водой.
Ровно через неделю Пауль пришел на озеро опять. С ним было пятеро солдат и пожилой сержант, Эрих Кемпке. Они привезли с собой шанцевый инструмент и теодолит, одолженный в армейском топографическом взводе. Солдаты вырыли неглубокий шурф. Как и в прошлый раз, в него сразу же пошла вода. Эрих Кемпке покачал головой, вскочил на мотоцикл и куда-то уехал. Через час он вернулся со шлангом и мощной электропомпой.
Работа пошла веселее. Помпа быстро откачивала воду. Дно шурфа было теперь почти сухим. Через час начались находки. Солдаты вытаскивали из вязкой тины большие обломки сосудов, покрытые странными узорами.
Пауль распорядился расширить раскоп. Поставил теодолит на возвышенном берегу. Солдат с рейкой отмечал места находок. Пауль замерял азимуты и расстояния на теодолите. Записывал показания в журнале.
С первого же дня вокруг них роились местные мальчишки. Среди них выделялся вихрастый паренек лет тринадцати по имени Ваня. Он постоянно бегал вокруг работающих и что-то кричал. Несмотря на холодную погоду, он несколько раз плюхался в воду и приносил поднятые со дна диковинные предметы. Однажды он заплыл дальше, чем обычно, и нырнул. Через несколько минут его голова появилась среди камышей. Он что-то орал, размахивая над головой деревяшкой. Пауль достал из рюкзака надувную лодку, подключил ее к помпе. Подгребая себе маленькими веслами, он быстро доплыл до того места, на которое указывал Ваня. На дне сквозь зеленоватую воду проступали черные точки. Пауль быстро разделся и прыгнул в озеро. Вода показалась ему теплой. Пауль набрал в легкие воздуха и нырнул. Открыв глаза, Пауль увидел выступавшие из песка правильные ряды почерневших от времени свай.
На берегу Эрих Кемпке растер Пауля одеялом, дал хлебнуть коньяку из фляги. Накинул на Пауля шинель и отвез на мотоцикле домой. Пауля бил озноб. Он забрался в кровать, натянул на себя толстое одеяло. Озноб не проходил. Антонина появилась ближе к вечеру. Дотронулась до лба Пауля, дала ему выпить что-то из кружки и ушла. Она появилась через час. Взяла Пауля за руку:
— Ступай за мной!
Они прошли по выстланной досками дорожке к домику, из которого валил густой дым. Пауль наклонил голову и вошел в низкую комнатку, наполненную горячим паром. В нос ему ударил острый запах распаренных березовых веток. Сознание Пауля замутилось, и то, что с ним происходило потом, он помнил неотчетливо. Ему привиделось, что он, голый, лежит на горячих сосновых досках и корчится, стонет под градом хлестких ударов.
Пауль пришел себя среди ночи. Он лежал на широкой кровати в длинной белой рубашке. Рядом с ним на кровати сидела Антонина, тоже в длинной рубашке, и махровой тряпочкой вытирала ему со лба пот. Он потянул ее к себе, и она покорно легла рядом с ним.
Так обер-лейтенант Пауль Генрих фон Гернике совершил один из основных своих должностных проступков. Подписанное им предписание под страхом сурового наказания запрещало офицерам вермахта вступать в половую связь с лицами туземного происхождения на оккупированных территориях.
Первое время у Пауля и Антонины физической близости не было. Они лежали рядом на широкой кровати и почти не касались друг друга. «Как Зигфрид и Брунгильда», — мысленно произнес Пауль и улыбнулся.
После удара, полученного им в Шампани, Пауль заметил, что его половое чувство угасло. Женщины его больше не волновали. Он сказал об этом своему лечащему врачу, и тот назначил ему сеанс гипноза. После сеанса Пауль специально отправился в армейский публичный дом в Париже. Результат был нулевым. Девочки старались изо всех сил, но Пауль ничуть не возбуждался. Так и сейчас. Он лежал рядом с молодой женщиной и не чувствовал ничего, кроме глубокого спокойствия.
Это случилось на вторую или на третью ночь. Пауль проснулся от сильного сердцебиения. Он повернулся на бок и почувствовал, что Антонина тоже не спит, смотрит на него. Он протянул к ней руку, и она бросилась к нему, сорвала с него рубашку, покрыла его тело поцелуями. Она придавила его своей тяжестью, и Пауль с радостью почувствовал, что их тела слились.
После этого в голове Пауля что-то сдвинулось. Скорее всего, потому, что за свои 28 лет ему так и не довелось по-настоящему узнать женщин. Мать всегда была холодна с ним, особенно когда они обеднели. У него был непродолжительный роман с кузиной Луизой, который окончился ничем. Кузина вышла за пехотного офицера, своего дальнего родственника. В начале войны его убили в Польше. Луиза уехала в другой город, и больше они не встречались. В студенческие годы он несколько раз отправлялся в бордель и каждый раз уходил оттуда с чувством омерзения. Потом тот дурацкий случай в общественном сортире и фиаско в Шампани.
А теперь Пауль считал часы и минуты, чтобы поскорее убежать из своего затхлого кабинета. Он не подозревал, какое счастье может принести близость с женщиной. Они занимались любовью часами на кровати, на полу, в жарко натопленной бане.
И наверное, это и было причиной второго служебного проступка Пауля фон Гернике. Чтобы побольше быть рядом с Антониной, он все чаще сказывался больным и приносил в портфеле домой папки, на которых стояли жирные штампы: «Для служебного пользования». Антонина устроила ему кабинет: притащила с чердака письменный стол, где-то раздобыла старинную лампу с зеленым абажуром.
Пауль часами просиживал за столом, делал пометки: такой-то состав придет тогда-то, простоит столько-то, отбудет тогда-то. Иногда подходила Антонина, садилась на край стола. Пауль закрывал папки, становился на колени, целовал ей ноги.
Это случилось примерно через месяц после начала их романа. Была поздняя осень, на дворе дождь и сильный ветер. Пауль проснулся среди ночи и протянул руку: Антонины рядом с ним не было. Он поднялся и увидел полоску света под дверью. Стараясь не шуметь, он встал и приоткрыл дверь. Он увидел Антонину; она сидела за письменным столом и при свете маленького фонарика листала его папки и что-то выписывала в тетрадку.
Пауль вернулся в кровать, лег, закрыл глаза. В голове у него было пусто. «Неужели она меня обманывала?» Утром Антонина была нежна, как обычно. Портфель лежал на месте. Все папки в нем были в порядке. «А может быть, мне это приснилось?» — успокаивал себя Пауль.
Вскоре после этого на железной дороге произошли диверсии. Несколько воинских эшелонов недалеко от Всех-свят подорвались на минах. Были убитые и раненые. В самих Всехсвятах застрелили из засады двух полицейских.
Были усилены меры безопасности. Продлили комендантский час. Установили дополнительные патрули на вокзале и на железнодорожных переездах. По настоянию начальника фельд-жандармерии во Всехсвятах расстреляли десять заложников. Списки готовил Коровин.
Почему-то он решил согласовать этот список с Паулем.
— Все эти люди — советские активисты, сотрудники НКВД и евреи.
— Здесь нет ни одной еврейской фамилии, — сказал Пауль.
— Это ложнорусские, — ответил Коровин, — они за взятки меняли свои имена.
Пауль знал, что спорить и протестовать бесполезно. Заложников расстреляли на центральной площади.
Погода неожиданно наладилась. По ночам были заморозки, земля покрывалась инеем и гулко стучала под сапогами. Днем было тихо и солнечно. Возвращаясь домой, Пауль услышал клекот и поднял голову. В сероватом небе, тяжело хлопая крыльями, клином летели большие птицы.
Пауль вошел в дом. За столом сидела Антонина. Рядом с ней — бородатый мужчина в черном ватнике. Пауль сразу узнал его. Это был Геллер, Антонинин муж. Пауль опознал его по фотографии в семейном альбоме. Правда, там Геллер был в костюме, при галстуке и без бороды.
Они сидели втроем за столом и тихо разговаривали, как старые знакомые. Антонина принесла горячий самовар. Разлила чай.
— Что вы хотите от меня? — спросил Пауль.
— Немногое. Остановить движение поездов на всехсвятском перегоне. Задержать как можно больше составов.
— Если я откажусь?
— Тогда умрете вы, она, я. В конечном счете погибнут все.
Пауль помолчал.
— Господин Геллер, зачем вам это нужно? Насколько я помню, вы сидели…
Геллер говорил долго и путано. Пауль запомнил только одну его фразу: «…после войны мир будет другим…»
Они опять помолчали. Геллер сказал:
— Вы нам только укажите место и время. Наши люди сделают все.
Пауль сказал:
— Сделать это смогу только я.
Геллер протянул Паулю коробочку:
— Последняя американская разработка. Магнитная мина с часовым механизмом.
Пауль кивнул и спрятал коробочку в полевую сумку.
Перед тем как уйти, Геллер протянул конверт:
— Вам как археологу это может быть интересно. Я сидел в здешних местах. Наш лагерь был на болоте Чистое. Мы проводили там мелиорацию. Меня назначили начальником участка. Однажды мы наткнулись на это. — Он достал из конверта фотографию и рисунок.
Геллер поднес их к глазам.
— Судя по очертаниям, это викингская ладья.
— Совершенно точно. Болото соединялось с Двиной и Днепром.
— Что сталось с этой находкой?
— Я сообщил начальству. Предложил произвести раскопки.
— И что дальше?
— Меня обвинили во вредительстве. Разжаловали в рабочие. А потом из Москвы приехали подрывники. Решили проложить трассу взрывами. Что-то не так рассчитали. Взрыв был слишком сильным. Несколько зеков погибло. На месте канала образовалась воронка. Теперь там озеро…
После того как Геллер ушел, Антонина долго мыла посуду, прибиралась на кухне. Не поворачивая головы, сказала Паулю:
— Я должна тебе что-то сказать. Кажется, у меня будет ребенок. От тебя…
Пауль подошел к Антонине и поцеловал ее в губы.
— Если это будет мальчик и меня не будет, назови его Тимофеем.
— Почему? — спросила Антонина.
— Timthaeus — так звали моего отца…
Операция по минированию прошла на удивление гладко. В ту ночь коменданта опять не было на месте, и появление Пауля на путях удивления не вызвало. Он обошел все патрули, все проверил. Задержался на мгновение около длинного состава с горючим. Отослал сопровождавшего его солдата проверить по ведомостям номера вагонов. Оставшись один, осторожно прикрепил магнитную мину к днищу серебристой цистерны.
Рвануло, как и должно было, ровно в полночь. Цистерны взлетали на воздух с оглушительным грохотом. Ходуном ходила земля. Вокруг вокзала в беспорядке бегали солдаты. Поднялась беспорядочная стрельба. С пожаром удалось справиться под утро. Но на участке Вежель — Всехсвяты скопилось два десятка составов. В течение последующих суток их атаковали партизаны. Почти все составы были сожжены, пути подорваны. Движение по этой линии так и не удалось восстановить.
Нападение партизан было для немцев неожиданностью. Организованное сопротивление удалось осуществить только к концу целого дня боевых действий, когда с фронта прибыла эсэсовская бригада. Тела убитых партизан немцы выставили на главной площади Всехсвят. Пауль узнал среди них Геллера.
А потом полетели головы. Во Всехсвяты приехала комиссия из штаба фронта. Весь командный состав был отстранен от работы и посажен под арест. Коменданта, капитана Штойбля, которого в день нападения не было на месте, расстреляли. Как ни странно, поведение Пауля было признано образцовым. Все отмечали, что незадолго до взрывов он проверял посты. Его собирались уже освободить, как на него пришел донос. Его обвиняли в связи с местной женщиной. Следователь показал этот донос Паулю. Он сразу же узнал руку Коровина.
В другом случае Пауль бы отделался партийным взысканием. Но после громкого скандала делу дали полный ход. Пауля судил партийный суд. Его исключили из партии и разжаловали в рядовые. Отправили охранять коммуникации на болото Чистое.
Ему разрешили зайти домой. Антонина молча плакала. Пауль поцеловал ее мокрые щеки. Он подошел к полке с книгами. Взял с полки старинную Библию. Тяжелый переплет не влезал в сумку. Пауль аккуратно вынул пожелтевшие страницы из переплета. Он вставил на их место книжку, которую ему выдали в карцере, это была «Моя борьба» Гитлера.
Пост Пауля помещался в доте на краю огромного торфяного болота под названием Чистое. В доте стоял пулемет, а рядом с ним — небольшая металлическая печка. Пауль топил ее брикетами торфа. Дым от печки ел глаза, а тепла от нее было мало. Зима была гнилая. То подмораживало и шел колючий снег, то наступала оттепель: снег таял и холодными ручейками затекал в дот. Смена Пауля длилась двенадцать часов. Потом его сменял другой штрафник. Привозили и отвозили их на военной машине по заброшенной дороге.
Однажды, когда, как казалось, установилась сухая и холодная погода, Пауль решил проведать то место, где Геллер нашел ладью. По карте это было недалеко — километра три. Это место Пауль нашел без труда. Как и говорил Геллер, там было большое озеро. Невдалеке чернели полусгнившие бараки заключенных.
На обратном пути Пауль заблудился: повалил густой снег, и сразу стемнело. Он услышал лай собак и понял, его ищут. Его нашли под утро, он лежал, обессиленный, на островке, рядом с кривоствольной березой.
На следующий день Пауля приковали к пулемету кандалами. Дежурил он теперь целые сутки. По ночам у него начались галлюцинации. Ему казалось, что к нему приходили мать, Антонина, Геллер, даже дядя Отто. Он о чем-то говорил с ними, спорил. Однажды он услышал позади себя шаги — яснее, чем обычно.
Не поворачивая головы, Пауль громко крикнул порусски:
— Не стреляйте! Я друг!
В тот же миг раздался оглушительный грохот, и голова Пауля разлетелась на тысячу кусков.
Сережа Островский ездил во всехсвятскую экспедицию три года подряд, и каждый год они привозили замечательные находки. Об этой экспедиции стали писать газеты, сперва местные, а потом и центральные. Однажды даже приехали с московского телевидения. А в конце третьего сезона случилось несчастье. При возвращении в Ленинград экспедиционная машина перевернулась. Вадик Михеев погиб на месте — перелом основания черепа. Все остальные отделались легкими ушибами.
В тот же год умерла Сережина теща Ядвига Вацлавовна, и почти сразу же распался его брак с Магдой. Примерно за год до этого у Сережи возник роман с Ритой Берман, лучшей подругой Магды. Они особенно сблизились в дни похорон; Магда сидела в глубоком трансе, смотрела в одну точку, а Сережа с Ритой улаживали все дела. Вскоре после этого они с Ритой отправились вместе в гостиницу под Зеленогорском, у Риты там была знакомая администраторша, а Сережа соврал, что у него командировка.
Однажды вечером, когда они лежали в кровати, медленно потягивая рислинг, Рита сказала:
— Серж, тебе не приходило голову свалить отсюда?
— В каком смысле? — не понял Сережа.
— В прямом. Мои старики на днях подают заявление в ОВИР.
Сережа несколько минут лежал молча. Перед ним прошла вся его невеселая жизнь. Почему-то чаще всего вспоминалось ему Присутствие, а особенно — мадам Тюрина; она на днях написала отрицательный отзыв на Сережину диссертацию.
— Что для этого нужно? — спросил Сережа.
— Сущие пустяки, — ответила Рита. — Твой развод. И наш брак. Ты любишь меня, Серж?
Магда встретила сообщение Сережи на удивление спокойно.
— Я всегда догадывалась, что Ритка — шлюха, а ты — подлец. Но чтобы в такой момент…
Сложнее было с Яной. Когда они с Геной Бельским приехали, чтобы забрать Сережин стол и кое-что из его книг, Яна встала в угол и уставилась на них с ненавистью.
В дверях Сережа остановился и попытался что-то сказать. Яна выдохнула:
— Молчи! Убирайся!
Они с Геной с трудом погрузили стол в старенький «Москвич». И стол опять отправился в дальнее путешествие, в Европу, за океан, пока не обрел себе новое место на далеких берегах, но надолго ли?
Льезон, связывание (
Тант (
«Сочинения Мольера»
Меня зовут Вадим, я русский!
Гарсон, кружку!
Я грезила о чужестранце,/Сердце мое разбито,/Истерзано сигаретами, алкоголем и тоской./Каждый вечер голова у меня кружилась./Воспоминания о нем…/ Но говорят, возле порта/ Выловили тело какого-то моряка…/ Его любовь не нашла ответа,/И только море, как колыбель, убаюкало его…
Жена моя капризноасбестовоягодична /Жена лебяжьекрылозада/ Жена весеннежопа /Жена гладиолусо— Дальнозолотороссыпе-/ Мореводорослево— староконфетно-/И зеркальнопися /… И саванноока
Иди сюда!
Дорогая?
Девственница
Tenure
Полагаю, доктор Ливингстон…
Служебное помещение
Войдите!
…этот отвратный иностранец, который штампует порнуху…
Андрей Нечаев, литератор
Я из России. Я прошу политического убежища
Вы из России, сэр?
Беженец
Мне нечего сказать
Добро пожаловать на Гернси, сэр!
Служебное помещение
Филологический факультет
Мадам Петлен в затруднительном положении…
Моя герлфренд
Ваше здоровье, Алек! Милая Соланж!
Консультации
…боже мой… Когда ты откажешься от своих дурацких русских привычек?
А ты… ты… глупая английская сука…
Мама, папа вернулся, папа вернулся!
Вас подвезти?
Common room — общая комната для отдыха сотрудников
Давайте выпьем
Virtual reality — виртуальная реальность
Garden party — прием гостей в саду
Welcome to…
Адольф Гитлер. «Моя борьба»
Вооруженные силы Германии
Область Всехсвят
Schieber