Он лежал на боку упавшей лошади, её горячее тело уже затихло, отдавая жизнь с запахом пота и домашней теплоты. Невыносимо давило грудь, не хватало воздуха, боль, острая, пронизывающая, крики, дым, скачущие тени. Вдруг Тарабаркин увидел кровь в ботфортах, его кровь, почувствовал мягкое мерцающее пламя, где-то в бедре пульсировало, булькало, нога каменела. Он дёрнулся, стало легче, воздух будто очистился, глубоко вздохнул. Вокруг разрывались снаряды, сухими хлопками, похожими на старческий кашель, застилая всё едким дымом. Перед глазами поплыли тёмные круги, потом они смешались, превратившись в мутное вязкое стекло, кто-то рядом выскочил, медленно вскидывая руки в смертельном танце. Появился гренадёр, грациозно приседая, воткнул штык в седока на каурой лошади, тот замер и картинно, как в плохом театре, откинулся, роняя саблю, тут же неспешно перед ним прошёл конь, закрывая трагическую сцену словно занавесом. Неожиданно сверху появилось лицо денщика Сапрыки, удивительно похожего на сухопарого Костю Шансина, но только с оттопыренными ушами. Лицо денщика в страхе перекосилось, он попытался поднять Тарабаркина, но с ужасом отпрянул, смотря на свои окровавленные руки. Тогда Санька понял, он умирает, неожиданно нахлынуло душевное облегчение, небесно-светлое, очищающее, он улыбнулся, тихо подумал: «Про меня скажут, что я геройски погиб, девицы будут трагично всхлипывать, утирая слёзы кружевными платочками», и представил, как дочь полковника, с которой он помолвлен, будет принимать соболезнования, закатывая свои карие бесстыжие глазищи, обмахивая высокую грудь.

Сквозь шум, уходящий в беззвучную мглу, он услышал слова денщика:

— Ваше сиятельство, это как же… ваше сиятельство… — но Тарабаркин ему не ответил, склонил голову, последний раз вздохнул и… проснулся, засопел, завертелся на подушке, резко, с болью под сердцем ощутил, что невероятное чувство лёгкости от исполненного долга уходит, запаниковал, но было поздно.

Сквозь васильковые шторки на окне пробивались утренние лучи солнца, освещая прохладную комнату. Санька поднялся, опёрся о край кровати, посмотрел на брошенные брюки, изображавшие на полу порванного осьминога, смятую рубашку и печально прошептал:

— Ваше сиятельство.

Откинулся на подушку, потянулся, блаженно повторяя последнее слово, потом быстро поднялся, громко произнёс:

— А почему бы и нет, — после чего суетливо натянул на себя одежду, пошёл на веранду.

На облупленном подоконнике он нашёл полоску бельевой резинки, посмотрел на суетливых мух, деловито снующих по клеёнке стола, хитро ухмыльнулся, сузив свои слегка раскосые глаза, принялся вытягивать из ткани тонкие белые прожилки. Его толстые желтоватые от курева пальцы пробивала мелкая дрожь, отчего не удавалось ровно вытащить хороший кусок. Резинки нужна для охоты на мух, любимая забава ещё с детства. В то далёкое время он мог часами выхаживать по просторной тёткиной веранде, сшибать назойливых летунов. Особенно он радовался, когда удавалось сбить не сидящую на стекле, а в полёте, выписывающую виртуозные петли. Тогда казалось, что в руках у него не просто резинка, а зенитка, плюющая свистящими снарядами. А сейчас мухи нагло выхаживали по столу, роились над блюдцем с вареньем, кружились у него перед носом, норовя присесть на пушистые усы, пахнущие вчерашней селёдкой, отчего Сашка шумно фыркал, тихо костерил окружающую обстановку, поэтому не услышал, как вошла тётка, дородная Вера Павловна, в широкой кофте и длиннополой юбке грубой шерсти с кокетливой белоснежной оторочкой по краю. С укоризной посмотрев на своего племянника, она хмыкнула, поставила на стол жестяной поднос с посудой, чайником и сушками.

— Садись пить чай, охотничек. — Она поправила скатерть на столе и стала выставлять посуду. У неё было моложавое лицо с редкими морщинками, крашеные волосы аккуратно подвязаны коротким платком. Серые глаза, наполненные добрым теплом, с умилением смотрели на племянника, на чуть подкрашенных яркой помадой губах застыла тонкая улыбка.

— Ничего не могу понять, в прошлом лихо их вытаскивал, мог до метра, а сейчас и трёх сантиметров не получается, — растерянно пробормотал Санька, бросил мятую тряпицу, с грохотом отодвинул скрипучий стул, шумно сел, с возмущением добавив, — резинки китайские, гнилые… Даже этого дерьма своего нет! Ходим в заморских трусах…

Он потеребил разноцветные усы. Раньше они были густо-чёрными, но со временем поседели, а от курева покрылись снизу доброй жёлтой бахромой. Потом пригладил короткую бородку, зажмурился, поднял чашку и шумно втянул в себя горячий чай. Говорил Сашка слегка шепелявя, словно глотая твёрдые звуки. А всё из-за того, что двух передних зубов у него не было, год назад их выбили на одном полустанке, где пьяный Тарабаркин пытался внушить группе подростков, что они ведут неправедную жизнь. Те с подозрением оглядев невесть откуда появившегося проповедника, хлопнули его по башке увесистым обломком берёзы, потом пошарили у него в карманах, сняли часы, на прощание несколько раз пнули в лицо. Саньку привели в чувство сердобольные старушки, охая и причитая, они приложили к его лбу кусок ледышки. Тогда он быстро пришёл в себя, приподнялся, нащупал пальцем в окровавленном рту шатающиеся зубы и, к ужасу старушек, вытащил их один за другим. С тех пор он так и не вставил зубы, поэтому прикрывал верхнюю губу усами, немного шепелявил, а когда был во хмелю и у него просыпался густой дар красноречия, то слова из него летели хромой вереницей, а усы вызывающе топорщились. Тогда он был похож на революционного таракана, сидящего на передней фаре легендарного петроградского броневика, — удивительно точное сравнение его друга Шансина.

У своей тётки Санька был на редкость тих, благодушен, неспешно по-барски брал сушки. Вся обстановка ему напоминала о его громком детстве, раскрашенном ярким солнцем и тенями от тёткиного забора. Он любил эту добрую женщину, заменившую ему мать, и старался почаще приезжать к ней в дачный посёлок, хоть не всегда это получалось, нередко он мог пропасть на пару-тройку лет.

— Дожились, — вновь вздохнул Тарабаркин, — раньше космос распахивали, в океан ныряли, а сейчас титановые лопаты делаем вместо ракетных двигателей, баб экспортируем в бордели мира, а сами торгуем чужими шмотками, отсвечивая голыми задницами…

— Вот именно, дожились, — сердито перебила его тётка, — у тебя уже седые волосы, залысина с добрый аэродром, дома две девки на выданье, а ты всё норовишь в погремушки поиграть. Ох, когда ты остепенишься? — Вера Павловна вздохнула, поставила рядом с племянником щербатую выцветшую тарелку с мелкими ягодами красной смородины в сахаре.

— Было время, когда я настолько остепенился, что владел банком, у меня были сотни автомобилей, пять пароходов, один самолёт. Правда он, зараза, так и не взлетел, всунули жулики без колёс, но заметь, двигатель работал справно, ревел, как бык, — Сашка плеснул чай в блюдце.

— Мне кажется, это были какие-то сказки Шахнаме, — тётка деловито раскладывала сушки на плоской тарелке.

— Шахерезады, а Шахнаме — книга царей, — он сделал глоток, блаженно, по-кошачьи, зажмурился.

— Я институтов не кончала, век медсестрой проработала в посёлке, а читать времени не было, своих трое ртов, да тебя ещё подкинули.

— Можешь сейчас наверстать упущенное, пару сериалов не посмотришь, вот тебе и стопка книг, — хитро улыбнулся Тарабаркин.

— Умник, поздно мне стопки перебирать, да и толку — ноль, лучше посмотреть красивую жизнь, своей-то не было, — тяжело вздохнула тётка, — благодаря моему отцу удалось хоть училище закончить, а то бы век пробыла сторожихой. А глядя на тебя, могу сказать: толку от учёбы никакой. Вот у тебя сколько институтов?

— Три, но образование полуторное. Неполное биологическое, два неполных гуманитарных, в сумме полтора, учебку в армии можно не считать, — он дунул на обнаглевшую муху, усевшуюся на кусок сахара.

— Вот и весь сказ, — неожиданно серые глаза тётки наполнились слезами, она краем кофточки вытерла их и, уже тихо, с просительными нотками, обратилась к нему, — ты хоть меня не забываешь, а то мои охламоны забросили мать, уже как пять лет не показываются. Сколько я на них сил потратила, сколько ночей не спала. А как в школу пошли, потом в институты, на хлебе сидела, а копейку высылала, сейчас вот живу на пенсию, одна, без детей, без внуков, кукую с собакой.

Словно услышав, что речь идёт о нём, с улицы прибежал барбос, французский бульдог Барик. Он, увидев Тарабаркина, облизнулся, пустил густую слюну и, набычившись, кинулся к его штанине. Сашка с Верой Павловной одновременно закричали, но не смогли остановить напористое, пыхтящее старым паровозом животное. Тот ткнулся слюнявой мордой в ткань штанов, и от удовольствия у него внутри заурчало, словно кипящая вода в чайнике. Сашка вздёрнул ноги, но было поздно, смачная полоса слюны широкой полосой висела на одежде.

— Вот… — Тарабаркин не мог подобрать слов, а тётка вскочила, но бросилась не к собаке, а в дальний угол комнаты, откуда достала плюшевого медведя с одним глазом.

— Старая игрушка моей Али, — торопясь, пояснила она, — уже лет двадцать как лежала на чердаке, а тут завела Барика. Ему скучно со мной, других сук рядом нет, какая ни на есть, а забава.

Вера Павловна бросила на пол игрушку, позвала собаку. Тот немного наклонил голову, скосил глаза на брошенного медведя, насупился, ещё раз посмотрел на задранные ноги Сашки и понял, что ему тут уже ничего не выгорит. Тогда барбос, как небольшой бульдозер, развернулся, похрюкивая и деловито семеня, подбежал к игрушке. Не останавливаясь, он подмял под себя медведя и принялся старательно изображать любовь.

— Как-то странно, Вера Павловна, вы себя с сукой сравниваете, — Тарабаркин поставил ноги на пол, наклонился, пытаясь стереть отпечатки от встречи с собакой.

— Да подожди, — засуетилась тётка, сбегала на кухню, принесла оттуда мокрую тряпку, — возьми, ей лучше будет, чем рукой тереть. А про сук, что и говорить, иной раз вспомнишь молодость, да невольно не такое сравнение придёт.

В это время скомканный медведь под брюхом бульдога издал резкий звук и тоненький голосок заблажил на веранду: «Добрые соседи… добрые соседи…». Сашка уронил тряпку, посмотрел с опаской на любовный клубок на полу, потом на задумчивую тётку, а она встрепыхнулась, заметив его недоумённый взгляд, поправила выбившийся локон из-под платка и, посмеиваясь, разъяснила:

— Медведя купили Аленьке, ей тогда было пять, он был первой музыкальной игрушкой в нашем посёлке. Моя девочка очень радовалась, да вот только недолго. Вскоре петь он перестал, игрушку забросили, потом дочка выросла, уехала, а тут я случайно его нашла. Никаких звуков он не издавал, но вот как только Барик начал с ним веселиться, игрушка вдруг запела. Представляешь, как я испугалась, но потом долго смеялась. Ох, шалун, плюшевый развратник, — непонятно к кому обратилась Вера Павловна.

— Я бы не хотел, чтобы у меня были такие добрые соседи, — поёжился Тарабаркин, — выйдешь в огород, наклонишься над грядкой, а тебя неожиданно заставят спеть песню и что-нибудь с тобой сотворят.

— Ничего не понимаешь, одно слово — молодость, — тётка взяла чайник, по-сорочьи заглянула в его чашку, — тебе долить?

— Нет-нет, мне уж пора, — поднялся Тарабаркин, посмотрел на умиротворённого бульдога, оставившего наконец свою игрушку, и направился к двери. — Спасибо, тихо, хорошо у тебя, так и не уезжал бы.

— Оставайся, — всплеснула руками тётка.

— Нет, слишком хорошо, да так, что помереть хочется, поеду в город. Знаешь, — вдруг оживился Тарабаркин, — а ведь твой Барик крупный изобретатель, никому до сих пор не удавалась из эротической энергии получать электрическую. Ты, может, его на нобелевку представишь, какая-никакая, а лишняя копейка, дом поправишь.

— Да, соседи обзавидуются, дом спалят. Иди уж, советничек, — махнула она рукой, — лучше приезжай, не забывай старуху.

— Теперь я чаще буду у тебя бывать. Барик меня покорил своим неуёмным оптимизмом и фантастической энергией. Зажигает, блохастый!

— И ничего не блохастый, я за ним присматриваю. Он славный малый, понимает с полуслова, ласковый… за сыночка у меня.

— Заметил, как он ласкается, — неопределённо проговорил Тарабаркин, подошёл к тётке, приобнял её, ткнулся носом в шею, затем отодвинулся, ласково посмотрел в глаза, развернулся и, не говоря больше ни слова, быстро направился в сторону станции, чтобы успеть к электричке.

Он легко шагал по грунтовой дороге, заросшей по краям мелким кустарником, перепрыгивал через редкие лужи, жмурился на солнце и насвистывал мелодию песенки из старого кинофильма.

На перроне полустанка сидела одинокая женщина с корзинами, наполненными краснобокими грушами и газетами. Тарабаркин радостно забежал по ступенькам на деревянный настил, остановился около торговки и с удивлением её спросил:

— Ты чего, мать, тут одна сидишь? Торговля не ладится? Так люди только к вечеру потянутся.

Женщина хмуро посмотрела на Тарабаркина, поправила вязаную шапку, нахохлилась и хрипло проговорила:

— Слушай, конь подзаборный, я тебе никакая не тётка, мы с тобой почти одних лет. Потом, я тут торгую уже два года, а если ты будешь выражаться по матушке, то я тебе последние зубы выбью…

— Угадал! — воскликнул Санька, его глаза заблестели. — Только истинно красивая женщина способна скрыть свою прелесть под шапкой, чтобы проходящие не могли смутить её своим сальным взглядом.

— Ты чего-нибудь купишь? Или будешь скалиться? — обиделась женщина.

— Да побойся Бога, как я могу смеяться над самой женственностью, только преклонение и почитание. Вы готовы, сударыня, принять скромного труженика пера и звонкой монеты?

— Слушай, баламут, я не продажная девка, если не хочешь ничего покупать, вали дальше.

— Я готов для вас купить весь белый свет, с грушами в придачу и газетами, — Санька вытащил крупную купюру, протянул торговке, взял одну грушу, надкусил и, прикрыв глаза, вздохнул. — Словно благоухание райского сада пахнуло на меня.

Последние слова окончательно вывели торговку из себя, она оторопела, хотела ответить грубостью, но слова почему-то не клеились в знакомые фразы, способные осадить любого охальника. Женщина поднялась, посмотрела на деньги, наклонилась над ведром с грушами и потерянно спросила:

— Тебе куда груши высыпать?

— Да никуда, — в это время подъехала электричка. Сашка даже не посмотрел на неё, выдернул из рук женщины газету, взял ещё одну грушу, засунул в карман и быстро поднялся на ступеньку поезда.

— Подожди, сдачу возьми! — крикнула торговка.

— Это твоим детям, да мужу шкалик возьми, чтобы любил покрепче, — весело крикнув, Тарабаркин исчез за раздвижными дверями вагона.

— Да нет у меня ни мужа, ни детей, — тихо проговорила женщина, со злостью сунув деньги в старый кошель.

Тарабаркин сел в электричку, в вагоне было просторно. За окном пёстрой чередой мелькали деревья, кустарники, перемежаясь широкими полянами с мягкой зеленью, над ними висели облака, подпирая небесную синь. Электричка, подъезжая к переездам, надрывно гудела, скрипя тормозами, постукивая вагонной сцепкой. Под шум колёс Санька развернул газету, уныло пробежал глазами по серым статьям, шумно хмыкнул, перелистнул страницы и с интересом стал читать последнюю полосу, где густой смесью были вывалены разнокалиберные колонки с объявлениями. Его неутомимая натура требовала действий, подобные желания особенно сильно обострялись, когда к нему в руки попадали деньги. В прошлом его бурная деятельность приводила к множеству проектов, нередко к пустым, но широкая натура, общительность, красноречие и магическое обаяние, приносили свои плоды. К Тарабаркину деньги текли рекой. Он в это время уверовал в свою счастливую звезду и бесшабашно кидался из стороны в сторону. В конце концов его банк прогорел, проекты превратились в труху или их перехватили ушлые компаньоны. Изредка ему возвращали долги, в своё время он их раздавал разным нуждающимся бизнесменам, многие из них быстро об этом забыли, но в невероятных случаях некоторых пробивала совесть или что-то подобное, тогда они возвращали — правда, лишь небольшую часть. Тарабаркин принимал деньги с радостью и благодарностью. Вот и сейчас к нему вернулась, словно забытая женщина из прошлых лет, солидная сумма. Это сильно беспокоило Саньку, ему нужно было срочно запустить их в дело, неважно, что дома жена и две дочери жили почти нищенски на скромную зарплату супруги, учителя младших классов, высокую, тусклую меланхоличную женщину, в безразличном молчании переносящую выкрутасы мужа.

Пробегая по объявлениям, лихорадочно их анализируя, Тарабаркин понял, что наиболее доходным делом в это время и в этой стране было создать бордель или похоронное бюро. Бордель было привлекательней, но он боялся собственной натуры, зная, что в первый же день открытия он там поселится, да не один, а с закадычными друзьями, то есть с теми, кто всегда появлялся, когда у него заводилась лишняя копейка. Он ярко представил, какая будет славная карусель, но, к сожалению, продлится это не больше недели. Потом всё закончится, как обычно — куча счетов, долги, похмелье, могут побить те же так называемые друзья.

Вообще-то знакомых и друзей у Тарабаркина была такая тьма, что он даже не смог бы их перечислить, хотя почти всегда помнил имя каждого, нередко фамилию, но вот настоящих было немного, а если честно, то один, его однокурсник по первому институту, биолог Костя Шансин. В далёкие благостные восьмидесятые они познакомились с ним на абитуре, при поступлении в университет. Тогда Тарабаркин перед вступительными экзаменами горевал в комнате общежития, то есть сидел на жуткой панцирной сетке кровати, кутался в простыню и подвывал старым кобелём, со страхом смотря на соседнюю кровать, на которую были свалены матрас с постельным бельём, а сверху по ним нервно ползала голодная орава клопов. Эти паразиты чувствовали горячую кровь человека, но не могли до него добраться, Санька обмазал ножки кровати кремом с амурным названием «Бархатные ручки», поэтому наземный путь к наступлению у них был отрезан, но ночью эти бесстрашные твари заползали на потолок, выбирали место точно над Тарабаркиным и падали. Поэтому он вынужден был скинуть постель на пустующую кровать, так как ловить этих вампиров в складках ткани было безнадёжное дело, но и спать на голой сетке невыносимо, да ещё надо было отбиваться от свалившихся с потолка. К утру он обезумел от страха, усталости, отчаяния. Он понимал, что учиться и жить в таких условиях могут только безумцы. И вот когда Тарабаркин уже готов был кинуться из окна общежития на тротуар, дверь широко распахнулась, на пороге появился бородатый малый, сухопарый, длинноногий, в драной энцефалитке, с лёгким похмельем в левом глазу. Он подпирал головой дверной косяк, водил носом как гончая, и на вытянутом загорелом лице отражалось нечто такое, что заинтересовало Саньку.

В синих глазах вошедшего затаился хищный интерес при виде растрёпанного испуганного Тарабаркина. Парень спросил, показывая на кровать с клопами:

— Свободна?

— Да.

Получив ответ, бросил посреди комнаты свой рюкзак, сел на кровать, со вздохом облегчения вытащил из-за пазухи початую бутылку водки, зубами выдернул пробку, сделанную из газеты, глотнул, поморщился и протянул Саньке. К тому времени Тарабаркин ещё не пробовал водки, так, с пацанами баловался в подъездах вермутом да портвешком, но водки избегал. Тётка постоянно ею стращала, а он хоть ерепенился, словно пойманный ёрш, так её и не попробовал. А тут понял, что отказываться не стоит, да и безумная ночь с падающими клопами его окончательно ввела в состояние прострации.

Санька взял, отхлебнул, закашлялся, постучал себя по груди, а незнакомец спокойно перехватил бутылку, заметил, не торопись, мол, глотнул ещё раз, тряхнул русой головой, после чего рухнул на кровать. Радостные клопы, как показалось Тарабаркину, кинулись на свежее тело с праздничным свинячьим повизгиванием. Санька, вдруг захмелевший, упал на голую сетку кровати и провалился в глубокий сон, наполненный жуткой цепью кошмаров.

Проснулись они почти одновременно ближе к вечеру. Тарабаркин был весь в клеточку от кроватной сетки, а неизвестный опух от укусов клопов. Под ним вся простынь была в кровавых отметинах, когда вертелся много задавил, но большинство сыто брело по своим щелям.

— Ты глянь, какая у них разнообразная популяция, — показывая на ползущих насекомых, сказал парень, — есть толстые, округлые, а есть вытянутые, как прого́нистые английские поросята, яркий пример проявления высокого полиморфизма, что есть залог жизнеспособности.

— Во как! — удивился Тарабаркин, с трудом разлепляя веки.

— Костя, — парень протянул ему руку, потом, глядя ему в глаза, добавил, — Шансин, геодезист, топограф, надеюсь, в будущем биолог.

— В смысле? — не понял Санька.

— Закончил топографическое училище, поработал с геологами, теперь хочу поступить на биологический, — почесался Костя.

— Александр Тарабаркин, — представился Санька, — только вот не знаю, стоит ли мне поступать после сегодняшней ночи?

— Сомнения — признак разумности, — важно вздохнул Шансин, — пошли куда-нибудь, поедим, я мало того, что не спал двое суток, так ещё и ел всухомятку, кусочничал. Водки вот купил — думал, расслаблюсь. Кстати, маленько помогло.

С тех пор они стали неразлучными друзьями, хотя Тарабаркин в самом деле проучился лишь пару семестров, потом бросил, поступил в пединститут на исторический, также не понравилось, попытался учиться на филологическом в университете, но и там не больше двух семестров. За это время успел сходить в армию, в славный стройбат, где получил звание старшего сержанта и лопатой по голове, после чего иногда при сильном волнении резко затихал, сводя глаза к переносице. С этими достижениями он ввалился в исторический период страны под ломающимся названием «перестройка». Костя же закончил университет, поступил в исследовательский институт, где и прозябал до сего времени, гордо нося звание старшего научного сотрудника, как нищий таскает вывеску с дешёвой рекламой на улицах города.

С Шансиным они договорились встретиться в электричке, тот должен был сесть на станции Иня. Не доезжая до станции, на одном полустанке в вагон ввалилась солидная компания шумной молодёжи с гитарами, рюкзаками. За ними неожиданно вошёл художник Володя Драперович в вечном состоянии подпития и пасмурного настроения. Первым его заметил Тарабаркин, он вскочил и, перекрикивая молодёжь, позвал Драперовича:

— Вовк, давай сюда.

Драперович мутно посмотрел на Сашку, но, видимо, не признав, решил примоститься на сиденье рядом с дверью, однако Тарабаркин подбежал к нему, вырвал из рук увесистую авоську и, по-козлиному припрыгивая, доскакал до своего места. Художник недоумённо посмотрел на пустые руки, уголками губ хмыкнул, скривился словно от зубной боли, поднялся и направился к Саньке.

— Ты поаккуратней, — сердито заметил Драперович, садясь напротив Тарабаркина.

— Во-первых, здравствуй, — начал назидательно Санька, радуясь неожиданной встрече, — во-вторых, имей совесть, я тебя не видел уже почти два месяца, а ты мне даже руки не подал.

— И не подам, — художник мрачно посмотрел в окно, почёсывая рябое лицо, плотно сжав губы. — В последний раз ты что про меня говорил?

— Не помню, — засмеялся Тарабаркин, — я даже не помню, когда это было, а уж что говорил — подавно.

— Тогда ладно, — примирительно протянул руку Володя. — Я тебя не прощаю, а просто записываю в свою книгу недовольств, — он ткнул указательным пальцем в свою голову. — Запомни, это уже последняя страница.

— Хм, а что потом будешь делать? Новый блокнот заведёшь?

— Вот, балда, я же тебе показал, куда записываю, её, к сожалению, не поменяешь.

— Тогда сотрём часть записей в первой же рюмочной, — развеселился Санька, выставляя вперёд свою щётку усов, хитро поглядывая на растерявшегося художника.

— Что ж, вариант, — хмуро согласился тот, прислушиваясь то ли к горланящей молодёжи, то ли к перестуку колёс. — Знаешь, — есть один вопрос, вот почему меня любят собачники? Сейчас шёл по дачной улице, а на перекрёстке стояла рыжая крашеная дура с двумя бультерьерами, и вот она мне кричит, вернее, спрашивает, выкрикивая, мол, мужчина, вы кобель? Ну мне особого выбора-то нет, я и согласился, тогда она заявляет, чтобы я держался подальше, так как у неё две суки в течке. Я так и не понял, о чём это она?

— Вовк, — хитро обратился к нему Тарабаркин, — ты когда был последний раз с женщиной?

— Да, шёл бы ты… — махнул рукой Драперович. — Я тебе серьёзно.

В это время они подъехали к станции Иня и увидели Шансина, гордо вышагивающего к их вагону.

— Во, прям аист из роддома, — отметил Тарабаркин, показывая на Костю.

Художник опять скривил лицо в помятую рожу и забылся. Шансин толкнул дверь вагона, постоял немного, разглядывая пассажиров и, увидев Тарабаркина, направился к нему. Он подошёл, молча протянул руку ему, потом Драперовичу, затем протиснулся к окну, отодвинув Тарабаркина, и уселся, поглаживая потёртости на голове. Волосы давно начали покидать его, а высокий аэродромный лоб с каждым годом увеличивался в размерах. Близко посаженные глаза тонули в складках кожи, а длинный нос и широкие губы, придавали лицу важность районного чиновника, за которого его всегда принимали стражи закона.

— Ты сегодня как Драперович, но его-то понять можно, он всегда в состоянии внутреннего созерцания, налюбоваться на свой мир не может, а вот какая муха тебя укусила?

— Лучше займи до получки, — отмахнулся Костя. — Хотя ты тоже гол как сокол, — он угрюмо стал смотреть в окно, словно пытался сосчитать мелькающие деревья.

— В этот раз ты ошибся, — Тарабаркина распирало от счастья, — я могу тебе занять и даже дать на бутылку Драперовичу.

— На две водки и одну портвейна с колбасой, на похмелье, — не выходя из состояния вечного транса подхватил Драперович.

— Как скажешь, — Тарабаркин вытащил старый портмоне, разломил его, и они увидели толстую пачку купюр. — Выбирайте, вам сколько?

— Одной хватит, — сердито выдернул бумажку Костя.

— Какие мы гордые! — запыхтел Санька. — Но я вам могу предложить одно дельце, на котором мы все сможем немного заработать.

— Нет, в твои авантюры я лезть не буду, работу в институте оставлять не хочу, — буркнул Костя.

— Подождите, сначала выслушайте. Дело непыльное, временное, но прибыльное, свои занятия можете не оставлять, но в первые дни надо будет немного попотеть. Тебе не привыкать, всё равно подрабатываешь то дворником, то сторожем, то грузчиком, в общем, как обычный российский учёный, — Тарабаркин остановил Шансина, собирающегося ему что-то возразить. — Послушай, потом откажешься, хотя я не советую, в любом случае вся тяжесть работы упадёт на мои хрупкие плечи. Итак, я проанализировал рынок и решил, что самое лучшее дело может быть связано с насущными проблемами человека. А это здоровье, рождение и смерть. За здоровье мы взяться не можем, дело пустое и образование не позволяет, с рождением у нас только один аист, да и тот научный сотрудник, тоже отпадает. Остаётся смерть.

— Из меня плохой киллер, — встрепенулся Драперович, — рука дрогнет без выпивки, а если приму, выдам себя. По отпечаткам выдоха сразу найдут, а я хрупкий, расколюсь, сдам вас всех с потрохами.

— Какой киллер?! Очнись, — опешил Тарабаркин. — Я предлагаю вам открыть похоронное бюро!

После такого заявления Косте показалось, что даже перестук колёс за окном затих, молодёжь испуганно завертела головами, электричка повисла в пространстве между рельсами и лесом. Из ватного состояния его вывел Драперович, он полез в авоську в поисках насущного, загремел пустыми банками, зашумел хрусткой газетой. Шансин с сомнением посмотрел на бородку своего друга, трясущуюся от возбуждения, вздохнул и обратился к художнику:

— Драперович, у тебя нет знакомого психиатра?

— Нет, только хирург, хороший, лихо может сломать любую переносицу, — ответил Драперович, доставая пересохшую воблу, — а, нет, есть ещё один, кажется гинеколог.

— Хирурга приглашать уже поздно, — Шансин мрачно посмотрел на Саньку, — его не переделать, а вот гинеколог — неплохая идея.

— Идиоты кистепёрые! Послушайте знающих людей, — возбуждение Тарабаркина переросло в нескончаемый поток слов, — похоронное бюро — беспроигрышный вариант вложения денег и сил. Об этом писали даже классики, вспомните Ильфа и Петрова…

— Вот они как раз и показали, что это не лучший вариант бизнеса. Может, парикмахерскую? — участливо спросил Костя.

— Лобковую, — предложил Драперович.

— Что?! — в один голос спросили Костя и Санька.

— Я могу классно лобки расписывать, в прошлом году спор у художников выиграл, моя миниатюра на этой части бабьего тела была лучшей. Бутылку армянского отспорил. Кстати, модель потом мне говорила, что месяц не мылась, шедевр сохраняла, а когда я её расписывал, она испытала оргазм, — гордо заявил Драперович.

— Ой, заткнись! — Шансина передёрнуло от слов художника.

— Да, — согласился Тарабаркин, поведя усами, как таракан на кочке, — идея неплохая, но можно на статью нарваться, а тут верное дело.

— Хорошо, — устало проговорил Шансин, — а что мы с Вовчиком будем у тебя делать?

— С Драперовичем понятно, по художественной линии там немереный край работы, тебя мы тоже можем приложить к нужной стороне…

— Поподробней, пожалуйста.

— Ты умеешь водить любой транспорт, от козла до грузовика, так что будешь водителем. В свободное время поддерживать гробы, подносить цветы, расставлять умерших и скорбящих в нужном порядке. Видя твою скорбную мину, они будут плакать навзрыд даже после похорон, многолетние тренировки не прошли даром.

— Где это я тренировался?

— В кассе института, когда выдавали зарплату, твоя морда выражала скорбь всего нищенского учёного народа социалистической вселенной, так что талант нельзя закапывать. Учтите, платить буду по тарифу за каждый день.

— Это сколько? — оживился Драперович.

— Прилично, чуть больше вашей месячной зарплаты.

— У меня нет такой зарплаты, месячные только у наших учёных, — у художника перехватило дыхание.

— Не хами, — отмахнулся Шансин.

— Вот мы и будем ориентироваться на зарплату наших светочей, — хохотнул Тарабаркин.

— Согласен, — Драперович вновь уставился в окно, сдвинув брови.

— Тебя я больше не спрашиваю, — Тарабаркин развернул газету и стал что-то там высматривать. — Ага, вот, сейчас мы идём в пожарку, электричка как раз останавливается напротив нужного отделения.

— Это ещё зачем? — вспыхнул Драперович.

— В газете есть объявление, что пожарная часть номер десять продаёт ненужное имущество.

— А при чём тут похоронное бюро? — опешил Шансин.

— Прямая связь.

— Они предлагают покойников по сходной цене, обугленных, выкопанных из-под завалов, аккуратно упакованных в обгорелый саван, — мрачно предположил Драперович, потирая руки.

— Да, каждый из них будет в шлеме и держать пожарный ствол в состоянии эротического возбуждения, — подхватил Шансин.

— Лучше серп и молот, скрещённые на груди, — подхватил художник, — если они мухинские выкормыши.

— И с этим дурдомом я решил строить светлое будущее нашего города?! Нашей страны?! — возмущение Тарабаркина не знало границ, он запыхтел, схватил себя за бородёнку и, волнуясь, шепеляво спросил: — Нам нужен катафалк? Траурная повозка? На чём товар возить будете? — Драперович и Шансин под таким напором вопросов погрузились в глубокое молчание, с явным ожиданием подвоха. — Вот то-то же!

Санька прихватил нижней губой край усов, помусолил и уже спокойно продолжил:

— Они продают списанный автобус, мы его подремонтируем, у меня есть мастера, они из любого хлама сделают «мерседес», потом украсим его. Тут нам нужен будет твой талант художника, и всё, катафалк готов. Завтра утром я куплю старую пивную, что у развилки за улицей Клары Цеткин, и будет у нас офис. Так что тебе, Драперович, работы уже на целых два дня по самые ноздри. Главное, начни с перекраски автобуса, чёрную краску тебе подвезут, я договорюсь, проплачу, время у тебя будет, пока ремонтники займутся двигателем. Костя начнёт готовить объявления, сгоняет в мастерскую к инвалидам, они венки плетут, сторгуешь у них штук двадцать разнокалиберных, только ленты бери пустые. А я постараюсь быстро оформить наше бюро. Вот с названием только есть небольшие сомнения. Мне хотелось бы назвать её «Печальная голубка» или «Последняя новость».

— Ты что, телевизионную программу решил открыть? «Последняя новость»… — Шансин никак не мог решить для себя, что делать. — Так и вижу, выходит дама в слезах и обращается к скорбящим: мол, дети, к нам прибыла «Последняя новость», пора бабкин гроб заколачивать.

— Спорить не буду, — быстро согласился Тарабаркин, — неудачное название, оставим «Голубку».

— А что, — задумчиво произнёс Шансин, — «Печальная голубка» на Кларе Цеткин, романтично, хоть и с гламурным намёком…

— А зачем нам перекрашивать автобус? — спросил Драперович. — Красный катафалк — это модерново, современно, андеграундно, в этом цвете столько глубоко-трагичного, пафосного. Чёрный — плоский, отдаёт ментовским, этакий воронок, везущий зэка. Нет, по мне, красный лучше.

— А традиции? А общественное… — начал возражать Шансин, но Тарабаркин схватил его за рукав, набрал воздуха в лёгкие и прошипел:

— Драперович, ты гений!

— Наконец признали, — сокрушённо проговорил художник.

— Это же какая находка! — зашёлся в восторге Тарабаркин. — Мы полностью сломаем бизнес-модель похоронного дела! Мы же новаторы, сотрясатели устоев, мы откроем новую дорогу к свершениям!

— Куда откроем?

— Туда, — Драперович показал пальцем вверх.

— Не мешайте, — Тарабаркин отмахнулся от них как от надоедливых мух, продолжая выплёвывать слова сквозь прореху в зубах. — Наши конкуренты будут рыдать и стенать, но мы их даже в плакальщики не возьмём. Все ринутся к нам, чтобы отдать дань прошлому, безвозвратно уходящему. Мало того, мы распишем автобус коммунистической символикой, а похоронное бюро наполним лозунгами прошлых эпох, и особенно хорошо будут смотреться цитаты из Ленина. У меня есть помешанный сосед, он напичкан высказываниями вождей, не зря ему бабки дали кличку Цитатник, хотя имя его Видлен. А знаете вы, что оно значит? Не знаете, нехристи необразованные, это великие идеи Ленина. И вот нам пришла такая идея, мы должны её реализовать. Как говорил классик революции: «Верной дорогой идёте, товарищи!». И наше похоронное бюро мы так же назовём, но немного сократим, ничего с этим не поделаешь. Требования жанра, то есть рекламы, «Краткость — сестра таланта». Возрадуйтесь, нищие духом, ликуйте презренные, вы можете лицезреть в моём лице новую личность нарождающейся новой России, нового президента похоронного бюро «Верной дорогой». В подзаголовке, естественно, мы напишем: «Ритуальные услуги с сохранением старых устоев». Нет, надо шире: «Ритуальные и прочие услуги». Нас ничего не должно сдерживать, порушим все устои!

— А прочие — это девочки? — Драпович ошарашенно тряс головой.

— Почему бы и нет, для особо нетривиальных и свободных личностей, почивших в Бозе, но желающих отправиться в мир иной с лихостью и удалью, мы можем предложить и такие услуги.

— Публичный дом и похоронное бюро! Тарабаркин, тебя окончательно понесло, надо тормознуть. Давай остановимся на идее похоронного бюро коммунистического толка.

— К сожалению, ты прав, но какая классная мысль, оцени, ведь никому в голову ещё не приходила. Ты даже не можешь осознать, охватить своим жалким умишком нетривиальность и гениальность хода: «Девочки для покойников». Это ж какой крутой тариф, а? — Тарабаркин зажмурился от увиденной картины, возникшей у него в воспалённом мозгу. В это время электричка остановилась на городской платформе, как раз против пожарной части.

— Вперёд к новой жизни! — с революционным задором Тарабаркин кинулся к дверям, за ним побежал Шансин, а Драперович лишь крикнул вдогонку, что завтра придёт, и остался сидеть, предвкушая свой поход в универсам, где он с чувством, расстановкой и горестным ворчанием гурмана, выберет себе кусок докторской колбасы и выпивку.

Всё пошло легко, что вызвало серьёзные опасения Шансина. Он верил: если трудности возникают в начале пути, то в последующем дорога будет спокойной и безопасной, но если наоборот — жди неприятностей. В пожарной части они купили автобус, который был в хорошем состоянии. Автобус показался Косте слишком уж радостным, яркая окраска, аккуратные резинки на дверях, чистый дерматин на креслах, новые коврики. Завхоз пожарной части, осанистый мужичонка в двух шерстяных жилетах, прощался с автобусом, как с родным человеком. И даже уже когда он получил деньги и подписал необходимые документы, всё ходил вокруг него, хлопал по корпусу, нахваливал, слёзно просил, чтобы хранили автомобиль только в тёплом боксе. Первым не выдержал Тарабаркин:

— Костя, садись, заводи. Надо ехать.

— Ты только сразу не дёргай, аккуратней трогайся, — наставлял завхоз Шансина, как родная мать, сердобольно наставляющая неслухов.

— Мы сейчас приедем и положим его в тёплую кровать, — заверил его Санька, заскочил в салон и крикнул: — Трогай!

— Вам бы шутки шутить, а у меня сердце кровью обливается, — вздыхал завхоз, горестно провожая в последний путь свой автобус.

Они быстро доехали до мастерской, где обитал знакомый Тарабаркина. Тот походил вокруг машины, поцокал языком, удивился, что за двадцать лет так никто и не ударил эту коробку, а уж когда заглянул под капот, то долго вытирал руки и удивлялся сохранности двигателя. Потом, пожав плечами, сказал, что завтра после обеда машина будет готова, взял ключи и скрылся в недрах гаража. Тарабаркин радостно потёр руки и предложил занырнуть в ближайший кабак отметить славное начинание. Но Шансин отказался:

— Нет, у меня дома в холодильнике только шкурка от ливерной колбасы осталась, да полбутылки молока. Надо купить продуктов, дети из школы скоро вернутся, тебе тоже не стоит, завтра будешь ходить по казённым коридорам, а там не любят, когда перегаром дышат. Им и так по утру нелегко, а тут ещё ты с отстойными напоминаниями.

Как это ни странно, Тарабаркин согласился и зашагал в сторону дома.

Сны в жизни Тарабаркина всегда играли важную роль. Ему казалось, что они определяли дальнейшие события, направляли их, подсказывали правильные шаги, ободряли, иногда осуждали, сдерживали, поэтому он всегда к ним чутко прислушивался, всякий раз пытаясь понять, о чём поведал сон, как это скажется в дальнейшем. В этот раз ему приснился непонятный сон, состоящий из двух слов «Милый Эшгольц». Они выплыли на фоне горного леса, задрожали на ветках гигантских елей. Кто это? Женщина, зверь, лесной дух? Имя было как-то связано со звучащей музыкой, он чувствовал её лёгкой горечью на губах со сладким привкусом, странное сочетание. С этими словами он проснулся, и вновь возник вопрос: кто это? Почему милый?

— Точно не мужчина, — поднимаясь с кровати, произнёс Санька. — Тогда кто же? Может, женщина?

Он вспомнил свою давнюю подружку, московскую журналистку с короткой стрижкой под мальчика, в парусиновых брючках, в клетчатой рубашке. Коллеги звали её Борькой. Было в ней нечто трогательное, нежное, некая детская беззащитность. У Саньки защемило сердце, когда-то он звал её Милый Борька, любил её и тосковал по ней. Она растворилась, исчезла, быстро, как до этого появилась. До сих пор ему казалось, что это был сон «Милый Борька», но Эшгольца у него не было. Может, это будущее? Может, это женщина из Австрии или Германии, кто их знает? Он поднялся, потянулся и громко заявил:

— В любом случае этот сон к удаче! Главное, чтобы Эшгольц не была бы слишком высокой, этакой сухой, безгрудой доской и не басила бы, раскуривая сигары.

Утром Тарабаркин бодро вышел на балкон с чашкой кофе и сигаретой, посмотрел на жалкие блёклые пятиэтажки, вздохнул полной грудью и подумал, что теперь у него точно начнётся новая жизнь. Ему показалось, что город не по-обычному напряжён, а вальяжно раскинулся домами, по-доброму вытянул улицы с битым асфальтом, вроде как в ожидании от него, Александра Тарабаркина, великих свершений, а начать он должен с малого, но после первого дела, ему точно откроются невероятные возможности. Он верил в своё предназначение, как, впрочем, всегда, когда начинал новое дело, даже пустяшное.

С регистрацией новой фирмы особых проблем не было. Только произошла небольшая заминка, когда секретарша, импульсивная девушка с длинными ногами из подмышек, записывала данные его паспорта. Она никак не могла взять в толк, что это за место рождения у Александра Тарабаркина — странное, состоящие из нескольких цифр.

— Девушка, там на чистом литературном русском написано, буровая номер четыре тысячи триста пятьдесят шесть, известное в мире место, севернее города Мирный, всего каких-то шестьсот километров.

— Я не знаю такого города, — она обиженно сжала очаровательные губки, и дешёвая помада посыпалась мелкими кусочками на бумагу.

— Вы, главное, так не расстраивайтесь, — приободрил её Тарабаркин, — бумагу испачкаете, а это государственный документ. А про место хочу вам сказать лишь одно: скоро там будет установлен обелиск в честь моего рождения, будут возить с Большой земли целые экскурсии, паломники будут брести по пыльным дорогам, так что вы не теряйтесь, можете сейчас же попросить у меня автограф, и я, после нашего с вами ужина в ресторане, не смогу отказать, — Тарабаркин был похож на побитого молью бобра, и, конечно, не произвел ожидаемого впечатления на юную особу. — Это буровая вышка под таким номером. Моя мамаша, в прошлом геолог, рванула в экспедицию, не дожидаясь моего появления, ведь тогда люди считали, что сначала надо послужить родине, а уж потом решать свои личные проблемы. Она бы и не заметила моего рождения, но уж сильно я брыкался, вертолёт по случаю плохой погоды не прислали, пришлось её тащить до буровой на вездеходе.

— Там был роддом? — удивилась девушка.

— Нет, там была тёплая печка и главный геолог, который не боялся крови и криков людей. Он принял двести спирта, столько же дал мамаше, и я, уже задыхаясь, как подозреваю, от паров крепкого алкоголя, вылетел в этот мир.

— Тогда понятно, — с испугом проговорила секретарша, старательно вывела цифры в бумагах и передала ему. — Внесите госпошлину, подпишите, поставьте печати и можете приступать к работе.

Тарабаркин приехал к бывшей пивной после полудня. Он привёз большой пакет с пивом и бутербродами. За ним вился его сосед Видлен, маленький сухонький шустрый старик, остроносый, с жидкими прядями седых волос, старательно зачёсанных назад, с водянистыми сверлящими глазками.

— Вот, уважаемый Видлен Афанасьевич, перед вами наша последняя партийная обитель, откуда почившие товарищи могут без лишних проблем отправляться в дальнейший путь с должным почётом, уважением, в привычной для них обстановке, с перечислением всех заслуг и регалий. Организация гарантирует. При необходимости и ходатайстве отдельных товарищей можем даже устроить посмертное награждение, — Тарабаркин широко разводил руками, показывая на облупленный потолок, на стены, на сломанный прилавок, где громоздился Драперович с большой банкой краски и бутербродом с колбасой.

— Правила конспирации как, соблюдаются? — сухо, по-ленински, спросил Видлен, засунув палец за жилетку.

— Сейчас это ни к чему, государство позволяет, народ одобряет.

— А зря, расхолаживает товарищей, время кардинально изменилось, об этом надо не забывать. — Он подошёл к художнику, быстро протянул руку в сторону некрашеной стены, другой схватил его за обшлаг старого пиджака и, пристально глядя в лицо, выкрикнул:

— Здравствуйте, товарищ! Меня зовут Видлен Афанасьевич, можете звать просто Видлен, чтобы сделать акцент на значительной важности аббревиатуры моего имени, что есть Великие Идеи Ленина.

Драперович не на шутку испугался, прикрылся банкой с краской, заёрзал, пытаясь оторваться от назойливого старика. А Тарабаркин, посмеиваясь, представил своего спутника:

— Мой сосед, Видлен Афанасьевич, по прозвищу Цитатник, эрудированный человек, знает почти все труды классиков нашей революции, а также китайской, кубинской и прочих чилийских. Тонкий ценитель, знаток лозунгов и речёвок. Он будет у меня за первого секретаря, ответственным за связь с общественностью, прессой и рекламой, этой продажной девкой торговли, — Тарабаркин хлопнул по спине старика.

— Да, надо иметь мужество глядеть прямо в лицо неприкрашенной горькой правде, товарищи, реклама — это постыдный пример нашего времени, времени воинствующего капитализма.

— Был у нас один вождь, теперь образовалось два, — сплюнул под ноги Драперович, взял ещё один бутерброд из пакета, деловито его осматривая.

— Ты зачем привёл этого мастодонта? — Шансин тихо спросил Тарабаркина.

— Нам нужна здоровая партийная струя, а вы диссидентствующая жидкая интеллигенция можете только водку жрать да осуждать окружающих, — похохатывая, объяснил Санька.

— Интеллигенция — не мозг нации, а говно, — заявил Видлен.

— Что-о-о?! — Драперович поставил банку с краской на пол, откусил бутерброд, взял стамеску и угрожающе направил её на старика.

— Это не мои слова, а Владимира Ильича, Царство ему Небесное, — Видлен с испугом спрятался за спину Тарабаркина.

— Подожди, — быстро остыл Драперович, — а при чём тут Царство Небесное и Ленин? Ты случаем не попутал?

— Нет, — старик Цитатник гордо вышел из-за спины Саньки, отряхнул пиджачок от свалившейся штукатурной крошки с потолка, — не попутал. Вы что, думаете, коммунисты не люди, не хотят попасть в рай небесный? Глубоко ошибаетесь, товарищи, а сомневающиеся могут пройти, посмотреть на могилы пламенных революционеров в Александро-Невской лавре. Потом задать себе вопрос, а на кой ляд ярых атеистов похоронили рядом со святыней православия? Ответ очевиден, всё в прямых связях веры и революционного учения. Возьмём к примеру моральный кодекс строителя коммунизма и Христовы заповеди, внимательно посмотрим, и ответ проступит с первых же строк. А по поводу связи веры и коммунистов хорошо сказал опять-таки Ленин: «Всеобщая вера… в революцию есть уже начало революции».

— Основательная каша у него в башке, — покачал головой Шансин, глядя на старика, как на тяжелобольного.

— Нам это и надо, — воодушевлённо подхватил Тарабаркин, — ты посмотри на улицу, там такая каша в людских головах, а после коммунистических митингов они прутся на «нашу родительскую субботу». Но заметь, это возникло не сейчас, в наши проклятые девяностые, ещё в двадцатых годах были святцы коммунистических имён, точное название не помню. Ладно, дискуссию в сторону, тут нечего говорить, дед Цитатник нам явно в струю, и вы в ближайшее время в этом убедитесь.

— Мне ближе мысли Заболоцкого, Николая Алексеевича, прошедшего через зэковские горнила, — Шансин мрачно рассматривал шустрого старика. — Он как раз рассуждает, что на зоне хорошо понимаешь о схождении эстетических точек коммунистов и воров, убийц, рецидивистов. Правда, в отличие от криминальных элементов, борцов за всеобщее благо отличала редкая агрессивность. Кстати, у него есть чудное даже не рассуждение, а я бы сказал предложение о памятнике Сталину, мы можем это использовать в своей будущей бизнес-практике. Поэт говорит, что если ставить таковой для кормчего, то обязательно в звуковом оформлении в виде стонов, криков заключённых, смешанных с харкающей бранью энкавэдэшников. И чтобы периодически звучал истошный крик полусумасшедшего, которого били с особым остервенением за то, что при каждом ударе он кричал «Слава великому Сталину!».

Видлен Афанасьевич с ужасом смотрел на рассуждающего Шансина, было видно, что старик испугался, словно попал на бесовский шабаш, но Тарабаркин махнул ему рукой, мягко добавив:

— На Костю иногда находит, он в одной северной экспедиции по Оби увидел размытые захоронения бывшего гулаговского лагеря, впечатлился от множества плывущих трупов по реке, теперь не может уняться. Эдакая революционная палеонтология позднего кайнозоя времён великого кормчего. Это у него нервное, со временем пройдёт, а сейчас за работу, время не ждёт, завтра клиенты попрут шумной толпой.

Никто ему не ответил, каждый вернулся к своему делу, а старик Цитатник встряхнулся, улыбнулся и важно стал вышагивать среди строительного материала, по-птичьи рассматривая каждую мелочь. Вначале он сильно раздражал всех, особенно Драперовича, но после первого часа его уже не замечали, тем более Тарабаркин притащил бригаду узбеков в помощь компаньонам, а сам вновь пропал в неизвестном направлении.

К вечеру пригнали автобус, привезли венки, свежие гробы, несколько рулонов красной ткани. Вид-лен кинулся обивать гробы материей и делал это виртуозно, словно всю жизнь только этим и занимался.

— Нет, гробы не обивал, а вот праздничные грузовики — довольно часто. Хочу сказать, что разницы никакой, — пояснил он, нацеливаясь на шляпку гвоздя. — Да, есть ещё одна новаторская мысль: если сосну проморить марганцовкой, то можно выдать за дуб, у нас так делал деревенский плотник. С мебелью не выходило, а вот с гробами никаких проблем, кто ж их будет проверять. Чистый навар.

— А вы, Видлен Афанасьевич, капиталист, — хмуро спросил Шансин.

— Время диктует, кем нам быть и где быть, — многозначительно заметил Цитатник.

— Владимир Ильич или великий Мао? — спросил Костя.

— Нет, это уже из моего, — невозмутимо бросил старик.

Костя поперхнулся, хотел обратиться к Драперовичу, но тот с остервенением раскрашивал автобус. В глазах художника отражались огненные блики, как от мартеновской печи, рядом с ним стоять было страшно. Между фарами он вывел громадные золотистые серп и молот, на одной стороне автобуса был изображён революционный матрос, упирающийся ногами в глобус и вскидывающий громадный кулак, грозящий неведомым силам, на другой колосилась пшеница среди волн многочисленных знамён. Колёса он покрасил красным, по краю с чёрным кантом. Теперь автобус преобразился, был грозен своей плакатностью и напоминанием, что коммунисты ещё вернутся. Шансин восторженно присвистнул и быстро скрылся в помещении, докрашивать потолок. Старик Видлен долго стоял рядом с автобусом, ошарашено разглядывая детали, потом подошёл к Драперовичу и с чувством, пуская искреннюю слезу, произнёс:

— Спасибо, товарищ, я окончательно проникся, наконец понял, что настоящее искусство может не только служить трудящимся, но и возвышать. Дай я тебя обниму, родной ты мой! Впервые в жизни могу лицезреть гения и даже прикоснуться к нему!

Цитатник цепко схватил художника, уткнулся ему в плечо и заплакал, чем растрогал Драперовича. Он окончательно простил Видлена за первые слова при встрече.

Поздно вечером, когда они, уставшие, вышли на крыльцо, расселись, кто где мог, и тихо наблюдали за последними лучами солнца, скользящими по крышам домов, к киоску, расписанному автобусу, утробно урча, подкатил старый «запорожец», в народе прозванный «горбатым». Из него выскочил шумный Тарабаркин, за ним, кряхтя, вылез из-за руля седой грузный старик во френче военного образца. Седые брови нависали над его суровыми глазами, подчёркивая фундаментальность и непреклонность, широкие плечи, крепкая грудь лишь добавляли важность фигуре. Он вытащил из салона узловатую палку и, опираясь на неё, двинулся за Тарабаркиным.

— Знакомьтесь, Георгий Илларионович Петлин, полковник, знаменитый танкист, орденоносец, член ВКПб, КПСС, партии ныне известной в народе как КПРФ, в прошлом секретарь партийной организации в гвардейском дивизионе, возглавлял горсовет в Ерске, в настоящий момент руководит партийной ячейкой в местном ЖКХ. И вот на него возложена ответственная миссия по организации похорон члена партячейки, Фаины Арнольдовны Панасюк, в прошлом честной труженицы, принципиальной коммунистки, пламенной и горячей последовательницы заветов наших вождей. Я правильно говорю? — Он повернулся к старику.

— В целом, — скупо ответил тот, — только слишком взбаламутил. У меня один вопрос, завтра после полудня всё будет готово?

— Как штык, — заверил его Тарабаркин, — только надо уточнить, сколько венков, какой памятник, сколько народу, в смысле нужен ли будет ещё один автобус?

Седой старик посмотрел на расписанный серпами и молотами автобус, с интересом поглядел на красные шины, и вроде засомневался, но тут шустрым петухом вывалился Видлен:

— Больных вопросов не обходить, не затушёвывать, а ставить их ребром… — Но под строгим взглядом Георгия Илларионовича стушевался и спешно пояснил: — Не мои слова, Владимира Ильича.

— Правильно, — выдавил из себя седой и, не поворачиваясь к Тарабаркину, бросил через плечо, — три венка и этого, размалёванного, вполне хватит, — кивнул на автобус. — Не опаздывать, в два, в Кривом переулке, пять. Ждём.

Он ещё раз строго посмотрел на Видлена, устало погрозил ему узловатой палкой, повернулся и зашагал к «запорожцу». И пока он подходил, садился в него, заводил двигатель, никто не произнёс ни одного слова, лишь в грохоте отъезжающего автомобиля прозвучало видленовское: «До скорой встречи!».

Не успела улечься пыль от уехавшего, как с тихим шуршанием кобры к ним подкатил «мерседес» цвета маслянистой сажи. Из него вышли двое в чёрных кожаных куртках, в тёмных очках. Один мелкий, юркий, постоянно крутящий в руке ключи от автомобиля, ритмично дёргающий головой. Другой, верзила с широким плоским лицом, скошенным носом, бычился, выставляя вперёд громадную челюсть, и периодически сжимал кулаки. Мелкий, увидев автобус, скривился, ткнул ключом в борт машины и, кривляясь, спросил:

— И какой охламон этот гемор придумал?

Робкий в обычной жизни Драперович насупился, приподнял кисть и пошёл на бандита. Рядом встал старик Видлен. Мелкий отпрыгнул за спину верзилы и заверещал:

— Лом, ты глянь на эти обмылки, они нам угрожают!

— Эй, поаккуратней, — раздался голос Тарабаркина.

— Так это ты тут за бугра? — хмыкнул верзила.

— Угадал. Чего прибыли? Я уже со всеми договорился.

— А с нашим Барбарисом — нет.

— Передайте своему раису, что на его территорию мы не будем заходить, — строго посмотрел на качка Тарабаркин.

— Какому раису? — закипел мелкий. — Ты нашего Барбариса так называешь?!

— Раис с таджикского переводится как босс, начальник, крутая шишка, — с презрением посмотрел на него Санька.

— Я сразу так и понял, — сказал качок, — как только увидел твою морду еврейскую. Чурки, одно слово.

— Это с таджикского, а не с иврита. Что за антисемитизм, что за шовинизм? Мы интернационалисты, боремся за дружбу и единство всех народов, особенно покойников! — взвизгнул Тарабаркин.

— Мне до барабана, за что ты там борешься, мне наплевать какой ты таджикский еврей, но если появишься на нашем кладбище, там и закопаем за дружбу с покойниками. Усёк?! — Верзила поднял кулак и показал его Тарабаркину.

— Не сомневайся, сказано доходчиво и лаконично, — демонстративно поклонился Санька. — Мы тогда сделаем своё кладбище, образцово-показательное.

— Смотри мне, — колючий взгляд качка из-под широких надбровий пронзил Тарабаркина, тот вдруг отпрянул, вскинул руки и запричитал:

— Господи, не ты ли в верхнем девоне капусту у динозавров тырил, они мне до сих пор пишут, что из-за тебя детёныши погибли в юрском периоде, готовы тебя разорвать.

— Ты очумел? — испуганно растерялся качок. — Никаких детей я не пришивал, предъявы твои динозавры пусть не шлют. Я всё Барбарису расскажу.

— Ага, также Кабану передай привет.

— Хорош базарить, — вышел вперёд мелкий. — Мы тебе заяснили, что и куда. Пошли носатый. — Он толкнул качка в бок, резко обошёл его и направился к «мерсу».

— Теперь нам точно кранты, — вздохнул Шансин, размахивая кистью.

— Ничего не будет, — невозмутимость и уверенность Тарабаркина подкупала. — Барбарис мелкая сошка, на побегушках у Кабана, а с этим зверем я ещё со школы знаком, вместе мяч гоняли, так что не боись, прорвёмся!

Утром Шансин повёз гроб в Кривой переулок. Драперович дописывал на траурных лентах слова памяти, Видлен слонялся из угла в угол, бормоча под нос какие-то слова, словно репетировал речь. Тарабаркин сидел в кресле, смаковал дешёвый растворимый кофе, дымил сигаретой, его настроение достигло вершин великолепия, он парил в ровных струях дыма, вкушая блаженство. Неспешная речь ему нравилась, особенно шипящие интонации.

— Начало положено, деньги небольшие, даже не покрыли наши затраты, но ради рекламы я сделал скидку.

— А вот за демпинг вас, коллега, надо наказать, — в их пахнущее свежей краской бюро впорхнуло некое набриолиненное существо, в чёрном сюртуке, с короткой стрижкой, аккуратненькими усиками.

— Это что за насекомое? — удивился Драперович.

— Я, можно сказать, ваш ближайший конкурент, — он сжал губки и гордо посмотрело на художника. — Пока конкурент, но таки моё внутреннее чувство самосохранения подсказывает, что эта сделка будет вашей первой и последней.

— Вы не могли бы назваться, почтенный, — невозмутимо хлюпнув кофе, попросил Тарабаркин.

— Похоронное агентство «Ангел» — заметьте, агентство, а не дешёвое бюро или вшивый дом. — Набриолиненный брезгливо потрогал за край спинки пластиковый стул, вытащил расписной платок и тщательно вытер пальцы. — Это значит, что мы владеем сетью бюро по всему городу и области, мы даже подумываем выйти в другие города. Я, один из учредителей агентства, соизволил прийти к вам и попросить исчезнуть с карты нашего города. Дабы сохранить капитал, а также здоровье и репутацию. Сразу поясню, чтобы вы меня правильно поняли. Мы таки не людоеды, мы деловые люди, поэтому предлагаем вам сделку, вы продаёте этот хлам, — он обвёл вокруг себя пальцем, показывая на потолок бывшей пивной, — за сходную цену, начинаете новый бизнес, а на наше поле больше ни ногой.

— Хм… Заманчивое предложение, коллега, — Тарабаркин потянулся, положил ноги на другой пластиковый стул, глубоко затянулся сигаретой, выпустил дым и небрежно стряхнул на пол пепел. Потом продолжил: — Перейдём к конкретным делам: чем вы нам можете угрожать? Вот вчера приезжали барбарисовцы, они доходчиво объяснили, в какой ортопедический центр нам нужно будет обратиться после следующей встречи, ну а вы, чем можете подкрепить ваше предложение? Отделением гинекологии, неврологии?

— Ох, эта дворовая шпана вечно крутится у нас под ногами, — поморщился человек из похоронного агентства. — Мы серьёзная организация, наши возможности в пределах города почти безграничны. Первоначально к вам заявятся ваши добрые друзья из пожарной инспекции, потом прибудут сэсовцы, они неожиданно найдут у вас вирусного таракана, потом появятся из прокуратуры, налоговой инспекции, подключим наших депутатов, не зря же мы им платим, ну а в довершении прибудет милиция, при особом желании можно ОМОН. Думаю, достаточно даже одного представителя из перечисленных служб, чтобы окончательно убедить вас в бесполезности совершать лишние телодвижения. Могу намекнуть, что мэр города очень к нам благосклонен. Да, при желании мы можем попросить ещё и какие-нибудь партии приложиться к вашему предприятию. Вы ведь даже не подумали, что перешли грань дозволенного, вы вошли в зону политики. Вы замахнулись не только на честный устоявшийся бизнес, но и на добропорядочных людей, которые территорию города уже давно поделили. Не стоит отказываться от нашего предложения, вот вам моя визитка, жду вашего решения, надеюсь больше с вами не встречаться, — неопределённое существо в сюртуке растворилось за дверью.

— А вот оно меня напугало, опасный зверь, — задумчиво проговорил Драперович, откладывая расписанные ленты.

— Правильно сказал Лев Давидович Троцкий: «Всякая революция делается для того, чтобы воры и проститутки стали философами и поэтами». Или занимались похоронным бизнесом, так что нас это не касается, — Видлен заметался вдоль выложенных венков, пока его не остановил Тарабаркин.

— Цитатник, перестаньте бубнить и мельтешить, вы можете спугнуть мои мысли, а они сейчас наиболее востребованы, так как пытаются найти брешь в материальном.

— После подобных посетителей нам впору обращаться за помощью к классикам, но тут без медиума не обойтись.

— Так, идея неплохая, вы знаете, что бы по этому поводу сказал наш Ильич, думаю вот это: «Поменьше политической трескотни. Поменьше интеллигентских рассуждений. Поближе к жизни», — сосредоточенно выдал Видлен.

— Это банально, тривиально, нужен другой выход, но я его пока не могу нащупать, — редко можно было увидеть столь серьёзного, почти озабоченного, Тарабаркина. Он бросил пластиковый стакан из-под кофе на пол, откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза и стал пожёвывать ус.

Вскоре приехал Шансин, привёз горячие беляши, воду, сыр. Надо было выполнять взятый заказ. Наскоро перекусили, загрузили венки, расселись в автобусе и поехали на первые похороны. У всех на душе было тревожно. Драперович теребил чёрную повязку на рукаве, она у него постоянно сползала. Видлен нервно водил пальцем по стеклу. Тарабаркин сидел молча, насупившись, как старый филин.

Они подъехали к обшарпанной четырёхэтажке сталинской постройки в Кривом переулке, пять. Высокие узкие окна обрамляла наполовину обвалившаяся лепнина, в ней с трудом угадывались растительные орнаменты. За свою долгую жизнь дом не раз красили, но в последние годы о нём позабыли, как и о жителях. Среди убогих хрущёвских пятиэтажек он выглядел как плевок эпохи. Под раскрошившейся штукатуркой проступали цветные пятна былого благополучия, в коридоре было сумрачно. Ступени широкой лестницы выкрошились, оголяя проржавевший скелет арматуры.

Шансин поднимался первым, за ним тусклой вереницей брели Драперович, старик Видлен, волнующийся до кобелячьей суеты Тарабаркин. На третьем этаже старая дверь, обитая фанерой, была открыта. На ней ещё красовался номер, добротно сделанный в далёкие годы зарождающейся новой жизни. В дверном проёме топталась согбенная старушка с воспалёнными, красными глазами, в выцветшем платке, постоянно вытирающая краем того же платка распухший нос. Быстро глянув на Шансина, она цепко осмотрела его, буркнула, что, мол, явились, архаровцы, и, ковыляя, скрылась в недрах тёмного коридора. Костя остановился, не решаясь войти, остальные столпились за ним. Тарабаркин, тихо матерясь, растолкал всех и шагнул в квартиру. Она его поглотила со странным шуршанием, пол был устелен старыми газетами. Немного собравшись с духом, Шансин двинулся за ним. Коридор был тесным, вдоль одной стены стояли грубые полки, наполненные пыльными книгами и мелкими сувенирами прошлых лет. С одной стороны открылась узкая комната, в ней на проваленном диване притулились затихшие старики, напротив стоял сломанный стол, вместо одной ножки он опирался на всё те же уже никому не нужные книги. Косте даже показалось, что это были труды какого-то классика революции, а сверху мостились книги с желтоватыми и коричневыми безликими корешками, наверняка труды съездов. Дальше по коридору они попали в комнату побольше. Посередине на табуретах стоял гроб, обитый дешёвым красным ситцем, в нём величаво покоилась сухая коротенькая старушка. На её лице замерло скорбное выражение осуждения всех. Плотно сжатые потрескавшиеся губы отливали синевой. Лоб прикрывала тканевая широкая полоса с изображением святых, что крайне удивило Шансина, и он вдруг вспомнил, что лента называется венчиком, но почему на лбу старой коммунистки, понять не мог. Вдоль гроба были расставлены стулья, на которых примостились старики, сосредоточенно поглядывая то на лицо покойной, то на край гроба. В изголовье умершей сидел знакомый седой старик с узловатой палкой, Георгий Илларионович. Увидев вошедших, он встал, поклонился покойной и неожиданно громко распорядился:

— Так, пора двигаться дальше.

Его голос прозвучал, как глас архангела в пустыне, Шансин вздрогнул, Тарабаркин потерял свою уверенность и затерялся среди вставших старух, лишь Видлен деловито качнув головой на гроб, тихо сказал:

— Берём вместе, смотрите не уроните.

Под ногой у Шансина неожиданно хрустнула упавшая с гроба астра, сухим тяжёлым звуком ударило в стену, отчего Костя вздрогнул, нервно обернулся, но никто не услышал странного звука, все были погружены в собственные скорбные мысли. Шансину показалось, что ахматовские строчки воплотились в нечто вещественное, и он с благоговением прошептал:

Гроб оказался невероятно тяжёлым. Тащили его с большим трудом, запыхались, вспотели. Тарабаркин, грешным делом подумал, что старушке в последнюю дорогу положили полное собрание сочинений как минимум Карла Маркса, хотя, может, и Владимира Ильича.

Неожиданно Драперович раскашлялся, согнулся под ношей, скорчился, не мог остановиться, помогла одна сердобольная старушка, с крашеными всклоченными волосами:

— О, малый, и ты уж не жилец, — вздохнула она сочувственно и перекрестилась.

После таких слов художник поперхнулся, кашлять прекратил, только стал с опаской озираться на говорившую.

Когда вышли на улицу, Костю вновь накрыло мистическими звуками и видениями. Ему показалось, что серый громоздкий дом скорбит по умершей, не сводя с гроба пустых глазниц окон. Ему вновь вспомнилось ахматовское: «Мой бывший дом ещё следил за мною…» — и даже послышался тяжёлый вздох, исходящий от облупленных стен. Дом потерял частичку себя, потерял кусочек своего прошлого, не надеясь на будущее.

В автобус садились долго, толкаясь, кряхтя, проклиная высокие ступени. Мест не хватило, пришлось тесниться, а траурной команде стоять, держась за поручни. Высокий старик, руководивший траурным мероприятием, был на своём транспорте. У кустов сирени притулился знакомый «запорожец». Он лихо в него влез, кинул свою палку на соседнее сиденье, коротко нажал на клаксон. Автомобиль хрипло ойкнул, надрывно заурчал и резко кинулся с места. За ним двинулся автобус.

В дороге старики немного оттаяли, деловито переговаривались, интересовались о поминальной трапезе, делились новостями. Жизнь своё брала, и даже рядом лежащая покойница, хоть и прикрытая крышкой, не могла нарушить силы её потока. А когда подъезжали к кладбищу, возникло такое ощущение, что это дачный автобус везёт престарелых садоводов, рыбаков, любителей грибов, лесных прогулок. Но у кладбищенских ворот все притихли. У Шансина засосало под ложечкой. Выворачивая руль, он увидел пару чёрных машин, рядом с которыми стояли знакомые бандиты. Он глянул в зеркало, стараясь разглядеть, заметил ли их Тарабаркин, но подвешенный к поручню венок закрывал весь вид на салон. Костя сильно нажал на педаль акселератора и чуть не наскочил на «запорожец», пришлось резко тормозить. Качнувшиеся в салоне старики заворчали, мол, не дрова везёшь, но Шансин ничего не слышал. Лишь одна мысль сверлила его мозг: как теперь выехать с кладбища, чтобы не остаться там навсегда.

Они вытащили гроб, поставили его на табуреты.

Георгий Илларионович обратился к старикам:

— Сегодня мы хороним нашего товарища Фаину Арнольдовну Панасюк, нашу Фаиночку. Она была весёлой, принципиальной, всегда готовой прийти на помощь по первому зову. Сегодня мы с ней прощаемся, видим её последний раз. Ты, Фаня, прости нас, неразумных, если мы тебя чем-нибудь обидели. Покойся с миром!

Он поклонился, сделал шаг назад, его жидкие седые пряди рассыпались. Старики и старушки поочерёдно стали подходить к покойнице, кто шептал ей слова прощания, держась за край гроба, кто молча склонял голову и шёл дальше. Вскоре вся вереница выстроилась вдоль могильной ямы, Георгий Илларионович кивнул Тарабаркину, и тот засуетился. Шансин подошёл к нему, протянул верёвки. Драперович с Видленом поднесли крышку, положили её на гроб, и художник стал прибивать. Затем они подняли гроб, на верёвках медленно его опустили в могилу. Шансин взял лопату, принялся бодро кидать землю в могилу, Видлен с Драперовичем также схватили лопаты. Вскоре они уже поправляли могильный холмик. Крашеная старушка деловито разносила бутерброды, а Георгий Илларионович разливал водку в пластиковые стаканы. Досталось и Драперовичу с Видленом, хоть Тарабаркин и показывал им кулак, но они отвернулись и влились в разношёрстную стайку стариков, поддерживая тихую беседу. После второго круга раздачи выпивки, народ оживился, голоса стали громче, беседа неумолимо стала входить в колею жизненных пустяков. И в это время к ним подъехал новый «уазик» с серпасто-молоткастой символикой, на заднем бампере у него был закреплён красный флаг. Из машины выскочил шустрый мужичонка в куцем пиджачке, суетливый, с широкой улыбкой заморского кролика.

— Я рад вас приветствовать, товарищи!

— А мы тебя нет, — мрачно проговорил Георгий Илларионович.

— Нашёл чему радоваться, — саркастично заметила крашеная старушка. — Ты на кладбище попал, на похороны или у вас, партайгеноссе Дёготь, так принято себя вести?

— Не сметь меня так называть! — он взвизгнул, а из-за машины выглянул испуганный водитель.

— Ты ещё скажи, что жить стало лучше, жить стало веселее, — сплюнул под ноги один из стариков.

— Не сметь марать партию демагогией и вашими перформансами!

— Слышь, цуцик, ты смерть нашей Фаины обозвал поганым словом, — рыкнул Георгий Илларионович.

— Вы сами испоганили её память вот этим посмешищем, — он ткнул пальцем в сторону автобуса. — Как вы посмели нашу героическую символику перенести на катафалк? Кто вам позволил?

— Швыряться звонкими фразами — свойство деклассированной мелкобуржуазной интеллигенции… — вперёд выступил Видлен. — Надо говорить массам горькую правду просто, ясно, прямо. Ильич был всегда против надуманных правил и условностей. А наш автобус отражает часть нашей жизни, наши пламенеющие сердца, мы родились с этой символикой, с ней уходим из жизни. И нам не указ мелкие продажные прыщи.

— Да мы вас, — заверещал Дёготь, — сотрём в порошок! Мы вас к стенке поставим! Посадим! Сгниёте в камерах!

— Ах, ты, мразь, обкомовская, — зашипел Георгий Илларионович, выдернул из рук Шансина лопату, взял её наперевес и пошёл на выступающего.

Дёготь испуганно кинулся к машине с криком: «Заводи!». Машина взревела и резко тронулась с места, дверь Дёготь закрывал на ходу. Флаг, как лисий хвост, болтался в пыльном облаке, они скрылись в конце проезда.

— Что за хлыщ? — с интересом разглядывая уезжающую машину, спросил Тарабаркин.

— Когда-то был мелким комсомольским секретарём, у меня на побегушках. Потом начал расти, а тут эта долбаная перестройка. Теперь выдвинулся до секретаря обкома КПРФ, а вот того уровня власти уже нет. Вот он и беснуется да выполняет мелкие поручения нынешних сильных мира сего, нередко бандитов, жить-то на что-то надо. В общем, много говорит о коммунистических принципах, ими же торгует в розницу и мелким оптом, зависит от того, кто сколько даст, одно слово — современный партийный лидер.

— Да, сейчас у нас нет вождей уровня Сталина, Ленина, даже до Троцкого никто не дотягивает, — вздохнул сухонький старик, потом кивнул в сторону кладбищенских ворот. — Смотри, кажется нового русского везут хоронить, спешат.

По дороге между могилами на большой скорости неслись три чёрных мерседеса.

— Да-а, что-то они слишком торопятся, план выполняют, — хмыкнула крашеная старушка. — Наверное, сами же загубили душонку пропащую, теперь торопятся концы спрятать.

— Нет, они по наши души, — тоскливо произнёс Шансин.

И точно, машины резко остановились около автобуса, из них вышли человек восемь в куртках, чёрных очках, с битами. Среди них двое старых знакомых, суетливый и верзила. Суетливый битой ударил по фаре автобуса, раздался звон стекла, а верзила направился к Тарабаркину, но не успел дойти до него, как Георгий Илларионович, всё ещё держащий лопату в руках, огрел его по голове. Верзила удивлённо повернулся и осел, очки слетели, его маленькие глазки, карие, по-детски удивлённые, остекленели.

— На баррикады! — Видлен подскочил к Георгию Илларионовичу, встал рядом, вытащил из глину другую лопату, крепко сжал черенок, наклонился, оттопыривая нижнюю губу.

За их спиной тотчас образовалась плотная кучка ощетинившихся подручным материалом стариков. Бандиты от столь решительного отпора растерялись, замялись, но тут к ним подбежал суетливый. Нервно срываясь, мелко тряся головой, он заорал, распаляя себя:

— Рванина, на кого руку подняли? Мы вас на шнурки распустим!

Видлен сделал выпад, махнул лопатой, но промахнулся. Суетливый спрятался за спины стоящих с битами, истерично крича:

— Мочи их!

— Ты, что, очумел? Это же старики. Нам сказали упаковать урок с похоронного, — возмутился высокий накачанный парень, со страхом смотрящий на решительных старух и стариков.

И тут крашеная, как наиболее активная, схватила ком глины и кинула в них, её примеру последовали другие старушки. Град комковатой глины обрушился на бандитов, они пытались прикрыть головы, двое тащили верзилу, которого приложил отставной полковник. Суетливый пытался их вернуть, но один из бандитов ударил его ладонью по носу.

— Грузись, рвём когти, пока эта шальная свора нас не закидала!

Они спешно сели в автомобили и, не разворачиваясь, на задней скорости поехали к воротам. Им вдогонку летели комья, некоторые упали на капот машин, в стёкла, но на этом всё закончилось. Распалённая толпа стариков ликовала. Они смогли одержать победу над самоуверенными отморозками.

— Как сказал товарищ Сталин, нет в мире таких крепостей, которых не могли бы взять трудящиеся, большевики, — взволнованный Видлен юлой крутился вокруг Георгия Илларионовича. Тот также был доволен и даже не опирался на свою узловатую палку. От возбуждения их лица светились радостью, они уже позабыли, где находятся, поздравляли друг друга, выкрикивали старые лозунги. Улыбающийся Тарабаркин позабыл свой страх, вышел перед ними, поднял руку.

— Сегодня мы вновь обрели силу, которая в прошлом вела наших дедов на баррикады. Мы наконец почувствовали себя людьми, достойными большего, лучшей жизни, почётной смерти. Хватит нам жалко ютиться по своим углам! Надо смело смотреть в глаза реальности, не бояться её волчьего оскала! — Тарабаркина понесло, жалко, что не было броневика. Кто-то в заднем ряду тихо начал петь «Вихри враждебные», за ним тут же подхватили, и уже над кладбищем неслась песня. Старческие голоса дребезжащие, скрипящие, тоненькие, слились в нечто единое. Глаза стариков хоть и слезились, но в них горел огонь былой молодости, головы держали гордо, уверенно шагали к автобусу. С разбитой фарой он был похож на бравого пирата в красном камзоле. Шансин лихо запрыгнул на подножку, сел в кресло, завёл своего «пожарника», посмотрел в зеркало заднего вида, закрыл двери, тронулся. Проехав немного, притормозил, пропуская «запорожец». Но Григорий Илларионович высунулся из окна и крикнул, чтобы он ехал, не дожидаясь его, в столовой, мол, на поминках встретимся. Шансин поехал, насвистывая весёлую мелодию из одного советского кинофильма, но за воротами его остановила милиция, попросили выйти. И как только он выпрыгнул из кабины, держа документы, ему завернули руки и положили на асфальт. Здоровяк сержант, радостно гогоча, наступил ему на лицо. Пока Костя падал, он успел заметить недалеко от них белую представительскую машину, рядом с которой стоял набриолиненный. Тот ему помахал рукой, сел за руль и резко рванув, скрылся в потоке машин. Лейтенант подошёл к месту водителя, нажал кнопку и, когда двери в автобусе раскрылись, деловито бросил:

— Выходить по одному, строиться вдоль левого борта, давай мать, первой пошла, — он кивнул крашеной, но та словно фурия набросилась на него.

— Ослица твоя мать, а меня не трогай, щас твою наглую морду расцарапаю!

В это время подъехал запорожец, из него вышел Георгий Илларионович. Он достал своё ветеранское удостоверение, показал офицеру и командным голосом спросил:

— Лейтенант, на каком основании происходит задержание?! Почему вы положили моего водителя?

— Он оказал сопротивление.

— В чём оно выражалось? В том, что он вышел из автобуса с документами. Ты, сосунок, что себе позволяешь? — закричал Владлен.

— Папаша, полегче, по поводу вашего автобуса я получил распоряжение самого мэра, так что вышли, построились, а в отделении разберёмся, кого куда вести.

— Немедленно отпустить водителя!

— Да и не подумаю, я ещё оштрафую его и твою тётку, оскорбившую меня.

— Ах ты!.. — крашеная спрыгнула с подножки автобуса и хлопнула милиционера сумкой по голове.

С лейтенанта слетела фуражка, он наклонился, чтобы её поднять, но крашеная лихо толкнула его коленкой под зад, милиционер упал на асфальт, а сержант, стоящий над Шансиным, кинулся к своей машине, вытащил микрофон и закричал в него:

— Нападение на патруль, требуем поддержки! — Тут же из-за кустов выехал автобус ОМОНа.

— Подготовились, суки! — крикнул Георгий Илларионович и кинулся в автобус. — Давай подручный материал, блокируйте двери!

Из омоновского автобуса выскочили бойцы в широких шлемах, с короткими пластиковыми щитами, с резиновыми дубинками. Они построились в плотную шеренгу, подняли щиты и резиновыми палками стали бить по ним, продвигаясь к похоронному автобусу. За ним мелким бесом двигался лейтенант с мегафоном. Подойдя к автобусу, омоновцы приступили к штурму. Они кинулись с разных сторон, выбивая окна, пытаясь проникнуть внутрь, но старики дружно их выпихивали, били по каскам, поэтому их первая попытка провалилась.

Тарабаркин высунулся из окна и крикнул в сторону бойцов:

— Переплавим резиновые дубинки на презервативы!

— Не пошлите, Саша, — прогремел голос Георгия Илларионовича, — не опускайтесь до них.

И вновь какая-то старушка запела, но теперь «Смело мы в бой пойдём за власть Советов…». Песню подхватили, а лейтенант, беснуясь, приказал выкуривать их. В разбитые окна полетели дымовые шашки, песня оборвалась, в салоне послышались кашель, крики, кто-то задыхался, Тарабаркин открыл двери, на улицу как горох стали вываливаться старики, они тут же падали, на них кидались бойцы ОМОНа, поднимали и тащили в подъехавший машину. Вскоре всех выкуренных погрузили, омоновцы уехали. У кладбищенских ворот стоял разбитый красный автобус с серпами, матросом, красными знамёнами. Рядом толкался сержант, с безразличной физиономией давя осколки оконного стекла.

Старики вместе с Тарабаркиным, Драперовичем, Шансиным и Цитатником были в автозаке. Они пытались прийти в себя, кому-то стало плохо, вытаскивали валидол, кто-то предлагал сердечные капли, кто-то таблетки. Крашеная сухо и зло материлась, от всех несло едким дымом. Драперович подумал, что если они так будут ехать ещё минут двадцать, то точно кто-нибудь умрёт, но машина остановилась, двери открыли, им приказали выходить по одному, руки держать за спиной.

Пожилой капитан, увидев стариков, охнул, ругнулся, потом набросился на лейтенанта:

— Вы что там, окончательно охренели? Вы кого привезли? Пенсионеров! А что ты мне говорил по рации? Мол, везёте чуть ли не террористов, бунтарей, напавших на патруль. Ты в своём уме, прыщ?

— Не кипятись, Михалыч! Это приказ сверху.

— Тогда меня здесь нет, а ты сам разбирайся с говном, падающим на тебя сверху! Всё! — проходя мимо рядового милиционера, он приказал, чтобы тот вызвал «скорую», и, добавив, что там есть больные, скрылся за дверью.

Их поместили в одну большую камеру с длинным столом посередине, в соседних сидели одинокие уголовники, они с интересом прислушивались к происходящему за дверями.

— Сажай их пока всех вместе, переночуют, завтра будем разбираться. Пока пусть остынут, а то разыгрались в революцию, — лейтенант гадостно осклабился, наслаждаясь собственной властью.

— Так там же мужчины и женщины, как им ночь провести, параша-то одна? — спросил молодой милиционер.

— Им в коммуне жить не привыкать, вспомнят молодость, — заржал молодым мерином лейтенант.

— Сейчас придёт врач, вас осмотрит, — тихо проговорил молодой.

— Шли бы вы подальше со своими врачами, — грозно зарычал Георгий Илларионович, — обойдёмся, сатрапы! Убийцы, прихлебатели! Контра!

Старики сели вдоль стола, кто-то прилёг на койки, застеленные серыми колючими одеялами. Все были подавлены, растеряны, но тут встал Тарабаркин, он вытащил из внутреннего кармана пиджака алюминиевую фляжку.

— Эти идиоты не проверили меня, так что мы живём. Драперович бери кружки, расставляй, примем по капле, легче будет.

Разлили и выпили молча за упокой Фаины, Санька сразу же плеснул по второй.

— Я считаю, что похороны Фаины Арнольдовны были достойными, мы не посрамили её память, мы смогли дать отпор представителям всех партий паразитов нашего города, нашего общества, бандитам, мэрам. Мы все вели себя достойно, смело, как наши родители на баррикадах, так что вторую я хочу выпить за вас! — голос Тарабаркина дрожал от волнения.

И вот помятые, с разбитыми лицами, в порванной, жалкой одежде, старики и старушки, над которыми глумились все кому ни лень, от работников ЖЭКа до сытых чиновников социальных служб и различных мэрий, униженных жалкими пенсиями, больше похожими на подачки на паперти, отдавших этой стране все свои силы и молодые годы, работавших честно, беззаветно веря в светлое будущее, которое для них наступило в этой камере, ободрились. Они вновь ощутили свою силу, вновь стали единым народом, построившим великую страну, перенесшим бойню Второй мировой, запустившим впервые в мире космический спутник, они ощутили гордость за прожитое. И уже кто-то затянул песню «Наш паровоз вперёд лети, в коммуне остановка…». А Санька вдруг спросил Шансина:

— Ты не знаешь, кто такой милый Эшгольц?

Костя недоумённо посмотрел на него, потёр разбитую щёку, а Тарабаркин извиняюще добавил:

— Приснилось, но не знаю, кто это.

— Герман Гессе, — вздохнул Шансин. — «Игра в бисер».

— Странно, ведь я не читал его, — смутился Тарабаркин и подумал: «Не к добру это, не к добру, обязательно побьют», — и у него заныли рёбра, отбитые омоновцами, а Костя Шансин вновь шептал стихи Анны Ахматовой:

В первых числах января в низинке у слияния двух речек выпала рыхлая крупа. Как потом показали свидетели в овечьих тулупах с самогонным духом, была она не снежной природы, а что ни на есть крупяной, то есть белоснежной перловкой. Посему этому замечательному месту было дано название Крупчатка, где и поныне стоит одноимённая деревенька. В тот же час родился плюгавый младенчик. Был он не по возрасту смышлён, о чём он самолично заявил и был представлен старосте отцу Никодиму, имевшему в деревне прозвище Пьяный Глаз и отсутствие духовного звания, но на редкость многочисленное потомство во всех окрестных селениях. В силу последнего обстоятельства, а также по причине рождения младенчика, было выпито немереное количество всевозможных напитков, но со строгим градусом, а мальчик наречён иноземным именем Буйвол. Приехавший из городища батюшка возроптал и дал имя рождённому Филогоний, по святцам, но родители решили, что Буйвол тоже хорошо, поэтому нарекли его Филогоний Буйвол, в просторечии Фила, не путать с Филей. Со временем имя и фамилиё закрепились за мальцом, а по прошествии лет и за его отпрысками. С тех пор пошёл род Буйволов, странных, неуёмных, буйных, но суховатых, мелких, невероятно занозистых и «злючедерущихся», как говаривала бабка Сипуха с Улёбков. А дрались потомки Филы по поводу и без, зависимо от настроения либо от количества выпитого. Через пару сотен лет на свет появился мальчуган, вылитый Филогоний, но в этот раз нарекли его апостольским именем Павел. Хотя необычайно дружелюбная тётя Фрида из их коммуналки в заводском бараке всегда его звала Пауль на свой немецкий манер. У Фриды была трудная жизнь, хоть и начиналась счастливо на жирных землях Поволжья, однако лихие ветры эпохи смели её семейство уже в другую землю, промёрзшую, лежащую тонким одеялом на льдах вечной мерзлоты Якутии и Колымы, где она и похоронила всех своих многочисленных родственников, а заодно первую и единственную любовь, — голубоглазого, золотоволосого Пауля. Она прошла через весь ужас времени, сохранив любовь к людям, особенно к малолетним, а Павла Буйвола полюбила как родного сына, и он к ней проникся таким же чистым искренним чувством, да и видел он её чаще, чем свою мать. Незаметно для себя Буйвол привязался к Фриде и к имени, а на совершеннолетие поменял имя с Павла на Пауль. Так и ушёл в бурную круговерть жизни Пауль Буйвол.

В шумном заводском бараке, в районе с бодрящим названием «Соцстрой рабочего городка Осинники», Пауль вырос вместе с Тарабаркиным, был его ближайшим другом и охранителем. Долговязый Санька Тарабаркин драться не умел и не любил, поэтому каждая задиристая сопля норовила навалять тому по шее, но боялись Пауля, дерзкого, бесстрашного буяна. После окончания школы жизнь их развела в стороны. Буйвол закончил университет и метеорологом двинул на остров Диксон, откуда уходил в многочисленные полярные экспедиции и даже в Антарктиду, но в девяностые их всех пустили в расход, то есть выкинули, выдав жалкое пособие, которого с трудом хватило на билет до Большой земли. Через лет пять у высокого начальства в Москве засвербила гордыня в причинном месте, и оно заголосило на весь мир о величии страны, прошлых достижениях, в общем, вновь решили отправить большую экспедицию в Антарктиду. Пауля нашли друзья из управления среди ящиков с фруктами, которыми он торговал на рынке Томска. После короткого, но убедительного разговора Буйвол согласился принять участие в грандиозном мероприятии. Отряд формировали в Новороссийске, где экспедиционеров ждал большой корабль, продукты, оборудование, необходимое для жизни среди льдов. А предписания и деньги получали в управлении, в Москве, куда они говорливой толпой собрались к определённому числу, а потом так же отправились в сторону Новороссийска. Пока весёлое сборище геологов, метеорологов, биологов и прочих спецов добиралось до южного города, в вагонах поезда устроили шумное братание, заодно и прощание с Большой землёй. Некоторым вагонным обитателям, в простонародье — пассажирам, не понравилось их поведение, поэтому ближе к пункту назначения свершилась великая драка, перешедшая в банальный разгром одного из вагонов. В этом бурлящем котле себя ярко проявил Пауль, в силу чего в Новороссийске был препровождён в отдельный номер, но далеко не гостиницы. После отсидки пятнадцати суток, он и его пятеро товарищей по несчастью, отправились восвояси, то есть в Москву на покаяние и получение новых предписаний. За срыв работ государственной важности Буйволу было предложено по-тихому уволиться или двинуть на пустынный остров в Ледовитом океане. Пауль безропотно выбрал второй вариант и отправился домой в Томск попрощаться с женой. По прибытии в славный студенческий город, он накатил в привокзальной кафушке пару сотен граммов для храбрости, посидел в скверике, выкурив тройку сигарет, и отправился к своей убогой пятиэтажке, созданной в великие времена правления главного зерновода страны Хрущёва Никиты сына Сергея. Когда Буйвол поднялся к себе на четвёртый этаж, отскрёб ботинок от собачьего гуано (его смачное выражение) и постучал, то из-за облупленной двери появилось нечто волосатое, рослое, с довольной ухмылкой жующее кусок колбасы. Это нечто было одето в его трикушки, старую футболку с надписью «По хрен», подаренную друзьями на полярной станции. Майка с надписью отмела все сомнения по поводу ошибки этажом или домом, это была его квартира. Однако от неожиданности Буйвол всё-таки немного растерялся и, потирая распухший нос, уставился на мужика. Тот же хрипло, с задором невыспавшегося пионера, многозначительно щурясь, спросил:

— Ты кто?

— Я? — тут Пауль окончательно растерялся и выдал нечто несуразное, пожимая плечами. — Вообще-то муж.

— Хе, муж, — ухмыльнулся тип в его одежде и немного отпрянув от двери, крикнул вглубь квартиры, — Маша, где наш муж?

Под аппетитное шкворчание чего-то мясного из недр «хрущёвки» донёсся весёлый голос жены:

— Он у нас в Антарктиде!

— Понял, чучело? Наш муж в Антарктиде, — мужик толкнул его в грудь куском колбасы. Хотя сделал это зря, так как с этим же куском вымахнул из дома, то есть пролетел все пролёты с четвёртого по первый, не касаясь ступенек, открыл головой двери подъезда и жёстко спланировал в сугроб, чуть не зацепив соседку, идущую из магазина. На очереди была жена, но она, увидев положение дел, быстро закрыла дверь, забаррикадировалась и в замочную скважину, истерично срываясь, высказала всё, что она думает о нём, о его работе и о том, какой он мужчина. Последние слова окончательно выбили Буйвола из нормального русла, вернее, перевели в другое, мрачно-унылое. Плюнув на дверь, он ушёл. Месяц протаскался по гаражам, пил горькую, иногда бил зарвавшихся бичей. Потом его нашёл Тарабаркин, он устроил ему развод и работу на пивзаводе. Пауль с угрюмой отрешённостью принял помощь друга, но заявил, что как только поправит свой мозг, то удалится на предписанный ему по жизни далёкий остров, где до скончания века будет делать замеры воды, снега, а также температуры и скорости ветра.

И вот прошёл год, Буйвол наконец справился со своим строптивым мозгом, получил новое назначение на желанный остров, собрал скромные пожитки, поместившиеся в небольшом рюкзаке, и вышагивал по дачному посёлку на самую окраину, где было обиталище Георгия Илларионовича, полковника в отставке. После событий на кладбище тот подружился с Тарабаркиным и его сумасшедшей командой, поэтому по любому поводу приглашал их в «Турцию», как называл свой дачный участок. Пауль шёл попрощаться с друзьями, надеясь, что в этот город вернётся не скоро.

Весна в этом году была пухлой от ранних солнечных лучей. Снег на полях быстро сошёл, в лесу же таился по распадкам и логам, но трава и цветы дружно закрыли истосковавшуюся по теплу землю. Сухая грунтовая дорога с железнодорожного полустанка грустно петляла среди луж, но наконец привела к косым воротам дачного посёлка, дальше она вытянулась, как солдат на плацу, зажатая заборами. Разнообразие материалов, из которых были слеплены ограждения, а также убогие дачные домики, навели Буйвола на мысль, что городская свалка должна быть пустующей. Можно было бы обратиться к местным властям с рацпредложением, рядом с каждой городской свалкой выделять участки под дачи, тогда никаких проблем с утилизацией мусора не было бы. Дачники народ непритязательный, сообразительный, дотошный, они быстро бы занялись сортировкой отходов и большую их часть запустили бы на благоустройство собственных райских уголков, а остатки использовали бы в компостных ямах.

На краю дачного посёлка на берегу небольшой речки Крутелька, в простонародье Говнотечка, так как выше по течению она как раз и протекала через одну из свалок, расположился участок бывшего полковника. Домик был построен также из подручных материалов, представлял собой некое эклектичное строение в стиле мусорного постмодернизма, то есть слепленный из невероятных кусков железа, древесных плит, кривых досок, реек, железнодорожных шпал, в довершение покрашенный в разнообразные цвета по принципу: что было под рукой. Однако внутри дачный дом был просторным, с четырьмя комнатами и небольшой мансардой. Сам хозяин очень гордился им и гордо называл усадьбой. Соседи особо не спорили с ним в силу того, что участок у бывшего вояки был вдвое больше, чем у остальных. Когда Пауль подошёл к кривой калитке, на веранде громко о чём-то спорили, солировал Тарабаркин, ему робко пытался возражать Шансин, а полковник раскатисто старался поддержать Костю.

Из-за поворота навстречу Буйволу вышел Драперович, он тащил два побитых эмалированных ведра с навозом. Увидев Буйвола художник заулыбался и, не останавливаясь, поделился с ним своей радостью:

— Смотри, каким назёмом я прибарахлился. Сейчас Ларионычу бархатцы посажу, а то у него не участок, а какой-то картофельный космодром.

— Здравствуй, Володя, — Пауль протянул ему руку.

— Потом, потом, — засуетился Драперович, подтолкнул его ведром к крыльцу и добавил, — руки грязные, лопату забыл, ими нагребал из кучи у заброшенной фермы.

— Понятно, — протянул Буйвол, — а эти давно орут?

— С утра буянят. Кофеём похмелились и сцепились, сейчас пивом балуются. Ларионыч водки до обеда не даёт, у него свой устав, блюдёт строго, — художник был в благостном состоянии, расслаблен и доволен жизнью, что с ним редко случалось.

Пока Драперович возился в пристройке, да мыл руки, Пауль поднялся по шатающимся ступенькам на веранду. За столом, прикрытым старой, потрескавшейся клеёнкой сидели Тарабаркин и Шансин, вокруг них крутился хозяин в пикантном фартучке, держа в руках крапчатый алюминиевый половник. На кривой газовой плите в закопчённой кастрюле что-то бурлило, разнося по комнате очаровательные запахи наваристого борща.

— О, Пауль, привет, — громыхнул Георгий Илларионович, — мой руки и милости просим к столу, сейчас пойдёт главное блюдо. Ты нашу творческую интеллигенцию не видел?

— Драперовича, — пояснил его слова Шансин, протягивая ему руку.

— Встретились, он участок решил удобрить и облагородить.

— Единственный разумный человек среди нас, — подхватил Тарабаркин, здороваясь с Буйволом, — украшает среду, ведёт иррациональный образ жизни, отчего пребывает в радужном состоянии духа.

— Ничего не поделаешь, — вступил в разговор полковник, — мы приземлённые практики, нам бы бульбы с салом, да стопку с огурцом, а дальше, хоть трава не расти.

— Не скажи, — возразил Санька, — ты не так прост, хоть и прикидываешься, не зря генералом был.

— Я был полноценным полковником, но занимал генеральскую должность, с которой меня попёрли по причине великого возраста, а если зреть в корень, то для освобождения места молодой поросли.

— Сынка другого генерала, — подхватил появившийся в дверях Драперович.

— Не без этого, все мы печёмся о своих неразумных чадах, — миролюбиво согласился полковник.

— И всё-таки я с тобой не согласен, — хмуро заявил Шансин, обращаясь к Тарабаркину. Видимо, прерванный спор ему не давал покоя.

— Эх, Шансин, Шансин, великий ты романтик, в каждой сволочи видишь человека, — Тарабаркин кинул смятую салфетку в угол, где тёрся блохастый кот Портвейн.

— Ничего подобного, я переживаю за нашу науку.

— Наука в российских девяностых будет описана под лозунгом «Любой ценой выжить!», а если привнести сюда житейский фон, то это будут картинки неприкрытого стыдливого сюрреализма с элементами откровенной порнографии, — философски заметил Тарабаркин.

— Не поспоришь, но меня особенно возмущают некоторые директора институтов Российской Академии. При нищенском существовании сотрудников, они сдают в аренду громадные площади за бесценок, но через своих подставных, как правило, занимающих должности замов, получают баснословные прибыли. К нашим нулевым у нас обязательно сформируется целая прослойка директоров-рантье, сдающих помещения, открывающих за государственный счёт частные клиники, заводики по производству изделий, так называемых наукоёмких, а по-простому продающих разработки через подставные фирмы. Под прикрытием благородных целей они будут процветать, институты нищать, некоторые даже разрушатся, остатки молодёжи с гиканьем и радостным всхрюкиваньем продолжит свой бег за бугор. Знаешь, некоторые горе-директора напоминают мне нищих из рассказа Бабеля. Помнишь, есть у него такой, «Конец богадельни»? Там ребята с кладбища в аренду гроб с кистями сдавали. И процветали, пока не нарвались на коммуняк в кожанках.

— Неужели ваши академики и директора все такие? — воскликнул Илларионович.

— Нет, конечно, есть среди них хорошие люди, даже настоящие учёные попадаются, но с каждым годом всё меньше и меньше.

— Когда-нибудь ваши директора-академики нарвутся на неприятности, придут бывшие комсомольские активисты, эдакие шустряки со стеклянными глазами, со стриженными чёлочками, занимающие высокие посты уже по молодости, за сомнительные заслуги. Придут, объявят себя эффективными управленцами и погонят ваше руководство помойной тряпкой. Поставят во главе Академии какого-нибудь юриста или экономиста, но, по сути, банального бухгалтера с ярким отблеском собачьей верности к президенту.

— Скажешь тоже, — с ужасом отпрянул Костя.

— А что тут говорить, традиция, её сразу не сломить. При Союзе была такая публика, называлась «начальники», и без разницы его образование, специальность, уровень профессионализма, он Начальник с большой буквы. Неважно, промбазы, театра, института или бани, главное, может умело и в нужное время лизнуть какую-нибудь царственную часть президентского тела. Для начала объединят все три Академии, и будете ходить ровным строем под бухгалтерами с лифтёрами и сантехниками.

— Нет, ты тут не прав, — Шансин нервно схватил бутылку с пивом, быстро разлил по стаканам, — не будет у нас такого, не будет! — он готов был расплакаться. — Не найдётся столько идиотов в правительстве, чтобы допустить такое, извините за грубость, откровенное паскудство.

— Ой ли? — засмеялся Тарабаркин. — В отличие от тебя, Костя, я закоренелый оптимист, поэтому безоговорочно верю в наше правительство, знаю, что в любых условиях оно готово сделать любую пакость во благо процветания народа, но, главное, собственной семьи. А что про академиков, ты вспомни, как рассказывал о заседании Президиума в Москве, где они жаловались президенту, что стипендия до бесстыдства мала.

— Да помню, до сих пор передёргивает, ведь я, по наивности, подумал, что речь идёт об аспирантах, но когда президент страны снисходительно, по-барски откинувшись в кресле, заявил, что минимальная стипендия будет в пятьдесят тысяч, то растерялся. И среди шума аплодисментов, а некоторые даже вскочили со своих мест, мне рядом сидящий академик, умница и настоящий учёный, коих у нас остались единицы, печально улыбаясь, пояснил, что это академическая стипендия.

— Вот срань-то какая! До чего скромные у нас академики, на стипендию живут! Эх, не хочу про них, давай лучше вспомним нашу молодость, как мы на стипендию выживали. Нам бы тогда академическую, — Пауль мечтательно закинул голову, помахивая рукой, словно птица крылом.

— Не дай бог! — вскинулся Шансин. — С первой бы спились и вылетели из института.

— Я особенно-то и не держался, даже с маленькой стипендией, — заржал Санька.

— Не про тебя речь, — тяжело вздохнул Шансин.

— Всё, кончай политэкономию! — махнул половником хозяин дачи. — Пора приступать к главному событию, — он откинул крышку кастрюли, взял тарелки, — Володя, помогай, — строго приказал Драперовичу, а Тарабаркину степенно, поднимая палец, велел доставать из холодильника заветную.

— А я думал, что главное сегодняшнее событие это посадка картофеля, — засмеялся Буйвол.

— По важности это второе мероприятие, вернее, первое, но после обеда, — невозмутимо ответил ему Георгий Илларионович, а Шансина решил взбодрить: — Ты, Костя, брось так переживать, этим дело не исправишь, а сам сгоришь, так что иди в погребок, у меня там ещё пару баночек груздей да огурчиков осталось, сам солил по рецепту моей благоверной Веруньки, Царство ей Небесное. А картошку сажать без стопки да без борща, грех. Мы же не собаки подзаборные, мы общественные личности, поэтому во главу угла ставим общение и личное взаимообогащение, в смысле духовного, — он кивнул в сторону бутылки, которую Тарабаркин поставил в центр стола.

После первой стопки да нескольких ложек чудного борща, настроение у всех улучшилось, поэтому хозяин дома с присказкой о времени и пуле, разлил вторую. Не задерживаясь, выпили, дружно крякнули, а Драперович спохватился и обратился к Саньке:

— Слушай, комадор, ты утром что-то нам вещал про удивительный свой сон. Расскажешь?

— Из его снов можно хорошую книгу составить, — засмеялся Шансин, окончательно отошедший от грустных мыслей.

— Просим, просим, — Илларионович степенно разливал по третьей, — но прежде нужно выпить за хозяина этого дома и славного повара, то есть за меня. Вам ведь не намекнёшь, вы и забудете, а непорочность третьего тоста в этом доме нарушать не позволю.

— Третий тост за женщин! — воскликнул Драперович.

— Не перечь, — оборвал его полковник, — и поперёк батьки не лезь.

За столом бурно оживились, опрокинули стопки, шумно застучали ложками, захрустели огурцами, а Тарабаркин нанизал кусок толстого солёного груздя, макнул в сметану, откусил и, пережёвывая, предупредил:

— Сон мой деликатный, немного не застольный, может особо чувствительных ранить. Не буду говорить, кого и куда, — он кивнул в сторону Шансина, — и, соответственно, привести в состояние прострации.

— Вот не надо, — хмыкнул Костя, — меня твоими гадостями не проймёшь, а уж снов твоих я столько наслушался, ужас. Они у тебя как сериалы, без конца и сюжета.

— Спорить с тобой не буду, ибо это бессмысленно. Как говорил наш профессор философических наук, если хотите спрятать истину, то начните спор с учёным мужем, а ты у нас светило, доктор наук, можешь вогнать любую проблему в тиски нерешаемых задач.

— В этот раз твои грязные намёки оставим без последствий, — миролюбиво предложил Шансин, — валяй, выкладывай свою муть, будем считать, что наше застолье продолжается при включенном телевизоре.

— Экая вы гадость! — сокрушённо вздохнул Тарабаркин. — Слушайте, — он самозабвенно принялся рассказывать, периодически поглаживая бородку, пожёвывая кончики усов. — Итак, вижу я во сне, что с потолка вместо лампочки на плетёной верёвке свешивается рыболовный крючок приличных размеров, почти с кофейную чашку. На крючок нанизана бананистая наживка, эдакий червяк не червяк, но очень похожий на обитателя земных недр и, как ни странно, невероятно привлекательный. Меня к нему так тянуло, даже что-то толкало в спину, хотелось его заглотить, почувствовать мякоть нежнейшей наживки, а потом, через мгновение, ощутить пронзительное железо, острое, как нож мясника.

— Страх-то какой, — ухватился за край стола полковник.

— Наши желания известно, куда приведут, — обречённо проговорил Драперович.

— Ты рыбой, что ли, был? — спросил Шансин.

— Вы меня сбиваете, сон подобен хрустальной вазе, чуть тронешь, рассыпается, потом осколки не соберёшь, так что оставьте свои вопросы, комментарии, а также неприличные намёки. Продолжим, итак возникло у меня страстное желание ухватить этот короткий отрезок времени перед болью, понимая, что потом будет мощный рывок и полёт в небеса. Ох уж эти небеса! — он закатил глаза. — Мучительная борьба перед искушением отупляла, кружила голову, от истомы рвались призрачные перепонки в груди. Я заскулил вислоухим щенком, заёрзал, затем мысленно махнул рукой, вскочил на стул, зажмурился и хватанул крючок по самые жабры. И странно, я неожиданно увидел, что крючок уверенно вонзился в нёбо, язык придавил наживку, как в разрезе, почти научно-популярный фильм, но самое удивительное началось позже. Передо мной во всей наготе предстала моя собственная боль, жуткая, пронзительная, перекошенная, извивающаяся, но не успел я её разглядеть, как вынырнул и оказался среди подушек. Сразу сунул в рот палец, но там была пустота, перемешиваемая неуёмным языком.

— Какой-то мазохистский бред, — передёрнулся Драперович.

— Метаморфозы, новый Апулей, эдакий речной вариант Борхеса в рыбный четверг, — рассмеялся Шансин. — Осталось за малым, Тарабаркину нужно отречься от житейских услад и начать праведную жизнь, которую потомки назовут «В ожидании апокалипсиса».

— Одна печаль, ещё бы немного и я смог бы увидеть в деталях свою боль, — многозначительность Саньки была подобна каменной кладке, от неё неотвратимо отскакивали едкие колкости друзей.

— «Дорогой снов, мучительных и смутных. Бреди, бреди, несовершенный дух», — Шансин с сарказмом вспомнил стихи В. Ходасевича.

— С этим торопиться не надо, ненароком от подобных видений и душа улетит, — Илларионович снова взялся за бутылку.

— В преисподнюю, да со связкой рыбы, — Костя не мог унять свой смех.

— Всё может быть, — смиренно согласился Санька.

— На этой, так сказать, радужной ноте и закончим наше заседание, — Илларионович поднялся, строго осмотрел сидящих и миролюбиво предложил, — сейчас у нас послеобеденный отдых, необходимо расслабиться и собраться с мыслями. После двухчасовой электрички приступим к общественно-полезному труду, а именно, посадке картофеля, который есть наш истинный американский друг.

— А почему после прибытия электрички? — спросил Драперович.

— Видлен Афанасьевич привезёт особый сорт представителя корнеплодов, а может, два, — пояснил полковник.

— Цитатник, что ли? — нахмурился художник. — Опять его с лозунгами и высказываниями понесёт.

— Да, в простонародье его так прозвали, но у нас не ценят истинных специалистов, умных, эрудированных, а зря.

— Ценят, но когда закопают, — усмехнулся Тарабаркин. — Наша земля славно унавожена талантами, ни в одной другой стране таких чернозёмов нет.

— Прекратить в строю похоронные настроения, всем отдыхать, я не позволю допустить разброд и болтания, — повысил голос до командирского отставной полковник.

С ним не стали спорить, а молча разбрелись по комнатам, только Драперович бурчал себе под нос: «Болтания, шатания, братания», но через некоторое время затих на мансарде, где он поставил свой этюдник.

Солнце футбольным мячом закатилось за пивную бочку цвета недозрелого апельсина с красной надписью и полуголой девкой в пене, эдакая местная Афродита. Из-за бочки вместо солнца выкатился брюхатый мужик с большими корзинистыми подмышками, из которых торчали волосы банными вениками. Он радостно отливал гладкой лысиной на всю округу, из-за чего Тарабаркин даже подумал, а не солнце ли это, но два больших полосатых арбуза в руках мужика навели на Саньку непотребное смущение, он понял, что ошибался. Мужик, несмотря на лысину, ворчал, громко кого-то ругал, шумно пыхтел, обливаясь потом. Вдруг навстречу брюхатому выскочил Пауль Буйвол в полосатой майке, коротких пляжных трусах с дамской плетёной сумкой через плечо. Он остановился перед несущим арбузы, критично осмотрел его и деловито толкнул в яму, после чего, посвистывая, затрусил по тротуару в сторону городского парка. Арбузы упали на асфальт и с хрустом раскололись, обнажая сахаристую сущность. Мужик мешковато плюхнулся на дно ямы, ломая широким задом редкий кустарник. Через некоторое время он вылез на край тротуара, посмотрел на разбитые арбузы и весело рассмеялся.

— Зря ругался на чернявого, — похохатывал он. — Арбузы-то знатные, не обманул, сразу видно, что процент сахара зашкаливает.

Он отряхнул штаны и категорично, вздёргивая палец кверху куда-то в сторону солнца, заявил Тарабаркину:

— Есть на свете ещё честные люди, от этого на душе легко.

— Верно, — невольно согласился с ним Санька.

— Жить-то стало лучше, жить стало веселей, — уже голосом Цитатника бодро заявил мужик, чем удивил Тарабаркина. Он заёрзал в кресле и вдруг понял, что дремал, а сейчас слышит голос старика Видлена в соседней комнате. Санька поднялся и заглянул за дверной косяк. Цитатник уже сидел за столом, потирая руки, а хозяин дачи возился у кастрюли.

— Во как! — полковник развернулся и поставил перед стариком тарелку с борщом. — С чего вспомнил усатого?

— Погода загляденье, настроение поёт, весна, — неопределённо пояснил Цитатник. В это время на улице послышался звонкий девичий голос:

— Дома есть кто? Ау, Георгий Илларионович!

— Зося, ну надо же, — спохватился полковник, быстро скинул фартук, кинулся к двери, распахивая её. — Заходи, девочка, я уж не чаял тебя увидеть.

— Как же так, — ответила ему девушка, — мы с вами договорились о посадке картошки, вот я и явилась, как солдат по призыву.

— Когда ж это было, почти два месяца назад, — Илларионыч взял её за руку и ввёл в комнату, — я уж думал, что ты запамятовала.

— Сейчас скажите, что девичья память, старика забыла…

— Уже не скажу, ты опередила, — рядом с девушкой полковник светился от радости. — Вот господа-товарищи, позвольте представить вам Зосю, дочку моего боевого товарища. Жаль, не дожил он до этого, сейчас бы любовался красотой неземной.

— Ой, Георгий Илларионович, вы меня в краску загоните, какая ж я красавица?

— Что ни на есть писаная, и не спорь, мужчине в моих годах видно лучше.

Зося была невысокого роста, в чистой опрятной юбочке в небесный горошек, коротком вязаном свитере. Весёлые мелкие веснушки придавали лицу смешливое выражение, казалось, что она вот-вот прыснет от смеха. Небольшой курносый носик, задорно вздёрнут, а глаза, широкие, тёмные, окаймлённые густыми ресницами, в самом деле были великолепны. Она робко прислонилась к открытой двери, посмотрела на собравшихся друзей Илларионовича и смущённо чуть поклонилась.

— Ты не стой, не стой в дверях, тут знаешь какие толстые сквозняки, продуют до стеклянной прозрачности, — хлопотал полковник.

Девушка сделала шаг, второй, и оказалось, что она прихрамывает, а когда подошла к столу, стало ясно, что одна нога у неё короче, и даже туфля с высоким каблуком не могла помочь скрыть дефект. Она села, робко посмотрела на молчаливых мужиков, с интересом выглядывающих из разных щелей дома, сжалась, подобрав ноги под стул. Повисла тишина, как неудобная паутина в заброшенной комнате.

— Эй, славяне, — зашумел на них хозяин, — вы зачем девочку смущаете, вылупились как бараны на бухарской ярмарке, красавиц не видели?

— Я просто сражён, у меня нет сил, чтобы выразить своё восхищение, — заплевался словами Тарабаркин, но его оборвал Илларионович.

— Ты смотри, Санька, обидишь девочку, будешь иметь дело со мной. И не забывай, у тебя самого две малые, она им в сёстры годится.

— Несдержанность в половой жизни — буржуазна: она признак разложения, — деловито поддержал полковника Цитатник, но под его испепеляющим взглядом тут же сник, тихо проговорив, — это не я, это Ленин Леонид Ильич.

— Помолчал бы, уже Ленина в Брежневы записал. А тебя, Растарабаркин, я предупредил.

— Зря вы ругаетесь, — окончательно сник Вид-лен, — я ведь только предупредить, опираясь на силу мысли вождей пролетариата. Ведь не зря был лозунг: «Случайная связь промелькнёт как зарница, а после, быть может, болезнь и больница».

— Выключите этот партийный вестник, или я ему динамики попорчу! — возмутился полковник.

— Георгий Илларионович, вы о чём? — притворно возмутился Санька.

— Всё о том же. Знакомься, Зося, — он взял девушку под руку, потянул за собой, а другой обвёл окружающих, — мои друзья, можно сказать боевые. Этот, без зубов, с прокуренными усами, балабол Александр Тарабаркин, фамилия полностью соответствует представленной физиономии. Следующий — Костя Шансин, доктор наук, романтик, женатый на своих букашках, и, как это ни странно, имеет двоих пострелов, то бишь сыновей. Следующий по списку интеллигентов, художник Владимир Драперович, талант неимоверный, пьяница беспробудный, чуткий огородник с душой, похожей на концертный рояль, но только всегда ненастроенный. Дальше следует, вернее, выглядывает из-за шкафа знаменитый полярник Пауль Буйвол, мужественный и строгий, да выйди ты на свет божий, покажись. Во, уже лучше, представляешь, — он пододвинул стул к Зосе, — его боятся даже полярные медведи, а пингвины от восторга писают в море.

— Что ни слово, то печать царская, — попытался встрять в разговор Тарабаркин, но Илларионович погрозил ему пальцем. — Замыкает наш фееричный список представитель пролетариата, Видлен Афанасьевич, эрудит, знающий наизусть наших классиков — Ленина, Сталина, Мао и других, не говоря про лозунги и речёвки, как ты уже заметила.

— Кстати, пингвины не писают, — заметил Шансин.

— И как после этого тебя называть романтиком? — скривился Тарабаркин.

— Покушаешь? — полковник был полностью поглощён девушкой. — Борщ на славу вышел, наваристый, душистый.

— Нет, что вы. Я пока ехала, по пути пару пирожков съела. Потом, после работы. Пойдёмте лучше в огород, а то скоро темнеть начнёт.

— Да какой, всего третий час дня, — Тарабаркин не мог себя унять, от чего вихлялся, как кобель на весеннем призыве.

— Она права, — Илларионович снова показал кулак Саньке, — пора приступать к посадке.

— Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи! — возбудился старик Видлен. — Я, кстати, привёз три сорта картофеля, все новинки, а один загляденье, почти тропическая бабочка, весь в глазках с подведёнными ресницами.

— Заинтриговал!

— Вперёд на баррикады! — мужчины от присутствия хорошенькой девушки невольно пытались завладеть её вниманием, даже Драперович сбегал наверх, сменил рубаху, но полковник строжился, он открыл сарайчик с инструментом и приказал, — хватит попусту воздух сотрясать, разбирай шанцевый инструмент.

— Лопата — друг солдата! — Цитатник вытащил небольшую лопату и взвесил её в руке. — Легковата, но для женщины в самый раз. Ведь не зря говорили классики: «Красота девушки не в бровях, а в трудоднях».

— Кажется, нашего Видлена несёт не по тому руслу, — сердито заметил Буйвол.

— Так, Санька с Владимиром таскают картофель, я, Костя и Пауль с лопатами, Зося и Видлен раскидывают корнеплоды. Диспозиция всем ясна? Приступаем! Навалимся хором на картофель, и по осени будем слушать ораторию в кастрюле.

— А вы, товарищ полковник, поэт, можно сказать, пиит, — принимая вёдра, с восхищением подметил Санька.

— Вот твоих восторгов мне не надо, — оборвал его Илларионович.

— Скажи мне, кто тебя хвалит, и я скажу, в чём ты ошибся. Владимир Ильич строго относился к бахвальству, — поддержал его Видлен.

— Да уймитесь вы, наконец! — взорвался полковник. — Пора работать не языками, а руками.

— Правильно, — подхватил старик Цитатник. — Великий мечтатель революции Эрнесто Че Гевара говорил: «После революции работу делают не революционеры, её делают технократы и бюрократы. А они — контрреволюционеры».

— Ведро взял! — приказал Илларионыч. — Кругом! Шагом марш, контра, и, не останавливаясь, пошёл кидать. Ещё одна цитата, мы тебе могилку выроем, положим туда твоё жалкое тело, закопаем, а сверху посадим картошку. Будут над тобой колоситься цветы заморского гостя.

У Видлена вскинулись белесые брови, он сжал губы, отвернулся, хотел возразить, но почувствовал спиной опасность, исходящую от бывшего полковника, понуро взял ведро и, обиженно хлюпая носом, двинулся в огород. За ним, посмеиваясь, пошёл Пауль. Тарабаркин и Драперович с гиканьем побежали наперегонки к погребу, где рядом с откинутой крышкой уже лежал картофель на солнечном прогреве. За ними быстро зашагала Зося, переваливаясь с боку на бок, как молодая утка с выводком. Илларионович, оглядев вспаханный огород, вытащил из сараюшки новую серебристую лопату, перехватил её, как винтовку, и решительно направился в конец огорода.

— Сажать начнём от конца и до моей усадьбы, — приказал он.

— До чего содержательно, ёмко и точно, — восхитился Тарабаркин, подтаскивая ведро с картошкой, — так могут высказываться только настоящие полковники.

— Отставить смешки в строю, приступить к посадке! А ты Зося, не бегай за этими брандахлыстами, раскидывай овощ по окопам.

— Какие ж это окопы? — звонко рассмеялась девушка.

— Какие ни на есть, но для картошки это земляное укрытие. Строго по агротехническому предписанию, а оно, если ты не знаешь, приравнивается к воинскому уставу, хоть и звучит по-огородному.

Зося задорно посмотрела на Илларионовича, хотела ещё что-то спросить, но лишь улыбнулась и бросила первый клубень в лунку. Работа пошла своим чередом и довольно споро.

Через несколько пройденных рядов, они приблизились к загадочной трубе, торчащей в огороде. Пауль постучал по ней лопатой и обратился к хозяину:

— Что за перископ среди бескрайних просторов нив и перелесков?

— Я бы знал, — не переставая копать, ответил полковник. — Раньше тут была воинская часть, вот с тех пор и торчит. Я пытался выкопать её, но не получилось, потом махнул рукой, пусть торчит, хоть трактористы не одну порцию мата выдают, опахивая её.

— Нужно выдернуть эту занозу из нашего высокочтимого участка! — заявил Санька.

— Для этого нужен неординарный подход, — заметил подошедший Цитатник. — «Пытаясь разбудить тигра, используй длинную палку», как говаривал товарищ Мао.

— Трудно с этим не согласиться, но ты, товарищ Видлен, не задерживай конвейер, кидай, языком будешь молоть вечером, — Илларионович был слишком сосредоточен на процессе посадки корнеплодов, не давая своим друзьям расслабиться в пустопорожней болтовне.

Не останавливаясь, раскидывая картофель, Зося обратилась к Буйволу:

— Правда, вы были на Северном полюсе?

— Да.

— И на Южном?

— Нет, но был на стации «Мир», а это полохматей полюса, мне в какой-то момент показалось, что там начинается ад, — не останавливаясь, ответил Пауль.

— Ужас какой.

— Верно, только тогда я понял, что ничего не бывает страшнее холода. И почему нас пугают адским огнём? Адский холод сильнее жара. Об этом знал гениальный Данте, провидец, он описал девятый круг Ада, где властвует холод и где страдают самые страшные грешники, виновные в измене и восставшие против Бога. Послушай, насколько точно им сказано:

Я сразу всем телом вспоминаю ужас холода, особенно когда промерзаешь настолько, что уже в тепле, рядом с горячей батареей, после стопки спирта, начинаешь чувствовать свои кости, промёрзшие, но не оттаявшие. Страшное ощущение, будто дыхание смерти.

— Пауль, не нагоняй на девушку жути, она впечатлительная, видишь, рот открыла, впору картошку там сажать, — не переставая копать, заметил Илларионович.

Зося смутилась, но через некоторое время вновь закрутилась вокруг Пауля.

— А белых медведей видели?

— Да, они меня чуть не схарчили, причём пару раз.

— Опять за своё, — буркнул полковник. — Лучше бы рассказал что-нибудь весёлое.

— И красивое, — попросила Зося.

И Пауля понесло, первый раз в жизни так разговорился. Он в красках описывал северное сияние, изумрудные льды, свинцовые воды, яркие цвета полярного лета, шумные птичьи базары, лукавых песцов. Тут же примешивал истории из антарктических экспедиций, материковых маршрутов. Из него лилось таким потоком, так выразительно, сочно, образно, что его даже не останавливал строгий полковник, а сам с удовольствием слушал. Под рассказы Буйвола они незаметно посадили всю картошку. А Пауль неожиданно удивился, отчего он не мог остановиться и откуда возникло непреодолимое желание рассказывать, но не своим друзьям, а этой неуклюжей девчонке. А почему девчонке, ведь ей уже далеко за двадцать пять, она девушка, причём красивая, мало ли что с ногой случилась такая незадача. И тут круговерть мыслей понесла Пауля, да так лихо, что он неожиданно для себя бросил лопату, выпрямился и громко заявил Зосе:

— Знаешь что, выходи за меня замуж!

Девушка опешила, посмотрела на него юркой собачонкой, но вдруг что-то разглядела в нём, тайное, глубокое. Она выпрямилась, солнечно улыбнулась, и, пытаясь очистить руки от земли, робко ответила:

— Я согласна.

— Не понял! — выдавил из себя Илларионович.

— Здорово, — восторженно прошептал старик Видлен и громко добавил, — верно заметил товарищ Мао, женщины занимают половину неба, и это правильно. Ура, товарищи!

— Что за шум? — спросил подошедший Драперович.

— У нас свадьба, — засветился Цитатник.

— Какая свадьба? С кем? У кого? — засыпал вопросами Тарабаркин, бросая пустые вёдра.

— Да вот, Пауль сделал предложение Зосе, и она любезно согласилась, — Видлен уже взбодрился и чувствовал себя почти сватом, но его окоротил полковник.

— Какая свадьба, какая женитьба, а меня кто спросил? — он не на шутку разозлился и наступал на Зосю. — Я ведь у тебя почти за отца, а ты вот так с бухты-барахты, и потом, разница в возрасте.

— Какая разница! — воскликнул старик Цитатник. — У них с трудом наберётся пятнадцать лет, я уже сосчитал.

— Отдел кадров нашёлся, — сутулясь, отвернулся полковник. Он даже как-то постарел от столь неожиданного поворота событий.

— Что ж ты, Георгий Илларионович, решил воспрепятствовать счастью молодых? — витиевато начал Шансин.

— Да нет, я только «за».

— Тебе не нравится наш жених? — Драперович был настроен агрессивно.

— Нет, мужик он хороший, только по командировкам много болтается.

— На себя посмотри, — рассмеялся Санька, — всю жизнь по захолустным гарнизонам протаскался, а жена с ребятишками возилась.

— Эх, что верно, то верно, а девчонку жалко.

— Благословите, Георгий Илларионович, — тихо обратилась к нему Зося.

Полковник окончательно остолбенел, потом махнул рукой.

— Женитесь, только по-людски, а не по-свинячьи, как сейчас водится.

— Поясните, командир, — нахмурился Видлен.

— Сам знаешь, — оборвал его полковник.

— Тогда, горько! — заорал Драперович.

Все подхватили, особенно отличился Цитатник, он дребезжал своё «Горько!», как станционная дрезина на переезде. Так и свершился первый поцелуй Зоси с Паулем. Друзья возбуждённо шумели, Буйволу тянули руки, перепачканные в земле, норовили чмокнуть вновь образовавшуюся невесту, раскрасневшуюся от неожиданно свалившейся на неё радости, но полковник на правах назначенного отца жёстко пресекал пустые поползновения.

— Как же нам быть со свадьбой? — в возникшей суматохе вопрос Драперовича ошарашил всех, а Зося не на шутку испугалась, но тут на сцену выступил полновластным хозяином взлохмаченный Тарабаркин с оттопыренными от возбуждения усами.

— Не вижу причин унывать и прекращать торжество. Небольшое отступление на пару часов, и мы сможем продолжить на полную катушку, а поутру Пауля отправим на станцию. Зося поедет за ним чуть позже, и на берегу славного Ледовитого океана они проведут свой солнечный медовый месяц. Медведи будут к ним захаживать на чаёк, чайки петь восхваляющие оды, а песцы приносить пушистых леммингов на завтрак. Сейчас предлагаю начать оформлять торжественный стол, Шансин с Драперовичем в магазин.

— А деньги? — молодым голубем встрепыхнулся художник.

— Володя, не будьте мелочны.

— У меня есть, командировочные получил, — попытался встрять в разговор Буйвол.

— Это радует, — менторски отметил Тарабаркин, — но вам они будут нужны на медовый месяц, затраты большие, то в ресторан сходить, то в аквапарк, в конце концов белых медведей чем кормить будете?

— Не издевайся, я еду на смену метеорологу, буду там один, вернее, теперь вдвоём. Кстати, Зося должна будет ехать сразу со мной, а то борт на точку к нашей избушке не сразу полетит. Может сподобиться через месяц или два, — Буйвол обнял Зосю, она счастливо прижалась к нему, высвечивая на всю округу согласие с будущим мужем.

— В любом случае необходимо вас официально зарегистрировать, — у полковника прорезался командирский голос, — я иду в сельсовет, там у меня много друзей, решим в одночасье. Тарабаркин остаётся за старшего, мойте полы, прибирайтесь, столы на улицу. Видлен, за сараем есть железные дуги для парника, установишь их и натянешь плёнку, будет лёгкая летняя крыша. Ждите гостей, по пути буду приглашать поселковых. Время «Ч» в семь вечера.

— Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к нам придёт родной товарищ Берия! — проорал Цитатник.

— Видлену больше не наливать, — строго велел Илларионович и направился к калитке.

Шемон шил с тех пор, как дед, старый портной из Харькова, сунул ему нитку с иголкой и кусок шерстяной ткани. Он шил для всех и всё, что ни пожелает клиент. К нему приходили военные и грузчики, партийные бонзы и официанты, врачи и артисты, но когда к нему пришли из агитбригады и попросили сшить фрак, Шемон растерялся. В своё время ему ещё дед говорил, что в этой стране ты никогда не будешь шить фрак, потому что это одежда аристократов, а в стране победившего социализма она никому не нужна. И второе, немаловажное обстоятельство, ты не найдёшь достойной ткани. Для фрака тебе нужен будет настоящий креп, шёлк, перламутровые пуговицы и всё должно быть натуральным, жалкие подделки с грубой, мёртвой синтетикой не годятся, потому что фрак, как музыкальное произведение, любая фальшивая нота убьёт всю композицию.

Сейчас Шемон был растерян, грустно улыбался директору клуба и пояснял, что сможет сшить данное изделие, но только при наличии качественных материалов. Дальше набросал на клочке бумаги список необходимого, отвернулся и принялся дошивать брюки для мастерового. Он хоть и не подал виду, но очень разволновался. Прошивая на ножной швейной машинке грубую ткань, он представлял, как сможет сотворить фрак, как он вложит в него свою душу, как будет возиться с белоснежной жилеткой, колдуя с перламутровыми пуговицами.

Через неделю он позабыл о просьбе клубного начальства, а к понедельнику даже не сразу признал в помятом человеке с отёкшим лицом директора клуба. Тот ввалился к нему без стука, открыв дверь, не разуваясь, прошёл в комнату и положил на стол пакет, перевязанный грубой верёвкой. Сверху приложил пару купюр, пятьдесят рублей, и, обдавая его старым улежавшимся перегаром, хрипло заявил:

— Будешь шить фрак, сроку месяц, мальца для мерки пришлю, — шумно икнул, потёр виски и быстро ушёл.

Шемон робко взял купюры, две двадцатипятки с Лениным, внимательно их осмотрел, потом подумал, что любят в СССР головы людей с небольшой частью тела и без, есть тут далёкая аналогия с библейскими историями. Он внимательно вглядывался в изображение Ленина на купюре и невольно вспомнил памятник вождю в столице Бурятии. Там громадная голова кумира коммунистов, похоже, отрубленная, высилась на постаменте на главной площади столицы. Его потряс памятник, он никак не мог понять: или это отголоски времён Чингисхана, когда вражьи головы вывешивали на кольях дабы устрашить врагов, или дар подобно голове Иоанна Крестителя. Он помял в руках хрусткую бумагу, настоящие, прошептал: «Йоханен бен Захария» — и представил роскошь двора Ирода Антипы, безумную пляску Саломеи на фоне красных полотнищ. Ведь каков должен быть танец, если царь решил заплатить за него головой пророка? Так и коммунисты в этой стране рубят головы. Нет пророка в собственной стране, да и откуда ему взяться при жёсткой варварской системе?

Шемон грустно вздохнул, посмотрел на фотографию своей покойной жены, чудесной певуньи Анны с Полтавщины, покачал головой, пощупал запечатанный пакет, не решаясь его открыть. В этот день он решил не работать, отложил шитьё и отправился на кладбище, побеседовать с Аннушкой, спросить совета, пожаловаться на одиночество. Вот уже двадцать лет он так делал перед принятием серьёзных решений. Вернулся к вечеру, утомлённый, разбитый, да ещё попал под дождь, а зонтик забыл, так что пришлось ему быстро переодеться да налить стопку наливки, не дай Бог простынет. И уже в ночи он решился распечатать пакет с тканью.

И вот тогда окончательно потерял покой, до утра ходил по комнате, как загнанный зверь, иногда касаясь то одной, то другой ткани, перебирая пуговицы, щупая тонкие нитки. Такого материала он никогда в жизни не держал.

Как-то раз его дед сказал, с гордостью поглядывая, как его внук рассматривал дорогой отрез: мол, сам Господь наделил его редким даром портного, только он мог точно определить ткань на ощупь, состав, толщину нити, страну происхождения. С дедом он согласился, особенно когда первый раз, касаясь ткани, увидел в ней нити, ощутил её запах, ему даже показалось, что он разглядел черты лица мастера ткацкого станка. Редкий дар.

Поглаживая принесённую ткань для фрака, он здоровался с ней, о подобных сортах ему ещё дед рассказывал, также читал в книгах, но в руки такая не попадалась. Нить кручёная не меньше трёх тысяч раз, шерсть отборная, но не английская, похоже из Новой Зеландии, хотя может австралийская, точно не определить. Перебирая складки, он услышал морской бриз, почувствовал солнце, много солнца, насыщенного эвкалиптом и какими-то диковинными травами.

«Южная шерсть», — подумал Шемон, закрыл глаза, представил себе красноватые глины буша, сплюснутые кроны акаций, развесистые эвкалипты и задремал.

Во сне к нему пришла старая кенгуру с пробитым ухом, в котором висела магазинная бирка, где хорошо читалось: 52-й размер. Во сне Шемон подумал, что на пиджак для кенгуру нужен хороший отрез шерсти. А животное потёрло нос маленькими лапками и строго по-дедовски приказало шить, не откладывая.

К ужасу портного за фраком так и не пришли. В клубе он узнал, что агитбригада пропилась на гастролях в соседнем районном центре и разбежалась. Завклуба посетила белая горячка, что спасло его от тюрьмы, прокурорская проверка установила громадную недостачу в выделенных средствах. Шемон попытался передать сшитый фрак заместителю, но тот испуганно отпрянул от свёртка, наверное, решив, что это взятка, а этого чернявого послало КГБ.

Так и остался у него фрак. Иногда он вывешивал его, любовался, мечтал, как бы он в нём прохаживался по Крещатнику со своей Анной, ведь по молодости он был стройным. А после пошива очередного свадебного наряда для скромной рабочей пары он решил сшить платье для Анны. Заказал в столице через родственников добрый отрез шёлка, дорогой, да ещё переплатил, но в этот раз не скупился. Вечером раскроил и за ночь сшил удивительное платье. Утром повесил его на плечики, рядом вывесил фрак, в центре комнаты поставил стол, достал коньяк пяти звёздочек, нарезал копчёной рыбы, отварил картофель, посыпал укропом, надел чистую рубаху, он называл её «покойницкой», сел за стол и приступил к беседе с усопшей. С тех пор в день их свадьбы он всегда вывешивал фрак и платье, отмечая дату прошлого счастья.

Сшитый фрак провисел у Шемона несколько лет, и вот однажды утром на очередной Первомай он его примерил и тот оказался ему впору.

«Хе, видно усох, старость своё берёт», — усмехнулся он и на радостях решил сходить в нём за коньячком.

Когда он вошёл в гастроном, то обычный праздничный гвалт в магазине утих, все покупатели рассматривали его с ошалелым интересом и даже расступились перед прилавком, чем смутили портного. Шемон кланяясь, тихо извиняясь, подошёл к прилавку и ударился глазами о настойчивую грудь продавщицы, эдакого оплота социалистической торговли. Она смотрела на него сочувственно и, обречённо вздохнув, будто увидела своего безалаберного пасынка, спросила:

— Ну чего тебе, малохольный?

— Коньячку, — смущённо улыбаясь, пожал плечами Шемон, — пять звёздочек.

Она выдал ему коньяк, он его аккуратно положил в сетчатую авоську и зашаркал к двери. Покупатели стояли плотной кремлёвской стеной с молчаливой каменностью на лице, словно часовые у Мавзолея, но когда портной перешагнул через порог, то услышал за спиной едкую вереницу слов, как ползучую змею:

— Вот они-то живут хорошо, ходят при бабочках в ливрее, пьют коньяк, а мы за этих пархатых работаем.

Шемон остановился, но тут же почувствовал спиной жуткую ненависть и подумал: «Зря фрак надел, могут и побить», — после чего заспешил домой, куда дошёл без приключений, но праздничный запал затух, взрыва свежей радости уже не предвиделось. Он, сглатывая слёзы, налил полный стакан коньяка, выпил, шумно глотая обжигающую жидкость. Сел на потёртый табурет и горько заплакал.

Когда Тарабаркин забежал к нему на «огонёк», Шемон сидел за столом, на котором стояло зеркало, в кармашке фрака торчал изрядно помятый матерчатый мак, знак славного весеннего праздника, а сам портной допивал коньяк. Тарабаркин посмотрел на Шемона, молча достал водки и портвейна из своего портфеля, взял из пыльного буфета стакан, плеснул туда водки. Молча чокнулся с Шемоном, они выпили, и, морщась, Санька проговорил:

— Эк вас забрало революционным праздником, дорогой Шемон Натанович!

— Тоска, она материальна, хоть это и противоречит наказам товарища Маркса.

— Нет, сегодня мы не будем трогать покойников-основоположников, не дай Бог опять явятся, — Санька плеснул себе ещё водки, а заодно и портному. — Знаете, Шемон, в этом наряде вы вылитый граф с картинки, но только до подбородка.

— Почему до подбородка?

— Потому что выше, это… как вам сказать… помятая жопа кенгуру.

— Не видел кенгуру воочию, только на картинках и во сне, — смиренно поглядывая в зеркало заметил портной.

— Тогда давай опрокинем за то, что мы не видели, — согласился Тарабаркин.

— Да, чтобы нам хватило здоровья ещё чего-нибудь не увидеть, — облегчённо улыбнулся Шемон.

— Хороший тост, душевный, — поддержал его Санька, а когда они выпили, он хрустнул огурцом и попросил портного: — Я чего к тебе забежал, ты мне можешь зашить брюки прямо на мне, так сказать, скорой рукой?

— Если зашить, то Шемон может, а вот если пришить, то тебе надо на Кировскую, — пьяно икнул портной.

— Зачем? — оторопел Тарабаркин.

— Там КГБ, они хорошо пришивают, крепко, не оторвёшь, не меньше десяти лет будешь носить.

— Ой, не дай бог! Лучше я без портков останусь. Так что, пришьёшь?

— Вставай в позу бегущего египтянина, и я смогу всё зашить, даже жопу кенгуру.

— Всё не надо, только брюки, — нагибаясь, встревожился Тарабаркин. Шемон подслеповато вставил нитку в иголку, пододвинул стул к Саньке и нетвёрдой рукой принялся шить. Через пару минут прореха на штанах скрылась, но ни Шемон, ни Тарабаркин не знали, что несовсем трезвый портной зашил не только прореху на брюках, но и прихватил трусы Саньки. Поэтому когда тот поздно вечером пришёл домой, с трудом владея языком, то снял вместе с брюками и трусы, а наутро не мог их найти. Спросил жену, но та невозмутимо въехала ему в глаз, коротко бросив, что он кобель и пусть ищет своё бельё на месте вязки.

А старый портной с тех пор больше не надевал свой чудесный фрак.

В своё время Шемону достался небольшой участок в дачном посёлке, и после ухода на пенсию он окончательно перебрался в маленький домишко недалеко от излучины речки. В этот день Шемон уже с утра возился в огороде, подрезая кусты крыжовника, любимой ягоды ещё с детства, рыхля землю под раскидистой вишней, убирая мусор с огорода, как услышал бодрый голос полковника из-за калитки.

— Бог помощь, сосед!

— И тебе благости, — ответил старый портной, с кряхтеньем вытирая руки о штаны.

— Уважаемый Шемон Натанович, мы хотим пригласить вас на свадебное торжество, — после этих слов Георгий Илларионович открыл калитку и пошёл навстречу Шемону.

— Как-то неожиданно, — подслеповато жмурясь, произнёс портной.

— Ой, не говори, с обеда ещё не знал, что будет свадьба.

— Кто же женится?

— Жениха вы не знаете, а вот невеста, наш маленький колокольчик, солнышко Зося.

— Что вы говорите! — всплеснул руками Шемон. — Мне казалось, что она ещё школу не закончила, а уже невеста. Правда, сейчас другие нравы, но как Зося могла пойти на такое, а вы куда смотрели?

— Окстись, Шемон, ей уже двадцать пять, можно сказать в девках засиделась.

— Двадцать пять, — недоумённо повторил Шемон. — Как быстро время летит. А почему такая спешка?

— Видишь ли, сосед, пожениться они решили сегодня, но сам жених метеоролог, ему надо на станцию лететь на полгода, вылет завтра утром.

— Это хорошо, но ведь можно было заранее всё предусмотреть — там, цветы, шампанское, могли бы у меня заказать костюм, платье.

— Они познакомились в обед, сегодня, а пожениться решили после посадки картошки.

— Какой задор, почти комсомольский, в моё время они так быстро всё решали, торопились, женились, разводились, некоторые тут же вешались, даже стрелялись.

— Шемон, не говори глупостей и не будь занудой, через два часа у нас на даче торжество. Я пока сбегаю к Михайловне в деревню. Она у них за председателя сельсовета, распишет.

— А как же платье, костюм?

— Будем женить, в чём мать родила, э-э, в смысле, в чём пришли на посадку картошки.

— Всё меняется в этом мире, а я всё-таки предпочитаю по старинке, так сказать, классическую свадьбу.

— Кто ж спорит, согласен.

— Жалко, я бы сшил им такое…

— Некогда, мы тебя ждём. Приходить можно без подарка, главное участие.

— Хорошо, хорошо, — качал головой Шемон, раздумывая, как ему быть. Потом он встрепенулся и спросил: — Зосю я знаю, а каков жених?

— Хороший мужик, немного староват, чуть за сорок.

— Ой, Георгий, о чём вы говорите? Это разве старость, как говорят арабы? У него ещё вся жизнь впереди, но я о другом, он крупный, сутулый?

— Нет, суховат, подтянут, среднего роста, почти с тебя. Слушай, придёшь, сам увидишь, я побежал, — полковник толкнул калитку и быстро зашагал в сторону деревеньки, раскинувшейся за лугом у соснового бора.

После похода в местный магазин, где они скупили все продукты и спиртное, Шансин с Драперовичем из подручных материалов мастерили столы перед дачей полковника, Видлен сыпал цитатами, устанавливая железные дуги из-под парника, а Зося с Паулем сидели на лавке в сторонке, целовались, изредка переговариваясь и хихикая. У них головы кружились в таком вальсе, что они с трудом понимали происходящее, но круговерть возникших красок туманила, была сладостной от будущего, которое без сомнения будет счастливым. Один Тарабаркин слонялся по двору без дела, первоначально он пытался руководить процессом, но его быстро осадили, художник посоветовал ему сходить к лесу проветриться, а Костя чуть не зашиб доской. От столь неприкрытого неприятия его как личности, руководителя и оратора, Санька загрустил, вышел за ограду, сел на скамейку, закурил, вслух рассуждая о превратностях мира и людской неблагодарности. Неожиданно он услышал раскатистый звук тяжёлого трактора, вскоре сам нарушитель тишины вывалился на дорогу. Это был громадный японский бульдозер «Комацу», вооружённый мощным отвалом, в простонародье прозванном «скребком», «ножом» и, с задней стороны, хищным звериным клыком-рыхлителем.

— Вот, что нам нужно, — вырвалось из недр Тарабаркина.

Он вскочил на скамейку и увидел, что дорога делает плавный поворот, огибая болотинку, и прижимается к речке за их забором. Санька ринулся в сторону трактора в надежде его перехватить на этом участке. Он добежал до речки, но тут увидел, что Говнотечка всбухла от весенней воды, поднялась под самый берег и несла свои коричневые воды мощной струёй. До моста было далеко, он может пропустить трактор, тогда Тарабаркин махнул рукой и прыгнул в речку. Холодная вода прихватила его и понесла, от неожиданности Санька чуть не заорал, но его тут же прибило к противоположному берегу. Он ухватился за ветки свисающей ивы, подтянулся и полез наверх. На него сыпались жёлтые цветы, пушистые, как шмели, но они ему радости не доставляли. Наконец он пробился сквозь кусты ивы и вовремя. Перед ним уже двигалось громадное железное чудовище.

Тарабаркин запрыгал вокруг трактора, махая руками, пытаясь его перекричать, но тот неумолимо двигался, не замечая суетившегося человечка. Санька в отчаянии прихватил кусок засохшей глины с края дороги, метнул его в трактор, глина разбилась о капот и двигатель трактора поперхнулся.

Машина остановилась, из кабины выглянул рассерженный тракторист, потом скрылся и вновь появился, но уже с увесистым гаечным ключом. Он деловито выпрыгнул и молча пошёл на Тарабаркина. Санька был настолько ему рад, что даже не придал никакого значения предстоящей опасности.

Тракторист, разглядев его, остановился, угрожающе раскачивая ключом. Перед ним стоял улыбающийся Тарабаркин, грязный, в иле, мокрый, обсыпанный цветами ивы, представляя яркую иллюстрацию из социальной рекламы про наркотики или про бездомных животных. Тогда тракторист, переложив в другую руку ключ, без лишних комментариев ударил Саньку кулаком промеж глаз.

Тот отлетел и заверещал:

— Очумел, мужик! Я тебе шабашку хотел предложить, выпивку, заработок, а ты драться.

— Не хрен в буржуйский агрегат камнями кидаться. Ты хоть знаешь, сколько тянет его лобовик, он же к электронике подсоединён, его менять, японцев звать, валютой платить, а ты, болт с резьбой, вредительством занимаешься.

— Да это глина, она рыхлая, я ведь только остановить тебя хотел, а ты прёшь на иномарке и не видишь простых людей, тоже мне олигарх, — сидя посреди дороги и сплёвывая, жалобно верещал Тарабаркин.

— Да пошёл ты, — тракторист развернулся и полез в кабину.

— Тогда я лягу поперёк, переезжай меня, но я не уйду, — заявил Санька и, не поднимаясь, перебирая руками и ногами, выбрался на середину дороги.

Трактор вздрогнул и пошёл на Тарабаркина. Отвал нижним ножом коснулся подбородка Саньки, он упёрся руками в землю и закрыл глаза. Трактор ещё чуть дёрнулся и замер, было слышно, как из кабины вылез водитель. Он подошёл к сидящему Тарабаркину, легонько пнул в спину и уже миролюбиво предложил:

— Давай, вставай, не дури.

— А поможешь мне? — отодвигаясь от железа, проговорил Санька.

— В чём? — тяжело вздохнул тракторист.

— Да у моего друга одна заноза железная торчит, надо бы выдернуть.

— Это к врачу, я по крупному работаю.

— Нет, ты не понял, заноза, это труба посреди огорода.

— Никак у Илларионовича?

— Вот видишь, знаешь, — встал Санька и принялся отряхиваться.

— Хорошо, знаю, а что дальше?

— Как что? Давай твоим агрегатом выдернем столбик, тебе прибыль, полковнику радость, а молодожёнам подарок.

— Каким молодожёнам? — с интересом спросил тракторист.

— Дык, сегодня вечером у нас свадьба, Зося замуж выходит.

— Это Зоська-хромоножка, что ли?

— Она.

— Дела, а я и не слышал.

— Да никто не слышал, сегодня после обеда только решили.

— Хм, Фёдор.

— Что Фёдор?

— Имя моё, а тебя, малохольный, как зовут?

— Александр, как Македонского.

— Это как вратаря сборной?

— Почти, так что, поможешь?

— Георгию Илларионовичу завсегда, — он поднялся и полез в кабину трактора. — Ты давай мостись на приступке, ко мне не лезь, отмывай потом после тебя машину.

Тарабаркин залез на приступку рядом с дверью, схватился за поручни, прикрикнув «Вперёд!», и трактор, вздрогнув мощным телом, повернулся в сторону речки, мерно двинулся, перебрался через неё и направился на край огорода. Там они быстро сняли звено забора, растянули тяжёлые тросы, зацепили за торчащий столб и под команды Тарабаркина трактор взревел, напряжённо подрывая под собой землю. Столб не двигался, даже такая мощь не могла его выдернуть. Санька уже отчаялся, но тут столб вздрогнул и пошёл, за ним в движение пришёл огород. Громадная площадь, почти две трети посадок стали подниматься, двигаясь за трактором. Тарабаркин закричал, но Фёдор, почувствовав, что столб поддался, прибавил оборотов и не слышал его. Он остановился через метров пятнадцать, а когда повернулся, то обомлел. За трактором высилась громада какого-то железного сооружения, сверху которого торчала злополучная труба. Тракторист вылез, посмотрел на всё это безобразие и тихо выругался. Тарабаркин подбежал к нему и от нервного возбуждения застрочил слова с такой скоростью, что его трудно было понять.

— Помолчи малость, — Фёдор залез в трактор и заглушил его.

В это время к ним подбежали Шансин с Драперовичем и Видленом.

— Вы что тут натворили? — озираясь по сторонам, спросил растерянный художник.

— На айсберг похож, — пожал плечами Тарабаркин.

— Да, только на спине айсберга не пингвины, а огород с картошкой, — добавил Шансин.

— За что нам Георгий Илларионович спасибо не скажет, — Фёдор обречённо сел на трек.

— Мы представим это как подарок молодожёнам, так сказать айсберг им в дорогу, — Санька лихорадочно хорохорился, пытаясь успокоиться.

— Неплохая идея, айсберг в ключе постмодернизма, нужно ещё трубу выкрасить в радужные цвета и дать ему имя пипидастр, — щурился Драперович, оценивая сколько краски уйдёт на трубу.

— А за пипидастр полковник точно отправит на вечную губу, — рассматривая рождённую конструкцию в огороде, заметил Костя.

— Ничего вы не понимаете в искусстве, а пипидастр это веник, такой формы, как султан на кивере у гусара.

— А всё-таки, что это за конструкция?

— Похоже на топливный резервуар, — тяжело вздохнул Фёдор, — раньше тут военная часть была со своей нефтебазой.

— Пережитки прошлого нас не оставляют в покое, — прорезался голос у старика Цитатника. — Можно сказать, что наши поезда, самые поездатые в мире.

— Вон едет сельсоветовский уазик, думаю, с ними полковник, так что приготовились к принятию порции, там поймёте чего и объясните ему про пережитки, поезда, пипидастр и вечную молодость, — Шансин кивнул в сторону пылившей по дороге машины.

— А можно его в зад затолкать? Так, аккуратненько, — испугался Тарабаркин.

— Если только в твой, — меланхолично предложил Фёдор.

— Вы как знаете, а мне ещё оливье строгать, — засуетился Видлен, развернулся, собираясь идти, но остановился и, улыбаясь, предложил: — Давайте назовём это айсберговое сооружение «Семьдесят лет советского цирка». Правда, отмечают день цирка в августе.

— Лучше назвать «Советским метеорологом», но это, кажется, в марте, никак не подходит. Хотя в этот же день отмечают Всемирный день безработных.

— Пошли на встречу с хозяином, он решит, кого как назвать и куда отправить, — Шансин махнул рукой в сторону дачи.

Со стороны дома огород выглядел удручающе, широкая полоса пахоты вздымалась вверх, а перед ней зияла громадная яма, в которую уже набралась весенняя вода.

— Видите, бассейн не надо рыть, — Тарабаркин пытался найти себе оправдание.

— Угу, — мрачно согласился с ним Драперович, — могилу тоже не надо копать.

— Что, так в воду и опустите? — взвизгнул Санька.

— Не волнуйся, тебе скоро будет всё равно.

Машина подкатила к калитке. Из старенького уазика вылезла дородная Михайловна, председатель сельсовета, за ней появился Георгий Илларионович, дальше появилось ещё с пяток деревенских, в том числе суматошный секретарь с пухлой папкой, обтянутой рубиновым бархатом.

— Где же наши молодые? — пробасила Михайловна, но когда вышли Зося с Паулем, она увидела сооружение в огороде и замерла, раскинув руки. Зося потянулась к ней, обняла, но Михайловна ошалело спросила, не обратив внимания на невесту: — Это что за безобразие?

Зося испуганно отпрянула от неё, а Пауль проворчал:

— С каких пор свадьба стала безобразием?

— Я не про вас, а вот про это, — она кивнула в сторону огорода.

Молодожёны повернулись и увидели вздыбившийся огород, перед ним зияла громадная яма, у края которой столпились смущённые мужики. За их спинами прятался Тарабаркин.

Хозяин дачи остекленел и не мог произнести ни слова.

Глава сельсовета глянула на него, взяла за руки, тряхнула и прикрикнула на мужиков:

— Воды тащите, как бы удар не хватил нашего полковника.

— Какой воды! — прорезался Тарабаркин. — Водки давайте, как-никак свадьба, событие нечастое. А это, — он кивнул на изуродованный огород, — можно сказать, наш подарок. Очень похож на Тадж-Махал, правда, там падишах его построил в память об умершей жене, а мы во здравие.

— И кто же такой у нас умелец, такое чудо отмахал? — председательница с хваткой опытного следователя принялась допрашивать.

— Знаю я одного падишаха, — прорезался голос у полковника, — он теперь у меня будет за вечного ефрейтора на кухне полы драить по пятнадцати раз на дню.

— Я с вами, Георгий Илларионович, категорически не согласен, — закудахтал старым петухом Санька. — Можно сказать, я к вам с открытой душой, с благими намерениями, соорудил достопримечательность, украшение посёлка, теперь к вам потянутся туристы, за деньги будем показывать…

— Да я тебя… — поперхнулся от злости полковник.

— Рукоприкладство неуместно и не конструктивно, — испуганно заметил Видлен, спрятавшись за Шансина.

— А что, он прав, — непонятно про кого говорил Драперович, — ведь из этого айсберга в самом деле можно сделать достопримечательность. Украсим его флагами всех наций, рядом поставим пивной киоск, чуть поодаль свалим старую технику и объявим это музеем под открытым небом.

— Каким музеем? — заинтересовался секретарь, деловито прижимая бархатную папку.

— Соцреализма, — ожил Тарабаркин, — это же будет новая струя в развитии сельсовета и посёлка, да почему сельсовета — района, а может, даже и области.

— Ты теперь скажи про всю страну.

— Почему бы нет, нам нужны неординарные подходы, свежие мысли, новые уровни, — глаза у Тарабаркина заблестели, как у партийного вождя с перепою.

— А как же с картофелем? — поник Илларионович.

— Будете демонстрировать успехи в картофелеводстве Арктики. Можно сказать, мы создали аналог вечной мерзлоты, когда сдвигаются громадные массивы, ну или в самом деле айсберг.

— Так, а что будем делать со свадьбой? — махнул толстой папкой неугомонный секретарь. — Отменим по причине, так сказать, форс-мажорных условий?

— Я тебе отменю, — рыкнул Пауль, — да так, что отменялка отсохнет, даже полив с тяпкой не поможет.

— Эх, — вздохнул полковник, — была у меня Турция, теперь Антарктида, с айсбергами, пингвинами в виде Тарабаркина и Драперовича. Да гори она, Турция, синим пламенем, давайте свадьбу! Мы бы ещё на турков смотрели.

— И это правильно, товарищи! — воскликнул Видлен. — Фантазия есть качество величайшей ценности, как говорил Владимир Ильич, так что подойдём к нашему событию с широкой душой и без обиняков.

— Кстати, стол не повредили, всё в целости и сохранности, ничего не разбито и не выпито, так что пора проходить, — Драперович уже начал волноваться, как бы в самом деле не отменили свадьбу.

В это время из посёлка потянулся народ. Одни с трепетом, другие с возмущением и ужасом рассматривали новую конструкцию в огороде, а Шемон лишь вздохнул, обреченно прошептав, что вокруг одни новаторы. Он подошёл к Паулю с Зосей, сердечно поздравил их с важным событием и протянул им свёрток:

— Надеюсь, размер подойдёт, это наш с Аннушкой подарок вам.

Когда за стол уселись все гости, на крыльце дачи появились молодожёны. Пауль был во фраке, Зося в удивительном подвенечном платье. Шемон зря беспокоился, по размеру всё подошло, будто он снимал с них мерку. А когда он увидел молодых в обновках, то заплакал, ему показалось, что это он с Аннушкой вышел к столу. Соседка, крашеная, с опухшим красным бугристым носом, всплеснула руками и запричитала:

— Господи, какая красота! А я хотела им фату подарить из тюлевых занавесок.

— Обязательно дарите, — утешил её Тарабаркин, — это будет такая память, на века!

— Вы думаете? — она мечтательно посмотрела на топорщащиеся усы Саньки, отчего он схмурил левую бровь и потянулся к бутылке с водкой.

— Я опытная, — она не сводила глаз с Тарабаркина, — ещё роды принимала у первого секретаря обкома, так что Зося может не волноваться. Если что, выручу.

Но её никто уже не слушал, свадьба набирала обороты. Гуляли до самого утра, а потом провожали молодожёнов в дальнюю дорогу и столько было «на посошок», что потеряли Драперовича в густой крапиве.

Александр Тарабаркин был уверен в своей исключительности, уверяя окружающих, что его гениальность лежит в параллельной плоскости к общепринятым одарённостям, талантам и прочим проявлениям человеческой неординарности. И всё это он получил по женской линии от матери и бабки. Правда, изредка добавлял, особенно когда попадал впросак, что малую толику черт своего характера получил от деда и отца, отчего страдает по сей день, но несёт возложенный на него крест безропотно и терпеливо.

Дед Тарабаркина, наборщик Фёдор Юначёв, был яростным книжником и вместо ста граммов на похмелье предпочитал хорошую книгу. Однако при жестоком похмелье его всегда смывало в неведомое, отчего он садился за стол и приступал к писанию. Это обстоятельство привело его в ряды заводского кружка изящной словесности, но после наглого уличения в плагиате его побили пивными кружками и отправили в магазин вместе с Фенькой, будущей бабкой Саньки, на редкость бездарной, но рассудительной провокаторшей с отчаянно тяжёлой рукой.

Фенька была белёсой, всегда выставляла слова впереди себя, обрывая собеседника, непременно с удивлением разглядывая говорившего. И были те слова объяснением только что сказанному, чем всегда нервировала рассказчика и вызывала крайнее раздражение, замешанное на сильном желании послать её в лес по дикие ягоды. Правда послать Феньку мало кто решался, зная, чем это может кончиться, а именно жестоким мордобоем. Сама Фенька слыла не только сильной, но и обладала мужицкой хваткой, поэтому Юначёва она сразу заприметила себе в мужья, но когда он об этом догадался, было уже поздно.

По возвращении из магазина она приложила Фёдора раза три к дверному косяку, чтобы не распускал рук, хоть он к ней и не прикасался. Потом она так его встряхнула, что он взмолился, стал просить пощады, не заметив, как очутился в коммунальной квартирке Феньки, а через девять месяцев та родила такую же белёсую девочку, дала ей заморское имя Тереза, но своих привычек не бросила, и каждый вечер занималась мужем, наставляя его на путь истины и добра с помощью чугунной сковородки, крепкого просоленного слова под сверлящим пронзительным взглядом карих глаз в зелёную крапинку.

По прошествии времени Юначёв стал всемирно добрым и покладистым. Теперь он ходил с неизменной лучезарной улыбкой, словно на него опустили не чугунное изделие, а длань Божью. Кланялся всем и, самое поганое для семьи, всем же предлагал взаймы, но никогда не требовал возврата.

От отчаяния бабка Тарабаркина решила смыть с деда Фёдора улыбку с помощью каустика, предварительно отрихтовав скалкой, но он, уподобляясь гадливой кошке, пустился в бега. И если в их рабочем посёлке провинившихся кошек сажали в мешок, а потом кидали в проходящий вагон товарняка, то он сам прыгнул с переходного моста в гружённый коксом вагон с мешком сухарей и старым тюфяком.

Его дальняя командировка окончилась где-то в Комсомольске-на-Амуре. Там его обнаружил патруль транспортной милиции, у которой он, сверху вагона, попросил воды. Опешившие милиционеры с трудом его стащили с вагона, потом полгода продержали в вокзальной кутузке, пытаясь выяснить из каких краёв пожаловало это чудло (смачное выражение начальника отделения), а может, они надеялись, что со временем на светящемся от улыбки лице проступит имя или хотя бы статья Уголовного кодекса, от которой этот босяк спасался в вагоне.

Со временем нужная информация так и не проступила ни на одном из участков тела, а он прижился в отделении, стал незаменимым помощником в хозяйстве, спал в камере предварительного заключения, носил всем без исключения чай, утешал приходящих с заявлением о краже или посаженных незаконно, как они утверждали, и никто не знал, куда его деть.

Но в один прекрасный день, пришёл начальник и объявил, что его отправляют на пенсию, а заодно, поддав коленом под сухой зад, выкинули на улицу Юначёва, как завалявшийся мусор от прежних хозяев. Начальник вокзала пожалел его, пристроил у себя на задних складах сторожем. И в первую же ночь пришли тёмные люди с большим желанием сломать двери, замок, навесы, но Юначёв всполошился, уговаривая их этого не делать, и предложил им просто открыть двери, благо запасной ключ у него был. Наутро с этой же радостной улыбкой он рассказал обо всём пришедшим энкавэдэшникам, и те, безграмотные, озлобленные, поставили того сразу же к стенке, предварительно с усердием избив.

Перед стволами револьверов Фёдор стоял улыбаясь, выплёвывая сквозь прорехи от выбитых зубов извинения, чем окончательно расстроил верных слуг верховной власти. Вот так и закончился его земной путь, а уж как сложился небесный, не ведает никто, но местный комсомольский юродивый Никодим из подворотни за угольным хранилищем был убеждён, что того пристроил у себя святой Пётр, стоящий у врат небесных.

Хотя всё это выдумки и враки, но вот правда была в том, что вскорости нашли тех лихих ребят да постреляли, а потом оперов из НКВД порешили у того же склада. Тогда Никодим со значением заявил, это не случайное совпадение, а Божья кара, и добавил, мол, самое обидное в том, что Юначёв, добрая душа, убедил святого пропустить этих лиходеев в Царство Небесное, найдя что-то хорошее в их жизни…

А Фенька так и не вышла больше замуж, хоть и прижила ещё тройку разномастных девок, сестёр матери и будущих тёток Саньки Тарабаркина, а гуляла она с мужиками без огляду и с лихим озорством, вызывая всемерное осуждение и зависть.

Мать Тарабаркина, Тереза Юначёва, тоже была увлекающейся женщиной, отчего у неё постоянно водились мужчины, спиртное и тонкие чулки, но не чуралась и строгости, поэтому по первости пыталась соблюдать законность в отношениях с мужчинами. В результате одной из встреч у неё неожиданно появилась дочь Софа, что вызвало удивление матери и быстрое растворение отца в северных туманах. Вскоре появился отец Тарабаркина, правда неожиданно для себя, так как он был командировочным, решил помочь одной женщине, тащившей громадный рюкзак, как потом оказалось, полный образцов горных пород. В результате проявления самаритянской благодетели прохожего родился Тарабаркин.

После очередной экспедиции, по осени, с рюкзаком камней мать притащила его, подвязанного под ценным геологическим грузом вместе со спальником. На следующий год ей не удалось сбежать с геологической партией, надо было присматривать за детьми. Умерла её мать, бабушка Фенька, воспитывавшая девочку. Пришлось матери Терезе отправляться в законный отпуск по уходу.

К тому времени сестре стукнуло четыре года, а Саньке почти три месяца. С прохожим Тереза расписалась в местном райсовете, и он стал жить с ними на законных основаниях, но она обвиняла его во всех неурядицах, происходящих в доме, на работе, в городе и мире. Особенно её обижали его вопросы о наличии приготовленной еды.

Мужу сначала тихо и медленно, с расстановкой она выговаривала, что он не у себя на работе, где занимается чёрт знает чем, а ей приходится сидеть дома одной, воспитывать детей. И вообще ему не надо забывать, что живёт он не в своём доме. А на удивление и робкие возмущения мужа, её обиды сваливались на него, как старые трусы с абажура, тогда рождалась буря, с криками, ломанием мебели, разбиванием тарелок.

По малолетству Тарабаркин был уверен, что эти семейные бури были причиной наводнений в Америке и Китае, по-крайней мере в этом его убедил отец. Кстати, на этом Санькины познания географии закончились, хоть мать была геологом.

Через пять лет муж Терезы, отец Тарабаркина, окончательно разуверился в смысле жизни, отчего сбежал с юной бухгалтершей, а мать, рассовав детей по сёстрам, смылась в очередную экспедицию. Так Санька и прожил жизнь у своей тётки, изредка его привозили к другой тётке, чтобы он не отвыкал от своей сестры или вспоминал бы её. Это время для него было настоящей пыткой в прямом смысле. Оголтелая сеструха ради забавы измывалась над всем живым, что её окружало, и радовалась, когда появлялась новая душа в виде сопливого дохлика Саньки. Самое безобидное, что она выделывала с Санькой, это защемляла его пипиську бельевой прищепкой и заставляла петь гимн Советского Союза. С тех пор Санька не терпит ни гимны, ни оды, ни пафосные пожелания, а по утрам, если он забывал выключить радио, под гром гимна СССР у него чесалось в штанах и нестерпимо хотелось их обмочить. Большую часть школьных лет Тарабаркин прожил у тётки Веры Павловны, у неё было двое детей, девочка и мальчик, она любила их всех, в том числе и племянника, в котором души не чаяла.

В очередной год мерзостного запустения всей страны Тарабаркин начал работать у бывшего компаньона, выполняя самую тяжёлую работу по организации перевозок и приёму товаров, а попросту работал завхозом. В эти лихие девяностые на такой работе можно было не то чтобы сгореть, а попросту потерять жизнь. При строгом контроле за движением товара надо было иметь около себя как минимум двоих охранников, а то бравые грузчики могли, не долго думая, ограбить вагон, а лишних свидетелей отправить в канализационный люк для углублённой беседы с крысами. Поэтому после тяжёлой ночи, суматошного утра и, вдобавок, крикливого обеда, он наконец добрался до дома и сразу же завалился спать. От переутомления долго не мог уснуть, постоянно ворочался, стонал, давило грудь, хотелось курить или повеситься. Он крепился, настойчиво натягивая на себя одеяло, твёрдо решив, что не встанет. А когда стал засыпать, к нему явилась громадная кобра, коричневая, грубого покроя, как его драповое пальто, да ещё с мелкой ворсистостью. Змея нахально забралась на книжный шкаф, пофыркала, словно дворовый пёс в луже, подняла голову, раскачиваясь, зевая и поигрывая шустрым раздвоенным язычком. Санька глянул на это безобразие и решил, что не будет больше на неё смотреть, натянул одеяло на голову.

«Главное, чтобы ни одна часть моего тела не высовывалась», — лихорадочно подумал он. Кобра услышала его мысли и громко рассмеялась, гортанно, прикудахтывая соседкой по лестничной площадке, грудастой поварихой из офицерской столовой. Потом змея ухнула совой, сухо раскашлялась, и Тарабаркин провалился в канализационный колодец, бездонный с больничным привкусом. Перед глазами замелькали цветные камешки, вкрапленные в стенки, в воздухе запахло пылью, песочно скрипело и пощёлкивало, как в трансформаторной будке. Пока он не понял, что это и есть будка, а он не падает, а летает среди агрегатов, обожаемых электриками. И вот тогда сверху полетели тяжёлые слова, от них его придавило к бетонному шершавому полу, слова дребезжали над головой, предвещая нечто важное. «Нарекаю тебя Повелителем “Д”, наделяю немереной силой управлять владеющими полосатыми палками. Да будет так!»

Тарабаркина закрутило на месте, он даже успел подумать, что теперь пижаму точно придётся менять, но тут его сдавило, и он оказался в грязной бочке из-под мазута. Откуда-то полетели куриные перья, пух, а когда он услышал петушиный крик, то оказался на улице города, отфыркиваясь от пуха и перьев. Вокруг сновали такие же обезумевшие, фыркающие люди, облепленные перьями, взлохмаченные, они толкались, широко раскрывали рты, пытаясь кричать. Рядом высился неработающий светофор, за ним на перекрёстке сгрудились машины, каждая пыталась проехать, отчего возник громадный затор.

— Что за бардак?! — с возмущением забеспокоился Тарабаркин. — Где эти долбаные гаишники?

— Сейчас обед, строго по предписанию и распорядку внутреннего сгорания, — оповестил его голос сверху.

— Какой обед?! — взревел Санька. — Подать сюда этого паршивца постового!

И моментально на перекрёстке появился сотрудник милиции. В одной руке он держал куриную ножку, в другой стопку с вишнёвой наливкой, а на лице было написано похотливое вожделение толстомясой буфетчицы из соседней кулинарии. Милиционер растерялся, вжал голову в плечи, робко осмотрелся, опрокинул стопку, откусил от ножки и ей же принялся спешно наводить порядок на перекрёстке, торопливо затолкав стопку в бездонные карманы галифе. Через минут пять машины разъехались, пешеходы взбодрились и весёлой массой двинулись по полосатым переходам.

Довольный Тарабаркин облегчённо вздохнул, сказав вслух:

— Теперь не грех и накатить, — моментально у него в руке оказался стакан с холодной водкой, а в другой румяное яблоко.

— Хм, — подумал Санька, — неплохо для начала, тогда и постовому полагается.

У милиционера также появился стакан, он благодарно поклонился Саньке, без единого слова выпил водку, лихо запрокинув голову, крякнул, откусил от ножки курицы, которой регулировал движение, и восторженно заблажил на всю улицу, что, мол, Тарабаркин друг милиционеров и полиционеров, что он не просто добрый человек, а человечище, глыба всемирного коммунизма, монстр социализма, акула империализма и если бы не он, то всё давно пропало бы, провалившись в тартарары, то есть он истинный Карл Маркс. Но тут Санька услышал крик Драперовича, отчего проснулся — крик был не во сне, а наяву. Драперович метался по комнате и кричал, что сейчас менты загребут Георгия Илларионовича и Цитатника, тогда им конец, в обезьяннике они их порвут на ошмётки, покалечат, а если не заберут, то пристрелят.

— С какого перепугу ментам стрелять в двух стариков? — не мог понять Тарабаркин.

— С того самого, что там идёт настоящая война, думаю скоро прибудет ОМОН, вот тогда начнётся.

— Что начнётся? Зачем начнётся? — отдувался Санька от ночных хлопот.

— Слушай, быстро одевайся, и побежали их спасать, по пути расскажу, — Драперович нервно собирал его вещи, кидал в лицо, потом подбежал к окну и открыл, из соседнего двора слышался сухой перестук автоматной очереди, иногда прерываемой короткими хлопками ружейных выстрелов.

— Вот, вот, — бледный художник тыкал пальцем в сторону улицы. — Хоть и не видно, но наши оборону держат. Опоздаем, быть беде.

На Тарабаркина как ушат воды опрокинули, он быстро оделся, и они побежали к соседнему дому, где жил Георгий Илларионович. По пути Драперович сбивчиво начал рассказывать о происшедшем. После уточняющих вопросов из этого панического потока Санька смог восстановить картину сегодняшнего вечера.

Во дворе собрались старики провести очередной раунд по шахматам. Рядом за столом расселись местные подростки и принялись играть в карты. Цитатник попытался их пристыдить, мол, какого рожна они при малых детях занимаются азартными играми, каков пример подрастающему поколению. Подростки посмеивались, но игру не прекращали, а Георгий Илларионович попросил Видлена оставить молодёжь в покое, самому же не заниматься ханжеством, порекомендовав вспомнить собственную молодость.

Не успел Цитатник подобрать аргументы и обоснования, опираясь на классиков современности, как подъехал ментовский воронок, из которого вывалились два помятых сержанта с распухшими физиономиями, в грязных серых кителях, с автоматами-коротышами. Они деловито открыли заднюю дверь воронка, подошли к подросткам и, размахивая резиновыми палками, предложили им «удобную плацкарту», а если они откажутся добровольно сесть в транспортное средство, то они примут надлежащие меры.

За подростков вступился Георгий Илларионович, его поддержали играющие старики, пытаясь убедить стражей российского порядка, что ребята местные, тихие, приличные. Но менты грубо послали всех прогуляться в пеший секс-маршрут, отчего бывший полковник взорвался, как сто пятьдесят двухмиллиметровый снаряд гаубицы.

Георгий Илларионович истошно орал, что он сам член вооружённых сил, и пока они, то есть менты, были сосунками, он жопой грел танки на границах родины, а его отец, гвардейский комиссар торпедного катера, трижды тонул, за что получил героя Союза и кучу медалей.

Самый молодой мент, сыто отрыгивая, сказал Илларионовичу, что тот не член, а многочлен, и неожиданно вспомнил, где он видел его, а заодно и его отца. Вот тогда наш полковник схватил этого правительственного отморозка за грудки и стал трясти, как престарелую грушу.

Подростки кинулись врассыпную.

Второй мент открыл стрельбу в воздух, мальчишки попадали на землю. И тут началось. Полковник бросил стража порядка и побежал к себе в квартиру, оттуда он притащил охотничье ружьё, патронташ, и предупредил этих охламонов, уже тащивших пацанов в машину, что если они их не отпустят, то он откроет огонь на поражение.

Менты не послушали его, а зря. Полковник словами никогда не разбрасывался, поэтому сразу же всадил одному из них, самому молодому, упитанному, заряд мелкой дроби, что для рябчика, в отвисшую задницу, повредив девственность лоснящихся штанов. Мент взвыл белугой, упал, второй рухнул рядом и пустил автоматную очередь, как босяк струю в лужу. И вот теперь полковник лежит у подъезда за скамейками, смачно матерится, припевая боевую песню, и стреляет. Цитатник подтаскивает патроны, которые старики собирают по окрестным квартирам, менты поливают их очередями, сейчас у них кончились патроны, ждут подмогу. Драперовича, как свидетеля всех событий, они отправили к Тарабаркину.

Когда Тарабаркин с художником подошли к месту сражения, Санька предложил пройти через окно подъезда, что выходит на другую сторону дома.

— А то моя милиция не убережёт нас, пальнёт с перепугу, — он кряхтя вытаскивал обломки стекла из окна, стоя на спине Драперовича. — А теперь, — обратился он к художнику, забравшись в подъезд, — беги, звони Володьке, моему однокласснику, он сейчас в дурдоме за главврача, пусть бригаду высылает за двумя буйно помешанными.

— Обалдел? Ты своими руками наших друзей угробить хочешь? — поперхнулся словами Драперович.

— Спасти, идиот! Оттуда ни один ментяра их не вытащит, а по ходу времени я обеспечу им защиту, главное, чтобы к омоновцам не попали, те за своих шкуру снимают.

— Понял, побежал!

Тарабаркин подошёл к подъездной двери, потихоньку её приоткрыл и увидел ползущего Цитатника. На спине у него болтался старый патронташ, наполовину набитый патронами.

— Видлен Афанасьевич, где Георгий Илларионович? — зашептал Санька, но старик его не услышал, он в возбуждении сеял цитатами, как крестьянин семенами по первой пахоте, самозабвенно, страстно, переполненный волнением и значимостью.

— «Я всегда буду мечтать, и не перестану, пока не остановит пуля!» Слава великому Че! — выкрикивал Цитатник. — Георгий Илларионович, это последние, больше нет.

— Ну что ж, постреляем, а потом… нас голыми руками не возьмут! Эх, война началась, я мальчишкой был, всё хотел в фашистов пальнуть, сбылась мечта. Пусть мы и проиграем эту войну, мы останемся людьми в этой стране со сраным Борькиным правительством! — лицо полковника было засыпано мелкой бетонной пылью, видимо пули выбили её из бордюра.

— Правильно, но пусть эти жулики помнят, что «Разбитые армии хорошо учатся», — подхватил старик Видлен, потом высунулся и крикнул, — Ленина надо читать, отморозки!

— Да им хотя бы «Мурзилку», неучи, — усмехнулся полковник и увидел Саньку, выползающего из-за двери. — Вот наша подмога, наша кавалерия с артиллерией, — обрадовался он.

— Теперь они у нас попляшут, — сурово прошептал Цитатник. — «Месть — это блюдо, которое нужно подавать холодным», и не согласиться с товарищем Сталиным я не могу.

— Какая подмога?! — зашипел Тарабаркин. — Валить надо отсюда.

— Отступать? Никогда! — категорично ответил ему Георгий Илларионович.

— Паникёрство во время военных действий опасно и должно пресекаться! И помните, что сказал великий Ленин: «Нас помнят, пока мы мешаем другим…»

— А ты, драный Цитатник, заткнулся бы, — рыкнул Тарабаркин, хотел что-то ещё сказать, но из-за угла прокричали в мегафон:

— Всем сложить оружие, выходить по одиночке с поднятыми руками. При сопротивлении будете уничтожены. Даём пять минут, время пошло, потом приступим к штурму, тогда не надейтесь на пощаду!

— Дошло, идиоты? Вас размажут по этим стенам, как дешёвое повидло. Скоро подъедет машина из дурдома, я договорился с главврачом, там вас спрячут, — шипел сквозь усы Тарабаркин.

— В сумасшедший дом?! — возмутился полковник. — Ты сам умом тронулся.

— Нет, это вы его подрастеряли. Где военная смекалка? Как вас учили маскироваться и отходить? Забыл? А ещё полковника получил! Ты должен думать о будущих битвах, о солдатах, а у тебя единственный подчинённый, и ты его жизнью рискуешь, — принялся совестить Георгия Илларионовича Санька, правда, мало надеясь на успешный результат, но на его удивление, полковник легко согласился, когда услышал про маскировку и жизни солдат.

— Наверное, ты прав, сейчас отступаем.

— В дурку? А как принципы? — захлюпал покрасневшим носом Цитатник.

— Если надо, в гальюн залезешь, принципы в другом, следуй за Санькой, а я пальну последним, не оставлять же вражинам патрон и не в себя же его пускать, — он развернулся и выстрелил в сторону говорившего.

Оттуда понеслись маты, потом короткие приказы, готовились начать штурм. В подъезде их уже ждал Драперович, он махал руками, брызгал слюной и почему-то припрыгивал, видимо от перевозбуждения.

— Быстрее, машина подошла, вон архаровцы в белом вас ждут, в окно живо.

Как только полковник с Цитатником выпрыгнули, на них напялили смирительные рубахи, завязали и засунули спеленатые тела в автомобиль медслужбы. Не успел полковник вволю выругаться (он почему-то подумал, что их предали), как машина включила сирену и с воем скрылась за углом. А вдоль дома уже гусеницей-вереницей семенили омоновцы.

— Ух ты! — восхитился художник. — Смотри как они слились, вот это сексуальность во плоти, Шагал с Пикассо могут отдыхать. Я обязательно набросаю такую картинку — так сказать, групповое наслаждение под окнами.

— Ты лучше подумал бы, как нам свалить отсюда. — Санька озирался как затравленный зверь.

— А мы-то причём? — спокойно пожал плечами Драперович.

— При всём при том, что они сначала оторвут яйца, а потом будут думать за что. Это ж наши спецы, не Голливуд, — Тарабаркин вертел головой, отчего был похож на филина из популярной передачи про природу. — Давай, дуй к соседке Илларионовича, тётке Марье, пусть она тебя припрячет. Прихвати это пужало, — он показал на лежащее у его ног ружьё, — а я пока подумаю, как выбраться. Да, если меня возьмут, звони моему адвокату Борьке, юристу нашей конторы.

Драперовичу не пришлось повторять дважды. Он сорвался и кинулся бежать вверх по лестнице. На третьем этаже он позвонил и на вопрос громко зашептал, что он кровный друг Игоря Илларионовича. Ему открыли дверь, наверху всё затихло. Тарабаркин вдруг ощутил лёгкость, спокойствие, достал сигарету, закурил, сел на подоконник и принялся смотреть на облака. Вскоре он увидел молодого омоновца, который шёпотом спросил:

— Где террористы? Не видел?

— Не знаю, — пожал плечами Санька, затянулся, выпустил с удовольствием дым и добавил: — Только крысы шуршат.

— Какие крысы? — растерялся боец.

— Разные, — пояснил Тарабаркин, но в это время дверь в подъезде выбили и влетели бойцы второго штурмового отряда. Они не стали задавать лишних вопросов, а с дикими криками сдёрнули Саньку с подоконника, ткнули носом в пол и кинулись вверх, прикрываясь автоматами. Тарабаркин, прижатый кованым ботинком, пытался им объяснить, что он прохожий, сосед, вот зашёл, а никого нет, хотел покурить, но ему не дали продолжить, а так пнули в голову, что он потерял сознание. Пришёл в себя уже в отделении, когда его окатили водой. От испуга Тарабаркин закричал:

— Я в гестапо? Только не расстреливайте! Nicht schiessen!

— Да за такие слова… — и верзила, выливший на него воду, въехал громадным кулаком в ухо.

У Саньки закружилась голова, но на удивление сознание он не потерял.

Верзила собирался ещё раз приложиться, однако раздумал, скривился, сплюнул, выругался и вышел из камеры.

Санька огляделся, но вокруг него была лишь унылая в своей обыденности обстановка, но вот окраска стен была невыносима. Эти незамысловатые оттенки серого в тусклой синей краске стен казённых заведений наводили на Тарабаркина дикую пустую тоску, но стоило ему увидеть трещину на покраске или, ещё лучше, вздувшееся пятно на стене, как он приободрялся. А если была возможность отколупнуть краску и пристально рассмотреть многослойный скол, на него неизменно находило первозданное любопытство младенца, переходящее в восторг. Он с замиранием пытался определить количество слоёв, их цвета, фактуру. Вот и сейчас в убогой тюремной камере он заметил громадный кусок вздутой краски по краю обломанный и оголявший первозданный слой стены, то есть неизменный в своём величии бетон. И даже сидя на железном прикрученном к полу стуле он смог разглядеть слои, и тут у него перехватило дыхание, он увидел белый и ярко-розовый. «Неужели здесь была больница?» — мысль проскочила искрой, но упала на немытый пол и затухла. «Нет, вряд ли, может, только фельдшерская комната при тюрьме», — ему захотелось, чтобы это была всё-таки камера, эдакая гламурненькая, розовенькая, в неё входили бы, смущённо хихикая, следователи переростки в тесных пиджачках и штанишках, из которых давно выросли. Саньке так этого хотелось и, наверное, желание было столь сильно, что оно материализовалась в щуплого серенького следователя, робко протиснувшегося мимо тучного охранника, открывшего дверь камеры. Он устало махнул рукой, видимо здороваясь, потом долго раскладывал бумаги на столе, иногда поглядывая на Тарабаркина, у которого уже пол скрестился с потолком, и он не мог понять, где находится.

В это время с улицы через небольшое окно под потолком донеслось:

— Йося, поганец, иди кушай сметанку!

«Наверное, окна тюрьмы выходят во двор соседних домов», — подумал Санька.

— Я следователь по вашему делу, — наконец серенький решил разменять тишину на мелкую монету допроса, — меня зовут Йосиф Борисович Франенберг. — Свою фамилию он произнёс пафосно, как призыв к досрочной сдаче макулатуры на заводском митинге.

Тарабаркину на какой-то момент показалось, что он услышал название нансеновского корабля «Фрам», застрявшего среди арктических льдов. Хотя со льдами не вязалась тщедушное тело следователя, и тут вновь с улицы прозвучал призыв к упрямому Йосе идти кушать сметанку.

— Вас зовут, — озабоченно сказал Санька.

Следователь вздрогнул и посоветовал с ним не шутить. Вот тогда Тарабаркин увидел большую чашку со сметаной, ему захотелось добавить в неё свежей зелени. От увиденного закружилась голова, и уже вслух он произнёс:

— Главное, соли не переборщить.

— Что ж, будем куражиться, осложнять и без того трудное положение? Ты хоть знаешь, на какие суровые статьи попал? И сколько придётся трубить в лагерях? Да такие, как ты, там и пару дней не проживут, — голос следователя был как стамеска в стакане воды.

— Это такие, как ты, там не проживут и двух минут, а я уже нацгерой всего ГУЛАГа, — усмехнулся Санька, сплёвывая сгусток крови. Он вновь начал приходить в себя.

— Не тешьте себя иллюзиями, — невозмутимо заметил серенький, переходя на «вы», — давайте лучше к делу. Итак, Александр Эдуардович Тарабаркин, пятьдесят девятого года рождения, место рождения… — тут следователь замер, осмотрел страницу дела с разных сторон, потом медленно прочитал: — Буровая номер 4356, это что, подделка документов?

— Это жизнь, сынок, — оскалился Санька, — а номер не буровой, а места высадки инопланетян.

— Сейчас вы будете меня уверять, что вас привезли они и стрельбу в городе они же устроили?

— Нет, только контейнер со спермой. — Тарабаркин прислушался, но маленького Йосю уже не звали, наверное, этот поганец наконец добрался до сметанки.

— Контейнер? — не понял следователь. — С чем?

— Со свежей, первосортной спермой зелёного оттенка. И, заметьте, на контейнере уже тогда стоял знак качества, то есть ещё до того, как его приняли в эсэсэсэре. Наши цэковские отцы-командиры думали долгие восемь лет, пока не решились на этот ответственный шаг.

— Бред какой-то, — ошарашено проговорил следователь.

— Я тоже так думал, но свидетельские показания и рассказ мамы меня убедили в обратном. Вернёмся к буровой… — Санька начал входить в раж, он почувствовал в следователе с пафосной фамилией благодарного слушателя. — В общем, инопланетяне в самом деле высадились рядом с геологической буровой, привезли ящик со спермой и объявили, что будут осеменять род людской, дабы вывести новое поколение людей, а в то время на буровой в геологической партии, не путать с коммунистической, была одна женщина, моя будущая мать. Вот её, так сказать, в торжественной обстановке, на красном столе, в присутствии парторга, завбуровой, начальника геологической партии и тройки рабочих комсомольцев, осеменили в соответствии с ихними инструкциями. Несознательных рабочих с уголовными статьями оставили на улице. Кстати, обо всём этом есть запись в книге учёта поступления кернов, а также выбито Зубилом памятная надпись на гранитном валуне. Сразу внесу пояснение, Зубило это не инструмент, а кличка бывшего уголовника, тогда выполнявшего функцию моториста. Однако вернёмся к нашим, так сказать баранам, к нашей суровой действительности, — Тарабаркин окончательно решил добить следака. — Объясните мне, юноша, на каком основании я задержан, какие мне предъявляют обвинения и почему не пускают ко мне моего адвоката? Только не говорите, что тут вопросы задаёте только вы, это пошло.

— Правильно, вопросы тут задаю я, — следователь пытался скинуть с себя наваждение от рассказа Тарабаркина. Он откинулся в кресле, покрутился в нём, пристально поглядывая на Саньку, но, к его великому сожалению, дверь в камеру распахнулась, и в неё ввалился растрёпанный Борис, юрист фирмы.

— Я адвокат задержанного, Борис Филиппович Селёдка, адвокатская гильдия города. Итак, на каком основании задержали моего подопечного? О, да я вижу его ещё избили. Александр, вас били?

— Заметьте, ногами, — подхватил его тон Санька. — Особо усердствовал вот этот, в сереньком, — Тарабаркин невозмутимо кивнул в сторону следователя.

— Это ложь, мерзкая ложь! — взвизгнул серенький.

— Как и ваши обвинения, — сурово подхватил адвокат.

— Но я ещё не выдвинул ни одного, я прислан сюда, чтобы разобраться с делом, — извиняющимся тоном заюлил следователь.

— По моим данным, стрельбой занимался Георгий Илларионович Петлин, бывший полковник.

— Бывших полковников не бывает, он пока в отставке, — вальяжно заметил Тарабаркин.

— Мой подопечный правильно сказал, что он пока в отставке, — адвокат строго посмотрел на испуганного следователя. — А сейчас к делу, ваши сотрудники открыли огонь на поражение в жилом районе, без причин.

— Первым стрелял… — хотел возразить следователь, но Борис его грубо оборвал:

— Первый выстрел был за вашим сержантом, даже не выстрел, автоматная очередь. Вы хоть представляете, какие были бы последствия, если бы кто-нибудь пострадал? В это время на детской площадке было столпотворение детей и мамашек, часть из них беременные.

— Попрошу отметить в протоколе, я к этому отношение не имею, — закуражился Тарабаркин.

— Заткнись, — сквозь зубы процедил адвокат, но потом вновь принялся за следователя. — Кстати, у отставного полковника было ещё наградное оружие, пистолет «ТТ», которым он не воспользовался, а использовал менее опасное — охотничий дробовик. Документы на него тоже есть, вот посмотрите копии. Итак, на лицо явная самооборона, причём хочу отметить пикантность ситуации, защита не от бандитов, свободно прогуливающихся по улицам города, а от стражей порядка. А само по себе нападение на пенсионеров, ветеранов войны и труда… о, тут тянет на приличные статьи, я уж не говорю про журналистов. Они сейчас дружным стадом бьют копытами на крыльце вашего заведения, далеко не богоугодного, после таких поступков.

— Отпускай этого, — раздался за их спиной громкий голос вошедшего майора, начальника районного отделения милиции.

— Я вам уже говорил, — не поворачиваясь, ответил адвокат, — этого будет недостаточно, придётся вашим сотрудникам лично извиниться перед пострадавшими, коих заключили в сумасшедший дом, опять-таки безосновательно. А извиниться они должны в присутствии администрации района, то есть вас, майор, и главы стрелкинского района города.

— Не перегибай палку, адвокат, — раздраженно ответил майор.

— Никаких проблем, — хмыкнул Борис, — я пошёл к журналистам, вот за эту пачку документов я ещё прибыль получу, а вы сумасшедшую огласку, потом всем вам оторвут головы, начиная от главы района, руководителя отделения милиции, то есть вас, заканчивая вашими не опохмелившимися охломонами и вот этим чудом, названным кем-то с перепугу следователем.

— Главы нет на месте, поедет его заместитель, — майор еле сдерживался, внутри у него кипела такая ярость, что Тарабаркину стало не по себе, а вот адвокат получал от этого удовольствие. Он смотрел на майора, как кот на мышь, поигрывая, с превосходством.

— Сейчас вам впору попросить, чтобы мы вошли в ваше положение…

— Хватит молоть чепуху, поехали, заместитель главы района уже выехал в сторону психиатрической больницы, — оборвал его майор, развернулся и пошёл на выход. Следователь спешно чиркнул что-то в бумажке и протянул её Тарабаркину.

— Следствие приносит вам извинения…

— Затолкай свои извинения, знаешь куда? — хмыкнул Санька, а Борис схватил бумажку и толкнул в спину Тарабаркина.

Ангелы тесно сидели на жёрдочках чердака Пятой психиатрической больницы. Их умиление смиренными душами больных зашкаливало, поэтому они сидели тихо и любовались прогуливающимися по парку, изредка чуть вздёргивая крыльями, отчего на золу чердака падали перья, пух, почти как в голубятне. Крепко пахло мёдом, свежей булкой и мягкими строчками псалмов. Хотелось жить.

Среди них притулилась заблудшая душа из хирургического отделения областной больницы, что была напротив через дорогу. Душа была бывшего партийного работника, руководителя мелких цеховых ячеек. Последнее пристанище — винно-водочный завод, цех розлива и упаковки. Душа никак не могла покинуть уставшее испитое тело, лежащее на операционном столе, она металась между прачечной, бельевой и чердаком. Сейчас ей удалось втиснуться между ангелами на голубиную жёрдочку. Их тепло согревало, не хотелось никуда уходить, да и ангелы были к ней добры, не гнали. Один даже прикрыл её, мятущуюся, крылом. Душа замерла и запела, да так проникновенно, душевно, что её услышал хирург, оперировавший старое тело парторга, где она обитала. Врач вспомнил своё детство, нервно почесал за ухом скальпелем, попросил спирта, папиросы и велел зашивать.

— Не стоит терзать бренные останки, отмучался, а песня хороша, ненароком прервём.

С этой песней, в папиросных клубах дыма, душа ушла ввысь.

А перед психиатрической больницей на подстриженной лужайке выстроился взвод сумасшедших. Перед ними расхаживал в полосатой пижаме бывший полковник Георгий Илларионович, за ним семенил Видлен Афанасьевич. Чуть поодаль курили два санитара с рыбьими глазами. В отличие от больных, жаждущих новых впечатлений, эти потеряли интерес к жизни, время для них сварилось в мятые овощи с омерзительной примесью серости хмурого дня.

— Доложить о происшествиях во вверенном мне подразделении, — строго велел полковник.

— В особом штурмовом взводе происшествий не было, — бодро начал докладывать старик Цитатник. — Лишь Луи обмочил штаны, старший Ульянов проиграл в карты Смольный ефрейтору Иосифу Сталину, за что был побит младшим Ульяновым. Всё остальное без отклонений, отрабатывали маскировку на месте. Все успешно сдали нормативы, но Диоген залез на чердак и отказывается спускаться.

— Ох уж мне эти философы, всё у них не как у людей. А Лениных на губу, пусть двор подметают. А вы, сержант Луи, как так обмишурились? Постыдились бы, всё-таки император, да ещё Наполеон.

— Виноват, товарищ полковник, — всхлипнул Луи, — остров Святой Елены вспомнил, как там без меня? Наверное, козы окончательно съели родимую.

— Не горюй, траву новую посадим.

— А кустарники и деревья?

— Отрастут, дай срок.

— Срок могу я дать, а вот кто коз изничтожит? Опять Лаврентия звать, а его как пятого числа родственники забрали, — с сильным кавказским акцентом заявил больной Иосиф.

— Мы наш взвод туда отправим, за месяц управимся, заодно позагораем, да жирком обрастём, на козлятинке-то, это вам не нашу овсяную бурду хлебать, чистый белок, — полковник решил приободрить Наполеона.

— Правда? — обрадовался Луи, слизывая слёзы со щёк.

— Никаких сомнений, вот только надо отработать маскировку, заброску, преодоление полосы препятствий, а остальное дело пустяшное, легко устроим.

— Каким рейсом отбываем? — важно спросил Вид-лен.

— Видимо, и ты головой тронулся, — почесал подбородок полковник. — На какие шиши билеты купим? Пешим образом.

— Так карт нет, — заметил одноглазый Кутузов.

— Язык до Святой Елены доведёт, забыли? — Сумасшедшие оживились, загалдели, кто-то стал просить добавки непонятно чего, но полковник рявкнул, чтоб все заткнулись и приступили к физическим упражнениям. Начали с «упал-отжался».

В это время к главному входу больницы подъехал кортеж автомобилей, возглавляемый милицейской с мигалкой. На крыльцо выбежал взлохмаченный помятый главврач, за ним бежала старшая медсестра, нервно застёгивая короткий тесный халатик, из открытых мест которого смачно виднелись части богатого тела. Двери автомобилей одновременно открылись, во двор вывалилось большое количество начальства, а также Тарабаркин и его юрист. Они как-то потерялись в мешанине важных лоснящихся лысин, суетливых глаз подобострастных помощников, и флегматичных охранников в одинаковых костюмах. Низкорослый с толстым брюхом поправил галстук и нервно обратился к начальнику отделения полиции:

— Ну, где твои пострадавшие? Шевелись, сейчас журналюги налетят, это вороньё только и смотрит, кому глаз выклевать.

— Вопрос не ко мне, а к главврачу, — поморщился майор и указал на помятого врача.

— Распустились! Охамели! — низкорослый решил взять быка за рога. — Это с каких пор вы без суда и следствия закрываете известных людей в своём… так сказать заведении?

— О чём речь? — оторопел главврач.

— Не о чём, а о ком. — Низкорослый одёрнул пиджак. — Кто позволил запереть полковника?

— Был звонок от родственников, бригаду сразу отправили, всё по правилам, всё зафиксировано, — главврач пытался взять себя в руки.

— Зафиксировано у него, — хмыкнул чиновник, — а кто отвечать будет? Я спрашиваю, кто отвечать будет?

— Это не моя компетенция, — возразил ему врач, — у меня всё чётко, вызвали, приехали, упаковали, привезли к нам, а тут уж и разобрались. Это с кем угодно может произойти, даже с вами.

— Со мной? — опешил чиновник. — Ух, смотри у меня, — он жирным пальцем замахал перед носом главврача, потом повернулся к майору: — Ты что стоишь, жмёшься, как перед писсуаром? Давай сюда своих героев, пусть пройдут торжественным строем.

Майор молча кивнул, из толпы вывалились два милиционера, участников боя в подворотне. Один переминался с ноги на ногу, другой кривился от боли, пытаясь приложить руку к повреждённому месту.

— О, красавцы! Ты, майор, наверное, кастинги с ними проводишь, особый отбор? Надеюсь, ещё не занимаешься с ними как с моделями?..

— Я попросил бы…

— А ты не проси, ты выполняй. Как взятки брать, так ты на лихом коне, а как отдуваться, начальство зовёшь. Смотри, до прокурора доскачешься. Тащи этих паскудцев, пусть извиняются.

Майор побагровел, но промолчал, повернулся к милиционерам и грубо толкнул их в сторону сумасшедших, сбившихся испуганной кучкой вокруг Георгия Илларионовича. Когда милиционеры с опаской к ним подошли, бывший полковник нахмурился, распрямился и скомандовал:

— Взвод, стройсь. Видлен, проведите перекличку.

Цитатник засуетился, пробежал вдоль неровного строя, одёргивая сумасшедших, затем гаркнул:

— Ленин-Ульянов старший!

— Я! — донеслось из строя.

— Наполеон!

— Я!

— Сталин-Джугашвили!

— Не надо так шуметь, товарищей пугаешь, — сумасшедший махнул куском короткой палки, зажатой в руке (видимо изображающей трубку), в сторону стоящих. — Здесь я, здесь.

— Хватит устраивать цирк, — занервничал чиновник, но ему возразил главврач:

— Если они начали перекличку, стоит потерпеть, а то произойдёт срыв, и тогда тут такое начнётся, нам санитаров не хватит, потерпите немного.

Цитатник победно посмотрел на чиновника, а сумасшедший Кутузов оттянул наглазную повязку, посмотрел на него и показал язык. Чиновника передёрнуло, он отошёл в сторону, достал сигарету, хотел закурить, но в сердцах смял пачку и бросил под ноги.

После переклички бывший полковник прошёл вдоль строя, довольно хмыкнул и обратился к стоявшим милиционерам.

— Ну, раненные в жопу, докладывайте.

— Мы это… — начал один из них, но полковник на них рыкнул и обратился к майору:

— Ты тут за старшего, по погонам видно, что пока ещё майор, верно? — он склонил голову, чеканя каждое слово. Майор заробел, подтянулся и кивнул, а Илларионович продолжал. — Тогда какого лешего они у тебя устав не знают, как они обращаются к старшему по званию? Или у вас в ментовке не принято чтить устав и звания?

— Виноват, товарищ полковник, — совсем растерялся начальник отделения милиции, — исправимся. Давай, урод, как тебя учили обращаться по уставу?..

— Разрешите обратиться, товарищ… — начал раненый милиционер.

— Полковник, — подсказал Георгий Илларионович.

— Товарищ полковник, — промямлил сержант. — Мы виноваты и больше не будем…

— Ага, — шумно глотая слюни, буркнул второй.

— С этой рваниной ты работаешь? — полковник повернулся к майору. — Не завидую. А вам, обормоты, приказываю отправиться во двор, где вы устроили стрельбу, замазать все пробоины на домах и отремонтировать детскую площадку, а то жители уже собрались на вас в прокуратуру подавать. Поняли?

— Так точно, товарищ полковник, — хором ответили милиционеры.

— Я зла на вас не держу, а ты, майор, если тебе дорога честь офицера, займись своим составом, а то погоришь, как выдранный веник в бане.

— Как я понимаю, инцидент исчерпан? — чиновник быстро подскочил к полковнику и протянул ему руку.

Георгий Илларионович брезгливо посмотрел на него.

— Ты лучше распорядись, чтобы в больницу нормальные продукты привозили, а то не ровён час бунт будет, вот тогда тебя и твоих вороватых прихвостней погонят не взашей, а пинками, до самой мусорки… — хотел что-то ещё добавить, но тут у него из-за спины высунулся сумасшедший по кличке Наполеон.

Он аккуратно потёр свою руку о мокрую штанину и пожал руку чиновнику, ласково добавив с широкой улыбкой:

— Наполеон, Луи.

— Что ж вы, Луи, не уважаете наше правительство, чай французскому клерку не подали бы руки после ссаных штанов? — чиновник истерично взвизгнул, выдернул руку и, ругаясь, кинулся в сторону автомобилей, за ним разрозненной толпой поспешили сопровождающие.

Майор посмотрел им вслед, покачал головой и, ничего не говоря, пошёл к своей машине. Вскоре на поляне остались сумасшедшие со своими новоиспечёнными командирами, Тарабаркин с адвокатом и главврач с санитарами.

— Спасибо, друг Володька, с меня причитается, — Санька протянул руку главврачу.

— Ох, Тарабаркин, когда-нибудь ты меня под монастырь подведёшь со своими выходками, — тот посмотрел грустными глазами на своих подопечных, робко сбившихся в кучку, и побрёл в больницу.

— С меня коньяк, — крикнул ему вдогонку Санька, но тот лишь махнул устало рукой.

— Наша битва окончена, — гордо заявил Цитатник, — но главное сражение ещё впереди.

— Ой, не мути, — полковник развернулся, посмотрел на сумасшедших, положил руку на плечо Наполеону и улыбнулся. — Хорошие вы ребята. Солдаты из вас выйдут отличные, да вот только я приустал, надо мне в отпуск. Слышали, что командование велело? Пора ехать.

Среди больных зароптали, кто-то заплакал, а Сталин сердито поставил ему на вид:

— Конечно, надо выполнять волю партии, но про народ тоже не стоит забывать, приезжайте к нам почаще, учения нужно проводить с личным составом, помните, как говорил классик российской военной науки? «Тяжело в учении, легко в бою». А забудете, Лаврентия пришлю.

— Не стоит, — полковник шагнул к больному и пожал ему руку.

— Как вас забудешь, ведь у нас планов громадьё, — возбудился старик Видлен.

Сумасшедшие кинулись к ним, горячо жали руки, кто-то лез обниматься, кто-то пытался обслюнявить полковника.

— В любом бездумном ликовании толпы умирают великие идеи, — всхлипывал Цитатник.

Неожиданно появился больной по кличке Диоген, он был в соломе, порванных штанах, заросший, в шевелюре торчали голубиные перья. Диоген посмотрел на полковника чистыми глазами, протянул тряпицу, в которой было что-то завёрнуто.

— Возьми, командир, — хрипло сказал он, — на счастье, это перья ангела, сегодня они прилетали на чердак.

— Спасибо, друг, но на что они мне, когда вокруг друзья, а с ними мне всегда будет удача, — полковник хлопнул Диогена по плечу.

— Я возьму, — протянул руку Тарабаркин, — мне удача позарез нужна.

Сумасшедший с опаской посмотрел на Санькину руку, прижал тряпицу к груди, поглядывая на Илларионыча.

— Не робей, философ, — засмеялся полковник, — он из своих. Дари, ему всё на пользу.

После удара молнией в область поясницы на Тарабаркина снизошло великое просветление, то есть способность видеть скрытое и непознаваемое. Первоначально это вызвало бурное смещение в его робкой душе, преображённое в тёмные силуэты, скользящие по пустынным улицам ночного города, куда его постоянно тянуло. Потом он увидел следы пролетающих птиц. Ему, как и всем обычным людям, казалось, что летящая птица никогда не оставляет след в воздухе, а тут вам такой подарок, да ещё с изысками.

Тогда он пошёл в лесную чащу за окраину города, побродить среди деревьев и кустарников, пугая птиц и влюблённые парочки. Последние его не сильно интересовали, а вот к птицами он пристально приглядывался, пока не убедился, что в самом деле видит их воздушные следы, но его до глубины души потряс не этот факт, а то, что следы оказались невероятной сложности, изящности, да ещё и трёхмерные.

Последнее обстоятельство ввело его в некоторое состояние падающего камня, отчего он уселся у края пруда и впал в глубокую задумчивость. Через час неподвижного состояния он ощутил в теле окаменелость, а сквозь воду, у самого дна разглядел водяного. Тот грустно смотрел на него, потом подмигнул и степенно поплыл на другой край.

Не успел Санька удивиться, как заприметил легко скользящие тени, а чуть повыше увидел их хозяев, это были русалки. Они вертелись, показывая ему свои прелести, и страстно зазывали к себе.

Тарабаркин очнулся, потряс головой, с зубным скрипом поднялся, но бесстыжие русалки не уплыли, а наоборот высунулись по пояс из воды, теребя друг друга за соски грудей.

Мимо проходила стиснутая в объятьях очередная влюблённая парочка, воркуя и чмокаясь. Тарабаркин попытался обратиться к ним, чтобы они подтвердили увиденное, но на его слова, мол, посмотрите какое бесстыдство эти паскуды развели, девушка ответила ему, что он старый дурак, а парень пообещал, если тот ещё раз будет за ними подглядывать, особенно в кустах, то он ему отобьёт не только гляделки. Санька, ничего не поняв, лишь взмахнул руками, чем развеселил русалок.

От отчаяния он быстро зашагал по тропинке.

На опушке вышел к крайнему дому железнодорожного посёлка. У старого забора на полусгнившей скамейке сидел щербатый мужик в фуфайке, плевался шелухой семечек, смотрел в небо, задирая массивный небритый подбородок, изредка посвистывая.

Санька поднял голову и увидел вверху кружащихся голубей. Они слажено нарезали круги, некоторые периодически переворачивались в полёте, другие вырисовывали замысловатые петли. От увиденного Санька обомлел, небо было покрыто таким фантастическим орнаментом, невероятной сложности и безмерной гармоничности.

— Нравится? — не поворачивая головы спросил мужик. — Мои, бабочки, да уже кружат добрый час, сам любуюсь. Присоединяйся, всё равно в ногах правды нет, да и ниже тоже.

Он подвинулся, освобождая место на лавке, протянул ему кулёк с семечками, но Санька бодливо мотнул головой, боясь оторваться от неба.

— Восхитительно, — прошептал он, — такой рисунок, шедевр.

— Вот и я говорю, смотрите, редкая красивость, а всякая зараза грит, что я опять зенки залил, да отлыниваю, — сплюнул голубятник и добавил: — А рисуют они на загляденье справно, как завитушки на персиянских коврах, природная чистота, причуды без разбавлений. Эх, жисть её в коромысло, ежели бы не голуби, ушёл бы, не знаю куда, но ушёл бы, может даже на край света или в народ, босиком, как Лев Николаевич.

— Я, как погляжу, — издалека начал Тарабаркин, — ты хорошо разбираешься в птицах, а можешь по перьям сказать, что за птаха?

— Смотреть надоть, — затянулся голубятник и выпустил густую струю дыма с невозмутимостью станционного паровоза.

Санька сунул руку во внутренний карман куртки, достал тряпицу, в которую завернул подарок умалишённого Диогена, протянул мужику. Тот перекинул цигарку в другой угол рта, нахмурился, аккуратно развернул тряпицу, вскинул брови, увидев кучку пепла, но подумав немного, важно проговорил:

— Похоже, перья были ангельскими, видишь, пепел серебром отливает. Свезло тебе парнишка, ежели они в труху превратились. Стало быть, тебя от беды сберегли.

— В меня молния шибанула, — тихо проговорил ошарашенный Тарабаркин, смущённо добавив: — Чуть ниже спины, прямо в копчик.

— Вона как! Стало быть, ты меченый, ангелы своими перьями спасли тебя, заодно твою душонку.

Через месяц Санька Тарабаркин потерял удивительную способность видеть, стал обычным гражданином серой действительности, отчего успокоился и месяц исправно ходил на новую работу в зоопарк, где устроился сторожем, а заодно и водителем верблюда по имени Яков Борисович.

«Ужо стал древен и худ среброкрылый Ангел, затяжелел его дух, отчего поднял он крылья свои, и отвел усталые очи от впавших во грех, и явил дорогу ворогам, рыщущим голодными волками по бескрайним степям. За грехи людские не уберёг Ангел города, за то, что отвернулись люди от него, забыли в праздности Бога своего, погрязли в нечистотах, обрекли себя на погибель страшную…»

Хорошо читал малой, душевно, со слезой, слушающие молча крестились, поминая грехи свои, дородные молодухи вздыхали, старухи охали, старики бессмысленно пялились в пол. Вот и кузнец Ляксандер по прозвищу Лихой, послушал сына, вытер выступившие слёзы короткопалой рукой да пошёл в кузницу. Уже который день ходил он с тяжёлым сердцем, не покидало предчувствие беды, сосало под ложечкой, ходил сторожко, озирался по сторонам, из рук всё валилось. А сейчас надо было вещь заказанную доделывать, да никак не мог приступить к работе, всё слышались слова, читанные из книги, всё не выходили из головы, свербило душу поганым червём.

В сердцах пнул кузнец небольшой ящик, что увидел перед собой. Пнул и замер, что-то шевельнулось у него внутрях, солнцем каким-то мелькнуло не тутошним, то ли заморским, то ли неземным. Поднял он ящик, поставил рядом с горнилом, чтобы света побольше было, да стал перебирать содержимое.

А странный ящик наполнен был какими-то мешочками, мягкими, бесстыдно-белесыми, цвета женского тела. Перебирал их Ляксандра Лихой, да щупал, пытаясь что-то поймать в ускользающей памяти, но не мог, хоть и чувствовал на кончиках пальцев восковые намёки, проступающие мутными видениями.

Огненные языки в горниле мерно переливались по углям, лениво, по-хозяйски. Кусок железа уже забелел от жара, на его поверхности выступили искрящие крупицы, пора работать, ковать, но кузнец не мог оторваться от своего занятия, глубже погружаясь в память, пытаясь поймать ускользающее название.

В это время ударили в набат, надрывно залаяли собаки, запричитали бабы на улице, заплакал мальчишка, упавший в лужу. В кузницу влетел сторожевой с дозорной башни.

— Конец нам, Лихой, степняки налетели тучей небывалой, не видывал раньше такого. За край земли зачернело вороньё поганое, смерть пришла наша, по грехам и пакостям нашим. Так что вставай, раздавай оружие, какое есть, хоть умрём как люди, а не по-скотски.

— Вспомнил, — встрепенулся кузнец. — Вспомнил, как их давно называли… Нет, как будут называть лет через восемьсот.

— Ээх, ошалел, — простонал сторожевой и крикнул подбежавшим, — открывайте кладовую, берите всё, что пригодится на стенах.

— Не устоять нам, не устоять, надо с боку подойти, — хмуро рассуждал Ляксандер, спокойно наблюдая, как тащат из его пристройки оружие — от пик до мечей с кольчужками. Смотрел на них и усмехался, вспоминая детскую забаву в бирюльки.

А перед стенами гарцевали степняки, корчили рожи, постреливали из луков, показывали всякие оскорбительные жесты, но пока ещё не нападали, куражились, понимая, что перед столь мощной силой не устоит городишко.

Они даже не стали отправлять послов, выпустили стрелу с куском пергамента, где коряво было написано, чтобы сдавались без условий и торга.

Жители города знали, никому пощады не будет, хоть защищай город, хоть сдавай. В церкви было многолюдно, в основном старухи и дети, остальные вышли на защиту.

И тут в общей суматохе вдруг появился Лихой с надутыми белесыми шариками да ящиком на перевязи через плечо. Он подошёл к воротам и попросил его выпустить. Воевода покрутил у виска пальцем, но разрешил открыть небольшую дверь в воротах для пеших.

И вот перед степным воинством вдруг появился Ляксандер, кузнец со странными вещицами. Он неспешно вышагивал по дороге, ведущей от крепостишки в сторону столицы, шептал слова молитвы, ожидая неминуемую смерть, но шёл, пока не остановился перед строем ворогов. Тогда он поклонился им, поставил ящик у ног, поясняя, что наконец вспомнил это заморское слово, но оно из будущего, как и вещицы.

— Память-то, она с причудами, вихляет шелудивой собакой. Пока разберёшь её следы, вспотеешь, — он неподдельно радовался, улыбаясь, приглаживая руками непослушные вихры. — Презервативами зовут эти игрушки, нужные в жизни. Ох как нужные, особенно вам, господа вороги. С вашей-то суетной жизнью, постоянно в седле, вечно по командировкам болтаетесь. Хм, вот ещё одно словечко выплыло… Может я уже и жил в будущем? — прищурившись, он посмотрел на лошадь рядом стоящего воина. — А, берите, не брезгуйте, только не троньте жинок наших, да ребят малых. Вещь в наше время невиданная, стало быть ценная, даже золотом платить будете, не найдёте.

В это время строй степняков расступился, и к кузнецу выехал хан на коротконогом чёрном красавце с длинной гривой, заплетённой в множество косичек. Рядом с предводителем тёрся на мелкой пегой лошадёнке старик в рванине, обвешанный железками, монетами, наконечниками стрел, колокольчиками. Глубокие морщины изрезали его лицо, куцые куски свалявшихся волос торчали из-под кожаной шапки. Видимо, это был главный колдун. Он быстро соскочил с лошади, подбежал к Лихому, потянулся к нему носом, шумно, по-собачьи принюхиваясь, а кузнец достал из ящика презерватив и стал объяснять его устройство.

— Вот дед, видишь, — обратился кузнец к колдуну, — вот сюда вставляют удо, а потом можешь пользовать любую бабу, и всё без последствий, ни детей тебе, ни болезней, одни удовольствия. Сам знаешь, что есть дети хуже болезни, смотришь, подрастёт поганец и голову папаше отстрижёт. Понятное дело, мест на троне не много, надо счищать. Не понял? Ну тогда смотри на деле, — кузнец задрал рубаху, оголив причинное место, посмотрел на вялый отросток, попытался натянуть игрушку на него, но ничего не получилось, тогда смущённо стал объяснять, сбиваясь, облизывая губы, покачиваясь, помогая руками, пытаясь изобразить половой акт.

— М-да, показать действие не удалось, но, поверь мне, это всё от присутствия стольких людей, да ещё таких важных, как благочестивый хан. Робеет, гадёныш, никакого почтения к великим людям. Что тут скажешь, удо хреновое на людях, — кузнец ткнул на свой отвисший корешок. — Но при виде бабы зверем будет, не остановишь, особенно опосля бани. Ах, да, когда мы были мелкими, ещё забавлялись ими вот так…

И он стал надувать презерватив перед затихшими степняками, с ужасом и интересом глядящими на диковинного мужика с оголённым причинным местом. А Ляксандер когда надул презерватив до приличных размеров, вновь пустился в объяснения, но уже потрясая перед всем строем белесым шариком:

— Конечно, можно водой наполнить да проходящему купцу на лысину кинуть, много шуму, паники, в общем веселье, а можно вот так поступить… — Он отпустил резинку. Презерватив с мерзким звуком полетел, кружась, над толпой воинов, вселяя в них тёмный страх, и после очередной петли упал перед ногами ханской лошади. Хан припал к гриве коня, с ужасом в глазах пытаясь рассмотреть, что там такое кружилось в воздухе, а колдун осторожно подошёл к лежащему презервативу, лёг рядом, ужиком подполз, принюхиваясь осмотрел его с разных сторон, боясь притронуться, и заорал. Неожиданно для себя Ляксандер понял его, хоть и трещал он на своём тарабарском наречии, а говорил шаман следующее:

— О великий хан, этот большой урус — колдун! Он принёс нам сильнейших очернителей воинов от самого Кок Тенгри. Если он их отпустит, то они поимеют всё войско, как последних ордынских шлюх. Тогда не видать нам ни побед, ни уважения, ни одна женщина не подпустит к себе, они предпочтут собак или ослов, — брызгал слюной старик, а в рядах воинов началась суматоха.

Тогда кузнец сказал, что, мол, это всё херня, и порвал бечёвку на которой висели надутые презервативы. Они сорвались и полетели в небо рассыпчатой гурьбой. И вот тогда такое началось… под крики шамана, мол, разбегайтесь и держите свои задницы запертыми, степняки в панике кинулись в разные стороны.

Через несколько секунд перед крепостью остался кузнец, рядом с ним был ошалевший хан, всё ещё смотрящий под ноги лошади. Ляксандер, пожимая плечами, протянул презерватив хану, смущённо улыбаясь.

— Чего они так переполошились, вот попробуйте сами, ваше… — не успел он закончить, как хан с перекошенным от ужаса лицом развернул лошадь и галопом умчался в степь. — Вот оглашенные, — недоумённо хлопал глазами кузнец, а потом схватился за голову и проснулся.

Лежал Санька на вагонной полке ночного поезда, смотрел на стакан в подстаканнике и рассуждал под впечатлением от сна, что если были бы у древних предков такие приспособления, могли бы монголов с татарами остановить и избежали бы треклятое иго, которое уже какое столетие похмельной отрыжкой в государстве шибает.

Под скрип тормозов поезда Тарабаркин всполошился, пытаясь вспомнить, как он оказался в вагоне. Поднялся, сел, поглядывая на грязный пол, разбросанные бутылки, обувь, брюки, потом присмотрелся к вороху одеял на соседней полке. Из-под них торчала голая нога, кто-то стонал, периодически всхрапывая. Наконец разглядел Шансина, и тут его как громом ударило, вспомнилось, да так чётко, ясно, в деталях. Он поёжился, накинул на плечи грубое одеяло и, смотря на замызганное стекло вагона, стал невольно перебирать прошедшие события.

Началось с того, что у него вновь появились шальные деньги, а значит, беспокойство. Тарабаркин решил вложиться в какое-нибудь дело, быстро получить прибыль. Кто-то из банковских партнёров убедил его, что сейчас громадным спросом на рынке пользуются природные яды. В каком-то задрипаном институте он купил партию змеиного яда, отнёс Шансину, тот на своих приборах его проверил, сказал, мол, знатный, особой чистоты и качества.

Оставалось найти покупателя — как оказалось, задача не из простых. Желающих купить редкий товар в городе не было, мало того — основные потребители были за бугром. Тарабаркин загрустил, но тут наткнулся на объявление, что в Нижнем Новгороде, который ещё совсем недавно слыл Горьким, открывается общероссийская ярмарка. Уж там он точно сможет найти нужных людей!

Тарабаркин решил срочно ехать. Одному было несподручно, да и спец нужен под рукой, а то в эти лихорадочные девяностые могли легко обмануть, поэтому взял с собой Шансина.

Тот долго ерепенился, бычился, рассказывал занимательные истории про новые опыты с червяками, но, когда узнал величину гонорара, согласился. В этот же вечер они спешно погрузились в скорый московский и полетели в сторону заветного города.

Но Тарабаркин слетел с привязи, споил несколько вагонов. Он был щедр, деньги из него лились, как вода из кувшина, под непрерывные рассказы, что он везёт новое светило науки в славный Нижний и что это светило может озарить жизненную дорогу, ведущую к деньгам, карьере, второй молодости. Последнее обстоятельстве сыграло особую роль, две проводницы, которым было далеко за сорок, прониклись речами Тарабаркина, отсадили всех лишних из купе.

— У этого парня, — беспрерывно вещал Тарабаркин женщинам, по-тараканьи топорща свои прокуренные усы и разливая дорогой ликёр в немытые стаканы, — есть такие мази, такие таблетки силы неимоверной, всё по последнему слову науки. Вот мазнёт вам сосок одним только пальцем… — Санька показывал свой палец, направленный на грудь женщин, от чего они замирали. — И на следующий день глянете, а у вас уже грудь обновилась, двадцатилетние будут так завидовать, что описаются. А если таблетку даст, то с каждой по пятерику слетает, в качестве досрочного освобождения от бремени старости, а после лечебного курса будете выглядеть юными девами. Тогда прямая вам дорога на подиум, да на страницы модных глянцевых журналов, что продаются на берлинской барахолке, которая прямо за Бранденбургскими воротами.

Шансин потом долго пытался узнать у Саньки, что за барахолка в Берлине, но так и не получил вразумительного ответа.

Вот сейчас сидит Тарабаркин, свесив ноги с полки, трясёт головой, пытаясь скинуть алкогольную хмарь, но ничего не выходило, лишь стук в голове. Тогда решил он пойти к проводницам, искать излечение, а заодно утешение мятущейся душе.

Под шум колёс да стремительно проносящиеся тени за окном, Санька вновь разливал ликёр, слушая унылые откровения выпивших проводниц о своих непутёвых мужиках, потерянных детях, растраченных годах, пассажирах, которые редкие жлобы да сволочи. Слушал и не мог оторваться от тоски, захлестнувшей его, сдавливало голову, ломило в пояснице.

Давно с ним такого не было. Хотелось выть, рвать на себе одежду, надеясь получить прощение за прежние потери, пустяшные начинания, попусту раскиданные по годам и городам. Неожиданно силы его покинули, он уткнулся одной из женщин в плечо и уснул.

Сон его захлестнул столь необычный, что Тарабаркин даже во сне удивился. А привиделась ему американская подводная лодка, собранная из стеклянных блоков, схожих с деталями детского конструктора. В воде швы сливались, отчего она казалась цельно-литой, прозрачной, оголяя свои внутренности вместе с экипажем.

Командиром этой подлодки служила мулатка, почему-то в куцей звёздно-полосатой юбке. Длинноногая красавица, обесцвеченная, с короткой стрижкой, была не в меру строга, требовательна, особенно жёстко разбирала случаи с драками. Её отсвечивающее бельё сводило с ума не только матросов с офицерами, но и корабельного кота, срывавшегося на предвесенний вой. А главный моторист, невозмутимый негр, философ, определил, что у неё в любовниках ходит кок, этакая жирная скотина — и что она в нём нашла?

Поэтому, в зависимости от цвета трусиков, которые негр завсегда видел, хлопоча около двигателя, он определял, чем их будут кормить на обед. В этот день бирюзовый оттенок исподнего капитанши обещал русское морское блюдо — спагетти по-флотски.

На этой подлодке Тарабаркин служил старшим матросом, и сейчас они зашли в мутные воды Москвы-реки, где должны были, по идее штатовских ястребов, рассыпаться на мелкие кубики, дабы устрашить русских своими возможностями и решительностью.

«Мы им устроим второй Дрезден с Хиросимой, они ответят нам за Вьетнам и Карибский кризис! Заодно забросим кучу диверсантов, пусть знают наших!» — так сказал пятизвёздный адмирал флота.

Звёзды на погонах Тарабаркину напоминали этикетку с армянского коньяка, который любил его тесть, правда, цвет фона был другой. Когда была дана команда раствориться, Тарабаркин с пластиковым пакетом в зубах, где лежал фальшивый паспорт и талоны на обед в столовую, нырнул в холодную воду, замахал руками, задёргал ногами, боясь лишнего хлебануть, и вынырнул посреди холодной столичной реки.

Сверху басовито кто-то сказал на чистом русском:

— Дывись, Мыкола, ще один придурок! — Тарабаркин увидел конопатого детину с палкой в руках, к которой была привязана леска с ярким поплавком.

— Эх, говорил тебе, не наливай по полной, — вздохнул рядом стоящий коротышка с такой же палкой, перевязанный женской шалью, — теперь черти маячат перед глазами, забыл, что я ещё из запоя не вышел. Точно знаю, что видения могут материализоваться. Вот попомни, огребёмся мы с этими утопленниками.

— Який же вин потопельник? — хохотнул детина, протягивая удочку Тарабаркину. — Живой, спритний. Чипляйся, вража морда.

Когда Саньку вытянули на бетонированный берег, коротышка сокрушаясь, протянул ему стакан с мутной водкой.

— Пей, американская падла, а то ещё простудишься, — сказал он, пряча одну руку подмышкой. Синюшные пальцы на стакане были украшены округлыми грязными ногтями.

— С чего ты решил, что я американец? — стуча зубами, спросил Тарабаркин почему-то с жутким английским акцентом.

— Так у тебя на тельнике этикетка с нью-йоркского магазина. Оторвал бы ради приличия, а то лох-лохом.

— «Лох» — кто это? — подумал Санька, просыпаясь, и увидел перед собой конопатую рожу с маленькими поросячьими глазками, цепкими, как уличный репей.

Сверху кто-то просипел:

— Так это наш лох?

— Нет, — скупо ответила рожа, — не наш, хоть и лох.

— Тогда валим отседова, — показался владелец сиплого голоса, странный жлобина без шеи, бритая голова утоплена в плечи, с короткими порванными ушами.

«Как у боевого бультерьера», — подумал Тарабаркин, когда они ушли.

В углу рядом с дверью тряслась проводница. Она прикрывалась связкой ключей, без рубашки, в белёсом бюстгальтере, и дрожащими синюшными губами громко шептала. В глазах стоял такой страх, что у Саньки по спине побежали мурашки.

— Шёл бы ты к себе, а то невзначай зарежут, а по пути меня прихватят. Молода я ещё, чтобы помирать с придурками, пожить хотца, — всхлипывала она.

— Так живи, мать, я тебе не помеха, — Тарабаркин с трудом поднялся с полки.

В это время к ним заглянула вторая проводница.

— О, малахольный кавалер проснулся, через десять минут ваша станция, пора шмотки собирать, — В руках у неё было мокрое полотенце, которым она вытирала лицо, а заодно ручки в купе.

Тарабаркин молча качнул головой, наконец поднялся, чмокнул её в сырую щеку и потащился в купе. По пути он сунул руку в карман, нащупал там пластиковый пакет с паспортом на имя Усольцева Даниила Петровича, но с фотографией Александра Тарабаркина в тельняшке.

— Вот блин, сон в руку, — рассматривая паспорт, проговорил Санька. — Хм, надо же было этим идиотам заплывать в Москва-реку, тоже мне диверсанты хреновы.

В купе он попытался поднять Шансина, но тот мычал, брыкался, зарываясь в подушки. Тогда Тарабаркин тряханул это барахтающееся тело и гаркнул в ухо:

— Вставай, тень отца Гамлета, мы прибыли к славному Новгороду, который есть Нижний.

На лице Кости проступило некое подобие мыслительной деятельности, глаза забегали, но потом остановились. Он поднялся, сел, раскачиваясь, охая, растирая лицо, принялся одеваться.

Коридор вагона был застелен застиранной дорожкой сомнительного цвета. От него тянуло кислой пылью, сажей. Под громыхание вагонной сцепки из купе стали выходить редкие пассажиры, помятые, недовольно сосредоточенные, заспанные, толкающие впереди себя громоздкие чемоданы. Неожиданно из третьего купе вывалился сутулый высокий парень, словно жердина на стоге, с чрезвычайно худыми руками, с истонченными длинными пальцами. Округлое лицо с крупным горбатым носом, пухлые губы и глаза, тёмные, испуганные. Он подошёл к Тарабаркину, одёрнул куцую курточку, расправил плечи, отчего выпрямился, стал ещё выше и костлявее, быстро облизал губы и заявил словно на посвящении в пионеры:

— Александр, я согласен.

— На что согласен? — покачивая непослушной головой, Шансин сонно спросил Тарабаркина.

— Я готов на всё! — юноша вибрировал как рояльная струна.

— Верное решение, юноша! — сощурился на него Санька, театрально выкидывая слова, как площадные лозунги. — Вы никогда не пожалеете о своём решении, мало того, будете с трепетной благодарностью вспоминать эту минуту, самую счастливую в вашей жизни! Можно смело сказать — сейчас у вас переломный момент, вы встали у порога новых возможностей!

— Что я сейчас должен делать, нужно ли подписывать бумаги?

— Вашего устного согласия уже достаточно. Имейте в виду, — Тарабаркин многозначительно постучал себя по груди, — мы без аппаратуры не ходим. Всё уже зафиксировано. Мало того, ваше согласие уже передано по прямой связи в центр. Осталось лишь ждать, думаю, недолго, скоро на вас выйдут нужные люди.

— Я тяжело переношу неопределённость, — разволновался юноша, переминаясь с ноги на ногу, — у меня может начаться приступ астмы.

— Вы уже вышли на другую дорогу, незачем тревожиться, всё свершилось. В настоящий момент для вас главное — выиграть олимпиаду в Москве. Пусть это будет первым вашим заданием, пора делать свою жизнь, пора строить реальную карьеру.

— Слушаюсь! — парень побледнел, взял под козырёк, а когда мимо него проходил Шансин, то долговязый шепнул ему, что безумно счастлив встретиться с таким светилом и надеется на дальнейшую совместную работу. Костя от таких слов остолбенел, но Тарабаркин его вытолкал из вагона, а пройдя немного по перрону, спросил:

— Ты, правда, ничего не помнишь?

— А что я должен помнить? Вокруг нас была такая карусель, что у меня даже косоглазие начало развиваться.

— Так мы же его в Моссад завербовали. Знаешь такую разведку?

— Израильская… — Костя вновь остановился, уронил чемодан, ему захотелось то ли пить, то ли писать.

— Верно, она самая, — на Тарабаркина вновь нахлынуло бурливое настроение. — Ах, да, как ты мог запомнить, если участвовал в вербовке пассивно.

— Как участвовал? — У Кости зарябило в глазах.

— Ты его поправлял, будучи в невменяемом состоянии. Наш юноша из тюменского мединститута едет на общесоюзную олимпиаду аспирантов. Сам из семьи потомственных врачей. Кстати, его прадедушка отмазывал революционеров от службы в армии, выдавая медицинские справки о непригодности. Думаю, поступал так не из идейных соображений, а за приличную мзду, за что потом был репрессирован. Но это второстепенные детали, процесс вербовки начался после того, как наше дарование слегка перепило и стало выдавать перлы из биохимии, а ты его поправлял, хоть и был в состоянии покойника с незначительными признаками жизни.

— Тогда как я мог его поправлять?

— Не знаю, но получалось эффектно. Мне особенно понравилось твоё ворчание по поводу простых гландинов. Не знаю что это такое — наверное, особый сорт глистов, коих ты обожаешь.

— Простогландины, балбес.

— Вот-вот, ты ему что-то в таком же тоне выдал, причём не переворачиваясь, лёжа на животе, уткнувшись в подушку, а твои слова выходили из нутра тела, как лава из солидного вулкана, отчего приобретали невероятную весомость в глазах юноши. Мне оставалось только подхватить твою речь, приперчить твоей значимостью в мировой науке, а заодно в политике, потом добавить как бы невзначай, что твоя миссия, как резидента израильской разведки — вербовка талантливой молодёжи. Мол, ты велел мне с ним, то бишь с аспирантом из мединститута, поговорить. Как видишь, результат положительный, вербовка прошла удачно.

— Доведёшь ты меня до казённого дома с вывеской «КГБ», — Шансин в сердцах пнул пивную банку.

— С этим пока повременим, — рассмеялся Тарабаркин. — Для начала поработаем с их конкурентами.

Серая глыба вокзала была слабо освещена, отчего казалась порождением жуткого монстра, хлопая дверьми пожирающего неровный поток приезжих, но тут же отрыгивающей другой, встречный — отъезжающих, стремящихся занять тёплое место в душном вагоне остановившихся поездов. На привокзальной площади, изрядно засыпанной мусором смешанным с грязным снегом, повисла серая скука и топталась жадная стая таксистов. Они старались жаться к киоскам, торгующими свинячьей газетной продукцией, водкой, пивом, скудной стряпнёй, от запаха которой Шансина замутило. К ним, по крысиному сгорбившись, плотной кучкой, устремились таксисты, одетые в флисовые штаны, в широких меховых кепках и синтетических спортивных куртках.

«Странная у них униформа?» — подумал Костя.

Глядя на суровые лица водителей, он не мог понять, кто они, сутенёры, бандиты, карманники, или всё-таки таксисты. Хотя в настоящее время нередко попадались экземпляры, совмещавшие в одном лице всё перечисленное.

— Нам надо в Экспоцентр, — заявил Тарабаркин, чем вызвал скупое смущение среди водительской братии. Они стали наперебой интересоваться, где это.

— Вы меня спрашиваете?! — взвизгнул Санька. — Кто должен знать свой город аки «Отче наш»?!

— Не пыли, пальцы не гни, — ответил один из них, с выбитыми передними зубами. Говорил он почти так же, как Тарабаркин, с лёгкой шепелявостью. Но если у Саньки это выглядело достаточно добродушно, то у верзилы каждая фраза была как заржавелая рельса, того и гляди по башке прилетит. — Говори конкретно, куда везти, — продолжал детина. — Или отправим в секс-прогулку.

Тогда Санька вытащил из-за пазухи мятый буклет с рекламой выставки, сунул таксисту в руки.

— Читай, если не разучился.

— Смотрю, ты у нас больно грамотный, — таксист нехотя взял буклет, подержал его в руке, словно взвешивая, развернул, пытаясь прочитать, потом подошёл к столбу с фонарём.

Вокруг него плотным кольцом столпились остальные. Наконец они разобрали, где находится Экспо-центр, и один из них, мелкий, шустрый согласился довезти, но назвал космическую цену.

Костя уже собирался послать этого фрукта по грибы в лес, как Тарабаркин согласился, и они полезли в жёлтую «Волгу» с проваленными седушками, пропахшими старой селёдкой, замешанной на дешёвой китайской отдушке. До центра доехали без приключений, но слишком рано, пришлось заглянуть в захудалую кафешку. За пластиковым столом на шатких стульях они поглощали дешёвый кофе и холодные чебуреки, пахнущие одеждой старьёвщика.

— Знаешь Тарабаркин, — морщась, сказал Костя, после того как откусил от этого кулинарного чуда кусок, — мне данное блюдо напомнило вывеску магазинов в одном мелком казахстанском городишке. Тогда я сразу не разобрал, что к чему, поэтому изрядно изумился. На одной из вывесок было написано мясо на второй секонд-хенд, созданы были эти произведения одной рукой на одном полотнище, поэтому читались как одно-единое. Я от нетерпения и с замиранием сердца решил узнать, совпадает ли моё представление о мясе секонд-хенд с тем, чем они торгуют.

— Ну и как, совпало? — Тарабаркин внимательно слушал Костю.

— Почти, — Костя брезгливо кинул кусок чебурека на кусок газеты, заменявшего тарелки.

— Не понял, поясни.

— Там было два магазина в тесной комнате, с одной стороны продавали ношеную одежду, с другой — мясо. Одно было старое, другое мерзкое, а запахи так перемешались, что приобретая мясо, покупатель заодно получал букет запахов от одежды, пропитанной сотнями хозяев.

— Причём тут чебуреки? — Санька откусил приличный кусок, шумно отпил кофе из пластикового стаканчика.

— Притом, что, мне кажется, они уже побывали в желудке и наверняка не в одном.

— Какие гадости в тебе рождаются с похмелья, — передёрнулся Тарабаркин, — злой ты, а ещё носишь гордое имя российского учёного.

— Звание учёного у нас в стране затёрли до омерзения. Сейчас оно звучит, как клеймо изгоя.

— Не буду с тобой спорить. Кажется выставку открыли, пошли, страдалец.

На выставке они нашли организаторов, зарегистрировались, стали просить помочь с гостиницей. И, как на грех, оказалось, что в городе сплошь проходят мероприятия по разным причинам и без, поэтому с жильём проблемы. С большим трудом их определили в «Дом колхозника». Звучало романтично, хоть и несколько неопределённо. Потоптавшись по выставке, они поняли, что приехали зря, таких продавцов с товаром было до самой маковки, а вот с покупателями — проблемы, ни одного. Костя сразу сник, пояснив Тарабаркину, что тот вложил свои средства не в тот товар.

— Нужно было купить вагон водки, на сдачу сексапильных девушек для раздачи тестеров, — сокрушался он, на что Санька лишь усмехался, снисходительно поучая:

— Пристроим, не впервой, сейчас едем в гостиницу, завтра отбудем из славного Новгорода. Хотя можно денёк-другой задержаться, мне городишко нравится.

— Ничего себе городишко, миллионник, почти Новосибирск. Но меня одолевают тревожные предчувствия. Добром это не кончится. Может, сегодня же вечером уедем?

— Не дури, нам пора к колхозникам, посмотрим на их быт, приобщимся к земле, к тёплым коровкам, ласковым дояркам.

— Чует моё сердце, умрёшь ты не своей смертью, а при заплыве среди чужих подушек.

— Заманчивый вариант, согласен, но только проследи, чтобы на моём могильном камне было выбито: «Погиб смертью храбрых».

— Ага, и допишу, что захлебнулся дешёвыми духами в крепких объятиях.

На разбитом жигулёнке-копейке, пойманном на улице, они живо доехали до гостиницы. Перед ними было полубревенчатое здание, то есть снизу сложенное из кирпичей, а верхние пару этажей из брёвен. Деревянное короткое крыльцо, на пружинах крепилась перекошенная дверь. Она была массивной, как основы социализма, скрипучая, постоянно заедающая.

— Знаешь, Костя, — обратился к Шансину Тарабаркин, с интересом разглядывая здание, — мне кажется, что созидатели пропили кирпичи, когда строили эту богадельню.

— Всё может быть, скорее всего, здесь проступает твёрдая воровская рука снабженцев или руководства стройки. Наверное, они объяснили проверяющим, что дом для служителей серпа, должен обязательно иметь деревянные конструкции.

— Стало быть, жить нам в доме архитектурного направления арт-кантри, — Тарабаркин дёрнул дверь, и они оказались в тесном холле, где за высокой стойкой под настольной лампой разработки Родченко сидела уставшая злая женщина. Она тупо перекладывала бумажки из одной стопки в другую, шевелила губами, то ли считая листы, то ли проклиная работу. Услышав подошедших, она, даже не подняв головы, бросила короткую реплику:

— Мест нет, водки нет, есть только девки.

— А с девками дают номера? — радостно скалясь, облокотился на стойку Тарабаркин, выставляя свою куцую бородку вперёд и снимая шапку.

— Можно, только дорого.

— Мы согласны, цены нас не пугают, не такое видели, — Санька вытащил бумажку с направлением от администрации выставки, подал несговорчивой администраторши.

— Хм, так у вас распределение? — нахмурилась она, пододвинула к себе громадную книгу, начала в ней рыться. — Есть только шестиместные номера, но и там свободные места надо ещё поискать.

— Берём весь номер, — Тарабаркин уронил крупную купюру на стол перед женщиной, та молниеносно её смела. Косте почудилось, что у этой женщины вместо руки змея, похоже, кобра, такой выверенный точный бросок, и жертва, то есть купюра, схвачена.

— Надеюсь, хватит? — Тарабаркин кинул ещё одну купюру, отчего лицо женщины просветлело, перед ней озарился как минимум залитый солнцем путь к коммунизму. — Только к нам никого не подселять.

— Хорошие вы люди, — с чувством сказала она, — откуда будете?

— Из Сибири.

— Понятно, чалдоны стало быть, сразу видно не на жиденькой водице замешаны в отличие от столичных, — она была намного моложе, чем первоначально показалось. Каштановые густые волосы, мягкие черты лица, светлые глаза, отливающие то синим, то зелёным. От такого вида у Тарабаркина усы полезли вверх, поэтому Костя потянул его за рукав.

— Саша, сначала надо устроиться, а потом можно погружаться во всякие романтические глупости.

— Видите, какой у меня строгий соглядатай. И почему я его держу в партнёрах по бизнесу? Не пойму.

— Во как! — удивился Шансин.

Теперь оказывается они бизнесмены, но не успел он ничего возразить, как Тарабаркин легко двинулся в сторону номера, на прощание выразительно посмотрев на администраторшу и до неприличия вздёрнув брови. От чего она покраснела, широко улыбнулась, откинувшись на спинку кресла.

Второй этаж, где находился их номер, оказался длинным широким коридором с провалившимся местами полом, видимо не выдержавшим тяжёлой поступи суровых колхозников. У Кости сразу возникло устойчивое подозрение, что стены гостиницы красили ещё в первые годы после революции, краска давно стёрлась, оголяя причудливый древесный узор.

Когда они пытались засунуть ключ в разбитую замочную скважину, то из соседнего номера вышли две девушки в узких трусиках и ажурных меховых тапочках. Они шли спокойно, по-деловому обсуждая какие-то бытовые мелочи. От такой картины Костя с Санькой замерли, словно суслики у дороги, с интересом разглядывая полуголых. У одной грудь была небольшая, но округлая, богато засыпанная родинками, у другой немного бесформенная, но с дерзко вздёрнутыми большими сосками. Девушки даже не посмотрели на опешивших мужчин, а, продолжая беспечно беседовать, прошли в конец коридора, где свернули за угол.

— Неожиданный поворот истории, — чуть не захлебнулся словами Тарабаркин. — Костя, ущипни меня, может, мне это снится?

— Нет, — Шансин пришёл в себя и ткнул Саньку чемоданом, — давай скреби копытами, а то будем стоять на пороге до второго пришествия.

— Ты уверен, оно будет? — Тарабаркин попытался повернуть ключ. — Тогда я готов у дверей устроить пост наблюдения.

— Незачем, — Костя снова толкнул его чемоданом, — достаточно одной зелёной купюры и тебе приведут с десяток таких объектов для наблюдения. При дополнительной оплате даже бинокль подгонят.

— Мне тут определённо нравится, — бодро заявил Санька, наконец с трудом провернув ключ.

Войдя в обшарпанный шестиместный номер, Шансин загрустил, но Тарабаркину понравился простор, свежий воздух, постоянно проникающий через неплотно прикрытые окна.

— Расслабься, наслаждайся романтикой прошлого.

— Поясни.

— Мне номер напоминает общагу в колхозном амбаре, помнишь, где мы жили во время первой практики?

— Помню, — Костя мрачно бросил чемодан, устало сел на кровать.

— Приобщение к молодости всегда бодрит, а вот от тебя несёт стариковской прелостью, скукой и тоской.

— Согласен, теперь давай поспим чуток, потом ты отведёшь меня в ресторан, где я с наслаждением набью своё брюхо местными деликатесами. Надеюсь, мы сможем найти ресторан, не похожий на это чудо под гордым именем гостиница?

— Можешь не сомневаться, все лучшие заведения будут у твоих ног.

— Мы уже попали в лучшее заведение, — Костя уныло посмотрел на стены номера, побеленные непонятно в каком году. — Главное, богатый выбор, шесть коек, выбирай по вкусу, со скрипом, с проваленной сеткой, фигурной спинкой.

Он поочередно садился то на одну, то на другую, но Тарабаркин был весел, неутомим, а в предвкушении ресторана несколько возбуждён.

— Хватит трындеть, бросай шмотки, ложись спать. Я сейчас закажу себе прекрасный сон про деликатесы ресторана-премиум.

— И приснится тебе перловка, сваренная на воде, без соли, перца, но с толстой поварихой, курящей беломорину, грубо раскидывающей отвратительную мешанину по алюминиевым чашкам.

— Я слишком впечатлителен, ты сбиваешь меня с нужного направления, не жлобствуй, пожалей друга, лучше расскажи о гуриях, кои должны прийти ублажить мою плоть.

— Тебе это не грозит.

— Почему?

— По кочану, спи! — Костя разделся, забрался под колючее одеяло, пробурчав, что он вряд ли уснёт, но быстро засопел.

А Тарабаркин ещё долго вертелся, прогоняя яркий образ поварихи, предсказанной Шансиным.

— Вот, пёс смердячий, — тихо костерил Тарабаркин друга, — ведь в самом деле может присниться эта корова с беломором.

С этой мыслью он погрузился в мягкий сон. Повариха в самом деле где-то мелькнула, в нижнем белье с красными оборками, но лишь на мгновение. Её унесло железнодорожным потоком поездов под вокзальное объявление о следующей остановке. Но потом к Саньке пришла уличная проститутка из славного города Гонконга. Она долго жаловалась Тарабаркину, что косорылый Ху, её сутенёр, отбирает все деньги, а колготы купил на два размера меньше, теперь у неё сдавливает не только ноги с промежностью, но и душу. «Как в таких условиях работать?!» — плакалась она ему в жилетку, размазывая дешёвую косметику по лицу, но через мгновение он понял, что летит в бездну на каком-то космическом корабле с толпой безумцев. Вокруг кипела яростная паника, люди, не зная, что делать, кидались друг на друга, обвиняя во всех бедах, жестоко дрались. Ему стало жарко, он почувствовал такое одиночество, словно вокруг не было ни одной души, и вдруг кто-то обречённо сказал:

— Мы опустились ниже ада, пора посылать за помощью к нашему будущему поколению.

— Почему к будущему, а где же настоящее? — чётко услышал он свой голос с железными нотками возмущения.

— Настоящее мы уже пролетели, у нас его нет. Прошлое элементарно просрали, надежда только на следующее поколение.

— На их месте, — Санька вновь услышал свой голос, — я бы нам не помогал.

— Тогда мы пропали, — спокойно ответили ему. От этого голоса веяло уверенностью и безнадёжностью.

Толпа на миг замерла, но через секунду колыхнулась и вновь зашумела, закипели страсти, воздух наполнился выкриками, которые тут же преображались в видимые образы.

— Коммунисты, вперёд! — и вот молодые парни в кожанках с маузерами в руках проскакали на взмыленных лошадях, беззвучно открывая рты.

— Даёшь сверхурочный прокат! — На них хлынул поток раскалённого металла, но не обжигая, а обтекая и даже обдавая холодком.

Кто-то взвыл:

— Я не хочу умирать, я так мало прожил! — вокруг закружились цветущие яблони, среди которых маячило белое платье девушки с неясным лицом.

— Господи, не оставь нас! Господи, прости нам наши грехи! — с этими словами Тарабаркин проснулся.

Он лежал в кровати с железными набалдашниками на спинке, и подушка под его головой почему-то ему казалась чугунной, холодной и сырой. Он осторожно повертел головой, ощущение не прошло, тогда Санька поднялся и увидел Костю, побритого, приглаженного, возившегося с галстуком у зеркала.

— Тарабаркин, тебя не добудишься, — не отрываясь от своего занятия, заметил он. — Похоже накрыло приличной волной кошмара. Ты метался, кричал, стонал, пришлось на подушку воды налить, в надежде, что проснёшься, но ты её долго мусолил. Видимо, крепко забрало, а когда посмотрел на его бледное лицо, то с участием спросил: — Надеюсь, толстая повариха тебя не заграбастала? Больно тускло выглядишь.

— Лучше бы эта страхолюдия пришла, чем такие сны. Представляешь, приснилось мне, что я с толпой негодяев попал куда-то ниже ада.

— Тарабаркин, ты меня удивляешь своей феноменальной начитанностью.

— От этого греха я отучился ещё в десятом классе, не наговаривай.

— Тогда откуда у тебя такой сон, это ведь из нашего поэта Юрия Кузнецова, а в прошлый раз тебе привиделось из Германа Гессе.

— Не знаю таковых.

— Пора тебя в институты отдавать, на опыты.

— Почему?

— У тебя ментальная связь с творческими личностями эпохи, да такая сильная.

— Не знаю, что это такое, — с трудом приподнялся Тарабаркин, повернулся, посмотрел на мокрую подушку, пощупал её, — опасно лить воду, обмочиться можно.

— Пионерские байки, пора отвыкать, — улыбнулся Костя. — Давай вставай, нас ждут залётные гуси, затерянные в пахучей зелени, а также море вина с несравненными гуриями. Ты обещал.

— Сорок штук на каждого, — Санька сел в кровати, посмотрел на брошенные брюки, потряс головой. — Тяжела шапка кошмара.

— Для излечения духовной пустоты, а также изгнания кошмаров, есть проверенное средство, хоть и народное, но больно действенное.

— Ты про водочку?

— Про неё родимую. Как говорил поэт: «Пошёл и напился с тоски… Так русская мысль начинается».

— Вот-вот, пора приступать к мыслительному процессу, — пришёл в себя Тарабаркин, вскочил, порылся в чемодане, достал свежие носки, рубашку и кинулся в общественный туалет, громко вышагивая по коридору. Через пару минут Тарабаркин вернулся посвежевший, с бодрым взглядом, готовый к взятию не одного ресторана.

— Вперёд, мой верный друг! Нас ждут приключения, и пусть после нас останутся руины кабаков, но мы должны взять своё.

Костя не рискнул ему возражать, хотя последние слова его сильно напрягли.

«Ох, накликаем на свою голову беды, а может, не только на голову», — обречённо подумал он.

Они вышли на улицу, промозглая погода не располагала к прогулкам, но Тарабаркин настоял, чтобы чуть проветриться, оглядеться, определить устойчивые цели. После десяти минут молчаливого вышагивания по улицам, они попали на широкую площадь, за которой виднелась крепостная стена из красного кирпича.

— Люблю древности, особенно бастионы, — Тарабаркин кинулся через всю площадь, не обращая внимания на сигналы проезжающих автомобилей.

Костя не рискнул бежать за ним, два сумасшедших на площади, это уже слишком. Догнал он Тарабаркина у самой башни, где вывески об историческом памятнике перемежались с зазывающими рекламными плакатами. На одном красочно расписывались прелести ресторана, расположившегося на двух этажах исторического здания.

— Не зря бежал как гончая, — Тарабаркин ткнул пальцем в сторону рекламы, — мы попали в местную обитель чревоугодников.

Они выбрали третий этаж, где у одной стены расположился бар, в центре стояли столики, как и вдоль полукруглой стены. Над каждым столиком висел своеобразный козырёк, имитирующий крышу острога.

— Мне тут определённо нравится, — Тарабаркин сел на скамейку у стены и блаженно откинулся, прикрыв глаза.

Костя расположился на стилизованном стуле, грубом, сколоченном из древесных тяжёлых обрубков. Официант появился мгновенно, будто материализовался из густых сумерек зала.

— Что будете заказывать? Водку, селёдку, хлеб, огурцы? — снисходительно спросил он.

— Нам всё, что заслуживает уважения и внимания, — Санька по-барски глянул на него, одним пальцем приоткрыл меню. — Мы народ простой, из Сибири, если что, в лоб без разговоров въедем и тебе даже хозяева не помогут. Вывод напрашивается один: будь внимателен, подобострастен и тебе воздастся. Для людей, нас ублажающих, мы денег не пожалеем, мы не крохоборы.

Тарабаркин вытащил пачку крупных купюр, помахал ими в воздухе, что произвело на официанта неизгладимое впечатление. Он сглотнул слюну, непонятно откуда у него в руках оказались блокнот и полотенце.

— Для начала, я бы вам рекомендовал по расстегайчику, потом осетринки, чуть позже можно сделать дикой кабанятинки в брусничке.

— Кабанчика растили на ферме за городом?

— Помилуй Бог! — официант переломился, его брови взлетели, выражая чистосердечное возмущение. — У нас ресторан старых правил. Мы печёмся о своём имени. У нас останавливаются очень солидные люди нашего города, не говоря про гостей.

Костя невольно проследил за рукой официанта и увидел в центре группу молодых людей, сидящих за сдвинутыми столами. Они неспешно вели беседу, пили какие-то напитки, похожие на сок. Но главное, все были накачанные, в спортивных футболках, бритые. Это очень напрягло Шансина, поэтому, когда официант отошёл, он шепнул Тарабаркину, чтобы тот не сильно распоясывался.

— Похоже, тут собралась местная братва, могут ноги повыдёргивать.

— Не дури, — с превосходством барина произнёс Санька, — я сейчас разрулю.

— Может, не надо? — взмолился Костя, но Тарабаркин опрокинул первую стопки холодной водки, поднялся и пошёл к группе молодых людей.

— Господа, — вальяжно обратился к ним Санька, — я прибыл сюда с одной целью, покорить ваш городишко. Скоро он будет мой, по сему предлагаю вам оторваться за мой счёт. Можете заказывать всё, что душа пожелает, думаю для начала по холодненькой. Гарсон, — Тарабаркин крикнул бармену, — принеси господам по рюмке и мне подай.

— Не стоит беспокоиться, — заверил его крепкий малый, постарше сидящих, — мы спортсмены, питаемся соком и морковкой. За предложение особое спасибо, но мы откажемся.

— Как знаете, но Санька Сибирский никогда от своих слов не отказывается, вскорости вы убедитесь в этом, — Тарабаркин опрокинул стопку водки, поднесённую барменом.

Качки нервно переглядывались, но старший покачал головой, сурово поглядывая на особо ретивых. Неожиданно для них Санька ударил стопку о пол, та разлетелась на мелкие осколки.

— Гуляй рванина, мы из Сибири! — гаркнул Тарабаркин, развернулся и пошёл к своему столу.

После двух бутылок водки, Костю захлестнуло настроение друга, он также скакал по ресторану, блажил о взятии города. Подходил к каждому столику, бодая нависшие козырьки, отчего расцарапал голову. Пик наглости Шансина достиг, когда он увёл двух девушек от стола качков. Они были возмущены, но старший, сжимая кулаки, зверем смотрел на каждого, кто хоть как-то пытался проявить самостоятельность.

При разговоре с девушками, выяснилось, что они первокурсницы из местного университета, с биологического факультета. Последнее обстоятельство привело в неописуемое возбуждение Шансина, но когда Тарабаркин заявил, что перед ними великий ум, который изобрёл чудодейственное средство для спасения человечества, одна из них поинтересовалась: от чего?

— От одной из самых опаснейших болезней века, — не моргнув заявил Тарабаркин, — от желудочных энцефалитных клещей.

— Желудочных? — переспросил Костя.

— Да, и не скромничайте, за это открытие нобелевку, конечно, не дадут, но почётного профессора в Сорбонне — обязательно. Мне сегодня из Парижу уже звонили.

— И чем же вы лечите? — спросила чернявая.

— Пиретрумом, — Шансин подхватил линию Тарабаркина, — вернее, не чистым, его отборной модификацией. Надеюсь, вам в вашем заведении объясняли сложность метода отборной модификации, в основе которой лежит теория хиральности мира.

— Вот я о чём и толкую, — Тарабаркин схватил за щёки Костю и полез целоваться, но тот увернулся. — И заметьте, красавицы, не в меру скромен. Хоть его мозг рождает такие идеи, а я их реализую, что деньги к нам текут нескончаемой рекой. В прошлый раз этот мерин отказался от мерина, то бишь «мерседеса» последней марки, ему видите ли не понравился цвет.

— Да, — пьяно качнул головой Костя, — не люблю чёрный, мне нужен лазурный.

— Вот, — развёл руками Тарабаркин, — а мне расхлёбывать. Пришлось заказать.

Дальше всё пошло как на карусели — музыка, дорогие сигареты, коих принесли им ворох для пробы, нескончаемые блюда. Потом второй этаж ресторана, где Тарабаркин кричал на омоновцев, что он из Сибири, а завтра их ждёт губернатор, которому он приведёт известное светило науки.

Костя, видя решительные лица милиционеров, от испуга перешёл на английский, хоть и плохой. Стражи порядка решили их не трогать — мало ли, всё-таки носители валюты, от начальства по башке получить можно, и они строго выдали предписание иностранцев не трогать.

Но, пока общались с милицией, потеряли девушек, те, вероятно, тоже не хотели тесного общения с властью. А когда Тарабаркин надрался до полного недержания и нёс околесицу, не прерываясь на перекур, Шансин решил поймать такси. Останавливались многие, однако когда Костя говорил, куда их везти, ругались, резко набирая скорость.

Тогда Костя стал первоначально называть сумму, которую они готовы заплатить, размахивая купюрой, то через четыре автомобиля остановилась старая «Победа». Водитель в потёртой куртке молча качнул головой в знак согласия, и они загрузились в машину. Ехали долго по узким улицам, проулкам, наконец выехали на широкую улицу. Перед ними была их гостиница. Костя расплатился, и они с трудом вошли в здание. Как добрались до номера, Шансин помнил смутно, хотя крики Тарабаркина о том, что они из Сибири, застряли у него в ушах.

Утром Шансин проснулся рано. Болело везде, особенно голова. Костя поднялся, посмотрел на кровать Тарабаркина, где закутавшись в одеяло спало тело.

— Странно, — подумал Костя. — Санька слишком перебрал вчера, похоже поправился, основательно распух. — Но когда повернулся и увидел ещё одно тело, также завёрнутое в одеяло, то решил, что Тарабаркин не только поправился, но и удвоился.

— Великая сила партеногенеза, — кряхтя произнёс он, — надо пойти на свежий воздух, может перекусить и даже выпить. Нужно срочно освежить голову, а потом разбираться в критических проблемах бытия.

Шансин вышел на улицу, постоял на крыльце, подышал, осмотрелся. Утро было солнечным, хотя какое утро, уже двенадцатый час. Вчерашний вечер сказывался, всё смешалось, в том числе время с пространством. Явным примером вчерашней чехарды с пространством было то, что ресторан в исторической башне был напротив, через широкую улицу, а они пытали таксистов просьбой добросить до гостиницы.

— Так вот почему вчера никто не хотел нас везти по адресу! — выдохнул крепким перегаром Шансин. — Ответственный водитель нам попался, покатал по городу, отрабатывая деньги. Надо пойти осмотреть вчерашнее место боевой славы.

Костя, наполненный ветром и дурными предчувствиями, перешёл улицу, вошёл в башню. Там уже открылись, предлагали завтраки, его встретили как доброго приятеля. Вероятно, Тарабаркин не пожалел чаевых, отчего официант ужиком вился вокруг Шансина, перечисляя, что они могут приготовить быстро, а на что нужно немного времени. Костя не собирался заниматься чревоугодием, поэтому по скромному заказал английский завтрак с крепким кофе, от водки и разносолов отказался.

— Извини, родной, — с трудом проговорил он, — я не похмеляюсь, мне чуть еды и хороший кофе, потрудись, любезный, скажи, чтобы сварили настоящий, от растворимого меня пучит.

— Как можете сомневаться, Константин? — дружеские нотки официанта подкупали, хотелось спросить, как они вчера чудили, но Шансин не рискнул. Лишние детали могли огорчить, а панибратство официанта и так перешло все границы, начинало его раздражать.

В это время к его столику подошёл невысокий парень в белой рубашке, стриженный под ноль, в добротных очках. Голова была настолько идеально круглая, что Шансин подумал: не приобрёл ли он её в магазине школьных принадлежностей, а великолепная фигура — для демонстрации темы по геометрии. Тонкие пальцы, про которые Тарабаркин обязательно бы сказал, что они «пианистические» и такими стыдно даже за стопку водки браться, можно только женское бельё перебирать в упаковочном цехе. Но вот глаза были у него выдающимися, затмевали скромный невыразительный нос, тонкие, как подведённые тушью, губы, гладкую почти отполированную кожу. Глаза, заполненные жёстким холодом, цвета хны с кофе, редкое сочетание, цепкие, оценивающие. Он уверенно подошёл, отодвинул стул, сел напротив Кости, вежливо заявив:

— С вашего позволения, — тонкие губы тронула лёгкая ухмылка, — мне необходимо выяснить пару деталей, так что не сочтите за грубость.

— Пожалуйста, любые вопросы, — сказал Костя, принимая у официанта тарелку с яичницей.

— Вы точно из Сибири? — не мешкая, задал свой вопрос парень.

— У меня на этот счёт сомнений нет, — пожал плечами Шансин.

— С какой целью прибыли? Надеюсь, это не секрет?

— Бизнес.

— Поконкретней, если не затруднит, — он вновь чуть улыбнулся.

Костя почувствовал холодок в спине. Вдруг ему пришло одно старое видение — в Индокитае он встретился с коброй, и сейчас было такое ощущение, что эта змея вернулась и смотрит на него. В этот раз ему не удастся просто так уйти.

— Мой друг мелкий бизнесмен, он торгует природными ядами, — Шансин пытался сдержать себя, не выдать свой страх, но круглоголовый уже завладел его чувствами и, похоже держал крепко. — Я же у него за консультанта, так как работаю в Академии наук.

— И всё? — холодная хватка ослабла, брови парня полезли вверх.

— Да, — Костя суетливо полез в карман, достал своё удостоверение, показал ему.

— Позвольте, — круглоголовый протянул руку.

— Пожалуйста, — Шансин передал ему корочки.

Тот с неподдельным интересом прочитал их, осмотрел с разных сторон, немного помял, аккуратно положил на стол, качнул головой и рассмеялся.

— История знатная, я буду её рассказывать своим потомкам, пока буду жив.

— Не понял? — удивился Костя.

— Видите ли, милейший, — парень положил руки на стол, стал перестукивать пальцами по белоснежной скатерти, — заведение принадлежит одному из отцов города. Только не думайте, что это мэр или губернатор, настоящие отцы и правители города другие. Они как раз назначают мэров, губеров и прочую ключевую шелуху. Наш город поделён на зоны влияния, управляют ими настоящие паханы. Так вот здесь хозяин Рубленый, серьёзный человек, с приличным образованием, тонкий политик, ценитель красоты, но, главное, очень справедливый, хоть и строгий. Он тщательно отслеживает законность в городе, у него несколько боевых бригад, сидящих, можно сказать, на вечерних дежурствах. Естественно, не в отделениях, а в кабаках. Вчера была группа Хмельного, дерзкого парня, но выдержанного, что вас и выручило. А когда ваш компаньон начал вести себя вызывающе и при этом кричать, что он приберёт весь город, они сообщили старшому. Он отправил меня разобраться. Вы умудрились даже меня запутать своим поведением. В прошедшую ночь состоялась экстренная стрелка, где собрались все паханы города, они решали, что с вами делать. Решили пока подождать, но готовиться. Нам пришлось начать закупать дополнительное оружие и боеприпасы, ожидалась война с сибиряками. Ведь с ваших краёв, как правило, приходят очень солидные и серьёзные люди, поэтому промахов мы не могли допустить. Так что вам повезло, что пахан не велел вас трогать, а то уже прохлаждались бы в морге, а там не Сочи, не согреешься. Вы тоже лихой, умудриться у Хмельного баб увести, я бы не рискнул.

— Это девчонки с университета, с биологического факультета.

— Хоть с экономического, они сюда подработать пришли, пацаны уже слюни пускать начали, всё-таки развлечение. Что попусту сидеть, выпивка строго запрещена, а девочки, пожалуйста, тут есть комнатушка отдыха со всеми удобствами.

— Извините, не знал.

— Ладно, занятная история, сегодня паханы животы надорвут от смеха, за веселье вам оставим право пожить на этом свете, но рекомендую тут больше не появляться. Эй, Гарик, — он махнул рукой официанту, — парень отдыхает за счёт заведения, но вечером его не пускать, как, впрочем, и в последующее время. Принесите ему моего любимого коньячка, это вам бонус за смелость, — от него вновь потянуло холодом, он встал, чуть склонил голову и пошёл к стойке бара.

Перед Костей поставили бокал с коньком, он его залпом выпил, быстро заглотил яичницу, посмотрел на кофе, но не решился его пить, а поспешно смылся из исторического здания. Как он прошёл улицу, даже не заметил, в себя пришёл только перед дверью номера, за ней кто-то увесисто ржал.

Когда Костя вошёл в номер, то увидел крупного мужика в клетчатых трусах, конопатого, ярко-рыжего, с мелкими глазками, крупными щеками. Он хохотал как бегемот на сносях, широко разевая рот, похожий на пасть африканского животного.

— А вот наше светило засветило нам, — довольный пошлым каламбуром смеялся Тарабаркин. — Знакомься, наш приблудный сосед, он потерялся в гостинице, а ключ от его номера подходит к нашему.

— Мне кажется, что тут все ключи одинаковые, — вновь рассмеялся рыжий здоровяк. — Вилли, — он протянул лопатообразную руку.

— Надеюсь, не Брандт? — хмуро сунул свою руку Костя.

— Угадал, — рыжий вновь заржал, а за ним Тарабаркин.

— Почему-то часто угадывают мою фамилию, поэтому я люблю, когда меня называют Винни, это от Винни-Пуха.

— Странно, Вилли.

— Ничего, я привык, но лучше меня звать Винни, если хочешь Пухом.

— На плюшевого медвежонка ты мало смахиваешь.

— Зря ты, Костя, он похож на медведя.

— Но не игрушечного, — проворчал Шансин. — Судя по фамилии, ты из волжских немцев.

— Точно, угадал, я главный агроном в одном совхозе, недалеко от города, всего километров двести пятьдесят.

— О Россия, о размах! — Тарабаркин начал одеваться. — Знаешь, Винни-Пух, мне кажется, нам надо спрыснуть наше знакомство. Шансин, ты не возражаешь?

— Я уже поел и принял коньяка, — хмуро ответил Костя.

— Тебе легче, а нам тяжко. Пошли Винни, я тебя покормлю в одном чудном ресторанчике, мы вчера там так гульнули.

— Не вздумай! — вскрикнул Костя.

— С чего такой пыл неразумного юноши? — удивился Санька.

— Слишком погуляли, местным бандитам ноги оттоптали. Сегодня меня предупредили, чтобы в этот кабак ни ногой, а то ходить не на чем будет, как и думать, и есть.

— Всё так серьёзно? — невозмутимо спросил Тарабаркин, подмигивая новому другу. — Не дуйся, лопнешь, мы послушные парни. Ты сказал, мы не пошли, но перекусить нам следует.

Тарабаркина тянуло к башне, он вывел друзей окольными путями к крепостной стене и попытался найти вход наверх, но всё было закрыто, а на одной двери было коряво написано «Ремонт».

Костя с облегчением вздохнул, предложив осмотреть центр города, но Саньку сбить с намеченного было невозможно. Он решительно пошёл вдоль стены, периодически похлопывал по кирпичам, запрокидывал голову, восхищался строителями.

Пройдя вдоль стены, они уткнулись в дверь небольшой башни. Тарабаркин дёрнул за ручку, дверь открылась, и впереди показались ступеньки ведущие вниз. Санька взвизгнул молодым поросёнком и кинулся по ним. Вини-Пуху и Косте невольно пришлось идти за ним.

Вскоре они попали в округлый зал, в центре которого стоял длинный стол, а за ним сидели унылые личности, перебирая костяшки домино. Тарабаркин сразу же закричал, что он из Сибири, и ему необходимо попасть на верхотуру стены.

Личности не были расположены к разговору, а по физиономиям было видно, что предыдущая ночь у них также прошла бурно. Двое из них встали, выражая готовность набить определённую часть тела Тарабаркину. Видя, что Санька, как петух на насесте, затянул свою песню и теперь его не сразу можно будет остановить, Костя грубо перебил его:

— Ваши услуги будут оплачены. Вино, водка, закуска, в общем, ассортимент можно оговорить, — Шансин торопился, так как у одного из вставших в руках появилось долото.

Они услышали заветные слова, остановились, один из них, плечистый, недовольно передёрнул плечами, сел.

— Несите всё сами, только вермута купите, не меньше шести бутылок, нас много.

— Отлично! — воскликнул Тарабаркин. — Я посижу с мужиками, а вы дуйте в гастроном, он недалеко, через дорогу.

Шансин с Пухом развернулись и стали подниматься по ступенькам. Через минут пятнадцать они вернулись в башню. За столом сидели мрачные личности, угрюмо слушая разглагольствования сибирского комбинатора, но не проявляя никакого интереса к его историям.

Две сетки с закусками и звонкими бутылками внесли в их ряды оживление. На столе появились стаканы. После выпитого широкоплечий вытер губы, заявив, что вчера было много работы, ребята устали, на стену сегодня никто не пойдёт, а ключи чужим они опасаются давать.

Тарабаркин, как мелкий вулкан, стал убеждать их в своей кристальной честности, но даже ещё пара стаканов и обещание принести водки не возымели должного эффекта. Костя понял, что в этот раз их развели на бесплатную закуску с выпивкой, но тут поднялся высокий парень, полноватый, с большими руками. Он грустно сказал, что готов провести ребят по крепостной стене.

— Евгений, наш местный гений, — зло усмехнулся плечистый, — не пьющий, на баб не смотрящий, копается в книжках, мажет красками по тряпкам, называет это искусством. Извини, я забыл про тебя, но если ты этих охламонов проведёшь по стенам, это будет выход, но только учтите, что за гида нам полагается дополнительное вспоможение.

— Мы не пойдём в магазин, — гаркнул Шансин. Он начинал звереть от хамства рабочих.

— Правильно, — поддержал его Санька, — мы вам деньгами отдадим. Вот, на пару пузырей хватит, Евгений, будешь нашим Вергилием, веди!

Они вышли из башни, потоптались перед стеной, о которой Евгений принялся рассказывать. Потом двинулись в обратном направлении, к лесам, где был подъём.

— Сейчас мы были в Часовой башне. Для того, чтобы подняться наверх, где мы делаем деревянную крышу, надо пройти до башни, там сейчас ресторан.

— Нам туда нельзя входить, — запаниковал Шансин.

— А мы не будем входить, там подъём по наружной стороне, — спокойно объяснил Евгений.

— Отлично, нам по пути надо ещё перекусить, а то скоро мой желудок переварит меня самого.

— Хорошо, на территории, за кремлёвскими стенами, есть хорошая столовая.

— Водку там наливают? — Тарабаркин нервно потеребил усы.

— Её наливают везде, хоть вон в той забегаловке, — парень кивнул в противоположную сторону улицы.

— Здорово, не будем откладывать, — подхватил Костя, — мы сейчас же идём туда. Надо поберечь желудок нашего замечательного современника, Александра Тарабаркина.

— Надо же, какое благоприятное действие на тебя оказывает русская старина, — восхитился Тарабаркин, с подозрением рассматривая Шансина.

Забегаловка оказалась достаточно уютным уголком, где их накормили чудным борщом с чесночными гренками под холодную водочку. Оттуда компания вышла посвежевшей, бодрой, хотя их добровольный гид Евгений, пребывал в неизменном меланхоличном состоянии. Они вернулись к стене, без приключений поднялись наверх, где была сделана лишь часть крыши, остальная находилась в плачевном состоянии.

— Давно без ремонта, — грустно заметил Евгений, кивая в сторону обветшалой крыши. — Нам тоже не хватает материалов, и платят копейки, поэтому процветает воровство, пьянство, но работа потихоньку двигается.

— Ох, какая мощь! — восклицал Санька, похлопывая по стенам. — Это ж в каком году сотворили такое чудо?

— Начало шестнадцатого века, — пояснил парень, — вернее, на самой границе в тысяча пятисотом году заложили Тверскую башню, потом её переименовали в Кладовую. К шестнадцатому году завершили строительство стен и башен.

— Такое грандиозное строительство за шестнадцать лет! — не мог успокоится Тарабаркин. — При их технике, логистике… Невероятно! Наши строители жевали бы стройку не меньше двадцати лет, а потом партийные чиновники рапортовали бы о досрочном выполнении плана. Правда, при первой же атаке ворогов, после современных строителей поввываливалась бы часть кирпичей.

Когда они подошли к одной из крупных башен, то их гид сказал, что в ней сейчас расположен банк, вернее, его отделение.

— Меня там знают, пропустят, а заодно и вас, только прошу вас не шутить, охранники юмора не понимают.

— Понял, Винни-Пух? — Санька ткнул пальцем в живот рыжего. — Не вздумай сказать, что это ограбление, все лицом вниз.

— Ребята, нас за это пристрелят, — печально вздохнул Евгений.

— Тарабаркин, это в первую очередь тебя касается, — прикрикнул на товарища Шансин.

— Я буду нем аки рыба, но если Винни заявит, что мы будем брать банк, я ему не указ.

— Хватит трепаться, — Костя начал заводиться. — Вам обоим молчать в тряпочку, говорить разрешается только мне и Евгению. Всё понятно? Рыжий, тебя это тоже касается, не вздумай говорить про взятие банка.

— Хорошо, — замычал Пух.

Евгений достал связку ключей, подошёл к двери в башне, открыл внешнюю, обитую железом, за ней была вторая, деревянная дверь. Он постучал в неё, крикнув, что идут рабочие, провернул ключ, толкнул её, и они попали в маленькую тесную комнату, огороженную железными прутьями. Там сидело три охранника с автоматами, один из них, белокурый с рыбьими глазами, поднялся, глянул через плечо Евгения, спросил.

— Я что-то раньше этих оболтусов не видел, откуда они?

— Новенькие, — невозмутимо ответил Евгений, — вот иду показывать фронт работ.

— Это правильно, хотя судя по запаху, эти тоже надолго не задержатся, уже достойно приняли.

— А как в наше время без этого? — встрял в разговор Костя. — Поработал, глянул в телевизор, потом на улицу и хочется сразу повеситься.

— Ага. Или напиться, — поддержал его охранник. — Проходите, не топчитесь, холода напустите.

Костя встал у дверей, пропустив вперёд Евгения, за ним подтолкнул Тарабаркина, дёрнул за пуговицу Винни-Пуха. И уже сам повернулся, чтобы выйти в другую дверь, ведущую на стену, как этот рыжий сын Поволжья остановился, отклячив широкий зад, повернулся к Шансину и, хлопая бесцветными ресницами, спросил.

— Костя, я не понял, а когда будем брать банк?

Охранник от изумления попятился, прикрываясь автоматом, двое также вжались в стену, но один из них уже потянулся к предохранителю, щёлкнул им и передёрнул затвор.

Шансин кинулся на Винни-Пуха, толкнул его грудью, сам провалился в дверной проём с криком «Закрывай!». И лишь на стене, когда Евгений вытащил ключи из замочной скважины, он перевёл дух.

— Редкостная ты скотина, долбаный Винни-Пух, — выдохнул он. — Это тебе не кролик с Пятачком, они из тебя такое сейчас бы решето сделали, что никакой Кристофер тебя бы не заштопал.

— А… — протянул рыжий агроном. — У меня есть среди родственников Кристофер, но он не портной, а кажется, плотник. Ты прав, штопать вряд ли умеет.

— Ты где нашёл этого идиота? — закричал на Тарабаркина Костя.

— Сам знаешь, он нашёлся, как брошенный котёнок.

— Из-за этого котяры нас бы уже везли в морг, — Шансин не мог успокоится.

— Вот видишь, какой я хороший, — радовался Тарабаркин. — Как обещал, молчал в тряпочку, а ты не ценишь близких друзей, тебе подавай сравнение.

— Шёл бы ты… — махнул рукой Шансин.

На стене они пробыли достаточно долго, хотя проход по ней был только до Зачатской башни, дальше всё было закрыто, ремонтных работ там пока не велось. Но вид, который открывался со стен и с башен, в которые они смогли пройти, был настолько великолепен, простор настолько велик, что, глядя на стрелку, наши друзья стали молчаливыми и серьёзными.

Спустились по лесам у Зачатской башни и пошли в обратную сторону. Тарабаркину нужно было залить впечатление новой порцией водки. Евгений довёл их до небольшого ресторанчика, больше смахивающей на столовую, хотя он пояснил, что тут питаются многие чиновники из администрации города, поэтому заведение приличное, а по вечерам выполняет функции недорого ресторана для особо избранных личностей.

Тарабаркин срочно заказал закуски с водочкой, что они быстро поглотили, дальше Санька не торопясь осматривал меню, как очередную достопримечательность. Тут к ним подсел один прилизанный фрукт в сером костюме и подобострастными глазками.

— Прошу меня извинить, я представитель местной администрации. — Быстрый говорок чиновника напоминал журчание воду в унитазе. — Меня уполномочили спросить вас, из какого вы будете учреждения?

— Мы из Академии наук, — небрежно бросил Тарабаркин, взял у официанта принесённую бутылку и попросил ещё одну стопку.

— Если мне, то не надо, я на службе, — заспешил клерк.

— Тогда разговора не будет, — отрезал Санька.

Пришлось чиновнику глотнуть из стопки.

— Так вы говорите, что из Академии, а кто уполномочил вас заниматься проверкой? И почему нас не поставили в известность? У вас есть документы?

— Естественно. Шансин, покажи своё удостоверение, — Костя, недовольно морщась, достал корочки, сунул клерку, тот внимательно всё прочитал, шевеля губами, потом вернул их.

— Мы вольные птицы науки, — рявкнул Тарабаркин, увидев, что документы Шансина не произвели должного эффекта, — поэтому, что хотим, то и творим, нам указание сверху может дать только президент, но в некоторых случаях даже он бессилен, надо брать выше.

— Неужели госдеп? — испуганно прошептал чиновник.

— Бери выше, сам Господь Бог!

— А, ну тогда всё поправимо, — с облегчением вздохнул чиновник. — В любом случае мы хотели бы ознакомиться с результатами осмотра или экспертизы, что вы там проводите.

— Мы банк хотели взять, — попытался вступить в разговор Вини-Пух, отчего Костя поперхнулся, а Тарабаркин на него так взглянул, что Пух стал медленно трансформироваться в Пятачка.

— Наш коллега как раз из департамента, и его возмутило присутствие банков в исторических местах, — нашёлся Санька, то бледнея, то краснея.

— Это временный ход, как раз чтобы сохранить и приумножить, на деньги от аренды мы реконструируем, — торопливо начал объяснять чиновник.

— А если не секрет, что сейчас реконструируете, дом мэра или губернатора?

Клерк побелел, встал, положил на стол визитную карточку.

— Вот мои координаты, я заведую исторической частью нашего кремля, если будут вопросы, звоните, но, надеюсь на ваше понимание и сотрудничество. Также меня мэр попросил передать, если вы найдёте пару минут и посетите его, он будет признателен.

— Прекрасно, — Тарабаркин взял визитную карточку, передал её Шансину.

И вновь закрутилась карусель. Санька, как маг-волшебник, захватил неразумных детей, Костю с Вини-Пухом, и потащил по ресторанам. Каждый поход туда сопровождался блестящими импровизациями на темы «Мы из Сибири», «Я привёз вам новое светило науки». Под конец их путешествия по злачным местам города Костя ощущал себя как минимум пророком отдельно взятой планеты, хотя сомневался, что это была Земля.

Утро выдалось унылым, череда пьяных прогулок начинала давить, а тут ещё Тарабаркин радостно заявил, что деньги кончились, гостиницу он оплатил на сутки, дальше неопределённость, даже на билеты не осталось.

— Будем искать выход, — вещал он, сидя в трусах на кровати.

— Ты хотел сказать, будем искать деньги? — Костя пытался разглядеть его через затёкшие глаза.

— Не будь примитивным, — довольный собой, ухмыльнулся Санька. Потом обратился к рыжему, уныло ощупывающему резинку на своих трусах. — Великолепный Пух, что наиболее востребовано в вашем городе? Хм, судя по твоему виду, не знаешь. Я вот что тебе скажу, нужна интрига, тайна, то есть нам надо её создать, а потом продать дорого.

— Тут даже я запутался, — вздохнул Костя.

— Я поддерживаю, — тихо проговорил Винни.

— Кого?

— Обоих, — невозмутимо поёжился рыжий.

— Ой, как вы мне надоели! Пойду проветрюсь, — Костя встал, взял полотенце и вышел в коридор, добрёл до мужского туалета, совмещённого с душевой. Там умылся, стоя рядом с голой проституткой, которая плескалась под краном. Увидев Шансина, та попросила помочь, и он, в силу своей сердобольности, потёр ей спинку.

Она кряхтела, как заправский мужик, материла советскую власть, в особенности местную, крепким словом также поминала бандитов. Потом, когда она обтиралась полотенцем, заметила, что Костя не жлоб, помог ей, а таким первый раз она даёт бесплатно.

Шансин вежливо отказался, заспешил к себе в номер. После столь необычных водных процедур Костя воспрянул духом, натянул джинсы, свитер, заявил, что вернётся к вечеру, выбежал из гостиницы, оставив скулящего Тарабаркина с представителем, с рыжим Винни-Пухом.

На улице в Шансина вселился злой дух Тарабаркина. Костя зло смотрел на встречных, задирал подвыпивших, пока не увидел аляповатый плакат, вещавший, что в этом доме проходит выставка авангардного художника.

Костя, не останавливаясь, толкнул тяжёлую дверь, за ней оказалась вторая, остеклённая, откуда отсвечивало розовым и была видна мятущаяся тень. Шансин решительно ворвался за дверь и столкнулся с ярко накрашенной женщиной, в очках, с сухим оскудевшим телом, видимо администратором. На ней была клееная шевелюра из свалявшихся волос, яркая помада. «Наверняка спёрла у клоунов», — только и успел подумать Костя, как она кинулась модерновой валькирией на него.

— Первый день только для избранных и приглашённых. Пока мы закрыты, приходите завтра, — она хмурилась, заглядывая за спину Кости.

— Я из Сибири, — категорично заявил Костя, морщась от головной боли, похмелье ещё давило на него.

— Вы кто, эксперт? — она посмотрела на него и смутилась, схватив крупный кулон из неизвестного камня с красными и синими прожилками, висевший у неё на шее.

— Я — всё! — в Косте проснулся матрос Балтийского флота времён октябрьского переворота из далёкого Петрограда.

От его беспощадного взгляда сухопарая администраторша, похожая на стрелку дорожного указателя, вдруг почувствовала себя голой. Её горло пересохло, она захихикала, смущённо прикрыла грудь тонкими ручками. Некоторое время она бегала глазками по фигуре Кости, потом решилась и с почтением выдавила из себя:

— Давно ждём.

— Правильно, — заявил Костя, сдвинул её кулон в центр широкого разреза платья, с одобрением заметив, — хороший вкус, вам идёт, достойно подчёркивает овал. Фуршет предусмотрен? Надеюсь, присутствует стоящий коньяк? — и не дожидаясь её ответа, потребовал: — Мне сто пятьдесят и ломтик лимончика, как любил наш батюшка-император.

— Без сомнения, — выдохнула она, повернулась и неожиданно уже густым басом потребовала у охранника, чтобы он принял шубу рецензента, сама же кинулась к дверям директора заведения. Там она чуть не задавила его, напористо шепча о том, что к ним прибыл столичный критик, из крутого таблоида «Сибирь».

Директор, небольшой человечишка с маленькими глазками, первоначально засомневался, но жар от столь суховатой женщины был столь велик, что он невольно впал в панику.

— Надо что-то делать, — быстро зашептал он, поглядывая на переплетение своих пальцев. Когда он нервничал, они у него всегда сплетались, как ненасытные осьминоги.

— Я согласна, — сухопарая шумно плюхнулась в кресло, закусила губу, решительно оттягивая край платья, от чего разрез прилично увеличился.

— Этого может не хватить, — директор устало успокоился, разглядывая крупную родинку на её левой груди. — Знаю я эту братию, придётся ещё дать денег.

— Правильное решение, — у администраторши в глазах засветилось нечто такое, отчего директор, знавший её во всех видах, очень удивился. У него даже пробилось давнее желание поиметь её на этом столе, а после отправиться в кругосветное путешествие на лайнере.

— Помните, Алексей Эдуардович, что ради нашего предприятия я готова лечь под амбразуру! — она гордо вскинула голову.

— Ложатся на амбразуру, а не под неё, — поморщился директор, и у него сдуло все желания отправиться с ней куда бы то ни было. Он развернулся на крутящемся кресле, достал ключи, открыл сейф, где виднелись пачки долларов. — Как думаешь, десятки хватит?

— Слишком матёрый, — романтично выдохнула она.

— Тогда пятнадцать, — сокрушённо вздохнул директор, строго добавив, — имей в виду, это с накладными. Знаю тебя, опять в «Башню» потащишь.

— Нет, этот кабак мне обрыдл, тем более там всегда братва сидит, лучше в «Дитрих», там хоть кухня приличная, — кокетливо заметила администраторша.

— Только без лишних изысков и твоих фокусов с плясками на столе.

Когда администраторша и директор вошли в галерею, они увидели Костю Шансина, в драных джинсах, свитере, беседующего с двумя лохматыми художниками. Широким бокалом с коньяком Костя показывал на большое полотно, где была изображена то ли слива, то ли перезрелый девичий зад, и вещал птицей Гарудой:

— Она была подобна тучной сливе, свешивающейся через дувал на дорогу, то есть была тем плодом, что принадлежал путникам, дервишам, певцам и странникам!

— Прикид у него странный, — сомнения стали одолевать директора.

— Столица! — многозначительно прошептала администраторша.

— Может быть, может быть, — вздохнул директор, но увидев смиренно пришибленные взгляды художников рядом с Шансиным, подумал, что всё-таки это столичная штучка, рисуется под хипаря, у них сейчас так принято. — Давай, двигай булками, познакомь меня с этим критиком, прощупаем хлопца.

Администраторша, словно линкор, отодвинула боком художников в сторону, мило улыбнулась Косте и представила директора.

— Алексей Эдуардович, заслуженный деятель искусств, наш директор.

— Премного рад, — снисходительно выдавил из себя Костя, а сам подумал, что эта мелкая муха явно купила себе «заслуженного».

— Вы откуда, собственно говоря? — директор решительно приступил к осаде Шансина.

— Есть такое место, заслуживающее уважение всех знающих и приличных. Мы его называем Сибирью, изначально оно было Искером, но персидский шах положил на неё свой распутный глаз, пришлось переименовать, и заметьте, он ничего не получил, даже брендом не смог воспользоваться.

— Понятно, — растеряно протянул директор, — а как ваше имя?

— Моё имя слишком часто пестрит на зарубежных глянцевых страницах, но они не любят наши звуковые сочетания, сокращают, поэтому я невольно пошёл у них на поводу, моё имя Коста, — «кажется меня понесло», подумал Костя, многозначительно глянув на полный бокал с коньяком, невесть откуда появившемся у него в руке, вроде предыдущий он уже выпил.

— Неужели вы тот самый… известный… — у одного из художников перехватило дыхание, а Костя, поотечески щурясь, похлопал его по плечу.

— Не стоит вдаваться в подробности, как говаривал мой близкий друг Александр Тарабаркин, кстати, известный банкир, меценат, путешественник, но в целом славный авантюрист. Он всегда рекомендовал не называть свои полные регалии, должности и звания, ибо это может напомнить окружающим меню дорогого ресторана.

— Про ресторан я бы хотела поговорить отдельно, — администраторша подхватила его под локоть и потащила к двери, но на них налетела стайка возбуждённых старушек.

— Господи, кого я вижу? — заверещала одна из них, раскрашенная, как новогодняя открытка, и обвешанная дорогими погремушками, как ёлка. — Это же наш любимый Коста!

Шансин опешил от такого оборота, но ему не дали прийти в себя. Раскрашенную перебила высокая, в невероятных кусках грубой мешковины, с ломающимся голосом подростка, с вечной тонкой сигаретой, застрявшей в изгибах кривых надтреснутых губ:

— Мне кажется, что мы с вами не виделись вечно, хотя последний раз вы меня угощали на набережной Сены чудесным выдержанным напитком. Кажется, это было совсем недавно, всего месяц назад. Не помню точно название вина… — Она толкнула острым локтем свою подружку, отчего та перекосилась.

— Да-да, — Костя растерялся, — совсем недавно, но какое вино мы пили… точно не могу сказать, хотя мне нравятся вина из винограда «пти вердо».

— Удивительно, так и было, — она лукаво посмотрела на Костю, а он слегка наклонив голову к ней и не сводя пристального взгляда от пляшущей сигареты во рту, прошептал, но так, чтобы слышали окружающие:

— Как говорят французы: «Вино в жизни не всё, но жизнь без вина — ничто».

— О да! — закатила глаза старая женщина, но на этом их общение было прервано шумными журналистами, которые грубой ватагой потащили известного Косту к картинам. За ними семенил директор с администраторшей, которая пыталась отбить столичную птицу. Только через час им удалось оторвать Шансина от жаждущих с ним пообщаться.

К этому времени Костя уже окончательно окосел от коньяка, общения, голова кружилась от восторженных взглядов. На его руке настойчиво висела администраторша, жадно прижимаясь к его свитеру, заглядывая в глаза.

Рядом спешил директор, не прекращая щебетать о достоинствах галереи, о его заслугах в создании её и прочих милых мелочах. И уже когда на Шансина напялили его кожушок, директор сунул ему пачку долларов в бумажном пакете.

— Только не забудьте, замолвите за меня словечко, особенно в Министерстве. Вы же туда вхожи?

— Не редко, — иногозначительность Шансина увеличилась от выпитого коньяка и солидной пачки в руках.

— Поэтому нижайше прошу, пусть Семён Яковлевич не держит на меня зла, я по недоразумению и незнанию полез в это грязное дело, пусть его милость ниспадёт на наши головы, вернётся его расположение, я также готов возобновить пару проектов, которые были у нас. А уж мы не подведём, отблагодарим от всего сердца.

— Спи спокойно, брат мой, — Костя схватил пальцами за щёку директора. — Мы взвалим на себя весь груз твоих забот, тебе останется только пожинать плоды. Я не прощаюсь, ещё увидимся и не раз.

— Всегда с радостью приму вас у себя, — директор сложил маленькие ручки на груди, неожиданно ткнулся в воротник кожушка Кости, пустив слезу умиления, но сухопарая администраторша стремительно отодвинула Костю от возлияний директора.

— Извини, Коста, нам пора, — жёстко сказала она и потащила Шансина в машину, припарковавшуюся у крыльца галереи.

А директор с видом иконописного страдальца провожал их взглядом.

Шансин был гол как труп в морге, с единственным отличием: его тело было завёрнуто в кожушок да ещё на ногах красовались модные женские сапоги — красные, лакированные, но ужасно тесные. И ещё было одно отличие от пациентов последних докторов, то есть патологоанатомов, — Костя мог двигаться. Сейчас он шёл по ночному городу, иногда вздёргивая бараний воротник, пытаясь прикрыть маковку головы, на ней уже образовалась тонкая корочка льда, крепко зацепившись за волосы. Поэтому на голове изредка хрустело, ломалось, неприятно примораживало.

«Может, это терновый венец захрустел? — нашло на него, но пройдя метров двести Костя засомневался. — Больше на канцелярский клей похоже».

И нащупал в кармане гладкий тюбик. Под фонарным столбом вытащил его и в мятущемся блёклом свете смог прочитать: оказалось, в самом деле канцелярский клей. В другом кармане, с приличной дырой, что-то застряло. Шансин с трудом вытащил помятый бумажный пакет, в нём лежали американские доллары. Костя рассматривал их как обезумевший, пытаясь понять, откуда у него могли появиться такие деньги.

Он вновь вздёрнул воротник, сделал пару шагов и разглядел на столбе различные бумажки — объявления, предложения, рекламу, часть висело ошмётками, отчего столб напомнил Шансину ствол эвкалипта. У того также свисает старая кора, оголяя древесину.

«Вот у них эвкалипты, а у нас бандиты да депутаты-горлопаны», — тягуче размышлял Костя.

Неожиданно его стошнило, прислонился головой к столбу, полегчало, тогда он помочился на него.

«Хорошо, когда под кожушком нет одежды, задрал полу, и делай, что хочешь». — От этой мысли в голове посвежело, появилась лёгкость. Шансин достал стодолларовую купюру, мазанул по ней клеем и прилепил сверху объявления по продаже новых кальсон в любом количестве, любых размеров.

— За понесённые издержки администрация приносит извинения и просит принять компенсацию, — он поклонился столбу.

Текст как раз закрылся зелёной бумажкой с президентом, а под ней торчали бумажные корешки с номером телефона.

«Похоже на порно-объявления», — подумал Костя, что его окончательно развеселило.

Теперь он уже бодро зашагал по улице и на каждом скопище объявлений приклеивал по стодолларовой бумажке, рассуждая вслух:

— Суки! Такую страну продали за цветные фантики с портретами придурков. Это ж как надо оскотиниться, чтобы поливать грязью свою страну, торговать ею как проститутки телом! Рушить всё, что создавалось кровью и потом многих поколений, будто у нас ресурсы нескончаемы. Сволочи! Пустобрёхи! Сколько людей ввергли в нищету! Духовно оскопили! Сколько крови пролили! — и каждый раз, когда лепил доллары на столб, ему хотелось запеть от счастья. Казалось, он сводит счёты с каждым из пошлых правительственных мракобесов, бывших славных комсомольских вожаков, служителей спецслужб, плодящих лживые надежды, ворующих без совести и меры. Наконец приклеил последнюю бумажку, остановился, не зная куда идти, что делать, и тут увидел вывеску с корявыми буквами, но они его безумно обрадовали.

Он стоял перед входом в их гостиницу, в дом колхозника. Костя кинулся к двери, но она оказалась закрытой. Шансин, как одержимый, принялся в неё стучать, но никто не реагировал. Тогда он стал бить ногами.

Наконец за дверью кто-то зашуршал, подошёл и выкрикнул, чтобы жопоплюй шёл дальше, пока он, то есть охранник, не вызвал ОМОН.

Шансин заблажил на всю улицу, доказывая свою принадлежность к колхозникам, а также, что он полноправный жилец этой райской обители. За дверью затихли, потом уже женский голос спросил из какого он номера. Услышав ответ, ему открыли. За порогом, в трусах, стоял охранник, рядом куталась в одеяло женщина с регистрации.

— Уже утро, — сонно заявила она, — мог бы ещё часок поболтаться. Мы бы так и так открылись, не будил бы приличных людей.

Костя, не скрывая радости, кланялся им, бормоча извинения, а когда поднимался по лестнице, то за спиной услышал громкий женский шёпот:

— Глянь, под шубейкой-то ничего нет, да ещё в женских сапогах. Похоже, неформал.

— Да, брось ты, — громко заявил охранник, — обычный пидор, пошли спать. Я тебе сейчас покажу неформала, хоть и обычного мужика. Удивишься.

Шансин ворвался в номер, постукивая зубами — то ли замёрз, то ли обильные возлияния последних дней начали его одолевать. Пробираясь к кровати, он запнулся о какой-то бубен, валявшийся посередине комнаты. Не снимая шубы, он рухнул на кровать, с трудом натянул на себя одеяло и затих.

И тут произошло невероятное: к нему пришёл сон, в котором на данный момент пребывал Тарабаркин. Сон со смещением пространства и времени уверенно захватил друзей, лишь распределив им роли.

Шансин с Тарабаркиным в образе двух самураев плыли в лодке по туманной реке. Чувствовалось, что рядом находятся враги. Самурай Тарабаркин был спокоен, но самурай Костя нервничал, при каждом подозрительном звуке хватал рукоятку меча. Его переполняло горечью из-за того, что перед отплытием он послушался своего друга и не надел доспехов.

Потом выяснилась цель их прогулки, достаточно опасная. Нужно передать письмо одной знатной госпоже от сёгуна, их господина. Целую ночь им пришлось грести по реке, слуг нельзя было брать. Под утро их накрыло плотным туманом. Молочная стена стояла перед ними, поглощая звуки, запахи, пришлось отложить вёсла и ждать, когда прояснится. Сидели долго. Наконец солнце наполнило туман светом, но не развеяло его. И тут они услышали неясные звуки, кто-то тоже заплутал на реке.

Самурай Костя встал, упёрся в борта ногами, вытащил меч. Тарабаркин вроде был спокоен, но тоже поднялся. Подул свежий ветер, туман развеялся. Каково же было удивление самураев, когда они увидели рядом лодку, а в ней полуголую девочку с козой и зонтиком в пикантной красной шляпке.

— Мне кажется, что мы попали в купальню госпожи, — растерянно предположил самурай Тарабаркин.

— Это река, — возразил ему самурай Шансин, не выпуская из рук свой меч.

— Тогда мы умерли, — с облегчением вздохнул Санька, и на его лице отразилось равнодушие и спокойствие. — Наконец я смогу отдохнуть.

— Думаю, что нет. Вы забыли, что женщины рождаются на свет, чтобы обманывать мужчин.

— Может, она из служанок богини Аматэрасу, и вскоре мы её увидим, — спокойно проговорил Санька.

— Тогда я с вами соглашусь, что мы умерли, но мне кажется, она Ямауба.

— Та уродлива.

— Любая ведьма может принять благообразный облик, даже такого прекрасного ребёнка, — у самурая Кости по спине потекла струйка пота, он сжал рукоятку меча. — Если она приблизится, надо защищаться, стоит ей только к нам прикоснуться, как… — но тут девочка повернулась, увидела их лодку, захихикала и, крутя зонтик, обратилась к козе на чужом языке, но самураи её поняли.

— Посмотри, Марфа, какие смешные дяденьки. Наверное из реконструкторов.

Коза флегматично потрясла ушами, пожевала, крутанула головой и заговорила по-человечески:

— Может, бе-е-е, мальчик хочет развлечься.

Самурай Костя попятился и свалился в воду, рванулся вверх и проснулся. У порога дверей стоял Винни-Пух, перед ним юная жрица любви, пыталась его вытащить в коридор. Тот блеял, как старый козёл, но медленно двигался за ней, через мгновение дверь захлопнулась, и послышались шаги, ей удалось увести рыжего. На соседней кровати сидел Тарабаркин, он с подозрением смотрел на Костю.

— И где болтался наш самурай? — спросил он.

— Катался на лодке, — вздрогнул Шансин, повернулся на бок с твёрдым решением не вставать, но Санька был неумолим.

— Мало того, что приснился мне да ещё ошивался незнамо где, так он ещё и грубит. Вставай, нам к двенадцати надо съехать. Мы тут с рыжим немного денег раздобыли, на билеты должно хватить.

— Где взяли?

— Не цените вы людей, особенно близких друзей, — театрально вздохнул Тарабаркин. — Я решил привнести в город сибирских таинств, то бишь стал шаманом, а рыжий мне подыгрывал и собирал деньги.

Костя не стал выспрашивать об их подвигах, зная, что Санька не сможет долго держать в себе историю, обязательно расскажет. Поэтому он поднялся и, как был в шубе и сапогах, пошёл в туалет. Там он вновь встретил старую знакомую, она с остервенением пудрила под глазом, пытаясь закрыть здоровенный синяк.

— Производственная травма? — хмуро спросил Костя.

Она глянула на него, ругнулась, продолжая своё занятие, но когда Шансин скинул шубу и полез под кран, пытаясь облиться водой, она присвистнула.

— Я смотрю, ты из нашей компании. — Она с интересом разглядывала голого Костю в женских сапогах.

— Ой, не трави душу, лучше помоги, — он сел на кафельный пол, задрал ноги. — Тяни, сам не сниму, размер не мой, ноги затекли, опухли.

Она, криво улыбаясь, отложила пудреницу, схватила за сапог и потянула. Сапог с трудом, но слез с его многострадальной ноги. Со вторым пришлось побольше повозиться, но жрица любви справилась. Теперь у её ног сидел голый Костя, тёр ступни, вздыхал, а она с жадным интересом разглядывала сапоги.

— Слушай, они у тебя редкого европейского бренда, — она с умилением мяла кожу, — краска на пальцах не остаётся, кожа хорошей выделки. Похоже, не подделка. Где купил?

— Дарю, — Костя с трудом поднялся, взял её тюбик с зубной пастой, выдавил в рот и принялся пальцем чистить зубы.

— Серьёзно?

— Бери, они мне всё равно даром достались. Будет повод вспомнить мужика из Сибири.

— Так… хорошо, но может пойдём ко мне, я хоть немного отработаю, буду стараться, не пожалеешь.

— Ой, брось, я щедрый, — Шансин прополоскал рот, выплюнул воду, поднял кожушок, накинул его на плечи, провёл пальцем по её носу. — Ты красивая, замуж тебе надо, пока не затёрли на чужих подушках. Не забывай, от этого лысеют.

И босиком направился в свой номер. За спиной у него женщина всхлипывала. Костя остановился, повернулся и увидел её, растерянную, прижимающую сапоги к груди.

— Странно, — тихо сказала она ему на прощание, — это мой размер.

— Носи на здоровье, — ответил Шансин, постоял, подумал и добавил, — пусть это будет моим подарком на твою свадьбу.

В номере он достал сменную одежду, собрал свои пожитки. Тарабаркин уже был готов к выходу, нервно курил, глядя на свою сумку.

— Лихо прокатились, — бесцветно произнёс Санька. — Столько денег просадили, можно было купить небольшой магазин в Энске.

— Сейчас, главное, живыми добраться до дому, — вздохнул Костя. — У меня такое ощущение, что наши злоключения ещё не закончились, — он сунул руку в карман шубы. — Хм, один карман целый, там тюбик канцелярского клея, а вот другой порван, пустой.

— Посмотри в подкладке, может, сотня завалялась, — вставая, порекомендовал Санька.

— Ого, — удивился Шансин, вытаскивая из подкладки две мятые стодолларовые бумажки.

— А ты не так прост, как я думал. Что, в самом деле проституцией занялся?

— С чего взял? — обиделся Костя.

— Ну, голый, в женских сапогах, в шубе доллары.

— Я в Тарабаркина играл, — зло проговорил Шансин. — А долларов было больше, этакая приличная пачка.

— Где ж они?

— Ушли в протест, — неопределённо ответил Костя, с трудом вспоминая, как он шествовал по улице Нижнего, расклеивая доллары на столбы.

Тарабаркин не стал вдаваться в подробности, взял сумку и направился к выходу.

До вокзала они спокойно доехали на автобусе, а вот у кассы их ждало разочарование, билетов на поезд до Новосибирска на ближайшие дни не предвиделось, даже за большие деньги. Тарабаркин предлагал кассирше тройной тариф, но та отказалась, да ещё пообещала позвать милицию.

— Для начала нам надо поесть, — отошёл от окошка кассы обиженный Санька. — Потом продумаем план с пересадками. Билеты пока брать не будем, подождём «Томич», скорый до Томска. Я уверен земляки-сибиряки нас не оставят, договоримся с проводниками, хотя бы до Вологды, оттуда идёт куча проходных до самого Владика через наш славный Энск. Не бойся, со мной не пропадёшь, доберёмся.

— Что ж, рискнём, только обедать в вокзальный ресторан мы не пойдём, кухня жуткая, ценник самолётный.

— Тогда пошли на улицу, там есть кафе, судя по запахам, должны неплохо кормить.

Небольшое помещение кафе было пустынно, за маленькой стойкой стояла девушка-армянка. Она сразу же подошла к ним, положила меню, грустно посмотрела на Костю.

— Всё только на заказ. Надо долго ждать, быстро могу сделать кофе и яичницу.

— Мы не торопимся, — Тарабаркин оживился, разглядывая ценник и блюда. — Для начала нам немного селёдочки с водочкой.

— Я больше пить не буду, — поспешно заявил Шансин.

— Как хочешь, — Санька положил меню на стол, хищно рассматривая угловатую фигуру официантки. Её густые длинные волосы были частично покрашены, плохо расчёсаны, неровно падали на плечи. — А мы с нашей красавицей, — продолжил он, вздёргивая бровь, — обсудим наши блюда. Мы ведь у вас надолго задержимся, поезд только вечером.

— Это какой?

— «Томич», — пояснил Санька.

Пока ждали заказанные блюда, Тарабаркин успел заглотить хорошую порцию водки, в том числе и порцию Кости, тот наотрез отказался даже прикасаться к ней. Когда официантка принесла борщ, Санька уже тараторил, не останавливаясь. Рядом с девушкой его красноречие совсем вышло из берегов, он стал осыпать её комплиментами, отчего она сначала опешила, послушала его, потом также грустно посмотрела на Костю и больше не обращала никакого внимания на Тарабаркина. Его самолюбие было явно задето, и он предложил Косте рассказать про официантку всю её подноготную.

— Я их вижу насквозь.

— Ой, брось, Тарабаркин, ты баламут, несёшь околесицу и самое удивительное, что часть женщин клюёт на твою ахинею.

— Спорить не буду, я тебе говорил о своей проницательности. Итак, официантку зовут Диана.

— Это говорит лишь о том, что ты закончил первый класс, может, даже без отличия, потому что тебя научили читать, у неё бейджик на кофту приколот.

— Она армянка, — не смущаясь, продолжил Тарабаркин, — стеснительно ломающая слова, подобно грубой стамеске. Стружки летят со слов, падают под ноги, их топчут вновь входящие посетители, а она водит своими полными плечами, притягивает уже полнеющим телом взгляды сидящих, и пустыми глазами озирает окружение… Лишь короткие телефонные звонки, с приседанием за стойкой, роняют короткие искры, но слишком короткие, чтобы оживить эти долгие, топчущие часы работы… Остаются бесконечные мечты, с тёплыми руками, ласкающие не только тело, но и душу девушки… К вечеру вновь будут грубые ласки хозяина кафе, больше схожие с похлопыванием породистой лошади, терзающим плоть своим остывающим телом… Грязный алюминиевый стол, заполненный запахами чуть тронутой баранины в складках мягкого металла, упёртые руки с мерзостным чувством пустой толкотни секса…

— О, Тарабаркин, да вы пиит! Пора браться за перо, — с удивлением покачал головой Костя. — Есть элемент оригинальности, но всё выдумки.

— Выдумки, говоришь? Нет, это жизнь, которая не редко закручивает так, что писатели превращаются в блёклых писарей. Смотри, вон сидит пара, ему лет тридцать пять-сорок, он в седле жизни, чувствует себя не столько седоком, сколько жеребцом, не понимая, что путь его только в одном направлении, как бы он ни метался, сколько бы он ни рвал узду, путь ему в душное стойло офиса, с тесными затёртыми стенками, где совсем недавно сдох его предшественник. Ему не вырваться, придётся ткнуться мордой в затхлые ясли, наполненные подгнившим сеном долговых расписок, договоров, рекламных проспектов, а на дне его остатки от предыдущего покойника в виде мелких бумажек с пометками. Да и запах терпкой волной обдаёт бока, затхлый, отдающей прокисшей капустой.

— Какой ужас! Может остановишься, твои литературные изыски меня пугают.

— А она… — продолжал Тарабаркин, не обращая внимания на Костю, — уже прошла её молодость. Ей за сорок, модная причёска, дорогое платье, можно бы и дороже, но… Глубокие впадины вдоль рта, дорога к прищепкам, стягивающим складки кожи, хотя её ещё тешит надежда, словно дым кальяна. «Ты меня любишь?» — «Странный вопрос…». Значит, нет, где же пачка с сигаретами? Конечно, с дорогими… «Нам пора» — Он лениво встаёт, гладит свой модный пиджак и смотрит сквозь неё. Тяжело, пронзительно больно, будущее ясно, но трудно отказаться от него, хотя всё определено… ему лететь в душное стойло, ей… в пустоту.

— Опять пустота, — Костя повернулся, посмотрел на пару, они в самом деле встали, он брезгливо бросил деньги на стол и, не обращая внимания на спутницу, направился к выходу.

Она поправила волосы, выдохнула: «Вот козёл», — и быстро пошла за ним.

— Скажи, что я был не прав.

— Всё может быть.

Вечером Тарабаркин решил ещё раз взять штурмом кассу, но безрезультатно. Тогда они кинулись на перрон к подошедшему «Томичу». Костя пробежал вдоль поезда, предлагая всем крупные суммы, только чтобы их взяли, но проводники с опаской оглядывались, отворачиваясь от него. Тогда он решил проситься не до Энска, а хотя бы до Вологды. И вроде одна проводница дрогнула, стала раздумывать.

— Вы ничего не теряете, только приобретения, — вещал Костя, а пьяный Тарабаркин молча покачивался за его спиной. Этот субъект и смущал проводницу.

— А вдруг проверяющие? — неуверенно произнесла она.

— Какие проверяющие на одном прогоне, мы четыре часа где-нибудь перекантуемся, а в случае проверки вывалим в тамбур и на вас даже тень подозрения не упадёт, — Шансин чувствовал, что она сомневается и уже почти сломалась, осталось немного додавить, но нужно аккуратно. Проводница поднялась на ступеньки вагона, опустила перегородку, пристально рассматривая цепь вагонов, видимо, пытаясь засечь контролёров.

— Ладно, — проговорила она, — но только до Вологды. Когда я скажу… — но не успела она закончить свою речь, как Тарабаркин подошёл к вагону, поднял руку и оттянул край её юбки, проводница как раз стояла над ним. Что-то там рассмотрев, он мрачно покачал головой, повернулся к Шансину, философски заявляя:

— С этим она нас не возьмёт, — он кивнул головой вверх.

Первой в себя пришла проводница, она заорала, как пожарная сирена. Костя увидел, что милицейский патруль, лениво прохаживающийся у средних вагонов, кинулся в их строну. Шансин схватил за шарф Тарабаркина, крикнув ему, чтобы тот не останавливался, и они скрылись за ближайшими строениями. Сделав большой круг, они подошли к вокзалу с другой стороны. Костя был мрачен, и когда Санька попытался его растормошить, он остановился посмотрел на это пьяное создание и, криво улыбаясь, спросил:

— Что ты там увидел?

— Лозунг.

— ???

— Обычный лозунг, яростно призывающий, но за ним там был только печальный звон. В общем, безрадостная картина.

— Печальный звон под юбкой проводницы или у тебя в голове? — Костя смотрел на Саньку с подозрением, не подкралась ли белая горячка к буйной голове друга. — Твоя проницательность переходит все границы, даже недозволенные, я уже говорил, что в тебе умер пиит, его труп смердит, как первый секретарь обкома, и мешает окружающим жить.

— Знаешь, я устал, давай оставим обмен любезностями до завтра.

Глубокой ночью у дальнего перрона стоял поезд, идущий до Вологды. Эдакий труженик, подолгу останавливающийся на всех остановках и разъездах. Они вошли в общий вагон, сели у окон, но вторые полки, где можно было поспать лёжа, уже были заняты. Тарабаркин от последний бурных дней истончился, стал тихим, похожим на провинциального бухгалтера. В поезде он прислонился к окну и затих. Костя тоже безумно устал, но долго не мог уснуть, слушая деловитый шум садящихся пассажиров на полустанках. И только глубокой ночью он провалился в сон. Проснулись они поздним утром. Вагон был переполнен, багаж было некуда ставить, отчего весь проход был завален узлами, чемоданами, сумками. Костю удивило спокойствие и неспешность народа, а их речь была, как тихая прозрачная речка, катящая свои воды по округлым камешкам выпуклых «О». Окали все, Шансину даже показалось, что у одной девочки, сидящий на коленках маленький барбосик тоже окал, шустро облизывая свой носик. Было в этой речи, удивительно кристальной чистоты, столько умиротворения, благости, спокойствия. Рядом с ними сидела молодая женщина с тремя детьми, она безмятежно рассказывала им историю про родственницу, при этом выкладывала нехитрую снедь на чемодан.

Шансин предложил ей сесть у столика, поближе к окну, но она улыбнулась ему, попросила не беспокоиться, им не привыкать питаться на узлах да чемоданах. А когда Тарабаркину и Косте проводница принесла чай, равнодушно заявив, что никакой еды у них не предвидится, то женщина положила перед ними платок с варёными яйцами, а рядом свёрток с салом.

Шансин хотел отказаться, но она посмотрела на него, как старшая сестра, не принимающая никаких возражений. Плавность её движений зачаровывала, аккуратная, она с лёгкой усмешкой отчитывала детей, раскидывающих скорлупу по полу. С ними ехал молчаливый старик и мужчина, как потом выяснилось — сосед по дому, ведь жили они в барачных домах, которые строили железнодорожникам на каждом полустанке.

Тарабаркин съел яйцо, положил тонкий ломтик сала на хлеб и блаженно принялся пить чай, прикрывая глаза.

— Я тебя не узнаю, неужели неистощимый бунтарь сдулся? — с наигранной тревогой спросил Костя. — Может, тебе надо похмелиться?

— Не расстраивай меня. Видишь, я блаженствую? — Тарабаркин откинул голову на стенку купе и, отхлёбывая чай, смотрел в окно вагона. Поезд шёл медленно, с такой же неспешностью перестукивая колёсами на стыках. — Знаешь, учёный, — продолжил он, — я вот смотрю на этих людей, и меня переполняет радость. Ведь уметь жить так полно, наслаждаться каждым мгновением, мы, городские суматошные людишки, не можем. А послушай, какая речь, музыка! Поэтому оставь меня, не нарушай идиллию, может быть, на том свете тебе воздастся за это.

Костя ничего не сказал, также откинулся на стенку вагона, отхлебнул сладковатый чай, прикрыл глаза и со стаканом в руках задремал. На одном полустанке что-то изменилось вокруг, появилось нечто чужеродное, шумное, словно в ручей бросили кусок ржавой рельсы, замутив воду. В вагон садилась шумная компания молодёжи, похоже, студенты с какой-нибудь очередной практики. В основном были девчонки, парней Шансин насчитал всего двоих, один в круглых очочках тащил увесистую сумку. За ним шла высокая красивая девушка, властно указывающая ему, куда идти, где садиться, что делать. Второй парень — высокий красавец с вымученным лицом. Они заняли соседнее купе, откуда до этого вышла тихая компания односельчан, осталась лишь подслеповатая старушка, попивающая чай да колупающая яичко.

Студенты быстро освоились. Громко разговаривая, они потребовали всем чаю, достали свои пакетики с едой, свалили их на стол, приступили к еде. Над всеми доминировал парень-красавец, он нарочито громко рассказывал незатейливые истории из практики, обсуждал преподавателей пединститута, рассказывал о своих скромных подвигах. А когда он стал вещать о своём распорядке дня, а именно об утренней зарядке, то произошёл небольшой конфуз, свежей струёй влившей дремавшие силы в Тарабаркина.

— Чтобы быть всегда в форме, я делаю каждый день по две, а то и три зарядки. Хотя главную, конечно, утром. Для начала я бегу в душ, люблю, чтобы он был как можно попрохладней, а лучше ледяной.

— Ой, Вася как можно утром под ледяной водой стоять, — защебетала рядом сидящая девица. — Я умерла бы от страха только при одной мысли.

— Посмотри на меня, думаешь легко держать такую форму? — он сложил руку, показывая ей свой бицепс. — Нужно закалять себя с малых лет, а потом строго следовать распорядку, тогда можешь многого добиться. Так вот, утром я принимаю холоднющий душ, тонус сразу поднимается, аж до подбородка, тогда я выхожу на улицу, нужно обязательно пробежать не меньше пяти километров.

В это время подслеповатая бабушка дёрнулась, роняя чайную ложку, которой она колупалась в яйце, посмотрела маленькими бесцветными глазками на парня и сердобольно воскликнула:

— Чой-то ты, милок, с поднятым тонусом по улицам бегаешь? Так, не ровён час, и сломать не долго, уж потом девицы на тебя даже смотреть не будут. Поберёгся бы.

Девушки дружно прыснули от смеха, Тарабаркин подскочил петухом, мужики на соседних полках дружно хмыкнули, а женщины с интересом повернули головы в сторону рассказчика, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть супермена. После этого случая парень замолчал и больше никого не беспокоил до самой Вологды.

— Вот, господин Шансин, такое может произойти только в вагонах общего назначения, — негромко заявил Тарабаркин. — И главное, ведь старушка от чистого сердца, она переживает за этого дубину. Представляешь, каково ей, ведь её воображение нарисовало картину, схожую с битвой Самсона с Галиафом, а если ей приснится молодой человек, бегущий по бульвару с поднятым тонусом, да упаси Боже.

Косте было благостно и весело, он не стал ему отвечать, лишние слова могли разрушить это чудное состояние. Под вечер они прибыли на вологодский вокзал, купили билеты и уже через час сидели в скором поезде, следующем далеко на восток нашей родины. Поездка прошла спокойно, без приключений, за единственным исключением. В Омске к ним подсели два молодых человека, изображавших крутых бизнесменов, а когда Тарабаркин завёл речь о выдающемся учёном, один из них, с сомнением рассматривая потёртый пиджачок Шансина, спросил, сколько он получает. Услышав цифру в районе пяти тысяч, они с уважением хмыкнули и забрались на верхние полки, причём не разуваясь, демонстрируя одинаковые ботинки из жёлтой кожи.

— Знаешь, Санька, — прошептал Костя, — мне показалось, они решили, что пять тысяч это не рубли, а доллары.

— Понятное дело, — усмехнулся Тарабаркин, — ведь общеизвестно, что великие русские умы только в долларах получают свою зарплату, зачем им размениваться на деревянные.

— Твой сарказм неуместен, а вот то, что я вернусь домой без гонорара, это печально, хотя часть я оставил домашним.

— Не дрейфь, у меня ещё осталась заначка, так и быть поделюсь.

— Вот ответь, почему мне после твоих слов пришли строчки стихотворения Николая Рубцова?

Почти всегда, когда свяжусь с тобой, я становлюсь похожим на вечернего зверя.

Тарабаркин не ответил, лишь вздохнул, посмотрел ему в глаза с какой-то робкой безнадёжностью.

Встреча Нового года прошла как обычно шумно, в суматохе, чревоугодии, словоблудии и пьянстве. Через неделю Драперович остро почувствовал своё сиротство, вселенскую брошенность, никчёмность существования, бескрайнюю незащищённость и возвышенное желание бродяжничать. Отчего впал в растерянность, апатию, равнодушие к окружающим, что породило страх близкой кончины. В довершение к этой картине в нём пробудились крепкие ростки одержимости.

Тогда он сказал себе, что он редкостная сволочь, посему решил с такой жизнью покончить раз и навсегда. Спешно сложил вещи в мешок, туда же засунул краски, мольберт, прихватил этюдник, початую бутылку столичной, кусок салями и ушёл искать скит для праведной жизни.

Друзья подумали, мол, очередная блажь творца, поболтается по знакомым, да вернётся, но через неделю забеспокоились, а когда по прошествии месяца Драперович так и не появился, решили подавать во всероссийский розыск. А пока собирались да рядили, кто пойдёт с заявлением в милицию, Тарабаркину пришла открытка из далёкого алтайского посёлка Усуньчак. В открытке коротко излагалось, что он, то есть Владимир Драперович, художник от Бога, философ от генерального секретаря, праведник от великой генетики, поселился в деревянном доме в центре посёлка районного значения, пишет картины гендерной направленности, безмерно блаженствует, наслаждаясь прелестями жизни.

— Интересно, — задумчиво разглядывая открытку с неказистой розочкой в мутной бутылке, задался вопросом Георгий Илларионович, — прелести две или три?

— Может, она одна, но большая, — предположил Цитатник, — эдакая доярка-прелесть на сто пятьдесят килограммов.

— По вашим описаниям это не женщина, а настоящий банно-булочный комбинат. Решительно откормит, отпарит, поимеет и, заметьте, всё по последнему слову лженауки, — куражился Шансин, принюхиваясь к открытке.

— В этом мире всё может быть, особенно с нашим художником, — как-то обречённо согласился с ним полковник.

— Если дела обстоят именно так, как вы предполагаете, — засуетился Видлен, — то друга надо спасать. Тяжесть бытия, сытая праздность, сдобренная теплом обильного тела, может сломить творческую душу, пора наведаться в этот самый Засуньчак.

— Усуньчак, — поправил его Шансин, — это на Алтае. Года три назад я там был. Помню, пока ехали, меня очень удивило одно рекламное объявление в каком-то районном посёлке. Эдакое аляповато броское под крышей двухэтажного сарая «Натуральные женщины. Традиционное немецкое качество с Алтая». Первоначально мне показалось, что Алтай — это область Германии, где-то в Саксонии, потом подумал: почему женщины да ещё натуральные? Всё оказалось банально, это был секс-шоп и речь шла о каких-то латексных бабах, чисто органических.

— В таком случае наше решение верное, — полковник тяжело поднялся из-за стола, решительно опёрся кулаками о столешницу и, словно разглядывая карту будущего сражения, твёрдо заявил: — Поутру собираемся, поедем вчетвером, я, Видлен, Костя и… — он с сожалением старого мерина посмотрел на Тарабаркина и, вздохнув, добавил: — Куда ж без тебя.

— Могу не ехать, — обиделся Санька, — тоже мне важность. Хотя имейте в виду, раньше у меня там был филиал фирмы, так что я знаю все ключевые личности района.

— Не ерепенься, — строго оборвал его Илларионович, — тебя не построишь, совсем распустишься, а у меня не забалуешь. Сгребай шмотки, утром чтоб прибыл на чистом глазу, без выхлопа, причёсанный, выглаженный, выезжаем в пять.

— Когда?!

— Не рассуждать, дорога трудная, пока из нашего города вылезешь, да переберёшь все пробки, осатанеешь. Лучше пораньше встать и выскочить по холодку.

— С вышестоящими, а также старшими по званию не спорить! Устав внутренней службы, — гордо вздёрнулся Цитатник.

— Тебя это тоже касается, — загремел полковник, сдвинув брови. — Имейте в виду, от кого будет нести перегаром, не возьму, на трассе сейчас каждую собаку на выхлоп проверяют, могут даже в задницу трубку засунуть, в качестве новогоднего подарка, так чтоб и там всё без запахов!

— Последнее обстоятельство трудновыполнимо, а вдруг я капусты с молоком наемся, тогда не обессудьте! — принялся рассуждать Тарабаркин, хитро скалясь.

— Разговорчики в строю! Марш по домам, к отъезду быть готовыми! — полковника было не удержать, ему явно командирская вошь под шлею попала. Теперь выход один: беспрекословное подчинение.

Эта ночь была тревожной, сумбурной, поэтому почти все в преддверии предстоящего путешествия спали плохо. Георгий Илларионович, провертевшись в кровати с боку на бок, поднялся в два часа, сел у окна, закурил, разглядывая огни на крыше соседнего дома, да так и просидел до пяти утра, вспоминая прошлые годы. Его память давила как гидравлический пресс, не давая покоя телу, которое беспрестанно вздыхало, а бывший полковник будто сидел в стороне и наблюдал за этой странной картиной: он, пепельница и окно — романтика, едрить её в дышло.

Шансин с вечера углубился в статьи, а потом его возбуждённый мозг не мог утихомириться, скакал по научным проблемам, как колхозный козёл по капусте, которого кто-то по недосмотру запустил в огород.

У Цитатника, пока он ехал домой, внутри кто-то жалобно заскулил, заскрёбся, оцарапывая старые душевные раны. А когда он добрался до своей комнатушки, умылся и завалился в кровать, то тут нашло — можно сказать, накрыло — суетное беспокойство по поводу прочитанного в прошлые годы. Перебирая в уме цитаты, он сбился и никак не мог вспомнить, в каком томе полного собрания сочинений Ленина были такие строчки: «Все театры советую положить в гроб. Наркому просвещения надлежит заниматься не театром, а обучением грамоте». Знал точно, что это обращение к Луначарскому, но когда и где?

Вопрос его мучил долго и непрерывно, подобно червяку в яблоке выгрызал у него внутреннее спокойствие. С этой завязшей строчкой он задремал. И увидел во сне похоронную процессию, в гробу лежал Драперович в полосатой пижаме в обнимку с контрабасом. В первых рядах вышагивал он сам, Видлен Афанасьевич, держа громадный плакат, намалёванный на старой простыне. На ней кровавой краской было написано «Всех актёров в гроб!». За спиной кто-то шуршал газетой, сипло повторяя: «Ильичу ничего не говори, расстроится». Проснулся в поту от назойливого дребезжания будильника, но перед глазами ещё долго маячили красные буквы плаката и бледное синюшное лицо покойника.

Один лишь Тарабаркин, пришёл домой, принял пятьдесят на грудь, нарушая наставления бывшего полковника, и мгновенно заснул, только коснувшись ухом подушки. Но некая волна беспокойства, накрывшая его друзей, также не оставила Саньку в покое, сначала лёгким морским прибоем омыла его мозг, а потом разбушевалась. К нему пришёл сухопарый мужичонка в мятом поварском фартуке с буквами, сказал, что он есть указ о назначении его, Александра Тарабаркина, президентом России и всех прилежащих земель. И сразу же Санька услышал свой голос, какой-то чужой, но строгий, отеческий, с нотой назидания. Голос рождался во всех вещательных аппаратах от телевизоров до компьютеров и телефонов, отражаясь гулким эхом во всех унитазах страны.

— Повелеваю всем россиянам быть счастливыми! Правительству принять неотложные меры по выполнению майских указов, несчастных пороть без меры, регулярно и прилюдно. Осознавшим себя счастливыми давать талоны на отмену порки, а также прибавку к пенсии в размере ста рублей пожизненно.

За спиной зашкворчало радио, бодрый голос из динамиков сообщил, что министерство науки и высшего образования во исполнение весенних указов президента уже приступило к порке преподавателей и научных сотрудников в количестве четырёхсот штук в неделю, но это не предел, руководство различных университетов, академий, институтов берёт на себя повышенные обязательства. Передовики со спущенными штанами и задранными юбками уже встали в очередь на показательную порку, дабы собственным примером воодушевить студентов.

— Что за бардак!? — возмутился Тарабаркин, и сон с него слетел, как курица с насеста.

Санька вскочил, пощупал усы, сплюнул, и решил, что больше спать не будет. Потом понял: торопливыми решениями проблемы не решить. Тогда пошёл умываться, да и время было уже на излёте, пора вливаться в спасательную экспедицию. Драперович долго ждать не сможет, определённо сломается.

К пяти часам у дома Георгия Илларионовича рядом с его боевым запорожцем в кучку сбились три тени: одна из них курила, непрерывно бурча, другая бросала короткие реплики, похожие не послереволюционные лозунги, третья, сутулясь, молчала. Но как только открылись двери подъезда и оттуда в снопе света появился полковник, словно ожидаемое вышестоящее небесное явление Голливуда, тени ожили, обрели телесное.

— Что ж, — мрачно разглядывая друзей, произнёс Георгий Илларионович, — уже радует, что вовремя нарисовались. Надеюсь, тверёзые?

— Аки стёклышки, — бодро подхватил Тарабаркин, — но душа требует облегчения, сочувствия, а также тёплого слова, чтобы дорога была как кремлёвский ковёр.

— Разговорчики, — проговорил полковник, но как-то без надлежащей строгости, что сразу же привело к повышенному оживлению Тарабаркина.

Он встряхнулся, как петух на заборе, и пошёл в наступление, топорща свои прокуренные усы, как боевой таракан.

— Всемерно вас поддерживаю, но учитывая тяжёлую ситуацию, можно сказать почти фронтовую, а также предстоящие нелёгкие бои в долгой дороге, предлагаю вспомнить исторические аномалии и параллели.

— Ты это о чём? — мрачно уставился на него полковник, с опаской разглядывая всех троих.

— В первые годы войны товарищ Сталин, по подсказке верных соратников, подписал указ о ста граммах.

— Вот тут неувязочка, — потирая руки, вступил в разговор повеселевший Видлен Афанасьевич. — Впервые паёк ввели ещё в финскую по инициативе Клима Ворошилова, отчего тогда появилось название «ворошиловский паёк» или «наркомовские сто грамм», но к водке полагалось ещё пятьдесят граммов сала.

— Сало тоже есть, — подхватил его слова Санька, достал маленькую водки и свёрток, положил на капот горбатого.

— Да, — не унимался Цитатник, лихо разворачивая свёрток с салом, — но в Великую Отечественную подобное постановление было подписано в августе сорок первого, сто граммов на красноармейца и начальствующему составу войск первой линии действующей армии.

— Вот, — неопределённо качнул головой Шансин в знак согласия.

— Что значит твоё «вот»? — закрутил головой полковник, словно барбос, окружённый бешеными котами.

— А то и значит, что это святое постановление вошло к нам в кровь, за нарушение коего полагается небесная кара самого генералиссимуса, зорко следящего за нами с небес, — пальцем вверх ткнул Тарабаркин, пытаясь не потерять инициативы. — То есть перед началом важных дел, как перед атакой, надо выполнять постановление Совета народных комиссаров, накатить по маленькой дабы не накликать беды бдящих комиссаров.

— Ой, да делайте что хотите, — неожиданно легко сдался Георгий Илларионович, обречённо бросая сумки в багажник автомобиля.

Тарабаркин быстро схватил бутылочку, в народе прозванную «мерзавчиком», лихо откупорил, из кармана достал пластиковые стаканчики, поставил их рядом со свёртком на капот машины, разлил водку. В это время Костя достал ножик, накромсал сало и вытянулся верным караульным. Цитатник от возбуждения слегка подпрыгивал, первым схватил стаканчик, поднял его над головой.

— За всё предстоящее!

— Уж пили бы за всё хорошее, — пробурчал Илларионович.

— А я согласен с Видленом Афанасьевичем, — вступил в поддержку Цитатника Санька, — нельзя отказываться от будущих событий, ведь даже плохие обязательно обернутся чем-то для нас хорошим, ну, по крайней мере, украсят нашу серую обыденность.

— Хватит разглагольствовать, — взял себя в руки полковник, — заглотнули свою гадость, как ужи лягушек, и по местам. Прекратите пользовать мой аппарат не по назначению.

— Всё верно, — утирая губы, проговорил старик Цитатник, прихватывая кусок сала из свёртка. — Как говорил великий вождь пролетариата товарищ Ленин, он же в быту Ильич: «советую назначать своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты».

— Правильно, — согласился с ним Тарабаркин, доставая из-за пазухи следующего «мерзавичка», — нам не надо «идиотской волокиты», нужно продолжить и углубить, это уже классика советской истории новейших времён.

— Прекратить расхолаживать личный состав! — закричал полковник. — Все по машинам! А то я вам устрою волокиту и заговорщиков, точно поставлю к стенке, раздавлю каждого без очереди донышком бутылки.

Цитатник спешно смёл остатки сала с капота, спрятал стаканчики, а Санька недоумённо спросил:

— А почему по машинам? Ведь у нас один автомобиль.

— Молчать! — рявкнул Илларионович. — По местам! Трогаемся, оставшихся бросим в канаву. Имейте в виду, закапывать не будем, они пойдут по спискам дезертиров.

Свежая бодрость покинула друзей, они уныло полезли в машину. Полковник шумно втиснулся за руль, нажал на кнопку стартера и «горбатый» хрустко рыкнул двигателем, но не завёлся.

— Похоже, стартер навернулся, — деловито заметил Шансин, но под испепеляющим взглядом полковника, виновато добавил: — Ничего страшного, можно с толкача завести.

Тарабаркин сразу же выскочил из машины, за ним Цитатник с Костей, они пристроились за автомобилем и под короткую команду Саньки толкнули машину. Она прокатилась метров пять, и полковник включил коробку передач. «Горбатый» дёрнулся, рыкнул, но тут же завёлся. Когда друзья садились обратно в машину, Илларионович гладил «Запорожец» по панели, приговаривая: «Птичка моя». Это выглядело настолько искренне и трогательно, что даже Тарабаркин воздержался от лишних комментариев.

На выезде из города их остановил дорожный патруль. Георгий Илларионович показал им кроме водительских прав ещё ветеранское удостоверение, добавив жестко, что он ушёл в отставку с генеральской должности. Обескураженные милиционеры невольно вытянулись, взяли под козырёк, пожелав счастливого пути.

— Вот что значит военная выучка у нормальных людей, — довольно заметил полковник, переключая скорость.

— Ох, скажите, — вздохнул Тарабаркин, — им ведь тоже людское не чуждо.

— Ты на что намекаешь? — насупился Илларионович. — На нарушение устава или несоблюдение субординации?

— Нет, упаси меня от таких непристойностей, даже в мыслях не было, — потёрся о воротник своей шубейки Санька, — я про другое. Вокруг нас люди в большинстве своём неплохие, хоть иногда совершают недостойные человека поступки, но это всё от шумного ветра вольности в их головах, что есть нормально для обычного человека, даже если он милиционер при исполнении. Вот, к примеру, все слышали, что зэки могут проиграть в карты какого-нибудь человека, потом с ним что-нибудь сотворить, вплоть до убийства. А ведь это всё от задорного ветра в голове, дерзости духа, и такое, но в более мягких оттенках, может произойти с каждым. Вот меня один раз проиграли в карты милиционеры, если быть точным — гаишники.

— С этого момента поподробней, — повернулся к нему Шансин.

Старик Видлен от любопытства засопел, а Георгий Илларионович откинулся на подголовник, приготовившись выслушать очередную байку Тарабаркина.

— Было это года три назад, один знакомец уговорил меня поехать с ним в городок, затерянный в степях Алтая, по срочным делам: то ли он собирался жениться, то ли развестись, то ли купить корову. Хотя, судя по его настрою, он пытался совместить все эти дела, но не о нём речь. Возвращались мы ночью, спешили. Он перед выездом прилично накатил по причине провала всех планов, поэтому отключился на заднем сиденье и храпел так жутко, что двигатель машины периодически сбивался на чих, а мои нервы начали сдавать. Поэтому стали меня посещать дорожные видения, то столб присядет, как девица, изображая книксен, то заяц у обочины важно поглядывает из-за куста первым секретарём обкома. А тут впереди замаячил пост госавтоинспекции, то бишь ГАИ. Подъезжаю, вижу, как штук пять патрульных машин робко сбились овечьим гуртом у здания, рядом стоит кучка самих инспекторов, ржут как кони, покачиваются, друг друга по спинам хлопают. Я грешным делом подумал, что у них пионерский слёт, в смысле милицейский, я даже попытался разглядеть среди них горниста, как же слёт без трубача. И тут вдруг один из товарищей с погонами, выходит к краю дороги с явным намерением остановить меня. Не люблю я такие моменты, тем более у меня на заднем сиденье храпящее благоухание. Думаю унюхают и ко мне привяжутся. Начал шептать колдовские слова: «В будку барбос! В будку!» Знаете, часто помогает, но не в этот раз. Инспектор слов не услышал, тем более не прочувствовал мой ярый запал, решительно шагнул в мою сторону, остановился у края дороги, слегка наклонился, вставил полосатый жезл себе в глаз, после чего принялся махать головой с жезлом. Эдакий нервный семафор с перепития дореволюционных времён. Я сразу понял, что пора остановиться и поспать, уж такое даже присниться не должно, потом понимаю, что всё это реально, слышу шум мотора, храп на заднем сиденье, чувствую движение. Останавливаюсь, открываю окно, протягиваю документы, а гаишник мне заявляет: «Убери свои бумажки, я тебя просто в карты проиграл».

За ним толпа сослуживцев заржала, как табун сивых коней на случке. Я же ничего понять не могу, хлопаю глазами, вот тогда двое инспекторов подходят сзади, садятся на багажник моего несчастного «Жигулёнка» и начинают раскачивать, весело гикая, как пацаны на качелях, закинув свои автоматы на спины.

— Езжай, тебе говорят, а то они стойки поломают, — похохатывая, заявил милиционер, который меня проиграл.

Я медленно тронулся, но инспектор крикнул: «Газуй!», и тогда я рванул по дороге. Вижу эти двое свалились прям на асфальт, ну думаю, теперь догонят, побьют. Но нет, они остались лежать и хохотать.

— Сразу видно, прилично приняли ребята, — заметил старик Видлен.

— Не без этого, — согласился Санька.

— Может, ещё косяка даванули? — предположил Костя.

— Вряд ли, — засомневался Илларионович. — У них за выпивку-то дерут, хотя могут и простить, а вот за косяк поимеют без вариантов.

— Хм, с нашим Тарабаркиным постоянно случаются истории, в которых обязательно появляется милиция, — Шансин с интересом посмотрел на Саньку и спросил: — Помнишь, как после поминок ты залез в патрульную машину?

— С трудом, да и то только с твоих слов, а ты ведь можешь приврать, с тебя станется, — поёжился Санька.

— Это было во время поминок одного известного профессора. К нам приехал полковник из военного госпиталя, привёз два литра водки без ничего. Закуской у нас служила старая селёдка, пожелтевшая, как вокзальная путана от перекиси, булка хлеба и баранина, то есть кожушок полковника, он им занюхивал каждую стопку, приговаривая: мол, хорош был баран, наваристый. Тарабаркин от такого коктейля чуть не помер, но решил уехать, хотя полковник уверял его, что сейчас приедет служебная машина с бойцами, всех развезут по домам. Но наш комбинатор решил двинуть своим ходом, чувствуя, что ещё одна стопка и его можно будет похоронить в институтской клумбе. В растрёпанных чувствах он скрылся за дверями, но через минут пять вновь появился, без предисловий опрокинул стопку водки и заявил, что перепутал машины, сел в милицейскую патрульную, отдав приказ везти его домой. Милиционеры со смешанным чувством удивления и сарказма посмотрели на него, вот тогда Тарабаркин строго им напомнил, что это распоряжение самого полковника. Патрульные растерялись, один из них робко попросил назвать адрес. И тут Тарабаркина осенило, что это не военные, а совершенно из другого ведомства, где могут без проблем набить морду, отнять деньги, как водится в нашей родной милиции, ведь она нас бережёт, а, как известно, самое страшное зло — это деньги. Поэтому у нас на страже всегда стоят достойные личности, готовые с лёгкостью закрыть вас своей плоской грудью от любой суммы, желательно большой.

— Правильно, — встрепенулся задремавший Цитатник. — Главный лозунг нашей милиции — «Чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!».

— Не отвлекайтесь, Константин, — Илларионович резко крутанул баранкой, пытаясь объехать пробоину на дороге. — А ты, Видлен Афанасьевич, прежде проснись, а уж потом говори.

— Ах, да, — схватился за слетевшую шапку Шансин, их «горбатого» порядком тряхануло, — Тарабаркин, как всегда остался на высоте, первым сообразив кто есть кто. Он заявил, что пойдёт звонить полковнику и что им сейчас надерут не только погоны, но и задницы. Я не поверил, тогда этот известный в широких кругах авантюрист предложил выйти из института, осмотреть временную достопримечательность их двора, то есть патрульную машину. И когда мы вышли на крыльцо, а наш Александер вскинул руку в сторону автомобиля, почти как Владимир Ильич на известном транспортном средстве, усы и бородка прилагаются, то патрульный, топтавшийся рядом с открытой дверью, влетел в машину, что-то крикнул, «уазик» взревел и рванулся со двора. Мне с пьяного глаза показалось, что мчался он на задних колёсах. Эдакий необъезженный конь.

— Любите вы, молодые люди, — заскрипел Вид-лен, — насмехаться над представителями власти. А ведь без неё не было бы великой страны.

Вскоре в машине все заснули под мерное урчание «Запорожца». Кузов автомобиля прилично проржавел, отчего из многочисленных дырок поддувало, печка в машине не справлялась, но закутанные в одеяла, которые лежали в салоне, надвинув шапки на глаза, друзья мирно дремали. Страдал лишь водитель, Георгий Илларионович, и не только оттого, что спящие невольно нагоняли на него сонливость, но и от холода, ему в бок постоянно дуло, и как только он ни пытался прикрыться, через несколько километров с него сползало старое одеяло, обнажая бок боевой шинели. В конце концов наш полковник не только промёрз, но и простыл. Непрерывный чих, кашель, сморкание перекрывали храп, сопение спящих.

К позднему вечеру когда подъехали к Усуньчаку полковник уже вёл машину как сомнамбула. Остановились на краю посёлка, он откинулся на спинку сиденья и сказал, что дальше ехать не может, а грудь раздирает от кашля и боли так, что пора его хоронить в сугробе.

— Не надейся на геройскую смерть, — заявил Тарабаркин, — у меня в этом селении есть некоторые знакомства, в том числе лечебной направленности, подкатывай вон к тому крайнему домишку, там живёт знатный знахарь мужицких простуд и прочих недугов.

Полковник хотел возразить, но кашель сломил его волю. Он подкатил к калитке, Санька выскочил, открыл ворота и велел въезжать. На крыльце тут же появилась женщина, прикрывая плечи платком. Она мягким, но сильным голосом спросила:

— Кого это мне принесло под самую ночь?

— Это я, Пелагеюшка, — крикнул Тарабаркин. — Не забыла своего сорванца?

— Ой, Шурик, ты ли это?! — хозяйка шустро спрыгнула с крыльца прямо в объятья Саньки. — Как же я могу тебя забыть, касатик ты наш.

— Ого, какие отношения! На самом высоком уровне, — удивился старик Цитатник.

— Я к тебе с просьбой, — Санька мягко отстранил женщину. — Наш друг, товарищ, соратник по борьбе с бездорожьем, Георгий Илларионович, получил серьёзные ранения в виде тяжёлой простуды. Нужна беззаветная помощь ласковой отзывчивой души.

— Шурик, когда я тебе отказывала? — широко улыбнулась Пелагея, поправляя пышный бюст. Её шуршащие юбки ввели старика Цитатника в состояние лёгкой прострации, он потянулся к большому дородному телу, закатив глаза.

— Так, Видлен Афанасьевич, — Тарабаркин твёрдой рукой отстранил Цитатника. — Вы здоровы, как племенной бычок, берегите силы, вам ещё общаться с Драперовичем, оттачивайте свои цитаты, готовьте лозунги. Я, дорогая Пелагея, хочу отдать в твои руки самого драгоценного члена нашего коллектива, вождя, настоящего полковника, — он быстро махнул Шансину, и тот стал помогать Илларионычу.

Краснощёкая Пелагея, как увидела большого мужчину, стала нервно прибирать свои кудряшки под цветастый платок, легко подскочила к Косте, подхватила с другой стороны полковника, заворковала, словно голубка на жёрдочке. Илларионович попытался освободиться, но лишь смог оттолкнуть Шансина. Пышнотелая блондиночка не выпускала такого видного мужчину из своих рук. На крыльце он смог её немного разглядеть. Круглое лицо, светящиеся глаза, зеленоватые, с коричневыми крапинками, царапучие, как кошачьи лапы, льняные волосы рассыпались по плечам, когда она зацепила платком за какой-то гвоздь в прихожей. И тело, мягкое, манящее, с запахом лаванды.

Илларионыч вдруг обмяк, полностью лёг на её руки, ласковые, но сильные, быстрые. Пелагее на вид было лет пятьдесят, и, как потом рассказал Санька, она уже лет десять во вдовах ходила. Бабка её, известная во всей округе травница, а злые языки поговаривали, что она ещё и ведунья, так вот бабка обучила её своему ремеслу, теперь Пелагея лечила травами хворых да хромых, но особенно любила врачевать мужиков.

— Имей в виду, — Тарабаркин ласково погладила её по круглому заду, — перед тобой стоит очень серьёзная задача, ответственная, можно сказать, правительственного значения. В кротчайшие сроки поставить на ноги нашего мыслителя, мы без его отеческой руки, как беззащитные овцы, каждый волчара может схавать. Понятно?!

— Ой, Шурик, ты же меня знаешь.

— Поэтому привёл к тебе полковника на излечение, только не переусердствуй, мужику уже под семьдесят.

— Самый смачный возраст, — облизнулась Пелагея.

— С Илларионычем разобрались, а случаем ты не знаешь художника Драперовича?

— Кто же не знает, этого малохольного мазилу.

— Как до него добраться?

— Погодь, — она выскочила на крыльцо, быстро перебежала двор, затем улицу и скрылась в соседнем доме. Через некоторое время она вытащила из дома сонного мужика, подвела к Тарабаркину.

— Вот, Шурик, помнишь Федьку, в прошлый раз ты его засранцем обозвал, и всё норовил зуб выдавить.

— Как же, помню.

— О, Санёк, — оживился мужик, встряхивая пепельным чубом.

— Короче, Федька, заводи свой пепелац, отвези людей по адресу.

— Понял.

Поплутав по паутине улиц в центре посёлка на старом грузовичке, основательно промёрзнув в кузове, наконец в одном из тупиков нашли дом, в котором должен обитать Драперович. Это был двухэтажный деревянный барак, наполненный густым, застоявшимся запахом старости, запахом спрессованных грехов прошлого, пропитавший каждый ржавый гвоздь в прогнивших досках. Сунулись в первую квартиру, в которой дверь была открыта, и наткнулись на сухого старика, тот сидел на краю кривоногой кровати у печки, переворачивая влажные подушки с застиранными мелкими васильками, похожими на голубиные следы на матовом снегу. Сразу стало понятно, что спрашивать его было бесполезно, и они уже было собрались двигаться дальше, как из-за шторки, отделявшей угол у окна, высунулось конопатое личико мальчишки. Он задорно оскалился, хитро сузил глаза, проговорил:

— Никак к художнику Володьке причалили? Так он живёт строго над нами, выше этажом.

Не успели они выйти из комнаты, как пацанёнок кинул им во след:

— Коли начнёте пить, принесите мне конфет и колбасы, а то я с этим дедом цельный день не жрамши, а вы сейчас начнёте топать ногами да глотки драть, как мартовские коты, мне с голодухи не уснуть. Понятно?

— Чего тут непонятного, — весело ответил ему Тарабаркин. — Информация исчерпывающая, пояснений не надо, вот как распакуемся, товар для откупа доставим.

— Мне откупа не надо, — нахмурился малец, — мне поесть принесите.

— Не беспокойтесь, молодой человек, — поднял руку Цитатник, — дядюшка Видлен проследит.

— Вот суматошные, да ещё имена придурошные, — донеслось уже из-за шторки.

На втором этаже стены, за которыми должен был обитать Драперович, были исписаны мелом, красками, обклеены газетами, а на потолке роковая голая женщина с тремя грудями была выписана мастерской рукой художника. Остальное, в том числе комментарии, явно было оставлено почитателями его таланта. За незапертой дверью была навалена куча разнообразной обуви, поверх которой лежал бюстгальтер невероятного размера.

— Верной дорогой идём, товарищи! — крикнул Тарабаркин, перепрыгивая через этот хлам.

Он сразу попал в большую комнату, вдоль стенок стояли три кровати, в центре на высоком стуле возвышался Драперович с кистью в зубах, другую он держал в руке и выводил детали женского лица на холсте. Рядом с ним на столе стоял стакан, к которому была прислонена мятая фотокарточка. Понятно, что сейчас он работал над халтурой. Художник Володя повернулся, увидел Тарабаркина, отпрянул и кистью почему-то перекрестил себя.

— Привет, бродяга! — заорал Санька. — Брось свою кисть, а то, когда будешь меня лобызать, можешь сотворить нежданчика в виде мирового шедевра изобразительного искусства, только моя физиономия не совсем подходящая замена холсту.

За Тарабаркиным появилась радостное лицо Цитатника, он искренне обрадовался художнику, проскочил под поднятой рукой Тарабаркина и обхватил голову Драперовича, прижав её к груди, чмокнув в маковку.

— Живой! Невредимый! — запричитал старик Вид-лен. — Как мы тебе рады!

Его с трудом оторвал от художника Шансин, приобнял, потом похлопал по спине, добавив:

— Привет, старик! Вот и добрались до тебя.

— Правда с небольшими потерями, Илларионович простыл, мы его оставили у Пелагеи.

Кисть вывалилась изо рта Драперовича, он присвистнул, икнул, глянул на них рассерженной вороной, холодно проговорив:

— По этому поводу надо выпить. Кто пойдёт со мной в магазин?

— С тобой мы можем пойти все и на всё! — из Вид-лена эта фраза выскочила как лозунг на маёвке.

— Учитывая гробовой, могильный приём, — Тарабаркин снял шубу, скинул на кровать шапку, — я остаюсь сторожить дом, а вы дуйте втроём. И не забудьте про юное дарование с нижнего этажа, вернее про его заказ.

— Можешь не беспокоиться, — благодушие старика Видлена расплёскивалось во все стороны. Он вновь ласково смотрел на Драперовича, но тот быстро вскочил, накинул пальтишко и потащил их на улицу.

Тарабаркин остался один, он решил осмотреть новое обиталище художника. Как это ни странно, но за следующим дверным проёмом он обнаружил кухню, а за ней ещё одну комнату, но чуть поменьше. С трудом нащупав выключатель, он включил свет и обомлел. Драперович не лукавил, он точно этот месяц непрерывно работал, вдоль стен комнаты были выставлены картины. Причём художник рисовал всё — от горных пейзажей с рекой Бией, до портретов. Последних было очень много, некоторые были просто превосходны, особенно небольшой портрет женщины, с истончёнными руками, всклоченными волосами, с безумно уставшими глазами.

У одной стенки он увидел большое полотно обнажённой пышной Пелагеи. Она вульгарно выгнула спину, отчего её голый дородный зад выдавался на первый план и был похож на пухлую подушку. На одной её половине художник тщательно изобразил ценник, на котором можно было прочитать что-то про магазин уценённых товаров, чуть ниже красовалась этикетка с бутылки водки местного разлива. Сама Пелагея алчно смотрела с холста, сдавливая правую грудь мясистыми пальцами.

Санька невольно сплюнул, повернулся и уже собрался уйти из комнаты, как его осенила одна мысль. Все картины были написаны в какой-то странной технике, вроде похожей на Драперовича, но было в них нечто таинственное. Он невольно придвинулся к одной из картин, долго рассматривал детали, пока не заметил, что она прокопчена. Так вот почему в комнате так сильно пахнет гарью, промелькнуло у него. В это время в соседней комнате зашумели, Тарабаркин двинулся на голоса.

Раскрасневшийся на морозе Драперович уже выкладывал на стол яства, покрикивая на Шансина и Цитатника, раздавая ценные указания.

— Слушай, гений, — обратился к Драперовичу Санька, — отчего у тебя в соседней комнате пахнет гарью и картины будто покрыты копотью от деревенских труб? Новый метод освоил, авангардное направление формируешь?

— Ой, не хами, — отмахнулся от него Драперович, — пожар был у меня, небольшой, задымилась постель. Старая моя беда, бычок уронил.

— А что, новое направление, мглистый стиль, картина создаётся с помощью задымления от старого матраса.

— Не лей мне гадость на душу, сам ещё не отошёл от случившегося, столько работы, и всё коту под хвост. Сейчас вот сижу халтуру делаю, надо денег собрать, ремонт комнаты оплатить.

— Кстати, коллеги, — Тарабаркин взял бутылку с водкой откупорил её и, разливая по стопкам, рассказал одну историю. — С нашим художником всегда происходят странные события, многие из них мистические, а некоторые мирового уровня. Выпьем, за его здоровье! — он чокнулся со всеми, опрокинул стопку. — Нашего Владимира Драперовича знают многие люди различных профессий. Как-то раз наш гений умудрился сдружиться с одним космонавтом, не буду называть его имя, он надеется ещё не раз слетать в космос. А наш самозабвенный Володя познакомился с ним на берегу Чёрного моря, а заодно и со специалистами из ЦУПа. Напоминаю неучам, что данная аббревиатура расшифровывается как Центр управления полётами, понятно какими. И вот нашего космонавта отправляют на орбиту в многомесячное путешествие среди звёзд. Тяжёлая работа, надо вам сказать, нервы на пределе, и он слёзно просит рассказать ему что-нибудь ободряющее, весёлое. А перед этим одному спецу из вышеназванного Центра позвонил Драперович вот с каким вопросом: мол, в прошлую ночь, приняв излишнюю дозу бодрящего напитка, он уснул с сигаретой во рту, как обычно не раздеваясь. На последнем обстоятельстве хочу заострить ваше внимание. Утром он нашёл эту же сигарету, почти выкуренную, в трусах, в которых было дырок, что в твоём дуршлаге. Вроде ординарная ситуация, хорошо хоть не погорел, однако, самое пикантное, — брюки были абсолютно целыми, ни дырочки, ни вырванного лоскутка, но трусы с прилегающей растительностью с известного причинного места пострадали. Высоколобый спец не смог найти объяснения столь неожиданному явлению, рассказал эту историю космонавту, болтающемуся в космосе. А вы ведь понимаете, что все переговоры с нашими космонавтами прослушиваются и тщательно записываются иностранными разведками. Представляете, каково им было? Ведь невероятно трудно понять смысл сказанного. Невольно приходит на ум выступление нашего полоумного генерального Никиты на трибуне ООН, когда тот стучал каблуком и кричал, что мы ещё покажем вам кузькину мать. Тогда не один год враги работали, чтобы понять, что за военную систему придумали эти сумасшедшие русские. И тут история повторяется. Они ведь пару институтов открыли, чтобы разобраться в хитроумной системе ПВО имени Драперовича, а то что это должно быть ПВО космического уровня никто из них не сомневался. А Драперовича штаны во все стороны равны! — молодым козлом он пропел последние слова.

— Вот откуда такое трепло рождается? — передёрнулся художник.

Шансин прочитал стихи Ахматовой, поднял стопку:

— За творческие личности, способные украсить наши безрадостные и даже где-то серые будни.

— Не успели приехать, а уже надоели своей пошлой банальностью, — передёрнулся Драперович.

— Почему банальностью? — шумно возмутился Тарабаркин. — Мой восторг твоим творчеством кристально чист. Помню, у тебя была картина, групповой, так сказать портрет оголённых натурщиц, мне она очень нравилась, особенно название.

— Название так себе, — художник зарделся от похвалы, — ну «Милые потаскушки», что тут особенного?

— Не уничижай себя, современный постмодернизм должен иметь своих кумиров, тем более у тебя её сразу же купили. В какой галерее она висит?

— В местной бане, — мрачно отмахнулся от него Драперович.

— Опять-таки принялся принижать себя и своё творчество? Что за пессимизм, баня по уровню посещений, а также по степени просвещения, приравнивается к любому музею, можешь спросить любого министра культуры или образования. Не стоит так недооценивать наши государственные институты. — Тарабаркин говорил настолько серьёзно, что вызвал смятение не только в душе художника, но и Цитатника.

— Кстати, — Санька выловил крупного груздя из банки, кинул его на тарелку, плюхнул сверху ложку сметаны и спросил, — там у тебя есть очень интересный портрет женщины с сиренью. Очередная милая потаскушка?

Драперович побледнел, взял вилку. Шансин быстро перехватил его руку и заорал на Тарабаркина:

— Заткнись, балабол! Цитатник, налей воды!

Старик от испуга вместо воды плеснул в стакан водки, протянул художнику.

— Если ты ещё хоть раз… — прошипел Драперович, но увидел стакан, опрокинул, бросил вилку на пол, рухнул на кровать и уткнулся носом в подушку.

— Эх, ты! — Видлен с укоризной посмотрел на Тарабаркина.

— Прости, — поперхнулся Санька, сел рядом с художником, положил ему руку на спину, — я ведь не со зла, а портрет мне очень понравился. Я, может, так хотел высказать свой восторг. Я, может…

— Помолчи, — оборвал его Шансин.

После Нового года в опохмелившейся стране настал очередной период гона политических деятелей, то есть выборы. В преддверии заветного дня политические страсти в стране накалились до предела и стали подниматься в небеса, выше Луны, преобразуясь в космические потоки, отражающиеся от некого вселенского зеркала и ниспадающие на Землю, вселяя в людей безумство, хрустящую лёгкость вафельных костей, безрассудство и чесоточную любовь к лозунгам, общественным выступлениям, маршам за толерантность и прочим гадостям.

Один из лучей пробился через мглистое небо Алтая, упал на сугроб в центре Усуньчака, отскочил футбольным мячиком от бесстыжего в своей белизне снега и влетел в форточку, под которой стоял Тарабаркин, безучастно смоливший цигарку, стараясь не впасть в меланхолию.

Первоначально у Саньки щёлкнуло колхозным рубильником в районе затылка, потом на всю мощь прожекторов включилось озарение. Он стал отливать зеленовато-жёлтым, как болотная гнилушка на старом пне. Драперович от увиденного с испугом приложил к щеке донышко пустой бутылки, а Шансин дрожащими пальцами включил дополнительный свет в комнате. Осветились дальние углы, Тарабаркин пристально стал вглядываться в них, словно увидел нечто пугающее, свечение его тела медленно угасло, но оставались ещё отблески в глазах. И тут его лицо просветлело, он вскинул голову, радостно заявив:

— Пора приступать к борьбе за справедливость и всеобщее счастье!

— О! — взвыл Костя. — Я больше пить не могу, а в магазин пусть идёт Володька.

Драперович, не убирая пустую бутылку от лица, зло скосился на Шансина и, утробно прорычав неудобоваримое, закрыл глаза.

— Будем организовывать новую политическую партию, — не обращая на них внимания, торжественно объявил Тарабаркин.

Драперович оторвался от холодного стекла и нехотя собрался идти в магазин, но Саньку уже понесло в потоке мыслей, обломков слов, брызжущей слюны. От возбуждения он рванул на себя дверку гудящей печки, достал оттуда голой рукой горящий уголёк, прикурил и, не замечая дымящихся подпаленных пальцев, кинул уголёк обратно в топку. Комната наполнилась запахом палёной кошачьей шерсти, острым привкусом неминуемой опасности. Косте даже показалось, что запах был дьявольским, из преисподней. Тарабаркина понесло с такой скоростью, что за ним уже было не угнаться. От его бурного потока слов Драперович зарылся в подушки и неожиданно для себя уснул, а Санька, как колхозная молотилка, выдавал на гора зёрна политической праведности, способной увести континенты, разрушить цивилизации, затмить вселенные.

— Пора заняться реальными делами, пора раздвинуть масштаб нашего мышления. У нас на сегодняшний момент правят посредственности, не видящие дальше своего золотого унитаза, получившие громадную власть, подкреплённую чудовищными ресурсами. Они начинают шалеть от вседозволенности, а безумная пропасть безграмотности пожирает их мелкие благие намерения, они утешают себя дорогими игрушками, не понимая предназначения государства, а оно заключается в одном — служить простому человеку. Поэтому наипервейшая задача для нашей страны, вернее, проживающего тут народа, это определиться с национальной идеей. В поисках последней мы блуждаем не один век, по перепутьям и весям. Умудрились потерять уйму народа, спалить бездну средств из казны, заодно присовокупив к потерям собственные медяки, каждый раз оставаясь с горбушкой хлеба да в драных портках, но гордые собственными победами, которые присвоили себе чужие, ухмыляющиеся личности. Всякий раз находятся у нас ушлые мордовороты, жирно наживающиеся на народных поисках, умыкающие немереные богатства непонятно куда. Нам нужна ясная как день идея, простая, как оглобля. Нужны кристально чистые люди, несущие в массы эту идею, дабы в ближайшие годы своротить горы и погрузиться в блаженное расточительство сытой неспешной жизни. Нам нужны непогрешимые личности, готовые воткнуть эту оглоблю в ненасытное горло чиновников и олигархов, чтобы они, как куски мяса на шампуре, вертелись куда укажут, чтобы наконец перестали помыкать народом. И заметьте, при этом нужна определённая степень свободы, лёгкость в восприятии нового, бесшабашность, порождающая дерзость, направляющая нас к звёздам.

— Как-то сильно отдаёт демагогией. По-моему, мы уже это не раз проходили, но каждый раз оказывались в глубокой жо… — не успел Шансин закончить свою мысль, как Тарабаркин возмущённо его оборвал:

— Мнение гнилой интеллигенции нас не сильно волнует, вы ещё в девятнадцатом веке доигрались с революционерами, бросающими налево и направо бомбочки. А потом организовывали выступления в поддержку борцов с самодержавием, коих отправляли отдыхать на царскую каторгу.

Тут встрепенулся старик Цитатник, похожий на петуха с насеста.

— Как вы смеете порочить наше славное прошлое?! — хрипло крикнул он.

— Смею и могу, — категорично перебил его Санька, — располагая на это абсолютным правом обманутого вкладчика, растерявшего не только родительский капитал, но и кучу родственников, сгнивших на уже революционерских рудниках, коммунистических лесоповалах и оросивших собственной кровью не одну стенку. Могу, как человек, которому внушали страх с малых годов, который осязал эту громадную машину красного государства по ломке человеков. Извините, товарищ Видлен Афанасьевич, к вам не приходили интересующиеся? Забыли, где и при каких обстоятельствах сами родились? Вы запамятовали, что ваша семья была в числе первых поселенцев на неподнятой целине? Это когда было? Нет, это не при Брежневе, да не жмурьтесь, вы не кот на печке, а было это в тридцать втором, тогда уже встал вопрос об освоении новых земель. И что ваши партийные начальники надумали под руководством вождя всех народов товарища Сталина? Ах, опять упустили из виду! Напомню, они из средней полосы России выслали свыше пятидесяти тысяч крестьянских семей. Вывезли как уголовников, хоть они и безвинны, в вагонах для перевозки скота, да и были они для нашего тогдашнего правительства скотом. А это почитай свыше четырехсот тысяч человек. Первое переселение на целину, причём русских, потом будут другие народы, это была грандиозная репетиция. Нет, их не судили, на них не заводили обвинительные документы, поэтому они не вошли в уголовную хронику советского государства. А сколько умерло в первый же год твоих братьев и сестер? Младшему, кажется, было всего лишь три года. Вот какая радость ему привалила, от голода и холода, на руках обезумевшей матери, спасибо партии родной за счастливое детство! Вы уже родились, когда ваши родители хоть немного освоились на новом месте. Но их страх перед жерновами этой машины был настолько велик, что они вам привили дикую страсть к классикам марксизма, ленинизма и сталинизма. Они вам внушали, что их никогда не судили, они никогда не были даже свидетелями, потому что свидетелей потом убирали.

— Я… мне… у меня… да было, но это давно, и это ни о чём не говорит, — Цитатник сник, опустил голову, сжал руки. Его пробивала мелкая дрожь. Потом он поднял голову и выкрикнул: — Великий Сталин войну выиграл!

— Не надо путать народ с псевдоэлитами любой окраски — борясь с сухостоем, можно вырвать живые побеги. Наш народ великий, вынес на своих плечах столько страданий, создал столько, что весь мир содрогнулся, а ведь сделал бы ещё больше, если бы в него не вливали вёдрами страх, не косили бы талантливых, умных, и… в общем, советую мне не перечить, не уподобляйтесь нынешней молодёжи, эдаким диванным экспертам, которые сейчас возносят великого кормчего. Не забывайте свою историю, потому что те, кто её не помнят, повторяют старые ошибки. И не воспринимайте её однобоко, вредно, спать будете плохо. Не забывайте, что возрождение кровавого кумира происходит на фоне деятельности нашей либеральной общественности, которая подпитывается вражьими голосами и, как ни странно, нашим же действующим правительством. Им нужны такие деятели, чтобы дискредитировать любые демократические порывы в стране, они кивают на этих маргиналов и спрашивают: мол, вы этого хотите, получить новых комиссаров, только поющих под дудку из-за бугра? Деятельность правительства создала ситуацию, когда очень большая часть населения живёт в нищете, другая без будущего, про незначительную жиреющую я не говорю. Поэтому многим хочется твёрдой руки, а кто у нас был кремень? Но основное уже забыли, в первую очередь не помнят цену, которую пришлось отдать народу. Невольно хочется привести слова Николая Устрякова, был такой оппонент Сталина, помните, как он говорил про вашего вождя и про вашу партию? Конечно, нет, вы даже имени такого не знаете, а он ведь в точку попал, за что в своё время был объявлен японским шпионом. Так вот, в целом он писал, что у партии к концу двадцатых годов не осталось ни одного идеолога, ни одного теоретика, ни одного публициста. Ни одного! Поразительно ловкими манёврами ваш вождь, то есть к тому времени оформившийся партийный диктатор, завершил процесс формальной дереволюционизации, всеобщей мамелюкизации правящего строя. Прощай, допотопный… сиречь подлинный революционизм! Да здравствует усердие вместо сердца и цитата вместо головы! Каково?! А ведь наше нынешнее правительство именно такое и есть! Все близстоящие смотрят в рот руководителю, яростно выражая свою приверженность, усердие, с головой набитой лозунгами, лживыми сентенциями, готовыми по мановению верховного бежать сломя голову, при этом не забывая про свой карман. Результат налицо, возник клан неприкасаемых, для которых закон не писан, а конституцию, как кусок туалетной бумаги, можно помять в мгновение ока под радостный крик, что давно пора, застоялась. И вновь идёт процесс перманентной дереволюционизации, замена демократии на автократию, под мудрым взглядом с экрана и организованные крики — всё во благо стабильности, пусть нищенской, но всё же. А главное — стабильность верхушки. Но тот же Устряков, как истинный патриот, всегда говорил, что надо обязательно работать на Отечество — строить, лечить, учить… Потому что власть меняется, а Россия остаётся. Вот так! Об этом наш народ не только помнил и помнит, а внутренне осознаёт, поэтому, какой бы человек ни был партийной принадлежности, он всегда стоял за свою Родину, чем и пользовались верховные большевики, — как мудрый учитель, Тарабаркин смягчился, увидев волнение старика. — Один из чудесных поэтов сказал, что «наши красные матросы, создавая царствие небесное на земле, увлеклись, своевременно не почувствовали, что тешат сатану». И не стоит всуе произносить его имя. Вы не думайте, я не осуждаю простых коммунистов, они ведь положили свои жизни на благо Отечества, но они также обмануты. Меня всегда удивляла желание наших людей иметь крепкую руку. Я не удивлюсь, если у нас с лёгкостью фокусников переиначат конституцию и утвердят вечного президента, не заметив, как мы вновь окажемся в яме культа одной личности. И неважно, какого цвета будет режим — красный, зелёный… Хотя чаще они все серого цвета, самого чудесного, его легко выдать за любой. Например, внушить, что серый цвет может быть разных оттенков, объявить всенародный референдум, а потом утвердить. Вы лучше выслушайте меня до конца, потом уж возражайте и цитируйте. Я предлагаю создать партию свободных людей, которым не чуждо, способным с лихой бесшабашностью идти на слом старых устоев, могущих крушить привычное, создавать новое.

— Как я понимаю, ты метишь на место нового идеолога эпохи? — спросил Костя. — Ладно, с этим я могу согласиться, твоя кандидатура не столь уж и плоха на фоне наших одиозных личностей прошлых эпох, не говоря про нынешних, но товарищ новый вождь, объясните мне, что такое люди, которым не чуждо.

— Всё! — Тарабаркин задрал нос, поглядывая на Шансина с превосходством нового оракула.

— Повторюсь, мы уже проходили подобное, а которым не чуждо созвучно с булгаковским Шариковым.

— Не перечь, не придирайся к мелочам, нам необходимо для начала продумать структуру партии. Начать надо с названия.

— Постой, — замахал руками Шансин, — а что делать с идеей? Ты её так и не озвучил.

— Для этого и создаётся партия, чтобы в бурных дебатах рождалась истина, а в горниле бытового шума она закалялась. Все остальные партии пытались сразу оформить свои взгляды, что приводило их к волюнтаризму, деспотизму, демонизму…

— И онанизму, — неожиданно проснулся Драперович, скинул с себя подушку, поднялся, свесил ноги с кровати, очумело рассматривая вновь рождённого вождя.

— Замечание верное, но это относится уже к стадии старения партии, а сейчас мы молоды, готовы к подвигам, готовы сеять вечное, доброе…

— Выпить у нас ничего не осталось? — художник нещадно тёр свою впалую грудь.

— Дельное предложение! — воскликнул Тарабаркин. — Предлагаю ввести партийные взносы, литр водки с носу или четыре бутылки портвейна.

— Можно вермута, — добавил Драперович.

— Не возражаю, — по-барски согласился Санька. — Также я предлагаю сделать председателем нашей партии всем известного художника.

— В Усуньчаке один художник, остальные жопорукие неучи, — ревниво заметил Драперович.

— Тебе и быть председателем!

— Генеральным секретарём!

— Президентом!

— До президента надо ещё дойти, — Тарабаркин принялся мерить шагами комнату, новые горизонты предстали перед ним во всей наготе, отчего он сильно возбудился и жмурился, как кот на солнышко.

— А какое название партии? — с интересом спросил Видлен, он тоже оживился, ему нравились речи Тарабаркина, он уже потянулся за ним.

— Партия свободных людей! — бросил Тарабаркин.

— Избито, — усмехнулся Шансин, — коряво, заштамповано, чистый канцеляризм с прыщавым юношеским запалом.

— Тогда вольных людей, — Санька стал немного паниковать.

— Ага, вольных каменщиков, — сарказм Шансина убивал предложения Тарабаркина, как дихлофос надоедливых мух.

— Вольные, свободные, — заворчал Драперович, — по мне, все они разгильдяи.

— Гениально! — заорал Тарабаркин. — Броско, точно, прямо в десятку! Разгильдяи России! Ведь это политическое будущее нашей многострадальной родины, притихшего народа, измученного очередями, демагогией партийных мракобесов…

— Плоско, — Костя был неумолим, а Тарабаркин нервно реагировал на каждое его замечание. Он после каждого слова Шансина, метался по комнате, как загнанный в клетку зверь.

— Правильное замечание, товарищ! — неожиданно возбудился Цитатник. — Предлагаю «Распиндяи России»!

— Видлен Афанасьевич, вы превзошли себя, снимаю шляпу и прочие вещи, дабы выразить своё восхищение. Думаю, нашему председателю стоит предложить вам какой-нибудь министерский портфель в будущем правительстве.

— Я согласен на министерство пропаганды, — загордился Цитатник.

— Отдаёт геббельсовщиной, уймитесь, великий старец, доведёте нас до Нюрнберга, — строгость Кости была неумолима.

— С этими господами нам не по пути, я с вами согласен, тогда пусть будет министерство печати, — таким счастливым никто не видел старика Видлена.

— Ой, да бери уж, — тяжело качнул головой Драперович, — только выпить принеси.

— Отлично, я пошёл в магазин, — загадочно улыбнулся Видлен, в его движениях появилась какая-то неторопливость, отражающая собственное величие.

— Колбасы с хлебом возьми, а то опять впустую, давиться твоей водкой, — заворчал Шансин.

— Не хлебом единым, как говорится, — Цитатник вздёрнул кулак вверх. — Рот фронт, мы не сдаёмся, а эти сволочи не пройдут!

— Хорошо, дело пошло, — Санька сунул руки в карманы штанов, стал раскачиваться на пятках стоптанных туфель. — А секретарём при нашем председателе я предлагаю Шансина Константина, по совместительству пусть ведает ревизионной комиссией. Он так много знает, пусть свой нос суёт в нужные для дела бумажки.

— Знаете что! — вскочил Шансин, но Драперович жалобно попросил его сильно не топать, отдаётся в голове.

— И потом, — добавил он, — почему бы не попробовать? Корову не проиграешь.

— Я больше боюсь за свою голову.

— Она всё равно у тебя не при делах, тебе сколько раз предлагали уехать из этой страны, чтобы ты нормально жил и по назначению пользовался ею. Так что, давай, попробуй на новой стезе, смотришь, сработает во благо родины, — подхватил Санька, хитро посмеиваясь.

— Ладно, — хмуро согласился Шансин, — шоу кри-возубых начинается, покупайте билеты, запасайтесь попкорном, семечками.

— Не оскверняй светлое, лучше подумай о новом гимне для нашей партии, — Тарабаркин смотрел поверх оконной рамы, видимо, уже пред ним предстали проспекты, увешанные лозунгами, с идущими женщинами.

— Это не ко мне, — отмахнулся Костя, — вот если развести партийных глистов, пожалуйста.

— Зачем? — брезгливо передёрнулся Драперович.

— Надо же как-то отличать своих от чужих, потом, может, нам ещё в подполье придётся уходить, а тут такая метка.

— Кончай свои биологические изыски, меня и так тошнит, — у художника зачесалось где-то чуть ниже спины.

— Партийные глисты — это свежо, необычно, хотя немного отталкивает, мы об этом потом поговорим, когда власть к рукам приберём, — деловито сказал Тарабаркин, не отрывая взгляда от окна. — Про гимн я тоже преждевременно заговорил, но вот лозунги нам нужны сейчас. Садись Костя, бери бумагу, начнём записывать. Пока что будем принимать любые, потом отбросим ненужное. Вот мне в голову пришёл первый лозунг, такой сильный, характерный, отражающий суть нашей партии. Послушайте, как вам? — Он вскинул руку в сторону стены и завопил: — Свободу возлияниям!

— Неплохо, — мрачно согласился Шансин. — Тогда надо взять и моё: право на долбопрудство!

— Всем по муссалам! — подхватил Драперович.

— Очумели, — растерялся Тарабаркин. — Вы что тут устроили цирк с кривлянием?

— Любая политическая борьба есть кривляние партий в русле пошлых обещаний, кои не выполняются, — рассмеялся Костя, — а мы любой из вышеупомянутых лозунгов можем легко выполнить.

— Правильно, — одобрил новый председатель партии, — мы должны отвечать за свои слова, а по мусса-лам — да завсегда.

— Кстати, — Тарабаркин подошёл вплотную к Драперовичу и, глядя ему в глаза, как железный Феликс, спросил: — Володя, какое у вас отчество?

— Ильич, а что?

— Вот это поворот, — присвистнул Шансин, поёжившись.

— Председатель партии «Распиндяи России» Владимир Ильич… Драперович. Ведь, правда, лихой поворот истории, — от восхищения у Тарабаркина свело дыхание.

— Первоначально в виде трагедии, а теперь в виде фарса.

— Всё в наших руках, мы должны избежать фарс, нам нужны реальные…

— Сегодня ты об этом уже говорил, верно, Владимир Ильич? — Костя склонил голову над хмурым художником. — Поэтому я предлагаю ещё один лозунг: каждому бобру по дереву, чебаку по червяку!

— Чиновников в общую очередь! — выкрикнул вернувшийся из магазина старик Видлен, потрясая продуктовой сумкой.

— Раз так, — возмутился Тарабаркин, — тогда как вам такой лозунг: чистую воду в бассейны, крепкую водку на прилавки!

— Верно! — подхватил Костя. — Прекратить эксплуатацию карасей!

— Причём немедленно! — живо согласился с ним новый министр печати.

— Таксистам — свежих путан! — новый председатель партии, кажется, вошёл во вкус. — А также: вы ответите за всё на свете, за газ и за воду тоже!

— Отлично! Смотрите, как идёт наша работа. В общем, я согласен отвечать за идеологическую составляющую партии, — Тарабаркин был доволен. — Поэтому: всех вперёд, многожелающих в зад!

— Многожёнство в партийные ряды, а жаждущих в очередь! — Драперовича трудно было сбить с верного пути.

— Что ж, — утомлённый Костя потёр переносицу, — если про ряды, то ловите: не испортим скромностью ровные ряды партии!

— Серьёзная заявка на всеобщее благосостояние, — по-отечески одобрил его Санька. — А созвучное с этим лозунгом должно звучать примерно так: мы достигнем всеобщего вопреки настоящему!

— Всех порвать, кому не хватит! — Драперович рванул край рубахи, оголив редкую растительность на груди, чем испугал Тарабаркина, поэтому он сказал ему примирительно, пытаясь усадить на кровать:

— Мощно, хотя нас могу понять превратно, оставим как запасной вариант, — потом он обратился к Цитаткнику, — Министр, налейте председателю, великий мозг начал перегреваться. А нам пора идти во власть, регистрировать партию. Так что не стоит откладывать, питие пора отставить, кроме председателя, разумеется, и на баррикады.

— Мне кажется, что регистрация дело геморройное, — сомнения стали проникать в душу Шансина, лозунговый запал поутих, уныние от выпитого брало своё.

— Верно, — твёрдо заявил идеолог партии, — для начала нам нужно провести учредительный съезд, что, по сути, мы уже сделали. Дальше — документальное оформление. Решаемо! Не забывайте, когда-то я владел банком. В этом далеко не забытом Богом месте у меня было отделение, поэтому остались ещё кое-какие связи, есть доверенные люди, главное, нужна идея, а она у нас есть. Так что со мной пойдут Шансин и Цитатник. Председателю тоже есть задание, нам нужно оформить красочные лозунги. Текстовки у тебя уже есть, приступай! Твоё творчество на благо партии и народа!

Они быстро оделись и ушли. Драперович немного посидел, рассматривая беспорядок на столе, потом устало поднялся, пошёл в подвал, где у него остался тент от автомобиля. Он решил, что если его разрезать, то на транспаранты пойдёт в самый раз, а также на различные плакаты.

Как ни странно, а Тарабаркин в самом деле быстро оформил подачу документов. Через знакомых получил временную регистрацию партии, узнал о конкурентах на предстоящих выборах. Неожиданно им оказался местный олигарх, владелец всей вино-водочной продукции, лесных заготовок и прочих производств.

— Надо же, — удивился Тарабаркин, — это же мой бывший охранник. Так вот куда уплывали денежки из банка. Этот ворюга был в сговоре с бухгалтером, того, правда, должны были посадить, однако он избежал наказания.

— Каким это образом? — заинтересовался Цитатник.

— Помер, — коротко бросил Санька.

— Печально, — протянул Видлен.

— Не знаю, не знаю, в некоторых случаях это лучший выход из мерзкого положения. Но всё в прошлом, нам надо смотреть вперёд. Да, название конкурирующей партии «Наш дом Алтай». Я бы не сказал, что слишком оригинально, а вот их лозунг мне нравится. «Мы гарантируем крышу каждому жителю Алтая!» Чувствуется размах, падают слова на наши неокрепшие души, а если всё сдобрить продуктовым пакетом, то выборы обеспечены. Васька Чирквякин не мог бы додуматься до такого, у него, наверное, есть свой идеолог, эдакий мыслитель местного разлива.

— Ты про кого говоришь? — не понял Шансин.

— Про бывшего охранника, теперь он глава партии.

— Нам не страшны препоны, мы их порвём во благо партии, которая должна быть в единении с народом! — воинственно заявил Видлен.

— Кажется, массы начали пробуждаться от векового сна. — Тарабаркин посмотрел на Цитатника, будто впервые его увидел. — Я никогда в вас не сомневался, а теперь вижу, что мои надежды оправдываются. Не зря мы решили отдать вам портфель министра.

— А водку твой охранник делает палёную, — поморщился Шансин. — Пенистая, дешёвая, стоимость двух бутылок тянет на пачку яблочного сока, неспроста.

— Всё верно, потому что партия его палёная, воровская, — непонятно чему обрадовался Тарабаркин, и тут он увидел деревянную трибуну на местной площади. Наверное, её использовали при проведении местных парадов, а может, как приступку для разгрузки автомобилей, трудно сказать, но на Саньку она произвела впечатление. Он забрался на неё и начал вещать о мировых проблемах.

Видлен с Костей слегка ошарашенно повертели головой, пытаясь понять, с какого перепугу их идеолога понесло. Вроде слушателей не было, не считая их двоих, но проходящий люд останавливался, с любопытством разглядывая странных незнакомцев, потом стали собираться и даже с интересом слушать. Вскоре подтянулись рабочие, служащие, прохожие, шумливой толпой остановились школьники. Мелкотня побежала дальше, а вот старшеклассники с удивлением слушали оратора. Не часто в этих местах появляются такие люди.

— Кто есть вы? — пламенно вопрошал Тарабаркин, протягивая по-ленински руку в сторону толпы. И сам же отвечал: — Вы есть народ, которому всё отведено, всё принадлежит, а пользуются этим лишние люди с непомерным, алчным аппетитом. Им мало, они готовы продать вас в рабство, обирая, обманывая, загоняя в тиски кредитов, повышенных платежей и неудержимой нищеты. Пора их остановить, вернуться к нашим корням, поэтому мы формируем партию свободоизлияния, партию простых людей, которым на этих кровососов наплевать. Помните, презрение есть наше оружие против любой несправедливой власти. Вступайте в ряды нашей партии «Распиндяи России». Взнос скромный, четыре портвейна или литр водки, закуска своя. И поверьте, никто не зажилит ваши кровные, мы их выставим на всеобщее обозрение и потребление, мы за равенство. Нам нечего прятать от вас, мы готовы всем делиться, а крохоборов к стенке!

— Верно, пора уже! — завопил рядом стоящий с Цитатником основательно выпивший мужик. — Я готов вступить в партию, записывайте меня.

— Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ, — Цитатник схватил его за руку и стал трясти.

— А ты кремень, — довольно хмыкнул бухарик, доставая из-под полы недопитую бутылку водки с уже известной этикеткой. — Давай дёрнем.

— Не мои слова, а великого Че, ну то есть Эрнесто Че Гевары.

— На Эрнесту не хватит, тут только по паре глотков на двоих.

— Не стоит беспокоиться, его уже убили, — благодушно сказал Видлен.

— Вот суки! — заскрежетал зубами бухарик. — Его-то за что?

— За справедливость.

— Падлы! — окончательно рассердился мужик, потом дёрнул за рукав Цитатника. — Пошли со мной, братишкам покажу.

И утащил Цитатника в проулок посёлка. А Тарабаркин уже закидывал толпу вновь рождёнными лозунгами и призывами: «Воров к ответу! Распиндяи России вперёд! Утопим в гальюнах нечисть Алтая! Нам нужно помнить о нашей истории, в том числе социалистической, нельзя всё огульно выбрасывать в помойное ведро, надо тщательно выбирать крупицы лучшего, заработанного нашими предками!». Одобрение его выступлением было всеобщим. Усталого Саньку, но довольного собой, Шансин с трудом уговорил спуститься с трибуны, где к нему сразу же потянулись люди с вопросами, одобрительно похлопывали по спине, некоторые жали руку. И как только Тарабаркин с Шансиным и новыми апологетами партии скрылись в конце улицы недалеко от дома Драперовича, на площадь выехала патрульная машина милиции. Из неё вывалилась пара осоловелых постовых, они посмотрели с недоумением на серую трибуну, пожали плечами, прошлись вдоль тротуара и уехали.

***После демонстрации Тарабаркину кто-то прикрутил саморезами к внутренней стороне затылка лампу с абажуром. Теперь она постоянно освещала его нутро, по ночам из ноздрей лился свет, глаза поблёскивали, а если он открывал рот, то становится похож на пещеру Али-Бабы. От шурупов сильно разболелась голова, мучился остатки ночи, а на утро пропала и лампа, и даже желание похмелиться, но боль осталась. Тарабаркин сел на кровати, посмотрел на многочисленное сидящее, лежащее, храпящее население комнаты. С трудом сообразил, что это новые члены партии, рухнул на кровать и забылся в тяжёлом сне, обнимая новое знамя свободы и сытой жизни.

Оказывается, они ночью успели придумать знамя в диагональную полоску, а местная швея быстро его сшила из обрезков меха, шёлка, сатина и прочего подручного материала. Знамя удалось и уже стало местной достопримечательностью, почитаемой всеми пьющими членами партии. А Тарабаркину во сне пришла мысль, что «надо издавать свою газету, свой печатный голос…». Мысль преобразилась в нечто эфемерное, зыбкое, мерцающее. Вдруг она лопнула, и он попал на рынок. Его окутало густым облаком разномастных запахов, замешанных на плотной разноголосице. Однако из этого пёстрого потока его чуткое ухо выхватило странный диалог двух мужиков в тулупах.

— Свежие строчки, берите свежие строчки, ещё не залёжанные на газетных мятых колонках, не пропылившиеся на пожелтевших страницах никому не нужных книг. Берите, только что испекли, только что слепили, не пожалеете! Наши писаки — лучшие писаки в стране, а журналисты — журналистее перелётных птиц, — кричал один, раскачиваясь с поддоном, заваленным чем-то непонятным.

— Эти откуда? — хмыкнул в бороду другой — сутулый, громадного роста, в жёлтом полушубке и сандалиях на босу ногу.

— С астраханских плавней, видите, слегка тиной отдают, не подумайте, это не плесень, это ихнее, доморощенное, мужицкое достоинство восстанавливает, стоит только произнести перед голой бабой… продам по рублю за десяток…

— С бабами у меня разговор короткий, для них не стоит лишних слов покупать, пустые траты.

— Так берёшь или будешь рассусоливать? Могу по копейке скинуть.

— Эк хватил, дороговато, да мне надоть с морозцем, с хрустом, а эти ж квёлые, видать заветрились…

— Окстись, всё сегодняшнее, а с морозцем, пожалте, вот вам архангельские, вот с Нарыма, а эти что ни на есть якутские, вот уж где мороз, так мороз, а хрусту — до самых звёзд…

— Хорошо, беру эти… в дупло заверни, выбирай крепышей, таких суровых, чтобы как выскочили, так до самых лопаток пробирали. Слово должно быть крепким, смолянистым, основательным…

Тарабаркин встрепыхнулся, сон слетел с него, как курица с насеста, но он вновь упал, на этот раз в пустую бездну, лишь обрывок фразы повис в темноте: «Не искушай себя политикой, ибо то есть лукавство и обман!»

А небо над ним было цвета мокрых камелий.

К полудню новые члены партии, а также отцы-основатели проснулись почти одновременно. Не успели протереть глаза, как к ним заявилось нечто растопыренное, в лохматой шапке.

— Я местный писатель, летописец, архивариус и, по совместительству, настройщик музыкальных инструментов. Вот принёс вам свой последний труд, можно сказать, труд жизни, корпел многие лета над ним.

— Какой он летописец, прихлебатель Васьки, — сердито оборвал его один из новых членов партии.

— Точно, — вставил другой, — это наш настройщик музыкальных инструментов. Для Васьки Чирквякина пишет поганые лозунги, и как его ещё к детям допускают. Пришёл вынюхивать, стукач проклятый.

— О, местная интеллигенция! — воскликнул Тарабаркин, хватая за полу шубейки вошедшего. — Безмерно радует и веселит душу. Вы ещё и настройщик музыкальных инструментов. Похвально.

— Собственно говоря, да, — засмущался писатель, — но в основном балалаек. Хотя больше я люблю писать книги, особенно по истории местного края. Так сказать Усуньчак, каков он есть. Хроники и реальность. Вот принёс вам показать новый труд. Одобрите?

— Как поэтично, сколько в этом смысла! Ведь если подумать правильно, то книги как инструмент настройщика, только одни настраивают музыкальный инструмент, другие — душу. Хотя есть книги, вводящие нас в состояние низости, тогда надо призывать авторов в рюмочную, где класть с полузасохшего бутерброда шпротину ему на переносицу, хлеб толкать в зубы, выпить стопку и пустой посудой припечатать рыбину, как сургучный штамп на посылке, отправляемой по неизвестному адресу в далёкие леса.

— Не стоит, — настройщик прижал свой опус к груди, — не беспокойтесь попусту, я лучше пойду, может…

— В следующий раз, без сомнения, тогда мы готовы будем вас принять и выслушать, — Санька поотчески приобнял его, потихоньку подтолкнул к двери, — только помните, мы всегда где-то рядом, мы придём к вам, когда вы уже устанете о нас думать. Так и скажите вашему хозяину, мы не устоим ни перед чем, всё возьмём, а с него натурой, как и с вас.

— Может не надо? — взмолился пришедший.

— К сожалению, это уже не вам решать, вы как только переступили порог этого жилища, запустили механизм мирового масштаба, теперь с вас спросится, ждите, — строгим голосом наставлял его Тарабаркин.

Тот заскулил и, торопливо спустившись с лестницы, выбежал на улицу. Не успели члены партии обсудить пришествие представителя конкурентов, как в комнату ввалился мужик и заявил, что Видлена с Пахомом взяли менты за неразрешённую агитацию.

— Вот и настал их час расплаты! — пропел Санька резвым утренним петухом. — Вперёд, мои верные соратники, не оставим в беде наших товарищей! Шансин, не забудь портфель с документами, а вы, — он обратился к мелкому белобрысому мужичку в стёганом пальто, — бегите к юристу, скажите, чтобы позвонил в отделение и доходчиво объяснил им, что они зря с нами связались.

Когда они вышли на улицу, то увидели как рабочие растягивали плакат, на котором яркой краской было написано: «Торговая фирма “Долголёт-100”, уникальные разработки фармацевтических препаратов для продления жизни. Гарантия сто процентов. Если после приёма наших препаратов вы проживёте меньше ста лет, фирма вернёт деньги».

Тарабаркин остановился и с восхищением произнёс:

— Смотрите, какие идеи плещутся в мозгах нашего народа, ведь никому не придёт в голову давать такие гарантии, а наши могут, без зазрения и стыда. Как только возьмём власть в свои руки, этих охламонов надо пристроить к чему-нибудь полезному.

— Если сейчас рядом с нами был бы Цитатник, то он предложил бы их на лесоповал, — заметил Костя.

— Нам не нужен радикализм, надо поступать конструктивно, творческую силу народа в каменные берега общей партийной линии, — твёрдо выдал Тарабаркин и двинулся в сторону милиции. За ним потянулись вновь принятые партийцы, с помятыми лицами истинных эпигонов вождя.

— Господи, ну почему все вожди так похожи друг на друга? — вздохнул Шансин и побрёл за всеми.

Сержант Иннокентий Горемыко, в просторечии Кеша, был романтичным человеком, склонным к воздушным мечтаниям, особенно когда перед ним была еда. В это утро, сменив дежурного по отделению, он отправился принять второй завтрак. Мероприятие необычной важности в размеренной жизни молодого милиционера с широкими щеками, небольшим животиком, круглым лицом с чудным носом картофелиной. Преддверие второго завтрака было самым щемящим временем дня, от него веяло чужим аристократизмом, размытым видениями некой потусторонней жизни с другого континента в ином обществе. Кеша смутно подозревал, что далёкое общество должно быть высшим, на этом его фантазия начинала буксовать, пытаясь опереться на обрывки зарубежных фильмов. Однако большее удовольствие он получал от второго завтрака только за небольшим столиком в конце узкого коридорчика перед решётками двух камер предварительного заключения. Тогда он мнил себя настоящим американским шерифом, поглощающим немереные тонны сосисок и пива, чувствуя спиной жадные взгляды временно задержанных, обостряющие собственное величие и аппетит. К сожалению, в последнее время таковые посетители были крайне редки, а без их вздохов, иногда комментариев, Иннокентию кусок не лез в горло — не второй завтрак, а жалкая сухомятка на привокзальном перроне.

В это утро, увидев в дежурном журнале, что ночью к ним поступили два субъекта, Горемыко возликовал. Шкала настроения прыгнула высоко вверх. Он с блаженством достал тонкие ломтики холодного мяса, зелень, несколько кусков сыра, банку со специями, майонез с кетчупом, а также приличных размеров батон, разложил всё это на столе и принялся собирать заветный бутерброд по имени Кинг. Потом из сумки вытащил затёртый, но надёжный термос с зерновым кофе и пошёл к заветному месту, где второй завтрак приобретёт крепкий жизненный смысл. За решёткой на двух скамьях лежали скрюченные фигуры неизвестных. Когда он шумно стал выставлять на стол свою снедь, задержанные зашевелились, поднялись. Одного Кеша сразу узнал, это был завсегдатай их заведения, скандалист, шумный алкоголик Пахом из посёлка Манькин-Аил, другой незнакомый — аккуратненький старичок. Пахом глянул мутным глазом на Кешу, бросил своё обычное «мироед пожаловал» и вновь завалился спать. А старичок подошёл к прутьям, поправил воротничок рубашки, кашлянул и представился:

— Видлен Афанасьевич, будущий министр печати, а ныне активный помощник баллотирующегося в депутаты товарища Драперовича.

Горемыко ошалело посмотрел на старичка, подумав, что давно к ним чокнутые не поступали, отодвинул стул и сел спиной к прутьям камеры.

— Вы, товарищ милиционер, зря меня игнорируете. Помните, внимание наших стражей — залог успеха общества, — Цитатник сглотнул слюну, увидев громадный бутерброд, а уж когда Кеша открыл термос с кофе, у Видлена замутилось в голове и его словесный ветер вырвался на просторы.

— Вы, наверное, забыли главный лозунг нашей милиции, которая нас бережёт, а именно: чутко относиться к жалобам и заявлениям трудящихся!

— Вот гнида, — беззлобно проговорил Кеша, поглядывая на вытекающий из бутерброда майонез.

— Участковый уполномоченный! Постоянно опирайся в своей работе на помощь общественности! — не унимался старик.

Горемыко поёжился, с сожалением положил булку на стол, налил кофе, это ещё больше возбудило задержанного.

— Отличник — опора начальника в решении служебно-оперативных задач! — голосом диктора уже вещал Видлен, но Горемыко так легко было не сломать, он даже не повёл ухом, а твёрдой рукой направил верхушку бутерброда в рот.

Тогда Цитатник решил обратиться к классическим лозунгам братского Китая — как известно, люди, проживающие на данной территории, знали толк в еде, её приготовлении, а также в утилизации:

— Помни, товарищ! Твой желудок — это небольшая фабрика по производству натурального удобрения!

После таких слов рука милиционера застыла с поднятой едой, он медленно повернулся, пытаясь вникнуть в смысл выброшенного лозунга. В Кешу забралось сомнение, а не издевается ли над ним этот сухой стручок?

— Нет на свете краше птицы, чем свиная колбаса! — Старик уже выдавал лозунги в стиле рэпа.

«Как же мне его заткнуть?» — уныло повисло кривым вопросом в организме Горемыко.

— Работник милиции! Зорко охраняй народное достояние, это твой свинячий… э-э-э… священный долг! — Цитатник стал выдыхаться, сбиваться, что вселило надежду в милиционера, но Видлен просто так не сдавался. — Уголовный розыск — передний край преступности… э-э-э… борьбы с преступностью!

В это время бушующей стихией в отделение влетел Санька Тарабаркин и сотоварищи. Он не останавливаясь, стремительно ворвался в коридор, где Горемыко пытался откусить кусок вожделенного яства.

— Как я вижу, на лицо грубейшее нарушение Конституции! — заявил подошедший к милиционеру Тарабаркин, указав пальцем на термос. — Вы хоть осознаёте меру ответственности происшедшего?

Но Горемыко не мог оторвать взгляда от злосчастного бутерброда, его переклинило. Кеша лишь вздёргивал брови, словно пытался спугнуть это незапланированное нашествие говорунов, но всё было тщетно, Саньку уже несло.

— Вы хоть обратили внимание, что взяли не вора, не бродягу, а ветерана коммунистических маёвок, демонстраций, не говоря уже о субботниках. Я могу это рассматривать только как вопиющее попирание свободы слова. Хочу вас предупредить, что после выборов, которые я без сомнения выиграю, я как представитель новой партии, распущу к чёртовой матери всю вашу милицию. Вас выметут грязным веником на улицу! — Тарабаркин уже навис над милиционером, вырвал у него бутерброд и грозно потребовал: — Ключи!

— Сила милиции — в её связи с народом! — обрадовался Видлен.

— Да, — подхватил Драперович, — и эта связь будет многосторонней. Кого-то поимеют вышестоящие органы за превышение власти.

— Начнут с вас, — строго ткнул пальцем в китель сержанта Костя.

Видлен же выскочил радостным щенком из камеры и принялся без меры изливать свой восторг освобождения, обнимая всех под руку попавшихся. На последок даже успел ткнуться в китель милиционера и поблагодарить за службу.

На улице их ждала толпа сочувствующих. Новость, что новая партия идёт брать отделение милиции, облетела посёлок вмиг. Когда Тарабаркин с Видле-ном вышли на крыльцо, народ радостно зашумел. Пахома с Цитатником подняли на руки и понесли на площадь, где водрузили на трибуну в ожидании откровений. Пахом коротко матюгнулся, сгорбился и спешно слез вниз, где тут же затерялся среди своих корешей. Видлен же с горящими глазами припал к трибуне и начал вещать.

— Нас не сломить! Нас не купить! — толпа колыхнулась, выдавая одобрение говорившему. — Грядёт новый мир, новые порядки!

— О, опять вас понесло, — обратился Шансин к Тарабаркину. — Вы что, по одной бумажке выступаете?

— Нет, у нас разные платформы, — заверил его Санька.

— Они только примыкают друг к другу. Можно сказать, остановок не будет, одно переходит в другое, а результат всё равно будет один. — Недоверие не покидало Костю.

— Мне хочется, товарищи, вспомнить замечательные слова наших пламенных революционеров, — Видлен оседлал своего конька и, по всей видимости, не собирался с него слезать. — В первую очередь товарища Мартина Лациса, верного соратника и правой руки Феликса Эдмундовича Дзержинского.

— Вот и Эдмундовича вспомнили, — передёрнулся Шансин, делая ударение на «о».

— Товарищ Лацис говорил, — не унимался Цитатник, — «Для нас нет и не может быть старых устоев морали и “гуманности”… Наша мораль новая, наша гуманность абсолютная… Нам всё разрешено… Только полная смерть старого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, с которыми мы миндальничаем и никак не можем кончить раз и навсегда».

— Правильно! — закричали в толпе.

— Надоели эти кровопийцы!

— Бандиты присосались к власти! Долой олигархов!

— Верно! — ещё больше воодушевился Видлен. — Я также хочу вспомнить слова нашего Ильича, когда он беседовал с буржуйским журналистом. Он говорил, что видит единственное решение в том, чтобы угроза массового террора способствовала распространению ужаса и вынудила их, то есть буржуазию и высшие классы, бежать.

— Гнать их в три шеи!

— К стенке паршивых гнид!

— Сейчас в самое время вспомнить Сталина, — Шансин совсем сник.

— Сталина на них нет! — словно кто-то услышал слова Кости, но на трибуну уже выскочил Тарабаркин. Он вытаращил глаза, дёрнул себя за бородку, отодвинув Цитатника, и стал зажигать народ:

— Наши товарищи пострадали от нынешнего режима, их заточили в темницу, но они себя показали достойными людьми. Мы можем ими гордиться.

Толпа разразилась аплодисментами. Цитатник, выглядывая из-за спины Тарабаркина, складывал руки в условном рукопожатии, а окружающие Пахома дружески толкали его под бока. Но Санька решил на этом не останавливаться.

— Наш народ прошёл славный путь свершений, гениальных достижений, но нас всех обманули, всё отняли. А теперь, спрашивается, кто это сделал, и ответ очевиден, ведь все руководители — это бывшие коммунистические и комсомольские функционеры. Даже наши обожравшиеся олигархи — многие из комсомольцев, об этом надо помнить, чтобы при создании новой партии, новой идеологии взять только лучшее, а вредное решительно ампутировать, как болезненный, негодный орган.

— Давайте всем мироедам яйца отрежем! — предложил конопатый здоровяк в шубе, стоявший в первом ряду.

— Можно, конечно, и отрезать, но как бы не ошибиться, — по-ленински сощурившись, посмотрел на него Тарабаркин.

— Ничего страшного, зовите меня, я, знаете, скольких бычков охолостил, а про свиней вообще молчу.

— Верно заметил товарищ, нам нужны решительные меры, но продуманные, как бы своих не порезать, не говоря уже про невинных.

— Потом разберёмся, — загоготал здоровяк.

— Тогда будет поздно, — остановил его Тарабаркин. — Я ещё раз вам говорю, нам не стоит повторять ошибки прошлой власти. Нам нужны новые пути, новые подходы. Поэтому я предлагаю всем вступать в ряды нашей партии свободных людей, партии «Распиндяи России». Отрицание их порядков, бесцензурное общение, вольность во взглядах приведёт нас к правильным поступкам и позволит скинуть ярмо захребетников.

Нам навязывают свои бредовые конструкции, накладывают их, впечатывают в живой народ через газеты, телевидение, радио. А потом по прошествии времени они будут сидеть на диванах с девицами, смотреть, как на улице хлещет кровища, и вновь будут рассуждать о том, что их мысль была верна, идея превосходна, кровожадный вождь был душкой, а вот быдло народ не понял их, не принял благих намерений, потому что не по плечу ему такая дармовая благость. Наши политики живут призрачными идеями, не понимая, что ими правят призраки, не осознавая, что призрак есть искушение, есть зло! И это зло тянет нас всех в бездну, зло, обряженное в цветастые одежды псевдоправды, то есть лжи, заманчиво гремит колокольцами, проникает в нас, отравляет души, утаскивая в бездну.

Тарабаркин говорил ещё с полчаса и всё об одном и том же, пока Пахом и сотоварищи не спросили его, куда сдавать партийные взносы, гремя солидными авоськами с вермутом и водкой. Решили пока собраться на квартире председателя партии Драперовича Владимира Ильича.

Жизнь многогранна в своих действиях, протекающих плотным потоком в коротком промежутке времени, но нам трудно воспринимать всё в целостной картине, и лишь через некоторое время мы узнаём о событиях, произошедших совсем рядом с вами. Так и в этот раз, в этой временной точке, в милицию приехал майор, начальник отделения, с местным бандитом Васькой Чирквякиным, главой партии «Наш дом Алтай». Они выслушали сбивчивый рассказ сержанта Горемыки, после чего Василий подвёл черту, обращаясь к майору:

— Ты понял? Когда они возьмут власть, они не только выкинут нас на помойку, но ещё и поимеют, — Чирквякин нервничал, скалился, сжимая кулаки.

— Как так? — не понял начальник отделения.

— В извращённой форме, — пояснил бандит, кандидат в депутаты. — Поэтому бери всех своих охламонов да отлавливай этих идиотов.

— А может что-нибудь посущественней?

— Да, ты прав, сами разберёмся, — Чирквякин потянул за погон начальника, зло выплёвывая ему в лицо слова со слюной, — не спите, потом по полной спрошу. Будешь уродом на вокзале в банку стучать, копейки собирать. Понял?!

Сей час, сей, сей, засевай этот час, воскуряй смоляные палочки событий, относящих лёгкий дымок наших душ в другие миры, где этот дым сложится в чудодейственные костры неведомых праздников и непонятных богов… дымок, отдающий новыми запахами и красками… а какие могут быть краски в других мирах, а может быть, там не столько краски, сколько наше видение расширяется, или сужается, смешиваясь в неведомые спектры, и тогда мир становится другим… а может, краски остаются, но наше нутро начинает их воспринимать совершенно поиному, сносит чуткий ветер все цвета в сторону запахов, и вот они не только блистают, но и чудотворно пахнут, исцеляя наше существо, а иные… отравляют, рождают ужасы, монстров из наших снов, которые наутро становятся тварными…

Пока Тарабаркин и сотоварищи готовили как минимум районную революцию, Георгий Илларионович лежал среди подушек, ощущая забытую ба-тонную твёрдость между ногами, а у себя под боком мягкую тёплую необъятность женского тела вдовушки, говорливой и жадной до ласк. Она трепетно лечила полковника бодрящими травами, прикладывала к груди больного тряпицы, пропитанные ароматными возбуждающими составами, а потом старательно разогревала собственным телом. Её напористая пульсирующая жадность обволокла полковника, а чарующий мягкий голос уводил за молочную завесу забвения. Илларионович погрузился в такие райские кущи, что потерял себя, а про простуду, эту драную уличную кошку, окончательно забыл.

Так продолжалось без перерыва почти три дня, но на четвёртый выдалось пронзительно чистое утро, и полковник услышал петуха. Тот не кукарекал по обыкновению, а выл, вытягивая унылым протяжным голосом, словно тяжёлый кобель на цепи, отчего куры в испуге забились по углам и стали нести солёные огурцы. Удручающая картина на мгновение предстала перед Георгием Илларионовичем, но он успел разглядеть столько деталей, особенно его удивили пупыристые овощи и открытый большой рот вдовушки, издающий сиплые звуки.

Тогда полковнику кто-то шепнул на ухо, что его опоили дурманящими травами. Он вскочил, выпучил глаза, сорвал штаны, висящие на рядом стоящем стуле, спешно их натянул, стараясь не смотреть на обнажённое тело среди подушек, и босиком выскочил на крыльцо. Рядом со старыми ступеньками сидел блохастый кобель с обрубленным хвостом. Позвякивая цепью, он смотрел на полковника с ухмылкой пропойцы, морщил нос, показывая клыки, но не успел полковник на него выругаться, как пёс неожиданно прохрипел:

— Что, вырвался?

Полковник чуть не свалился с крыльца, сплюнул, потёр глаза, но пёс кашлянул, прочистил горло и уже чистым голосом спросил:

— Сам удивляюсь, отчего меня пробило на речь, но одно могу тебе сказать: беги, пока не одурел окончательно, а то греметь тебе цепью до конца жизни, как мне.

Полковник подпрыгнул на месте, гикнул молодым гайдуком и кинулся к «Запорожцу», припорошенному снегом, как рождественский кулич. Рванул дверь, уселся на холодное кресло, перекрестился и крутанул ключ зажигания. Машина утробно рыкнула, но со второго разу завелась. Пёс залаял, дёргая цепь. Полковнику почудилось, что в этом лае слышны слова: то ли барбос просил сигарет, то ли выпить, но Илларионович нажал на педаль и собачьи стенания утонули в выхлопных газах, смешанных со снегом, летящим из-под колёс.

В дом Драперовича он влетел, как разъярённая фурия, раскидывая бутылки, спотыкаясь о тела спящих на полу партийцев. Наконец добрался до кровати, где покоилось тело главного идеолога новой партии. Тарабаркин, сладко обнимая знамя будущей совести страны, просматривал во сне апрельские тезисы предстоящего съезда, поэтому долго не мог прийти в себя, пока полковник, категорично не заявил, что он больше не будет их ждать, а через десять минут отбывает обратно в родимую квартиру. Вид у полковника был внушительный — в одной майке, босиком, в волосах торчали перья, а голос был подобен Иерихонской трубе.

«Выздоровел», — ударило кузнечным молотом в мозг Тарабаркину, он окончательно протрезвел, встрепенулся, от охватившего его ужаса начал заикаться, однако перед этим успел сказать, что за десять минут соберутся. Полковник бросил его обратно на подушки, пригрозил высунувшемуся из-под кровати Цитатнику, выскочил на улицу.

В жуткой суматохе они собрали свои вещички, упаковали Драперовича с его нетленной, но закопчённой картиной и уже через двенадцать минут выезжали из Усуньчака. Полковник, не отрываясь от лобового стекла, жал на «гашетку» своего железного друга до самого моста через Бию. Там он остановился и попросил выделить ему одежду, а то больно зябко ехать в одной майке да босиком.

А в это время к бывшему дому Драперовича, где однопартийцы досматривали сладкие сны о светлом будущем, пришли тёмные личности бить конкурентов. Это были рядовые «домушники», а присланы они были лидером партии «Наш дом Алтай» с благой мыслью, чтобы не было недоразумений на предстоящих выборах, кои должны состояться на следующий день.

По окончании выборов в местной газете были опубликованы результаты. Ничего необычного там не было, как и предполагало население: первыми вышли на финишную прямую «домушники» с Чирквякиным, а вот вторыми оказалась партия «Распиндяи России». Данное обстоятельство велено было не обсуждать во всяких средствах, а замять для благополучия района и спокойствия страны. Об этом наши деятели так и не узнали, а ведь, если подумать да пораскинуть мозгами, судьба России могла бы измениться. Думаю, многие проголосовали бы за «Распиндяев России»!

Жизнь как карточный дом — складываешь, строишь, боишься дыхнуть на него, такой он хрупкий, красивый, и ладно всё, но вдруг вываливается одна карта от одного неловкого прикосновения, от лёгкого дрожания в кончиках пальцев, и вот он рушится, как все мечты, построенные на иллюзиях. И уж не знаешь, как дальше жить, остаётся уповать на веру, что есть опора надежде. Видимо, благодаря такой надежде и смог он сохранить свою жизнь, смог после каждого краха снова строить дом, новый, карточный, хрупкий и, может, уже не столь красивый — но как без него?

В юности, переполненный романтикой путешествий и пропитанный патриотизмом, кинулся в военкомат, где с остервенением требовал, чтобы его записали в десант и обязательно отправили в Афганистан. Военком, полковник с грустными глазами, поседевшими висками, с красноватым шрамом на щеке, долго смотрел на него и, шумно вздыхая, говорил об опасностях и риске, но он ничего не слушал. Почти кричал, размахивая руками, призывая военкома к патриотизму и… партийной ответственности. Потом никак не мог понять, почему его так понесло, почему он, робеющий перед каждым пристальным взглядом, вдруг сорвался на такой пустой пафос. После таких слов военком побагровел и, не поворачиваясь, сквозь зубы сказал стоящему у него за плечом молодому лейтенанту:

— Обеспечим ему место для подвига, — и, развернувшись, сунул папку с его документами растерявшемуся офицеру.

Так он, Семён Михайлович Росомахин, попал в учебку недалеко от Ташкента, а через полгода уже высаживался на бетонку под палящим кабульским солнцем.

Резкий запах выхлопов от гудящих двигателей самолёта, громкие команды, рёв двигателей подъезжающих тяжёлых грузовиков, толкотня у бортов и мелькающие афганки, ещё не выжженные под солнцем. Запрыгивая в машину, он чувствовал своё пружинистое тело, его радовала эта суматоха погрузки. Себя он уже видел героем, шагающим по своей деревенской улице с медалями на груди, отливающими ярким светом и с негромким, но приятным позвякиванием. Девки заглядываются на него, мужики степенно здороваются, предлагают папиросы, неспешно, но с подчёркнутым почтением ведут разговор, выпуская густые струи дыма. Ехал он в тряском грузовике и строил, мысленно строил свой карточный дом, тепло было в груди, а запахи чужой земли пьянили.

На первом же боевом задании они небольшим отрядом попали в засаду, его машина наскочила на фугас, кто погиб, кто был тяжело ранен, кто прятался за камни, кто поливал из автомата, всё слилось у него в единый комок событий. Он лежал у переднего колеса, оглушённый, и сквозь какую-то пелену видел выщербленную резину, погнутый бампер, горящий кусок бесформенного тела, ощущал запах сладковатого, но едкого дыма и солярки. Голова наполовину была погружена в мягкую, немного упругую пыль, взбитую колёсами проходящих машин. Верхний слой её прогрелся, и эта горячая пыль забивала уши, ноздри, глаза. Неожиданно из-за камней появились чужие люди в странных одеждах. Они, пригибаясь, шли к нему. Один, бородатый, с густыми бровями, на которых осела пыль, осклабился, увидев его открытые глаза, и с размаху ударил прикладом автомата. Всё растворилось во тьме, остались лишь прикосновения, странная тряска и тепло под спиной.

Очнулся ночью, перед глазами раскачивалось звёздное небо, почувствовал жёсткие верёвки, понял, что его привязали к какому-то животному и везут, куда — непонятно. С этой тяжёлой мыслью он вновь ушёл в темноту. Когда пришёл в себя, то первое, что увидел, — резкие солнечные лучи, пробивающиеся через забитое досками небольшое окно в кривой саманной стене. Он лежал на земляном полу, ныла голова, горели руки и ноги, губы пересохли, хотелось пить, попросил. Кто-то в углу зашевелился и по-русски сказал, что, слава богу, очнулся, а то местные не будут долго возиться с ним, выкинут в пропасть или в яму, где закидают камнями. Говоривший пододвинулся, и он увидел человека в изорванной гимнастёрке, с плоским лицом, бесцветными глазами, потрескавшимися губами. Неизвестный взял кувшин, вылил воду себе в руку, плеснул ему в лицо. Семён резко вздохнул и снова попросил попить, тот помог ему сесть и протянул глиняный кувшин, предупредив, чтобы он не торопился.

— А то заблюёшь всё, а нам тут жить, придётся дышать твоей гадостью, своей хватает, куда уж больше.

— Где я? — тяжело дыша, спросил Семён.

— В кишлаке, у пуштунов, названия я сам ещё не знаю, сижу здесь всего неделю. А до этого наш тут был, повесили уже как два дня, не хотел работать, всё норовил сбежать, вывели — и с концами. За ним и меня выволокли, бросили к его ногам под виселицей и что-то громко говорили, слов не понял, а смысл дошёл: что, мол, рванёшь в горы, всё равно поймаем. Их это места, каждый камень знают, так что не рыпайся. Вот я и притих. Работаю как проклятый за кусок грёбаной лепёшки и кувшин воды.

Понял Семён, что попал в плен, быть ему теперь рабом. Ребята иногда об этом говорили, но не верилось, и вот на тебе — угораздило. Рухнул его карточный дом, хоть из бумаги сделанный, но с грохотом, оглушившим его похлеще фугасного взрыва.

Больше года он таскал в кишлаке камни, месил глину с навозом и сеном, формовал глиняные кирпичи, строил кошары, дома, заборы. Трудно было в первое время, но через пару месяцев стал немного понимать их речь, вот тогда высокий пуштун с седой бородой предложил им принять их веру, а потом даже жениться, жить правоверной жизнью мусульманина и доброго пуштуна. Сосед по несчастьям после недолгих раздумий согласился, а Семён отказался, сказав, что веру не приучен менять, вроде бы не портянки. Пуштун усмехнулся, увёл соседа, а он лёг на сено в углу сарая и задумался, какая у него вера, то ли комсомольская, то ли та, бабушкина. Так и не понял, но решил ничего не менять, если уж таскать камни и месить навоз, то хоть с чистой совестью, а веру продашь, откуда совесть возьмётся, хоть и неясно, какая она у него.

Так и жил, отупело проводя долгие вечера, разминая ноющие мышцы ног и рук, перевязывая тряпьём мозоли. Несколько раз к нему приходил его сосед. Он уже был в пуштунской одежде, грубой шерсти, но добротной. Уговаривал Семёна, даже раз принёс мяса и козьего молока. Последний раз пришёл с юной женщиной, похвастался, что женился, механиком у них в кишлаке, в большом почёте. Опять стал уговаривать, но Семён молчал, отвернувшись от него. Женщина, пряча лицо за платком, робко положила у его ног чашку с рисом, кувшин молока и несколько свежих лепёшек. Больше он их не видел, а вот запах лепёшек долго его преследовал в беспокойных снах. Вот тогда он вновь стал строить свой новый карточный дом, перекладывая его робкими мечтами о возвращении с запахом лепёшек и их теплом.

Однажды его погрузили в видавший виды грузовичок, прежде завязав ему глаза, руки и ноги. Он перед этим подумал, что его хотят утопить за строптивость, но потом понял, что работал всегда исправно, не резон пуштунам пускать его в расход, наверное, на какие-то работы везут в ущелье. Как-то раз было такое, тогда он дня три таскал камни на источник, обкладывая его и укрепляя, но в этот раз ехали слишком долго. Пока не остановились у грохочущей реки, вернее, у небольшого речного порога, за которым был протянут навесной мост. Вот на мост его и повели, он уже не знал, что и думать, пока с него не сняли повязку и на другой стороне реки он не увидел своих, в выцветших гимнастёрках, в брониках, с автоматами. Семён ещё успел подумать, что это новые пленники, но удивился, почему при оружии. А когда его вытолкали вперёд, он увидел, как наши развязывают других пуштунов, и тогда понял — обмен пленными. Даже не сразу осознал происходящее, поэтому невольно потянулся за выходящими с моста пленными, но его остановили. Он услышал спокойный голос на чистом русском:

— Не спеши, сынок. На сегодня хватит, отработал.

Чего хватит, где отработал — не успел он спросить, как слёзы выступили на глазах.

Есть он не мог, мял хлеб в руках и вдыхал его запах, отчего кружилась голова. Потом теплая броня бэтээра, раскачивающаяся антенна, дружеское похлопывание по спине и, наконец, вокруг только родная часть.

И вот вновь рухнул его карточный дом. Он был потерян, ходил по части и чужими глазами смотрел на окружающих. После спецпроверки и санчасти его отправили в Ташкент, где через пару месяцев комиссовали, а дальше — домой.

В поезде он ощутил, что вот она, жизнь, вернулась, и новый карточный дом, теперь уже большой, с новой жизнью стал расти на глазах. Ехал и радовался каждому встречному, слушал забытую речь, наслаждался суетой вокзалов, пропахших кисловатыми запахами, подходил к редким киоскам и ларькам, останавливался в мелких кафешках и смотрел, как люди разговаривали, спорили, поглощали пищу, нередко приправляя её хорошей стопкой водовки. Иногда ему наливали, он всегда отказывался, очень боялся, что расплачется, как тогда, в части, когда ему во время обеда плеснули спирту.

Ехал, стоя в тамбуре у открытого окна, и всё не мог надышаться родным воздухом. А как вышел из автобуса на деревенской остановке, испугался, сел на лавку и задумался, непонятно почему, его стал мучить вопрос, а куда он приехал? И тут резко ощутил забытый запах тех свежих лепёшек и услышал блеянье овец. Отгоняя то ли мысли, то ли предчувствия, взял свой убогий чемоданчик и зашагал к дому. Но чувство не покидало его, что пришёл он не к себе, а в какую-то чужую деревню. Встречные, узнавая, шарахались от него, а выпивший сосед почему-то спросил, странно кося глазом:

— Снова помирать пришёл?

Дома мать, увидев его, осела, стала креститься и плакать, у него защемило в груди, он бросился к ней, попытался поднять, но у неё ноги подкосились и не держали, так он и сел рядом с ней. Гладил по морщинистому лицу, вытирал слёзы и смотрел в родные глаза. А мама только и говорила:

— Вымолила, вымолила тебя, роднулечка.

Потом он понял всё. Оказывается, полтора года назад в деревню пришёл цинк, гроб, вроде как с его телом, как раз через пару недель после того, как он попал в плен. Похоронили с почестями, даже из соседней части приезжали солдаты с офицером, дали условный залп. Колхозный парторг организовал. А тут — живой, и даже не раненый, ни царапины. Родные смотрели на него как на воскресшего покойника, а мать говорила, что сразу не поверила, сердцем не поверила, не ты лежал в этом железном гробу, чувствовала.

На следующий день повели его на кладбище. И там как только он увидел памятник со своей фамилией и фотографией, то понял, что вновь всё рухнуло, сломалось, что-то не так в этом мире. Он запретил менять табличку, сказав, что если не выяснит, кто там лежит, то пусть будет по-прежнему. Недостойно солдату лежать без имени, даже если оно и не его, оскорбительно.

Зачастил Семён на кладбище, садился на скромную крашеную лавку у ладно сваренной пирамидки с красной звездой, смотрел на себя улыбающегося и пил то ли за упокой, то ли за здравие, сам так и не понял.

Несколько раз ездил в военкомат, виделся со знакомым полковником, отводил взгляд и просил помочь найти имя того парня. Военком хмурился, доставал папиросы и говорил, что сделает всё возможное.

Семён с того времени ходил как потерянный, не смотрел ни на кого, ни на старых знакомых, с ними он иногда даже не здоровался, ни на девчонок, призывно поглядывающих на его ладное тело. Каждый день он пропадал на кладбище, приносил туда свежий хлеб и воду, ломал его и по мелким кусочкам ел, кроша на могилку. Если была возможность, то брал с собой водку и пил за всё, разговаривая с неизвестным, лежащим под глиняным холмиком. Для него уже не было роднее человека, чем этот парень без имени и звания, закопанный на их кладбище.

Уже все родственники махнули на него рукой: мол, свихнулся, бездельник, сидит у матери на шее, свалился на нашу голову, да ещё в плену был. Ведь после его мнимых похорон они уже приценивались к их дому, построенному при жизни отца. В последнее время не раз заводили разговор с матерью о завещании, да она всё откладывала, чувствовала, что жив он, кровиночка. Уговаривали её, смеялись, даже угрожали, а вот пришёл. Вымолила, сберегла своей верой и надеждой, хоть он сам её почти потерял в афганском плену.

Неожиданно пришло письмо, выполнил своё обещание полковник. В письме были приведены данные об отправке груза двести и что по ошибке его отправили не по адресу. Было указано имя солдата, его место рождения и номер части. Оказалось, что они с ним из одной части, а родом он из такой же алтайской деревни. И были они с ним двойными тёзками, то есть имя и отчество совпадали, а на фамилию писавший, видимо, нетрезвый прапорщик, даже не обратил внимания. А часть деревень в Алтайском крае созвучны, много их Волосяних да Курлих.

— Надо ехать на родину к моему погибшему тёзке, — решил Семён, хотя его и отговаривали родные. Не долго думая, он взял свой штурмовой рюкзачок, куда кинул пару рубашек, одел гимнастёрку, афганку и рано утром пошёл на остановку автобуса, идущего в районный центр.

Такая же остановка, такая же лавка, да и деревня не сильно отличалась — может, только место было поживописней. Небольшой пригорок, на котором раскинулась деревня, под пригорком пара речек сливаются, к ним примыкает ручей. С центра хорошо виден далёкий лес. Дома утопали в цвету черёмух и яблонь, столько он не видел ни в одном алтайском посёлке. Красота и спокойствие. Изредка по улице проезжала легковушка, ребятня на велосипедах, крича и смеясь, неслась к реке. Чистые лужайки, крашеные заборы в один цвет. Видимо, сельсовет следил за порядком. Ласковое солнце, свежий воздух, наполненный запахом цветов, гул пчёл среди ветвей.

Спросил адрес. И вот он, дом погибшего. Аккуратный двор, подметён, по краю ухоженный цветник, вдоль которого дорожка из старого кирпича. За вторым забором огород и сараи для скота. Чувствовалась твёрдая рука хозяина.

Калитка, сваренная из обрезков труб, тихо подалась на смазанных петлях. Семён вошёл, посмотрел, нет ли собаки. Увидел недавно вымытое крыльцо, ещё сырое, на краю которого аккуратными рядками выстроилась обувь — от поношенной до относительно крепкой на разные случаи жизни. Неожиданно калитка во втором заборе открылась, и с пучком зелени вбежала девушка с непокорной чёлкой. Она торопилась, поэтому сразу не приметила Семёна, но, когда увидела, резко остановилась, подалась вперёд, видимо, спутала с кем-то, а увидев, что стоит перед ней чужой, замерла. Молчала, рассматривая его гимнастёрку и одинокую медальку, которую он зачем-то повесил перед выездом. Теперь ему было стыдно за это, он смутился, стянул афганку, одёрнул гимнастёрку и хотел что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле. Он не знал, что говорить, даже не мог понять, зачем сюда приехал.

Девушка вскинула голову, он увидел красивые серые глаза, небольшие веснушки и маленький носик, губы были крепко сжаты. Она попыталась что-то сказать, но на глазах выступили слёзы, девушка кинулась в дом. Из-за незакрытой двери послышались её возгласы, неспешная речь мужчины, затем вскрик женщины, и на порог вышел седой высокий мужчина, за ним, хватаясь за его рукав, плелась полная женщина с гладко зачёсанными волосами. Она смотрела на Семёна, тихо плакала, прикрывая рот дрожащей рукой.

Мужчина подошёл к нему, протянул руку и представился:

— Михаил.

Пожатие было крепким, сухая большая ладонь, пальцы в мелких трещинах, шершавые. Когда Семён назвал своё имя, девушка вздрогнула, стоя на крыльце, и тоже заплакала, а женщина потянулась к нему, обняла. От неожиданности у него тоже выступили слёзы. Вот теперь он не мог произнести ни слова. Но отец семейства взял себя в руки, прикрикнул на женщин и повёл его в палисадник, там усадил в уютное резное деревянное кресло, из рядом стоящего шкафчика достал графин с подкрашенной жидкостью, плеснул в стопки, и они выпили. После этого мужчина спросил:

— Однополчанин?

— Нет, тёзка, — хрипло ответил Семён.

— Хорошо, — неопределённо произнёс Михаил и снова плеснул в стопки, прикрикнув за плечо, что они тут. Зашуршали шаги в палисаднике, и вбежала девушка с двумя тарелками. Быстро поставила на их стол, стрельнула глазами на Семёна и побежала обратно.

— Танька. Младшая, — пояснил мужчина и опрокинул стопку. Его обветренное лицо было словно вырезанное из грубого комля кедра, резкие черты смягчали глаза под густыми бровями, пристально разглядывающие Семёна с какой-то мягкой укоризной. Из нагрудного кармана он вытащил пачку сигарет «Памир», с трудом достал последнюю сигарету и громко крикнул, чтобы ему принесли новую пачку. Семён не знал, как ему начать разговор, а Михаил тоже тянул, не спрашивал, глубоко затягиваясь и шумно выпуская дым. Снова взялся за графин и, наливая, предложил: — Не тяни, рассказывай, пока женщины на кухне суетятся. Видел его?

— Нет, только… — Семён замолчал.

— Что «только»? Говори, солдат, не на обкомовском приёме, говори как есть, — жёстко проговорил Михаил.

— Только могилу видел…

Мужчина крякнул, кинул сигарету под ноги, вздохнул, встал, достал из шкафа уже гранёные стаканы, налил себе полную, а ему половину. Выпил залпом, не садясь. Семён так же хватил. Крепкий напиток обжигал. В это время вновь забежала девушка, она увидела, что отец пьёт из стакана, и хотела ему что-то сказать, но, увидев его глаза, осеклась на полуслове, а он коротко ей бросил:

— Зови мать!

Татьяна поставила тарелки с закуской, достала пачку сигарет, положила на скатерть и побежала в дом. Михаил сел, взял пачку, стал резко её рвать, пальцы дрожали, смял, так и не вытащив сигарету. Опёрся о стол, положив голову на руку, и спросил:

— Где?

Семён назвал свою деревню. Мужчина поднял голову, посмотрел на него помутневшими глазами и пожал недоумённо плечами:

— Как так?

— Перепутали, — ответил Семён и уже сам плеснул крашеной самогонки ему и себе в стакан.

В палисадник вошла женщина, опираясь на руку дочери. Она села на краешек стула, с мольбой и надеждой посмотрела на Семёна, но он отвёл взгляд и резко опрокинул стакан. Хозяин тоже выпил и уже твёрдым голосом сказал, обращаясь к женщине:

— Похоронили нашего Сёмку, нету его, теперь уже точно.

Женщина заплакала, за её спиной заныла девушка. Михаил смотрел на стол, постукивая пальцем по столешнице, скупые слёзы катились по его обветренному лицу, потом он смахнул их, тряхнул головой, цыкнул на женщин:

— Хватит, ты, мать, выпей, да и тебе, Танька, надо бы принять. Давай, служилый, разливай и рассказывай, что и как.

Просидели до самого утра. Ни водка, принесённая старшим братом его тёзки, ни самогонка не брали. Вечером собрались многочисленные родственники и соседи. Новости в деревне быстро разлетаются. Даже пришёл председатель колхоза и парторг с главным агрономом. На всякие лады перебирали историю, рассказанную Семёном. Вспоминали, как приезжали из военкомата, говорили, что пока не ясно, куда делся их сын, и что они его обязательно найдут, где бы он ни был. А тут вон какое дело, под боком был.

В деревне Семён пробыл два дня, потом на старых «жигулях» поехали к нему в деревню, на кладбище. По пути в районном центре заказали новую надпись и скромную керамическую фотографию.

Когда приехали в его родную деревню, то сразу пошли на кладбище. Погоревали, поплакали, повспоминали. Мать тёзки робко предложила мужу перезахоронить сына поближе к дому, но он резко её оборвал, что, мол, где судьбой определено лежать, там и будет, не нам решать. Табличку и фотографию на памятнике поменяли. Брат пообещал, что закажет каменный обелиск, и в ночь уехали, даже не отдыхая.

— Работы много, — отмахнулся Михаил от предложения Семёна остаться ещё на день, а когда садился в машину, сказал: — Ты уж навещай нас, теперь мы не чужие, не забывай.

Уехали, а Семён через пару дней вновь засобирался к ним в деревню. Мать удивлялась: мол, зачем тревожить людей, а он не знал, что ей сказать. В этот раз он не стал надевать гимнастёрку, а взял свой парадный костюм, попросил немного денег, впервые сказав, что вернёт с первой же получки и что теперь он будет работать. Мать с тихой радостью вздохнула, открыла маленькую сиреневую шкатулку, где рулончиком лежали скромные сбережения, достала деньги, все их протянула. Семён вытащил пару купюр, остальное сам положил на место и уехал.

К полудню, когда он приехал в деревню тёзки, Михаил был в поле, Татьяна в детском садике, где она работала воспитательницей. В доме была мать Мария Петровна, она-то его и встретила. Опять повела в палисадник, усадила за стол, принесла кастрюлю с наваристым борщом, достала наливки, пояснив, что самогонку пьёт у них только отец, налила ему и себе. Вскоре пришла Татьяна. Она, увидев Семёна, покраснела, улыбнулась, спешно юркнула к себе в комнату, наверное, переодеваться. И уже сидя за столом, когда мать пошла встречать подъехавшего на тракторе Михаила, Семён спросил Татьяну, сам себе удивляясь:

— Выйдешь за меня?

Она уронила ложку в тарелку, посмотрела на него, опустила глаза, качнула головой и тихо сказала: «Да». Затем выбежала из палисадника. Во дворе наскочила на отца, чуть его не сшибла, и он, удивляясь и покачивая головой, подошёл к столу, пожал руку и сказал:

— Ох уж эти бабы.

Сел за стол и, подмигивая, усмехнулся:

— И без них нельзя.

А Семён, как в тумане, теперь уже обратился к нему:

— Михаил Степанович, отдайте за меня вашу дочь.

Михаил опешил, посмотрел на него и, крякнув, полез в шкафчик доставать заветную бутыль. Поставил её на стол, задумался, вздыхая. Вошла его жена и сразу мягко укорила, утирая слёзы краем передника:

— Может, хватит, сердце-то не резиновое, а Сёмку не вернёшь, а тут ещё как бы и тебя не потерять.

— Не говори глупостей, мать, — поднял стопку хозяин, — вот как жизнь-то складывается, потеряли сына и тут же приобрели другого. Женить их будем!

— Кого? — не поняла Мария Петровна, суетливо разглаживая скатерть.

— Да вот, Семёна и Татьяну, — махнул головой Михаил.

— А как… — растерялась мать, повернулась к девушке, прижимая ворот платья к горлу. — А что скажет Татьяна?

— А что она скажет, женщина? — улыбнулся хозяин, потом посмотрел на свою жену и рассмеялся: — Да она давно в него втрескалась, как только он сюда вошёл. Что я, вас, баб, не знаю?

Впервые Семён увидел смеющегося Михаила. Улыбка была привлекательной, морщины разглаживались, и его мужественное лицо притягивало, не зря по нему до сих пор ещё сохли женщины.

Свадьбу сыграли славную. Начали в одной деревне, а продолжили в другой. А вот поселился Семён со своей молодой женой совершенно в другом месте, на выселках. Не было желания у него жить в своей деревне, родственники мозолили глаза, морщились и сплетничали. Не хотелось ему, чтобы на его Татьяну даже хоть чернильное пятно ложилось, уж не говоря про грязные наветы.

Вскоре у них родилась дочь. Роды были тяжёлыми, еле спасли мать и ребёнка. После роддома Татьяна долго не могла ходить, почти месяц пролежала. Семён носил её на руках, мыл, кормил, следил за дочерью. Трудное было время, благо их матери помогали, да и Михаил со своим старшим сыном нередко наведывались — особенно когда Семён ставил пристройки да правил купленный дом. Так они и прожили пять лет. Дочку назвали Раей, а он звал Росинкой. Она была хрупкой, белокурой, волосы будто из воздуха, мягкие, шелковистые, на ветру вздымались, и тогда походила Росинка на бегущий одуванчик. Глаза материнские, серые, с задоринкой, тонкие алые губки, небольшие скулы от отца.

И вновь ощутил Семён, что строится дом, но почему-то беспокойство так и не покидало, чувствовал, что всё-таки дом карточный. Ждал беды, не знал, откуда придёт, даже представить не мог. Иногда во сне к нему приходил тот самый седой пуштун, смотрел на него, молча клал у его ног свежеиспечённые лепёшки, кивал головой, скалясь, и уходил. После таких снов Семён просыпался, выходил на крыльцо, долго курил, всматриваясь в утреннюю дымку. Тревожные предчувствия мучили его.

Как-то раз под вечер он возвращался с поля на своём старом газончике. Железные борта кузова гремели, машину слегка раскачивало, движок работал с перебоями. Он ехал и думал, что машину надо ставить на «капиталку», не ровён час встанет в поле, тащись потом по стерне, ищи трактор. Неожиданно он увидел, как с фермы выскочил бык-производитель. Его всегда держали в отдельном загоне, так как был он неуёмного норова и всегда кидался на людей, утробно мыча, разрывая землю копытами. Бык бежал в сторону деревни. Семён, выругавшись в сердцах, надавил на акселератор, и машина, чихнув, ринулась на перерез быку. Но тот, махнув головой, повернул в сторону соседского дома, заскочил в открытую калитку, где пробежал по подворью, пересёк его и выскочил на параллельную улицу.

— Вот бестия! — сплюнул Семён и стал разворачивать газончик. Потом его обожгла мысль: ведь это на его улицу кинулся бык, а там всегда ребятишек полно.

Он вновь поддал на газы, но в машине что-то закашляло, и она заглохла. Ругаясь, он стал поворачивать ключ, стартёр хрипло надрывался, но газон не подавал признаков жизни. Тогда Семён выскочил из машины и так же, как бык, побежал через двор на свою улицу. Когда он выскочил на неё, то увидел ужасную картину. Бык стоял перед его маленькой дочерью, рыл землю и уже не мычал, а как-то по-звериному рычал, опустив голову, касаясь земли краем кольца из его ноздрей. Перед ним стояла его Росинка, в одной руке сжимала совочек, а другую выставила вперёд, пытаясь защититься. Ребятня, прячась за заборами, кричала, чтобы она бежала, а кто был постарше, уже сидели на нём. Взрослых видно не было.

Семён так и не понял, откуда у него в руках оказалась оглобля. Он, хрипя, бежал по улице, занося у себя над головой деревяшку. Успел добежать и с силой ударил быка по спине, оглобля преломилась, бык подался в сторону, а Семён, перехватив обломок, взял его наперевес и, как копьё, воткнул быку под рёбра. Тот от неожиданности и боли резко крутанулся, в это время Семён успел схватить его за кольцо и с силой потянуть кверху. Бык обмяк и, как бульдог, засопел, задирая голову.

К Семёну уже скакал пастух, бежали женщины из подворотни. На крыльцо вышла Татьяна, кинулась к девочке, схватила её, и они быстро укрылись за забором. Когда подъехал пастух, Семён отпустил быка, пообещал, что начистит морду и ему, и его быку, пошёл в дом. На веранде Татьяна усадила Росинку на стул, нервно щупала её тельце и причитала. Семён сел рядом, взял её маленькую ручку и, улыбаясь, спросил:

— Перепугалась, Роса?

Девочка молчала и смотрела куда-то ему за плечо. Татьяна заплакала, потом кинулась к дочери, стала её трясти, приговаривая ласковые слова, но Росинка была как тряпичная кукла. Жена уже сама стала заходиться плачем, пока Семён её не одёрнул. Взял дочку на руки, прижал к себе и побежал к поселковому фельдшеру. Её маленькое тело не подавало признаков жизни, девочка запрокинула голову и даже не моргала, глаза были бездумно устремлены куда-то ввысь, в какую-то бездну. Семёна охватил страх, он бежал и вдруг снова понял, что его дом рухнул, мгновенно. Ему даже показалось, что он увидел, как разлетаются карты в разные стороны. Понимал, если что-то случится с дочкой, то он уже никогда не сможет вернуться к этой жизни, в этот раз окончательно.

Семён добежал до дома фельдшера, вскочил на крыльцо, не успел постучать в дверь, как она открылась. На пороге стояла полная женщина, в простом платье, с короткой стрижкой. Она, когда его увидела, посторонилась и показала рукой вглубь дома. Он с дочкой вошёл внутрь, и тогда фельдшер попыталась взять у него ребёнка. Но дочка напряглась и вцепилась в рубаху отца. Пришлось Семёну опуститься в старое кресло, аккуратно посадить на колени Росинку. Рядом присела врач, она обхватила голову девочки своими мягкими розоватыми пальцами, повернула к себе, посмотрела в глаза. После этого открыла шкафчик, достала какой-то пузырёк, плеснула из него на ватку и дала понюхать девочке. Та сразу закашлялась, отвернулась от неё, заплакала. Семён вздохнул. Если плачет, значит, всё будет хорошо, промелькнула у него мысль, но дочка ничего не говорила. Фельдшерица обратилась к ней, присев рядом и поглаживая волосы, но девочка вместо слов только мычала.

— Вези в район, похоже, сильный испуг, физических повреждений нет. Ничего страшного, пройдёт, — неуверенно сказала фельдшерица.

— Тогда зачем в район? — недоумевал Семён.

— Надо провериться, — смущённо ответила она и отвела глаза.

Семён вышел из дома фельдшера, крепко прижимая к себе дочку, во дворе стояла Татьяна, глаза заплаканные, и нервно крутила край передника. Он прошёл мимо, даже не посмотрев на неё, а фельдшерица уже тихо говорила жене, что, мол, ничего страшного, обойдётся.

Из района пришлось ехать в область, где грузный врач, печальный и спокойный, тихо, с ленцой говорил что-то о сильном нервном потрясении и о том, что такое очень трудно лечить, может пройти при повторном сильном переживании.

Вся жизнь теперь в семье Семёна пошла наперекосяк. Он ничего не говорил Татьяне, не мог даже обнять её, в конце концов стал сторониться. Жить они стали как чужие, каждый держал в себе свою боль, не выпуская её, но и не пытаясь помочь друг другу. Нередко сидели в разных комнатах и прислушивались к редким угуканьям или короткому мычанию дочки — так она разговаривала со своими куклами.

Через месяц Семён втянулся в жизнь, которая превратилась для него в череду серых дней, он потерял вкус ко всему, что его окружало, и лишь иногда его душа оттаивала, когда он сидел рядом с дочкой, гладил ей волосы, слушал её странные разговоры с игрушками. Однажды, выйдя за калитку во двор, он сел на лавку, а Росинка выкатила игрушечную коляску, в которой катала своих кукол. В это время из соседской подворотни выскочил мелкий пёс по кличке Свисток, тут же откуда-то появилась их собака Зинка. Видимо, сорвалась с привязи, за ней вышла Татьяна, попыталась её поймать, но Семён остановил её, увидев как собаки кувыркаются, а Росинка хохочет. Он показал на лавку, предложив жене сесть, затем приобнял её, и она затихла рядом с ним, тайком утирая слёзы.

Собаки уже не на шутку разошлись, принялись бегать друг за другом, за ними пыталась увязаться Росинка, но псы радостно на неё тявкали, шустро отбегая. Неожиданно в конце улицы взревел двигатель какого-то автомобиля. Из-за стоящего грузовичка Семёна его не было видно, но по звуку мотора можно было понять, что он набирает скорость и несётся по улице. Татьяна вскочила, взяла дочку за руку, притянула к себе, подняла, отошла за калитку. Зинка подскочила к ней, но, увидев, что Свисток перебежал улицу, кинулась за ним. В это время из-за газончика вылетел серебристый тяжёлый джип и, всё так же набирая скорость, пронёсся мимо. Семён даже не понял, что за глухой звук был, но, когда увидел, что Татьяна в испуге схватила ребёнка за голову и отвернулась, почувствовал, что опять что-то произошло. Он встал, обнял жену с дочкой, но вроде с ними ничего страшного, только Татьяну била дрожь, а дочка вдруг громко заплакала. Он оторопело повернулся в сторону улицы и вот тогда увидел сбитую Зинку, лежащую на краю дороги.

Собака норовила встать, Семён подошёл к ней, сел рядом, одной рукой стал гладить её по голове, другой пытался прощупать тело. Удар пришёлся в бок, лапы были целыми, но рёбра сломаны, собака получила сильные внутренние повреждения. Он только и успел подумать, что теперь она не жилец, как Зинка приподняла голову и посмотрела на него. В её карих глазах застыла вина, она будто говорила: прости хозяин, недосмотрела. Рядом вился Свисток, припадая на передние лапы, покусывая ей кончики ушей и поскуливая. Удивительно, но Зинка не издала ни одного звука, а лишь смотрела извиняющимся взглядом, часто вздыхала, пыталась облизать сухой нос.

Семён осторожно приподнял её, понёс во двор. Немного постояв, он решил, что лучше будет положить собаку на сеновале. Когда он туда зашёл, то услышал за собой тихие шаги жены, он повернулся и увидел, что она принесла старое пальто и старое полинялое одеяло. Семён показал головой в угол, где ещё с зимы оставалось прошлогоднее сено, туда она положила принесённые тряпки. Собаку начало потряхивать, судороги короткими волнами пробегали по телу. Семён прикрыл её одеялом, попросил жену, чтобы нагрела молока, сам остался в сарае. Сидел рядом, гладил голову собаки и вновь вспоминал Афган, первый и последний свой бой. Погибших ребят, свист пуль, дым, крики, вездесущую пыль, запах солярки, затем сумасшедшую тишину, глубокую, как адский колодец.

Зинка отказалась есть, она понюхала молоко, положила голову на цигейковый воротник старого пальто, закрыла глаза. Семён попытался влить в неё, но ничего не получилось, молоко тонкой белой струйкой вытекало изо рта. Собака только посмотрела на него печально, будто прощаясь, и опять закрыла глаза.

На следующий день рано утром Семён заглянул на сеновал, присел рядом с Зинкой, у неё тряслись задние лапы, а глаза уже были бессмысленными.

«Недолго осталось ей», — подумал он, встал и пошёл к грузовику, надо было ехать на работу. К обеду, когда приехал, Татьяна была совсем потеряна. Она ему рассказала, что Росинка как проснулась, так и просидела всё это время рядом с собакой. Никакие уговоры не помогли, она так и сидит рядом с ней.

Семён зашёл в сарай, увидел рядом с лежащей умирающей собакой свою дочь. Росинка поскуливала, как щенок, а собака вздыхала на каждый звук, у неё чуть заметно подрагивали уши, но судороги прошли. Он сел рядом с ними, дочь показала ему свитую из сена верёвочку и что-то промычала. Он невольно согласился, кивнув головой, принялся её уговаривать вернуться в дом, но Росинка качала головой. Тогда он пообещал ей: если она сходит покушает и маленько поспит, он ей разрешит приходить к Зинке. А сам невольно уже просил, чтобы побыстрей забрали жизнь у страдающей собаки.

Видимо, просил плохо, собака прожила почти неделю, и все эти дни рядом с ней сидела Росинка. Она плела ей венки, рядом разложила свои игрушки, играла, показывала Зинке новые наряды кукол. Любые увещевания и просьбы оставить хотя бы на час собаку не приносили результатов, Росинка мычала, упрямо вертя головой, а когда попытались её силой унести, забилась в истерике. Они с Татьяной смирились, Семёну пришлось оборудовать там целую площадку, застелив земляной пол старыми матрасами и одеялами, чтобы не простудить дочку. За всё это время собака не съела ни крошки, лишь пила воду. Иногда им удавалось влить ей в пасть молока.

Прошла ещё одна неделя. Ближе к вечеру Татьяна решила замесить тесто для пирожков, которые любили Семён и Росинка, — с клюквой, капустой и картошкой. Она поставила таз на стол и возилась с тестом. Рядом у печки сидел Семён с дратвой, подшивал старые валенки. В это время зашла Росинка с собачьей чашкой, протянула Татьяне и показала на молоко. Жена вытерла руки, налила девочке в чашку молока, хотела было пойти за ней, но Семён попросил не мешать. Через некоторое время девочка зашла и тихо сказала:

— Зинке стало лучше, она просит ещё молока.

— Ещё так ещё, — ответила Татьяна и собралась вновь очистить руки от теста, как вдруг до неё дошло, что девочка заговорила.

Она опустилась на лавку и заплакала, протягивая ей руки, облепленные кусочками теста. Семён также оторопел, пожёвывая кусок дратвы, которую он прихватил зубами, возясь с валенками. Росинка строго посмотрела на мать и проговорила:

— Мама, посмотри на свои руки, а я вся в трухе, меня запачкаешь и пирожки с сеном будут.

Татьяна не выдержала, кинулась к ней, обняла и зарыдала. Дочка пыталась отбиться и требовала ещё молока для собаки. Наконец ей налили чашку, и Семён спросил, могут ли они пойти и посмотреть на Зинку.

— Конечно, — дочь удивлённо пожала плечами, — она же наша, общая, смотрите на здоровье.

Они втроём зашли на сеновал и увидели чудесную картину: у бревенчатой стенки стояла Зинка, смотрела на них и, казалось, улыбалась. Ноги у неё тряслись, голова покачивалась, но жизнь уже вступила в свои права, и теперь стало понятно, что она не уйдёт просто так из этого тела.

Через несколько дней, когда собака вышла во двор, Росинка теребила её и, заглядывая ей в глаза, негромко возмущалась:

— Ну что ты молчишь? Скажи хоть слово.

— Ей трудно говорить по-нашему. — Семён попытался остановить дочь.

— Раньше мы с ней разговаривали, — пояснила Росинка и, вспоминая, продолжила: — Знаешь, какой она в детстве была шалуньей? Сама рассказывала. А как она не любит сидеть на цепи! Очень нравилось ей, когда ты брал её с собой на рыбалку или по грибы.

— Всё это она тебе говорила? — улыбнулся Семён.

— Смеёшься? — нахмурилась Росинка.

— Нет, радуюсь.

— Я раньше слышала её слова.

— Как слышала?

— Головой и так же могла с ней болтать, — невозмутимо ответила дочь, — а сейчас не слышу. Наверное, потому, что стала сама говорить языком?

— Может быть, всё может быть, — ответил Семён, — но это же хорошо, теперь мы тебя понимаем, а тогда лишь Зинка могла, а мы так тебя любим, нам без твоих слов тесно в этом мире.

Он поднял дочку, поцеловал и прижал к себе. И в это время вдруг остро ощутил, что теперь-то его дом вырос, и он уже не карточный, теперь у него есть прочный фундамент, и расти ему и расти.

«До неба», — как говорит Росинка.

В эту летнюю ночь мальчишке приснился сон. Неожиданный, странный, непонятный, пугающий своей откровенной чуждостью. Он проснулся, долго пытался понять ощущения, нахлынувшие на него. Постарался съёжиться под одеялом, чтобы вновь почувствовать себя в этом странном месте. Он прикрыл глаза и опять увидел, как в сгустках темноты, веющей прохладой осязаемой пустоты, на редких тонких нитях невесомости беззвучно трепещут то ли оборванные крылья бабочек, то ли остатки душ, а иногда он слышал приглушённый звук рвущейся струны, и бесконечная печаль сжимала его в своих сухих объятиях…

Мальчик вылез из-под одеяла и понял, что окончательно проснулся, странный сон покинул его, а остатки тревожности и пугающей тоски растворились в прозрачном воздухе за окном. День пришёл и решительно смёл с ночного стола все страхи и сомнения. Холодный пол приложился к тёплым пяткам, как добрая собака языком. Мальчишка вздохнул, тряхнул льняной головой, невольно улыбнулся и уже решительно оттолкнулся от кровати в пространство мглистой комнаты, сгрёб свои нехитрые вещички и, не одеваясь, побежал сквозь сумрак коридора на веранду, уже прогретую утренним солнцем.

На грубо тёсанных досках перед дверью, вальяжно раскинув своё непомерно пушистое тело, дремал белый кот, философски водя кончиком хвоста, словно перемешивая воздух, как гурман утренний кофе. Мальчик не смог удержаться и, приподняв ногу, большим пальцем осторожно провёл по растопыренной шерсти на брюхе. Кот приоткрыл глаз, и белила шерсти на морде разбавились лёгким жёлтым мазком, перечёркнутым узкой, слегка изогнутой полоской зрачка. Затем лениво приподнял переднюю лапу, выпустил когти, но томление и блаженство помешали сделать задуманное, лапа зависла в воздухе. Кот, обречённо вздохнув, замер на мгновение, после чего вытянул задние лапы, чуть дёрнув одной из них для острастки.

Мальчишка рассмеялся и, перепрыгнув через кота, выскочил на крыльцо. Остатки тумана прохладой ютились по тёмным провалам под кустами смородины и шиповника, шерстистым валом обрамляющими небольшой дворик перед домом. В центре дворика высилась летняя печь, сложенная из ломаных кирпичей, и редкие струйки дыма сочились, как вода из щелей, среди засохшего раствора глины. У жаркой печи склонилась мама, она пекла блинчики, переворачивая их вилкой, складывая уже готовые на большую тарелку из толстого стекла. Затем отставляла её на старый пень, стоящий у поддувала, и брала красную кастрюлю с мятым боком, откуда вытягивала ложкой жидкое тесто и выкладывала его на раскалённую сковороду.

Когда радостное шипение и лёгкий дым горящего масла, выскакивающего на плиту, наполняли небольшое пространство над печью, она выпрямлялась, прикладывала руку тыльной стороной к платку, сбившемуся на бок, и щурилась то ли от надоедливого дыма, то ли от косых солнечных лучей. Она величественно склоняла голову, удерживая руку с вилкой у лба, словно чудодейственный инструмент волшебников, и казалась мальчишке похожей на сказочного полководца, смотрящего на боевые порядки своего войска.

Мальчик сел на крыльцо, подобрал ноги под себя и положил подбородок на сухие угловатые коленки. Одеваться не хотелось. Он блаженно прикрыл глаза и повернул голову. Запахи и звуки окружали его, баюкая в своём коконе. Он невольно засмеялся, открыл глаза и увидел свою собаку, сидящую на краю двора, — этакая вулканическая смесь овчарки и дружных собратьев по собачьим свадьбам. Собака испытывала такое же блаженство утра, купаясь в благоуханных запахах горячих блинчиков. Она, прикрыв глаза, медленно подёргивала мордой, как искусный дирижёр. Не хватало лишь палочки и резких ритмичных выкидываний лап. Мальчишка позвал её, та открыла глаза и недоумённо вскинула голову, но потом, узнав его, поднялась, перед этим крепко ударив по земле хвостом, встряхнулась и блаженно вытянула передние лапы, скосив уши на загривок. Мама услышала его голос и, не отрывая руки от платка, повернулась. Он не разобрал, что она ему сказала тихим голосом, но на него вновь повеяло удивительным теплом и добротой предстоящего дня.

Молоко студило нёбо, а коричневый край блинчика тёплой сладковатой мякотью ложился на язык. Стул скрипел по-дедовски, упираясь одной ножкой в широкую щель на полу веранды. Ленивые мухи на окне грелись в утреннем тепле первых лучей, готовясь к суетливому хлопотному дню, с подозрением взирая на чистые салфетки, прикрывающие блинчики и сладости на столе. Одна из них, по-хозяйски почистив лапками голову и крылышки, резко взмыла в воздух и, сделав виртуозную петлю, опустилась на клеёнку стола. Мальчик отложил блинчик, глянул за плечо и, убедившись, что мама его не видит, достал из кармана коротких шорт тонкую желтоватую резинку. Он натянул её и медленно придвинул к суетящейся мухе. Та, не дожидаясь очевидного, резко взлетела, но мальчишка принялся простреливать резинкой воздух, представляя себя зенитчиком. Неожиданно муха попала под обстрел и, перекручиваясь в воздухе, полетела на пол с перебитыми крыльями. Довольный собой мальчишка быстро спрятал резинку, допил молоко и, засунув в рот остаток блинчика, вскочил со старого стула.

Он побежал на волю, в сумасбродное пространство рабочего посёлка. На другой стороне, за железной дорогой, были станционные здания, столовая, магазин и ещё пара домов. Эта была ТА сторона посёлка, а тут ЭТА. ТА и ЭТА как две части большого города, как два мира, и эти короткие слова были наполнены своим смыслом, своими людьми. ТА сторона несла в себе отчуждение, таинственность, она была холодной, там легко можно было получить синяк под глаз или угодить от пинка старшего сотоварища в канаву, заросшую терпкой полынью. ЭТА сторона была своя, здесь дух был твёрд, тут можно было смело смотреть в глаза чужаку, с гордостью отстаивать каждый клочок земли, здесь даже многочисленные навозные кучи могли заступиться за тебя, тут был свой родной мир.

Единственная улица была из двух рядов домов, за ними стояли разночинные сараи, стога сена, навозные кучи, куцые огородики, неуклюжие заборы. За огородами кривилась грунтовая дорога, у края которой стояла заржавелая кабина брошенной машины. Рядом с ней толпилась местная мелюзга — девчонки и мальчишки, сопливые дошкольники и гордые первоклашки. Игра была уже в разгаре, в кабине жужжали, кричали, размахивали палками, изображая стволы пулемётов, а вне её деловито бегала стайка ребятишек, «стреляя» в щели среди раскорёженного металла, бросая в капот рыхлые комки глины, которые после удара разлетались не хуже взрыва настоящих гранат.

Мальчишка быстро подобрал хороший комок глины и, не останавливаясь, кинул его в кабину. Грохот и пыль, смешанные с визгом девчонок и криками мальчишек, вскружили ему голову. Он присоединился к нападавшим, и вскорости исход битвы был решён. Наступил краткий миг передышки, выяснение отношений — кто на какой стороне должен воевать, — утирание слёз и соплей, раздача оружия, демонстрация девчонками своих синяков на интересных местах, гордость мальчишек за эти синяки, утешение самых младших, обмен красочными эпитетами.

Рядом с кабиной сидел трёхлетний Хасен, младший брат Розы, и, не обращая внимания на сутолоку вокруг него, тарахтел без умолку, тыкая своей короткой палкой в разные стороны, прерываясь на громкое шмыгание грязным носом и почёсывание уха, круглого, с толстым мясистым краем, похожего на баранку.

Время, замешанное на игре, быстро течёт, и никто не заметил, как солнце перевалило за полдень, набралось сил и принялось нестерпимо накалять землю, выжигая всех её обитателей. Железо достигло той степени нагрева, что сидеть среди него не было никакой возможности. Дети вывалили из старой кабины, объединились в единое ополчение и стали из последних сил атаковать уже пустующую кабину, представляющую собой вражеский танк. Кто-то принёс бутылку с тёплой водой, её передавали друг другу. Кто-то заявил, что он раненый, и его тут же принялись обихаживать новоиспечённые медсёстры, прикладывая горячее горлышко бутылки к пересохшим губам, посыпая мнимые раны горячей пылью, перевязывая их невесть откуда взявшимся грязным бинтом.

В разгар игры к ним как-то боком, занося одну заднюю ногу чуть вперёд, подошёл большой пёс Куглун. Он был огромным, молчаливым, добрым, со светлой шерстью мелкими завитушками, справное наследие эрдельтерьеров, и с большим кирзовым носом в розовую крапинку. Маленький Хасен отбросил палку, кряхтя поднялся и припал к шее собаки. Он тискал её и пытался как можно больше ухватить тёплого собачьего тела. К нему сюсюкающей стайкой присоединились девчонки. Они облепили пса, и, что самое удивительное, им всем хватило места для обнимания своего любимца.

Барбосу откидывали его густую чёлку на голове, заглядывая в зеленовато-жёлтые глаза, почёсывали морду, беспощадно мяли его нос. А он лишь гулко урчал и смотрел влюблёнными глазами на малышей, было видно, что он испытывал крайнюю степень блаженства. Пёс был своеобразной достопримечательностью посёлка, он никогда не лаял, ходил боком и при громадных размерах никогда не дрался с собаками, особенно мелкими, за что нередко его гоняли местные шавки, покусывая за лапы.

Неожиданно за ржавую кабину зашёл хозяин Куг-луна, высокий скуластый татарин по имени Курбан, с сухим безжизненным лицом, прямым узким носом, резкими морщинами поперёк лба, тонкими губами и коричневыми глазами, вечно устремлёнными куда-то в пустоту. Он был молчаливым, и редко кто из малышни слышал его голос. Хозяин деловито подошёл к псу и, прихватив его за шиворот, потащил на край улицы, где стояли одинокие качели.

Ребятня растерялась, а маленький Хасен упал на пыльную землю и заплакал, растирая грязные слёзы по толстой щеке. Курбан, не обращая ни на кого внимания, флегматично тащил пса к качелям. Какой-то дикой тревогой и опасностью веяло от его фигуры, дети насторожились, сбились в бесформенную кучу и двинулись за ним. Кто-то прошептал, что, мол, Куглун украл у своего хозяина кусок мяса и тот его сейчас накажет. После этих слов смятение овладело детьми, они вцепились друг в друга и поплелись за мужчиной и псом. Было странно, лёгкие на ногу и стремительные в своих играх, они не могли оторваться друг от друга и волочились вдоль улицы под угрюмый рёв малыша, постоянно падающего и цепляющегося за край платьица своей сестрёнки.

Когда дети подошли к качелям, то увидели, что деревянная доска и толстые верёвки скинуты и валяются рядом с пыльными сапогами Курбана, а тот деловито перекидывает белую крепкую бечеву через перекладину. Пёс обречённо стоял рядом, прижимаясь к родному сапогу хозяина и разглядывая пыль на его носке. Курбан, перекинув верёвку, умело связал петлю и размеренным движением быстро набросил её на шею собаке. Пронзительная тишина накрыла детей, они в страхе жались друг к другу, и даже малыш перестал плакать, с открытым ртом взирая на происходящее.

Курбан обошёл флегматично стоящего пса, взял край верёвки и потянул её. Петля стянулась, пёс захрипел, встал на задние лапы и замолотил передними в воздухе. Хозяин хоть и был сильным человеком, но поднять ему большую собаку сразу не удалось. Он напрягся, но лишь увеличил страдания Куглуна, который уже отчаянно хрипел.

Часть ребятишек повалилась на землю, кто на бок, кто на колени, но никто не мог оторвать взгляда от этой ужасающей картины. Дети не могли плакать, они, как звери, завыли, утирая слёзы и пытаясь схватить за ноги умирающего пса. Курбан не обращал внимания на детей, а лишь напрягался, пытаясь вытянуть собаку на смертельную высоту, но ему это не удавалось.

К этому времени к ним подошёл его старший сын, и после короткого окрика подросток с мертвецки бледным лицом взял конец верёвки и стал помогать отцу. Задние лапы собаки оторвались от земли, но, видимо, верёвка плохо скользила, и пёс барахтался в воздухе под завывания плачущих детей, вцепившихся друг в друга.

Наконец пёс затих, хозяин отпустил верёвку. Тело собаки мягким мешком опустилось на землю рядом с детьми. Маленький Хасен подошёл к нему на трясущихся ногах, упал на его тело и обнял за шею, как он всегда любил это делать. За ним потянулись остальные, но Курбан резко выкрикнул что-то жёстко-хриплое, все остановились, в шмыгающем страхе глядя на высокую фигуру в серой спецовке. Хозяин взял за штаны малыша, оторвал его от собаки, затем медленно повернулся и отбросил. Хасен приподнялся, встал на четвереньки и вновь потянулся к собаке, но Курбан уже схватил пса за загривок и потащил в степь. За ним поплёлся его сын, но тот вновь что-то крикнул, и подросток пошёл в сторону домов. Однако когда Курбан остановился и вытер пот со смуглого лица, то вновь что-то крикнул своему сыну. Тогда мальчишка резко кинулся бежать.

Курбан ожесточённо тащил за собой тело собаки по выжженной степи, а дети, завывая, плелись за ним, сцепившись в бесформенный клубок. За огородами их догнал сын хозяина, он принёс лопату. Курбан мрачно бросил ещё тёплого пса, взял лопату и стал копать землю. И вновь картина повторилась: маленький Хасен припал к телу собаки, рядом присела его сестра, а за ней и все остальные, не переставая завывать, они гладили и обнимали своего любимца.

Хозяин выкопал небольшую яму и громко рыкнул на детей, но они будто не слышали его, тогда он стал их отрывать от собаки, ему принялся помогать его сын, с дерзкой злостью раскидывая их в стороны. Наконец Курбан затащил тело в небольшую яму и стал его закидывать землёй. И уже когда пса было не видно, все услышали короткий тяжёлый стон, и земля медленно поднялась. Дети на мгновение замерли, но тут же заорали, заплакали, потянулись к уже оформившемуся могильному холмику. Хозяин встал у них на пути и резко ударил краем лопаты по месту, где бугрилась собачья голова. Раздался сухой хруст ломаных костей, но пёс вновь тяжело и гулко вздохнул, так что земля сильно колыхнулась над ним. Тогда Курбан обессиленно передал лопату своему сыну и ткнул пальцем на могильный холмик. Подросток схватил её и остервенело стал бить стальным ребром. После нескольких ударов сухая глинистая земля разлетелась и оголила голову собаки. Густая чёлка пса откинулась, было видно, что он лежал с открытыми глазами и медленно водил ими, словно рассматривая детей, с которыми так любил играть. И вновь окрестности заполнились диким плачем сцепившейся детворы. Курбан резко оттолкнул своего сына, взял лопату, и после сильного короткого удара глаза собаки затуманились, а хозяин, кивнув на детей, что-то сказал сыну. Подросток развернулся и принялся разгонять ребятню, он хватал их за руки и растаскивал в разные стороны. Через некоторое время ему удалось разорвать эту плачущую кучу, и он пинками погнал их в сторону посёлка.

Вечером мальчишку мыли в тазике. Он сидел в нём, тихо поскуливая и глотая солёные слёзы. Голым телом он чувствовал выбоину на дне тазика, мыло щипало глаза, руки тупо мяли мочалку. Вокруг суетилась мама, она сердилась и ничего не могла понять. После обтирания и стакана молока, который он не смог выпить, она отнесла его в кровать, положила, прикрыла одеялом и присела рядом. Она гладила его по голове и что-то нашёптывала. От её сильной руки с потрескавшейся кожей веяло спокойствием и защитой. Уже проваливаясь в тёмную бездну сна, он почувствовал, что пришёл отец. С его последними словами он уснул.

И вновь он оказался в сгустках темноты, касаясь нитей невесомости. Он их не видел, но чувствовал, как они лопаются, и откуда-то снизу к его лицу поднимались, порхая, обломки крыльев бабочек, а может, это были остатки душ… Неожиданно в этой пугающей пустоте прозвучали последние слова отца, которые он услышал, когда засыпал: «Редкая сволочь этот Курбан!»

Они ехали большим табором к каким-то забытым родственникам своих знакомых в далёкий жаркий Джамбул. Ехали, чтобы поесть фруктов, набрать их с собой, экономя на всём, постоянно пересчитывая мятые рублёвые бумажки, питаясь пищей, прогретой вагонным теплом южных степей. Когда они вышли на перрон долгожданного вокзала, заполненного утренней свежестью цветочного благоухания, он увидел у стенки служебной пристройки двоих мужчин в выцветших рубашках, с усталой уверенностью расположившихся на больших рюкзаках. Один закрыл лицо старой военной панамой и, видимо, спал. Другой был с фотоаппаратом, голова обвязана белым платком, с пыльной бородой в седых и слегка рыжеватых прядях. Он сидел и пристально смотрел на тебя. Смотрел с грустью, напряжённо рассматривая детали твоей одежды, будто силясь что-то вспомнить. А ты, начитавшись книг про путешественников и заражённый неизлечимой болезнью романтических приключений, сразу узнал их. Это были люди, которых ты всегда искал в однообразной толпе, люди, которым ты стремился подражать и в туманном будущем мечтал стать таким же. Тебя охватила радостная дрожь нетерпения, сейчас бы подойти, спросить о пройденном, о будущих планах, потрогать жёсткую кожу чехла на фотоаппарате. Ты стоял, переминался с ноги на ногу, теребил короткий рукав синей нейлоновой рубашки, облизывал сухие губы и смотрел на них, смотрел, и щемящие мечты уносили тебя к горным вершинам через ручьи, кустарниковые заросли и сумрачный лес. Тебя притягивала их сила, уверенность и равнодушие к окружающему привокзальному миру, оплёванному, засыпанному табачными окурками, с характерным прокисшим запахом, смешанным с креозотным дыханием железной дороги.

Он увидел мальчишку с тонкими ручками, угловатого, с вытянутым лицом и оттопыренной нижней челюстью, с большой лохматой головой. Мальчик стоял, смущённо теребя рубашку, рассматривал его со странным интересом и восхищением. Ему понравились его живые умные глаза, какая-то трогательная ломкость рук и беззащитность. Где-то он уже видел этого мальчика. Как только он об этом подумал, на него сразу нахлынула жгучая тоска и боль. Хорошо быть мальчишкой, беззаботным, мечтающим, осознавать, что вся жизнь у тебя впереди, с томительным ожиданием ярких впечатлений будущего, не зная горечи и печали, которая может настигнуть на любом жизненном повороте. Ему захотелось стать вот таким мальчишкой, слоняться по перрону, смаковать дешёвые леденцы, болтать с друзьями.

К нему подошли его друзья. Мужчина в платке, как только увидел их, сразу изменился в лице, приподнялся и, как сумасшедший, вперился в них взглядом. На его лице отразилась мука тяжелобольного. Он ровно сел, прикрыл глаза рукой, потёр их, потом опять посмотрел на мальчишек, растерянно, с болью и отчаянием. Тебе стало немного страшновато. Серёга по кличке Жира, с толстыми щеками и носом картошкой, захихикал, показывая на мужчину пальцем: мол, смотри, мужик в платке. Другой Сергей тоже засмеялся и, толкнув тебя локтем под ребро, сказал:

— На тебя похож.

— Да, сейчас. — Ты с равнодушием сплюнул через зубы, но беспокойство тебя не покидало, и чувство опасности, тревожной опасности, вселилось в тебя, наполняя твою душу.

— Похож, похож, особенно бородой, — засмеялся Петро, младший из нашей компании, самый жадный и смешливый.

Мужчина странно покачал головой, поднялся, постучал ботинками по горячему асфальту, сунул руки в штаны и было направился к ним, но неожиданно остановился и отвернулся к стене здания. Он склонил голову и, казалось, рассматривал свои ботинки. Ты не мог понять, но почему-то был уверен, что какая-то нить связывает тебя с этим путешественником.

Когда к мальчишке подошли его друзья, то тебя как молнией поразило. Ты узнал их и, конечно, узнал его. Твой мозг не мог вместить в себя невероятность и абсурдность ситуации. Нет, это кошмар прогретого солнцем дня, такое может родиться только в воспалённом сознании безумца. Но стоило тебе ещё раз посмотреть на компанию мальчишек, как все сомнения исчезли. Перед тобой стоял ты со своими друзьями. Если, увидев себя одного, ты ещё мог сомневаться, то твои друзья не давали никаких шансов на ошибку. Вам всем по тринадцать лет, и вы тогда ездили в Джамбул. Вот стоит Серёга Жира, толстощёкий добряк и балагур, он погибнет через пятнадцать лет на забытой богом станции где-то под Воркутой. Причин его гибели приводили несколько — от самоубийства до голодной смерти, но правды не знал никто. Он уедет со своей большой, дородной, блядоватой женой и двумя детьми подальше от родного рабочего поселка, чтобы начать новую жизнь. Но на новом месте ничего не сложилось, его накрыло тяжёлым сумрачным одеялом забот, под которым он барахтался, рожал детей и потихоньку пил. Видимо, в отчаянии бессилия его жизнь и окончилась. Другой Сергей погибнет сразу после десятого класса, то есть через четыре года. Его собьёт на машине местный мафиози, когда Сергей с одноклассником Сёмкой будет возвращаться из соседнего города. Они ездили к старшему брату Сёмки на зону проведать и передать небольшую посылку. От сильнейшего удара Серёга погибнет сразу, а Семёна ещё в сознании бросят на холодный пол разбитого автобуса и повезут в больницу, где он вскоре умрёт. В живых из вашей компании останутся только ты и Петро, который будет торговать барахлом, жадность его проявится с ещё большей силой, чем он и прославится на местном рынке.

Мальчишки ушли, посмеиваясь, толкаясь, прыгая и размахивая руками. Ушли в прошедшее детство, ушли в безвозвратное.

Ты сел на рюкзак, закрыл глаза, и яркие картины поплыли перед тобой. Воспалённый мозг рисовал их такими яростными красками и менял по своей прихоти, что захватывало дух. Ты видел реку, не очень широкую, заполненную свинцовой ртутью. Почему-то зелёное солнце пряталось за проплывающими редкими облаками, контурно прорисовывая их границы. Тут же цвет реки переходил в фиолетовый с красными разводами. Текущая жидкость была вязкой, и на ней не было ни ряби, ни волн. Облака бежали с невероятной скоростью. Иногда среди их просветов были видны многочисленные лики лун различной величины, но все с сырной дырчатой ущербностью. На другом берегу стоял мальчик, тот самый, которого ты сейчас видел, он был твоей давней копией. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, смущённо теребя короткий рукав линялой рубашки.

…Цепь событий разрывается, и в голове начинают оседать отдельные звенья, сплетающиеся в скрученное кольцо с притягательной силой в центре. И вот скачешь по нему в который раз, уже всё начинает терять смысл, лишь череда ошибок выпячивается, но исправить ничего невозможно, нужно идти дальше, но это сплетение из рваной цепи держит, сдавливает, начинают уходить воля и желания… Хочется попасть в другой мир, в мир других запахов и красок, хочется насладиться новизной открытия, прикоснуться и впитать в себя свежесть… но ничего не приходит, даже во сне, где вновь выстраивается бессмысленность в своей строгой черноте, затхлая, словно крысиная каморка в дальнем углу заброшенного двора, заваленного ненужными и брошенными вещами из твоей жизни… И нет оттуда пути… даже когда бежишь по дороге и понимаешь, что снова уткнёшься в этот заброшенный угол, стоит лишь остановиться… пытаясь убежать от себя, вновь и вновь возвращаешься в одно и то же место… Но неизвестно, то ли в начало, то ли в конец…

Раздался телефонный звонок. Он вздрогнул, подождал немного и поднял трубку. Где-то на другом конце игриво прозвучало с налётом бодрого марша:

— Привет, это Василь, слышал, что тебя сбила машина. Это правда?

Растерялся, посмотрел в окно. На подоконнике весело прыгал воробей.

— Пожалуй, это сомнительные новости.

— Не знаю, не знаю, мне сказал человек, которому я привык верить. Он даже сказал, что ты, не приходя в сознание, скончался в реанимации.

— Странно, тогда кто с тобой говорит?

— Вот я и удивляюсь, вроде на похороны пора собираться, а ты всё ещё сидишь в кабинете, явно отлыниваешь. — Его бравурный юмор был некстати.

— Может быть, и отлыниваю, но как-то на собственные похороны нет нужды спешить.

— Ты получше подумай, вдруг опоздаешь. — Голос с весёлым упрёком растворился в коротких гудках.

Глупая, жестокая шутка. Вроде сейчас не первое апреля, хотя кому взбредёт так пошутить даже первого апреля? Неожиданно для себя он расстроился, перестал писать, отложил авторучку. Сдвинул в сторону надоевшие графики, подпёр рукой голову и принялся рассматривать замысловатые разводы грубо крашенной стенки. Странно, но в памяти стали всплывать случаи, когда он в самом деле чуть не погиб.

Вот он мальчишка-первоклассник, добирается на попутках домой, садится в коляску тяжёлого серого мотоцикла. Водитель, весёлый мужик, балаболит, скалится, размахивает руками. От нагретого урчащего двигателя идёт доброе тепло под нескончаемый поток слов. Он сел на шершавую кожаную седушку, прикрылся брезентовой накидкой в чёрной пропитке. Ему всегда нравился момент, когда он садился в мотоцикл, с наслаждением ждал первого рывка мощного двигателя и ту лёгкость, с которой машина начинает свой путь.

Водитель резко набрал скорость и беспрерывно нёс нескончаемую ахинею, поглядывая по сторонам. Они ехали по широкой пустынной дороге пригорода. Впереди на трамвайной остановке толпился рабочий народ, возвращались со смены. Неожиданно мотоциклист кого-то увидел, махнул рукой, резко крутанул руль. Мотоцикл с уверенной лёгкостью вздыбил коляску — как ему показалось, куда-то в безвоздушное пространство. Водитель просто исчез из поля зрения, а он бессознательно нырнул в недра коляски. Раздался грохот и скрежет металла, перевёрнутый мотоцикл крутило по грубому асфальту. Он даже не испугался, а просто удивился запаху свежего хлеба. Вдруг вращение прекратилось, и он услышал разные голоса.

Вокруг перевёрнутого мотоцикла собрались люди. Слышны были возмущённые возгласы, многие на остановке видели ребёнка в коляске. Мотоцикл поставили на колёса, все замерли, ожидая увидеть худшее. Он вынырнул из коляски, зло посмотрел на водителя, который всё ещё улыбался, по-идиотски дёргая головой.

— Ох и дурак же ты, дядя, — невольно вылетело из него.

Через секунду окружающие расхохотались, а мотоциклист быстро завёл двигатель и запрыгнул в седло. Он резко рванул с места, но тут же остановился рядом с ним и прокричал:

— Поехали дальше! Садись, я отвезу тебя домой.

Он поёжился, отвернулся и, хлопая по ногам большим портфелем, пошёл по обочине, шмыгая носом.

Из потока воспоминаний его вновь выдернул надоедливый звонок. В трубке размеренно прозвучало с тщательной расстановкой:

— Здравствуй, ты не слышал новость? Тебя сегодня утром сбила машина — кажется, тяжелогружёный КамАЗ.

— Да, со мной уже поделились.

— Жалко, я хотел первым тебе рассказать. — В трубке кто-то обречённо вздохнул.

— Нет, почему же, можешь, я деталей не знаю.

— Не врёшь? Тогда слушай — на перекрёстке Красного и Фрунзе тебя сбил грузовик. Он шёл на большой скорости, видимо, у него тормоза отказали, поэтому одним краем выскочил на тротуар. Была наледь, ты хотел отпрыгнуть, но поскользнулся и сам залетел ему под бампер. Говорят, тебя прилично покалечило, но, слава богу, долго не мучился. Не приходя в сознание, скончался в реанимации.

— Хоть одно радует, что не мучился, — устало вздохнул он.

— Верно, так что прими мои соболезнования.

— Благодарствуйте.

— Держись, старина, мы тебя любили и помянем как следует.

Какая-то чертовщина. Неужели всё происходящее не выдумки. Опять сознание окунулось в недра времени. Он ощутил, как летит со скалы. Почему-то в тот момент он смирился со всем и полностью расслабился. Тело было как тряпичная кукла, кувыркающаяся по громадным камням курумника. Одна только мысль сверлила его сознание — главное, не удариться лицом. Он закрылся руками и, скользя по крупнозернистой поверхности камня, неожиданно понял, что не погибнет. Боли не чувствовал, но, когда падение прекратилось, его всего пронзила необычайная слабость, рождённая животным страхом. Во рту был привкус крови, руки горели, в ногах ломило. Он боялся подняться, но тут услышал, что к нему подошёл Пашка, его друг, с которым они бродили по горам. Тот присел рядом и спросил:

— Не помер, кости целы? — Его голос глухо прозвучал, будто из-за стенки.

Пустота и горящие руки, вокруг всё плыло, как в тумане, лихорадило. Он медленно поднялся. Странно, даже ничего не сломал, а кровоподтёки и синяки — дело привычное.

Пространство опять разрезал телефонный звонок. В трубке звучал задыхающийся от сдерживаемого плача женский голос:

— Неужели ты погиб?! Я в таком расстройстве, что двух слов сказать не могу.

— Если не можешь сказать, то точно погиб.

— Нет, ты ничего не понимаешь, твоя смерть — трагедия для нашей семьи и наших друзей. А для меня… ты ведь знаешь, как я к тебе относилась.

— С трудом догадываюсь.

— Сколько можно иронизировать, оставил бы свои шуточки хоть в этот день.

— Хорошо, оставлю.

В бездне на другом конце провода заплакали, опустили трубку, гудки как траурное напоминание очередной годовщины вождя пролетариата. Нет, сегодня точно сумасшедший день. Надо отключить телефон, сходить на этот проклятый перекрёсток — может, прояснится ситуация?

На улице сыпало мокрым снегом, хотя солнце проглядывало сквозь серые рваные облака. Слякотное крошево сплошь покрывало тротуар, машины надрывно перемешивали грязь. Он перешёл перекрёсток, осмотрел его, но ничего примечательного не заметил, только продрог и промок. Пора идти обратно. Загорелся красный свет, он остановился у края проезжей части и мрачно смотрел на проходящие машины. Светофор переключился на жёлтый, и в этот момент на перекрёсток выскочил КамАЗ кирпичного цвета, залитый карьерной глиной. Машину повело, и, чтобы выровнять движение, водитель нажал на тормоз. В это время на встречную выскочил чёрный «мерседес». Грузовик резко кинулся в сторону тротуара.

«Куда несётся эта груда металла», — успел подумать он, откинулся назад, поскользнулся и полетел под гремящий грузовик, успев заметить облупленную чёрную краску на бампере и залитый грязью и маслом передний мост. Дальше всё оборвалось, лишь некоторое время он слышал далёкие уплывающие голоса и крики пешеходов. Он погрузился в синеватый туман, заскользил по голубому полю с пятнистыми оленями, спокойно жующими чудесную траву, и оказался на берегу реки, где его уже ждали…

Осень устала и плакала мелкими дождями, вздыхала холодными порывами ветра с лёгким пришёптыванием листьев. Узорная кромка льда на лужах ломалась под сапогами, и жирная грязь издавала смачные звуки при каждом шаге. Серый лес унылой стеной стоял вдоль дороги и шерстисто ложился сосновыми борами по далёким гривам. Вымокшие поля вздымались клочьями вспаханной земли, перемежаясь желтовато-серыми лоскутами стерни. В это время вокруг царила промозглая пустота, прихватывая одиноких существ ночным морозцем под ясным чистым небом.

Холода и сырость также наполнили тайгу и небольшой отряд топографов. Десяток рабочих и техник, отработав свой дальний участок, решили перебраться поближе к сухому жилью. Их небольшой отряд собрал палатки, нехитрый скарб и переехал в одну из заброшенных сибирских деревень, множество которых появилось в последние годы. В это время отдалённые районы Сибири окончательно обезлюдели после партийно-царственной программы укрупнения деревень. Из небольших поселений людей сманивали или принуждали перебраться в районные центры, дабы индустриализация сельского хозяйства страны была эффективной, а экономика — экономной. Так и возникали пустующие посёлки, деревни, где крепкие дедовские дома, простоявшие не меньше сотни лет, разрушались без ухода и присмотра. Жилые места бросали, словно бежали от наступавшего врага или после мора.

В одну из таких деревень перебрался отряд бродяг-топографов. Для жилья выбрали большой сухой дом — «круглый», как называли в этих местах большие квадратные дома. У рядом стоящего, чуть поменьше в размерах, но с хорошей крышей, ухоженной завалинкой, с незатейливыми наличниками, высокими стенами, сложенными из крупных полубрёвен, вывернули угол с помощью экспедиционного автомобиля, зацепив тросом крючья, вбитые в нижние венцы. Угол рухнул, а за ним просела крыша, и полдома с надрывом старого жильца рухнуло, поднимая сухую вековую пыль. Брёвна вытащили, повыдёргивали редкие гвозди и штыри, затем распилили на дрова.

Руководитель отряда, техник-топограф, парнишка лет восемнадцати, смотрел на красноватый спил кедровых брёвен и под захлёбывающий надрыв бензопилы пытался представить себе, как стоял кедрач, где валили деревья, рубили ветки и сучки, тесали, на лошадях вытаскивали брёвна, складывали рядом с очищенным участком и строили новые дома. А потом радовались хозяева, выпуская кошку на свежеструганный пол, праздновали новоселье, вдыхая густой воздух, наполненный древесной свежестью, как по этому полу делали первые шаги их дети, как они возились с незамысловатыми игрушками долгими зимними вечерами.

Теперь брёвна угловатыми поленьями лежали неровной горкой, выставляя напоказ настоянный годами глубокий розоватый цвет, переходящий в серый ближе к наружному слою. Под навесом во дворе, где стояла печка-горка, топографы устроили кухню, а в доме по всем комнатам расставили скрипучие раскладушки, выделив особое место для начальника.

Отряд состоял из мужиков в возрасте далеко за сорок, у каждого из них была за плечами насыщенная жизнь, но в целом схожая — мелкое воровство, драки, хулиганка, побои сожительниц и сроки в различных зонах. У каждого по меньшей мере по две ходки, хотя были рекордсмены с четырьмя и даже пятью посещениями не столь приятных госучреждений. Себя они гордо называли бичами, вроде как бывшими интеллигентными человеками, даже не подозревая, что их прозвание пришло с далёкого туманного Альбиона.

Единственный, кто не бывал ещё в этих не столь отдалённых местах, был их руководитель, парнишка после училища, высокий, худой, с серыми глазами и густой пшеничной копной волос. Бичи называли его несколько снисходительно начальником, хотя чаще молодым или лосярой, но уважали за трудолюбие, за юмор, готовность разделить с ними последний кусок хлеба и способность вступить в драку хоть с ними, хоть с деревенскими, если того требовал случай, а уж он подворачивался почти каждый месяц. То, опитые брагой, они начинали «делить землю» и решать мировые проблемы, то вспоминали своих случайных благоверных, а слушатели начинали смачно их обсуждать, что вызывало бурный всплеск ревности и возмущения («она тебе не блядь какая-то»), то делёжка таёжных профилей. Поводом могло послужить что угодно — главное, чтобы в головах бродило от выпитого. А уж достичь этого они старались, кто как мог: если не было водки, то втихаря ставили брагу в кустах или даже в болотных сапогах, развешанных на деревьях. В холодную пору такие сапоги вешали в изголовье у раскладушек, тогда палатка наполнялась специфическим благоуханием — запахами от спёртых кисловатых до пряных чуть сладковатых, в последнем случае это говорило, что в качестве закваски использовали томатную пасту. На худой случай использовали сапожную ваксу, намазанную на хлеб, а затем с трудом съедавшуюся, эффект был маловат, но в голове всё равно что-то начинало возиться, отчего на душе было не так тягостно и мир был не так пасмурен в своей будущности тупика, конечной остановки.

В день переезда отряд по пути заглянул в деревню, где в тесном сельском магазинчике затоварился горячительным. Поэтому после благоустройства временного жилища и заготовки дров они сидели на улице за дощатым столом, шумно угощались жареными карасями, пойманными в пруду, разливая холодноватую водку по железным кружкам.

Вечерело и, как водится в осеннюю пору, сильно похолодало после заката. Уже порядком охмелевшие бичи решили перейти в натопленный дом, как вдруг один из них в порыве большой любви обнял другого и стал объяснять ему свои чувства верного товарища, преданного друга. Его собеседник лишь мычал, безвольно качая головой, что не могло убедить товарища в понимании вопроса, поэтому он достал топор со словами:

— Тихон, я тебя так уважаю, так люблю, что готов зарубить вот этим. — Он кивнул на топор, желая подтвердить свои намерения, неопровержимую хоть и парадоксальную логику мужской дружбы.

В это время Тихон качнулся и плечом приложился к лезвию. Тут же яркая кровь, насыщенная алкоголем, горячей струёй брызнула на руки и плечо, залив обоих. Рана оказалась слишком глубокой, но собеседники не сразу поняли, в чём дело, а продолжали задушевный разговор, пока излагавший свои дружеские сентенции не заметил кровь и не возмутился:

— Слушай, откуда кровь, это ты меня залил?

Вот тогда рубщик с разрезанным плечом резко ощутил боль, вскочил, откинув руку и самого обнимавшего товарища, схватился за плечо и взревел, как раненый зверь.

Другой, с топором, слетел с лавки и упал на подмёрзшую землю, матерясь на всех сразу. Завизжал щенок, раскатисто залаяла полукровка. Завязалась потасовка, молодой начальник вскочил и выбил из рук бича топор. Остальные навалились пьяной гурьбой на схватившихся, и кто-то в суматохе разбил сапогом лицо порезанному. Тот в дикой ярости стал раскидывать своих товарищей, пытаясь добраться до обидчика. Кровь хлестала из плеча раненого, не останавливаясь и заливая всех в этой людской куче.

Наконец начальник, как самый трезвый, смог сшибить бича с резаным плечом, взгромоздиться на него и закричал, что, мол, надо срочно перевязать рану. Тогда все притихли, потащили раненого в дом, где пытались остановить кровь, но она била упругим фонтаном, обильно заливая тряпки и бинты.

Кто-то советовал перетянуть руку, на что молодой в отчаянной ярости ответил:

— Где перетянуть? Видишь, как его полоснуло? Слишком высоко! Тут если перетягивать, так всего. Рвите вкладыш, тряпок не хватает, попытаюсь сделать тугую повязку. Да убери ты свой йод, лучше налей водки, да не ему, на плечо лей!

— Ему тоже не помешает, — возразил старый рубщик Прошка, с лицом морщинистого гриба сморчка, со свалявшимися волосами и бесцветными глазами, в которых всегда была холодная пустота, даже при хорошей выпивке.

— Терпи, не ной, а этого, любвеобильного, уберите за печку, он только мешает, — рычал молодой.

— Убью суку! — скрипел зубами порезанный, и руководителю отряда было понятно, что может произойти убийство. Он, с кровавыми руками, залитой рубахой, думал, что в эту ночь отдохнуть не удастся.

Неожиданно из сгустившихся сумерек вышла молодая женщина. Она была одета не по сезону, в лёгком ситцевом сарафане в скромный цветочек, с небольшим платком, повязанным на шею, в тряпочных тапочках на босу ногу.

— Давай помогу, — предложила она.

Все мужики замерли от удивления, кто-то открыл рот, хлопая глазами, кто-то чесал затылок, но молчали, лишь неугомонный виновник события за печкой проклинал своего недавнего товарища. Собаки сразу прильнули к её ногам, а сука-полукровка норовила подставить широкий лоб под её руку.

Женщина села рядом с раненым Тихоном, аккуратно отстранила собаку, которая тут же получила от кого-то пинка, затем развязала неловко положенную повязку, взяла кусок белой тряпицы из вкладыша спальника, сложила её в несколько раз и приложила к глубокой ране. На попытку ей помочь только цыкнула и стала приговаривать. Голос её сухой, как осенняя листва, усмирил не только мужиков, но и струю крови. Через некоторое время она попросила снова тряпку и горячей воды. Все засуетились, кто-то притащил ведро воды, поставил на печь, но она попросила отлить в котелок, чтобы быстрей нагреть.

Не прошло и десяти минут, как она вымыла рану рубщику, протёрла её, кровь остановилась, перевязала. Раненого отвели в дальний угол дома за печку, подальше от обидчика. Женщину усадили за небольшой стол у окна, поставили чашку горячего супа. Кто-то принёс колбасы, чая и водки. От водки она отказалась, хотя и пригубила чуть за компанию, а вот чай пила с жадностью.

— Славный чай, духанистый, — с блаженством говорила она, прикрывая глаза. Её мягкие черты притягивали, большие глаза необычной синевы были удивительно красивы. Слегка угловатое лицо смягчалось редкой улыбкой, которой она одаривала каждого на неё смотрящего. У неё были тонкие пальцы рук и белоснежная кожа, густые пшеничные волосы, заплетённые в тугую косу, мягкий медовый запах, исходящий от её тела.

— Индюшка, — важно вторил ей Прошка — так у экспедиционников называли индийский чай.

Вскоре к столу подобрался рубщик, порезавший своего товарища. Он посмотрел на женщину и пьяным голосом спросил:

— Тебя как звать?

— Мария. — Она двумя руками обхватила кружку и поверх лёгкого пара пристально посмотрела на него.

— А муж есть? — глаза у мужика засверкали, края губ опустились в кривой усмешке.

— Нет, — просто ответила она.

— Э-эх, — вздохнул мужик и повернулся к молодому. — Ты вот что, начальник, иди спать в соседнюю комнату, а я тут рядышком поночую.

— С чего это вдруг? — возмутился молодой. — Тут одна раскладушка, и пусть Мария здесь спит. В ночь куда ей идти, до деревни шагать да шагать.

— Я про то и толкую, — нахмурился мужик, — что незачем ей идти в ночь.

— Как хочешь, — пожал плечами начальник отряда, встал, собрал свой спальник и ушёл в комнату с раненым, всё равно за ним надо было приглядывать.

Вскоре все угомонились, и в комнате перед выходом остались Мария и мужик. Через какое-то время погасили свет, и в комнатах на разные лады поднялся храп пьяных рабочих. Начальник не спал, возбуждение от драки и крови не проходило, его немного лихорадило, даже полстакана водки не помогло. За стенкой слышен был скрип раскладушек, бубнёж хмельного мужика и негромкие ответы женщины. Неожиданно рубщик громко заявил:

— Ты будешь сегодня за меня выходить или нет?

Слов Марии было не разобрать, но, видимо, она ему отказала.

Тогда он заорал:

— Если нет, то вали отседова.

— Ты, Федька, брось куролесить, — прикрикнул на него молодой, ударив кулаком в стенку. — Оставь её в покое, а то опять на драку нарвёшься.

Заскрипели половицы, хлопнула дверь, и всё стихло. К утру руководитель отряда поднялся первым и вышел в соседнюю комнату. Каково же было его удивление, когда он не увидел Марии. Свернувшись калачиком, в куртке спал мужик.

Молодой выругался, пнул раскладушку, но Федька только промычал что-то. Рассерженный и матеря мужика, что, мол, выгнал женщину в холодную ночь, техник вышел во двор. На улице хорошо приморозило, лужи основательно затянуло льдом, и даже под тяжестью парня он не ломался. С запада тянулись тяжёлые, брюхатые тучи.

«Видно, к полудню разродятся промозглым дождём, а к вечеру выпадет снег», — подумал он и пошёл в большой сеновал, где бичи устроили отхожее место.

Когда он вошёл в просторное помещение, то почувствовал, что кто-то на него смотрит. Тогда парень повертел головой, но вокруг была лишь пустота. Он уж хотел приступить к справлению нужды, как на него сверху посыпалась труха. Он поднял голову и обомлел. На верхней широкой балке, метрах в четырёх от земли, лежала Мария. Она повернулась, подложила руки под голову и посмотрела на него, хитро улыбаясь.

— Как ты смогла не замёрзнуть, ночь-то морозная была, а ты в одном сарафанчике? — воскликнул он.

— Мы привыкшие, — засмеялась она.

— Чай пить будешь? — помявшись немного, спросил он.

— Буду. Ты иди, я сейчас.

Молодой вернулся в дом, поднял всех бичей, отругал мужика, который выгнал Марию, и поставил на печь чайник. Рубщик клялся, что он никого не выгонял да и вообще ничего не помнит. Другие рабочие лениво его материли, поднимались и с больной головой тащились на улицу.

— На сеновал-то не ходите, она там, — прикрикнул на них начальник, но через некоторое время вошёл один из рабочих и заявил, что там никого нет.

Тогда молодой встал и пошёл проверить. И в самом деле, сеновал был пуст, на балках никого не было, и он ещё раз удивился, как можно было подняться туда, ведь ни лестницы, ни приступок у стены не было, да и ночевать в морозную ночь без одежды было невозможно.

Начальник вернулся, выпил чаю, в недоумении смотрел в окно. После завтрака он выгнал всех рабочих на профиля, наказав, что если начнётся мелкий дождь, то — возвращаться. А сам принялся работать с отчётом.

К обеду он вышел на улицу, затопил летнюю печь, поставил большую кастрюлю с водой и чайник. На заброшенном поле показалось стадо коров, за ними не спеша ехал пастух на пегой лошадёнке.

Он увидел топографа, слез с пегой, бросил поводья, подошёл и степенно поздоровался. Молодой налил ему в кружку чая, рядом поставил банку со сгущёнкой, пакет сахара и выложил на доски баранки. Пастух от сладкого отказался, а на баранки наседал, с удовольствием хрустел ими и неторопливо, не останавливаясь, рассказывал всякие байки, но тут его прервал начальник отряда:

— Какие тут рядом деревни есть? Самые близкие, где живут люди?

— Где живут? — нахмурился пастух. — Да почитай никаких, только районная, а до неё, сам знаешь, не меньше двадцати вёрст, если не по большаку, а по полям.

— Далековато. А за ягодой, клюквой, ходят в этих краях?

— Когда-то ходили, ведь на озере, что за этой брошенной деревней, клюквенник знатный, но сейчас далековато, в той стороне есть не меньше, но ближе.

— Странно, — пожал плечами молодой, — вчера к нам одна женщина забрела.

— Это вряд ли, — засомневался пастух и, вздыхая, принялся рассказывать про деревню. — Ох, какая славная деревня была! Народ тут справный жил, мужики крепкие, хозяйственные! Девки — кровь с молоком, красавицы, как на подбор! Со всей округи сюда приезжали свататься. А вот озеро ихнее — порченное.

— Это которое Балаганы?

— Сам ты… — скривился пастух. — Балганы, а не Балаганы твои, прости меня господи.

— На карте так написано.

— В советскую власть тут карты справляли, вот названия все и поперепутали, точно леший с кикиморой всех замутил.

— Какие лешие, ты чего несёшь, дед? — упрекнул его молодой.

— А вот такие! Помню, совсем мальчишкой был, у них в деревне жила такая справная бабёнка, Марией звали, ох и крепкая травница да врачебница, слава её гремела на всю округу, а то почитай и дальше. Лечила всех, даже врачи приезжали, свои недуги показывали. Видимо, сам Господь её одарил таким качеством. Так вот, она как-то пошла на болото, что прилегает к Балганам, собрать травки да первой клюковки и пропала. Помню, осень только зачиналась, погода сухая, тёплая, а она как ушла в сарафанчике, так и с концами. Потом бабки говорили, что леший её в жёнки взял, видели, мол, её на болоте, когда туманы стелятся. Ох, ладно… — Пастух встал, поправил свой дождевик и пошёл к лошади. — Спасибо за чай, мне пора, коровки вон куда забрели, мне их надо гнать обратно, путь не близкий.

Когда пастух уехал, молодой пошёл в дом, поднял раненого, достал бутылку водки, выпили её прямо на улице. Под вечер, когда рабочие стали возвращаться, начальник сказал раненому:

— Знаешь, а ведь тебя жена лешего вылечила.

— Если судить по ране, как она зажила, то без ворожбы тут не обошлось. Может, она была женой лешего, а может, Марией? — не то спросил, не то высказал свои мысли вслух рабочий.

— Ты про какую Марию? — удивился молодой.

— Про ту, которую на иконах пишут. Вам, комсомольцам, невдомёк, всё лешего ищете.

— Да никакого лешего я не ищу, — возмутился начальник, и у него сорвался голос.

— Как же… вот только что…

— Я со слов пастуха, — с обидой оборвал начальник рабочего.

— Как легко вы верите всякому отребью, а истинное-то и не видите? — усмехнулся раненый. — Смотришь, скоро всё проглядите с вашим вороньём.

— Ты о чём это? — молодой попытался придать голосу твёрдость.

— О своём, о прошлом. — Рабочий вертел пустой гранёный стакан в руках. — Повозили меня в воронка́х, насмотрелся.

Он встал, поднял голову. Небо, застеленное серыми облаками, низко висело над землёй. Раненый увидел чуть в стороне летящих журавлей, улыбнулся и глазами показал молодому на них:

— Нам привет шлёт, всё-таки она была.

Парень повернулся, увидел птиц, хотел что-то сказать, но тут до них донеслось курлыканье улетающих птиц, и тоска сжала сердце, захотелось уйти от этой грязной работы, бросить всё и пойти за птицами. Молодой сел на скамью, взглядом проводил улетающих птиц.

На следующий день раненый рабочий уволился и, даже не получив причитающиеся за работу расчётные, ушёл по большаку. Весь отряд молча, с суровым неодобрением смотрел ему вслед. А когда рабочий почти растворился в серой пелене осеннего дождя, неожиданно услышали его голос. Уходящий пел какую-то странную песню, больше похожую на молитву.

— Кажись, рехнулся наш Тихон, — сплюнул себе под ноги морщинистый Прошка.

Когда Сима шла на станцию через пригород под названием Сортировка, то обязательно заходила в небольшой молочный магазин, расположенный в полутёмном подвале рабочего барака. Там можно было отоварить талоны, выданные за вредность работы в горячем цеху. Её всегда смешил вопрос, когда-то давно заданный маленьким Витей: мол, за чью вредность дают молоко и почему можно получить именно молоко или сыр, а не конфеты? Вот ему за его вредность точно нужны конфеты, а молоко в магазине всё равно невкусное, не сравнится с молоком нашей коровы Марты.

Надо же, как быстро время пролетает, вроде вчера говорил, совсем ещё маленький, с большими глазами, важный, в коротком пальтишке, с пухлыми губами и одним оттопыренным ухом. За это ухо местные пацаны иногда дразнили его треухом, странная фантазия. Другое было нормальным — обычное, теряющееся в волосах, — а вот это непокорно выставлялось на всеобщее обозрение.

Серьёзный худющий Виктор, рассуждающий о жизни (что он частенько любил делать), вызывал у слушающих умиление и смех. Сима всегда слышала мальчишеский голос, когда подходила к этому магазинчику. Вот и сейчас она, спускаясь в магазин по сырой дощатой лестнице, невольно стала их считать, как тогда, с сыном.

Он только что научился считать до ста, очень гордился этим и пересчитывал всё попадающееся ему на пути. Вёл себя как тот козлёнок, считающий до десяти, — звонко, радостно оглашал улицу очередной цифрой. Вот она вошла в просторную, пустую комнату с прилавком, разделяющим магазин на две половины. Прилавок был обит кусками фанеры, пробитой гвоздями с декоративной рифлёной шляпкой.

Она вновь вспомнила маленького Витю. Тот любил, пока она отоваривалась, поколупать пальчиками эти шляпки. По обыкновению, в углу магазинчика стоял рулон серой бумаги. Толщина рулона менялась в разные времена — то он солидно занимал угол, и посетители невольно с ним сталкивались, а то сиротливо, худенькой, скромной трубой жался к облупленной стенке. Однако никто никогда не видел его кончину. Вернее, могли видеть, но избранные — продавец да грузчик, с вечно помятой красной физиономией, в чёрном халате, с одинокой большой белой пуговицей среди серых, незаметных своих собратьев.

Неожиданно для себя Сима увидела на полке, сколоченной из грубых досок, среди толстых коричневатых, с блеском колбас плавленого сыра, полиэтиленовый мешок с конфетами. Поверх него был прилажен ценник, на котором красовалась надпись: «Гусиная лапка». Именно гусиная, а не гусиные, одна лапка, как их всегда называл сын, но не это удивило Симу, а то, что вместо большой трёхлитровой банки сметаны стоял мешок с конфетами.

Она обрадовалась и как-то поспешно подумала: «Вот надо же, сбылась мечта Витеньки». И, не веря своим глазам, спросила продавщицу, бойкую татарочку с бархатно-колючим, как её глаза, именем Розочка:

— Неужели на талоны можно обменять конфеты?

— Можно и без обмена, просто купить, — фыркнула продавщица.

— Я про талоны. Конфетами отоварить смогу? — в растерянности пролепетала Сима.

Роза по-птичьи встряхнулась и с укоризной посмотрела на Симу. Та не стала повторять, а выложила на прилавок пачку талонов, накопленных за четыре месяца работы в кочегарке, и проговорила:

— Мне на все.

Продавщица привычным движением быстро их взяла, положила рядом со старыми счётами, на которых тут же раскидала деревянные костяшки, словно гадалка-цыганка. Посмотрела на них придирчиво и сказала:

— Тут больше чем на пять кило, будешь брать на все или ещё чего?

— На все! — быстро проговорила Сима.

Тогда продавщица повернулась к прилавку, сдёрнула с него мешок с конфетами, отколола ценник и, как нашкодившего щенка, бросила на весы. Непонятно откуда вытащила круглые гири, положила их на другую чашку и, шмыгнув маленьким носиком, с сомнением произнесла:

— На два двести тянет. Будешь брать? А на сыр с молоком пересчитывать?

— Буду, — коротко согласилась Сима.

— Что «буду»? — подбоченилась Роза.

— Конфеты и сыр.

— Также водки и танцев с барабанами, — подхватила Розочка.

— Нет, — ответила Сима, — только конфеты и сыр.

— Да поняла я, что ты, малахольная, шуток не понимаешь? — Она вновь застучала костяшками счётов.

Когда Сима вышла из подвального магазинчика, она остановилась и вздохнула. Радость тёплым зверьком загнездилась где-то под ложечкой, захотелось спеть, но она сдержалась и, лишь тихо улыбаясь, зашагала по дощатому тротуару, не замечая прогнивших досок и перевёрнутых жестяных урн.

Вскоре она пришла в просторный зал пригородной станции. Сима никогда не была в музее, но видела по телевизору, как люди степенно, с потаённым выражением значимости ходили среди картин. Ей казалось, что в музее было именно так, как в зале станции, — просторно, чисто и тихо. Мало того, зал станции, построенный ещё во времена вождя всех народов, был выкрашен не в казённые цвета с серым оттенком, а в небесную глазурь. Стены украшали картины соцреализма, но с примесью советской мифологизации. Потолок обрамляла лепнина, в центре было тщательно выписано небо, и в облаках угадывались лица. На громадной стене, что против размашистого ячеистого окна, висела большая картина. На ней вождь всемирного пролетариата, в добротной шапке, в аккуратном пальто с меховым воротником и в чудаковатых войлочных сапогах с калошами, по-отечески любовался пёстрой толпой играющих ребятишек. Одеты они были согласно моде середины пятидесятых, кто во что горазд. Ребятишек было очень много, двор широкий, и, кроме вождя, на ней больше взрослых не было. Казалось, что он, вот такой простой, хоть и одет как заправский завхоз с вокзального склада, зашёл отдохнуть от мирского и глобального. Маленькая девчушка тянулась к нему своей красной варежкой, два пацана в широких шароварах весело прыгали рядом, остальные были заняты игрой, и лишь один мальчонка, в кургузом пальтишке, стоял чуть поодаль, в самом углу картины. Мальчик, сильно похожий на Витю-первоклассника, с трогательной заботливостью тянул руку с морковкой к слепленному снеговику.

После покупки билета на пригородный Сима подходила к этой картине и рассматривала мальчишку. И всегда удивлялась, находя схожие детали с одеждой сына — такие же ботиночки с облупленными носами, даже поясок, узкий ремешок с её старого пальто, был таким же. Ей очень хотелось погладить картину, но она никогда не решалась, боясь, что исчезнет изображение или строгий вождь, лукаво улыбающийся, осудит её.

В этот раз она немного постояла, вздохнула, приложив кончики пальцев к губам и, смахнув слезу, потянулась к картине. Неожиданно из громкоговорителя раздалось объявление о прибытии поезда. Сима невольно вздрогнула, улыбнулась вождю, который, кажется, не одобрил её желания, и вышла из здания вокзала.

Когда она подъехала к своей остановке, то на перроне встретила соседку, та сразу защебетала:

— Ой, Сима, быстрее иди в магазин, там по твоему заказу привезли пуховое одеяло. Мне оно уж больно понравилось. Если не будешь брать, скажи, мы с Рашидом купим, не нам, так детям. Моя Батима замуж выходит, будет подарок, — застрекотала та.

Сима улыбнулась ей и направилась в сторону путейского магазина. И как только она туда вошла, то увидела небольшую группку женщин, рассматривающих одеяло, покрытое атласной тканью с оттенком персика. Сразу было видно, что это воздушное изделие покорило сердца женщин. Они гладили его заскорузлыми пальцами, прижимали к обветренным щекам, трясли над прилавком. Сима перешагнула порог, возгласы сразу же стихли, а продавщица, дородная крашеная Светлана, равнодушно сказала ей:

— Вот пришёл твой заказ, но цена уже выше почти на пять рублей, чем раньше. Будешь брать или тут есть желающие? — Она кивнула головой на женщин, всё ещё держащих одеяло.

— Буду. — Сима по-хозяйски притянула одеяло к себе. — Мой Витя мёрзнет, ему в самый раз.

После её слов все сникли и тихо, незаметно растворились, словно их и не было тут.

— Как знаешь, — устало ответила ей Светлана, — но ему… — И тут же осеклась, увидев колючий взгляд Симы.

Придя домой, она застала своего мужа на кухне. Тот мрачно пил водку и закусывал килькой с чёрным хлебом. В доме было холодно, промозгло. На печи стояла большая серая кастрюля. Сима заглянула в неё и увидела комбикорм, плавающий в воде. Она опустила крышку и сказала мужу:

— Ты бы хоть печку затопил, мало того что скот не кормлен, так сам ещё замёрзнешь.

— А на кой мне твоя скотина? — грозно проговорил он и, кивнул на бутылку, сказал: — У меня сейчас одна радость.

— Хватит жрать её! — возмутилась Сима. — Сколько можно?!

— Заткнись, фашистская подстилка! — закричал он.

— Ух, дала бы промеж глаз… — Она замахнулась, но тут же отвернулась и, утирая слёзы, вышла из кухни.

— Да я воевал за таких, как ты! — крикнул он ей вдогонку.

Она резко развернулась, хотела что-то ему бросить, но удержалась и неожиданно для себя проговорила:

— Вите конфет на талоны наменяла, и в наш привезли одеяло, вот купила, пуховое. Завтра к нему еду.

Муж нахмурился, молча вылил остатки водки в стакан, выпил залпом и тихо проговорил:

— Зря ты… — Потом поднял бутылку, посмотрел на свет и спросил: — Больше нет?

— Нет, и денег нет, всё пропил, до пенсии ещё дожить надо.

— Ладно, — смягчился, — там передавай привет, скажи, что помним.

— Как же, скажу, что всю меня выпил со своей водкой.

— Не смей! — крикнул и опять сник, затем тихо попросил: — Не говори, с завтрешнего брошу.

— Не зарекайся, который год слышу, пошла скотину кормить, а ты печь истопи. — Она поставила сумки в углу и ушла.

Когда она вернулась из сарая, в доме шумно гудела печка, потеплело. Сима вошла в большую комнату, которую в семье называли зал, зажгла свет, села на старый диван и достала покупки, положила их на стол, подняла голову и стала рассматривать фотографии сына, развешанные на стенках. В углу стоял сачок для ловли бабочек, рядом на тумбочке громоздилась коробка с иголками и ободранными бабочками на них, часть съела кошка. Витя любил собирать бабочек, в посёлке насмехались над ним, но он будто и не слышал ироничных вопросов, двусмысленных ухмылок, бегал по полям со своим сачком, таскал в старой путейской сумке пучки растений и в палисаднике под смородиновым кустом поставил стол, где разбирал добытое добро. Сачок ему сшила соседка, добрая казашка тётя Аня, она спокойно, с серьёзным выражением на лице выслушала его и потом из старой мешковины сшила сачок. Витя с ним не расставался, бегал по полям, ходил по лесопосадке, ездил на мотоцикле, привязывая сачок к раме.

Утро следующего дня не ладилось, поздно выгнали коров, молча покормила хмурого мужа, чуть не опоздала к электричке. И вот когда вошла в вагон, успокоилась, села на деревянную лаковую скамью и с тихой тоской стала смотреть на мелькающие столбы. Электричка проехала её остановку, вышла на следующей, ругаясь, но кому тут скажешь, степной полустанок. Села у дороги, заплакала, стирая тыльной стороной ладони крупные слёзы.

По дороге, поднимая клубы пыли, подъехал мотоцикл с люлькой. Оказалось, её близкие друзья с Новых Солоничек — Эрна с мужем Христианом, волжские немцы, сосланные в лихие годы в Казахстан.

Эрна удивилась, увидев Симу, сидящую у дороги, хотела что-то спросить, но муж её опередил:

— Сима, на кладбище собралась? А электричка опять проехала остановку? За ними такое часто водится, тут редко кто выходит. Давай, мы тебя до моста довезём, дальше не проеду, всё залило.

— Да, весна у нас сегодня дружная, водная, вон какие просторы залило. От моста почти как от остановки, почитай пара километров, не больше, — виновато подхватила слова мужа Эрна. В округе все знали, про беду Симы.

— Ой, спасибо Христиан! — сквозь слёзы заулыбалась Сима.

Она, не переставая улыбаться, втиснулась в люльку мотоцикла, и как только Христиан поддал газу, вспомнила давний разговор с сыном.

— Ма, ты почему немцев не любишь?

— Да за что их любить, оккупацию прожила, насмотрелась. Потом твою бабку, мою мать, плетьми забили из зондер-команды на наших глазах. Не пожалели ни старухи, ни детей, а она ведь лишь хлеба хотела взять в печи. А нас погнали в ров, хотели расстрелять, да наши вовремя поспели, спасли.

— А к тёте Эрне, нашей почтальонше, хорошо относишься.

— Конечно, они с Христианом — приятные люди, чистоплотные, аккуратные и вежливые. Потом, жалко мне их, сын умер у них, двенадцать лет от роду. Умирал дома от какой-то неизлечимой болезни, всё отца просил не отдавать его им. А кому — им?.. С тех пор Христиан поседел, болотным лунём ходил. От такой истории у меня сердце до сих пор рвётся.

— Понятно, что жалко, но ведь они чистокровные немцы.

— Люди всё же, такие же, как мы, вместе живём. Что нам делить, убогим да сирым?

— А в Брянске разве не люди были с автоматами, те же немцы?

— Ой, не знаю, но Эрна хорошая, и Христиан душевный, мне кажется, что в то время убийцы были не людьми.

Сын тогда ничего не ответил, лишь внимательно выслушал её. За воспоминаниями незаметно подъехали к мосту, который с высокой насыпи был перекинут через небольшую речку. Сейчас она разлилась, поэтому Симе пришлось идти по насыпи, вдоль рельсов. Эрна с мужем долго стояли, смотрели, как она забирается по крутому склону, как переходит мост, а Сима вновь вспомнила, как приходил к ней сын, тогда она работала в путевой бригаде, укладывали рельсы, работа тяжёлая, изнуряющая, особенно под беспощадным казахстанским солнцем. А он, потряхивая льняными волосами, всё удивлялся, какая Сима сильная, как она забивает молотком костыли. Хорошее время было, трудное, но счастливое.

Вот она и подошла к лесопосадке. За караганой, акацией и клёнами в междурядье в высоченной траве затерялись могилки. Она прошла под раскидистыми клёнами, протиснулась между колючей акацией и вышла сразу к железной изгороди, за которой стоял покосившийся серый памятник с фотографией на эмали.

— Здравствуй, Саша! Вот опять пришла к твоему дружку, надеюсь не подрались. Хотя какой там! Вы ведь такими друзьями были, он за тебя всегда горой, — приговаривала Сима пробираясь вдоль ограды.

Наконец вышла к расчищенному участку. В глину были вкопаны шесть столбов с цепью, ограждая пространство, где возвышался сваренный железный крест. Он был украшен неброскими завитушками, среди которых крепился такой же эмалевый портрет юноши. Могилка была ухоженной, по краям росли неприхотливые бархатцы, в углу уже засыхали фиалки.

Она вытащила из сумки старое полотенце, смахнула пыль с крепкой скамейки, выложила на небольшой столик, стоящий тут же, нехитрую еду и мешок с конфетами, на скамейку положила большой пакет с пуховым одеялом.

— Вот, Витя, наконец пришло твоё одеяло, я ведь его заказала ещё до того события, а оно вот только что… Ох уж эти наши торгаши, никуда не торопятся, будто жизнь вечная. Да куда уж там вечная, хоть своё, отмеренное, прожить, а то… — Она присела на скамейку рядом с одеялом и заплакала.

Слёзы текли тихо по её морщинистому лицу, она вновь вспоминала, как в тот злополучный день уехал Виктор вместе с соседом Сашкой в эту треклятую Сортировку, как не вернулся вечером, а в ночь позвонили из отделения и сообщили на станцию, что нашли под переходным мостом, между рельсами, Сашку со сломанными рёбрами и продырявленным боком. Он умер в больнице к утру, но успел рассказать, как двое отморозков, только что освободившихся зэков, повстречались им на мосту. С трудом шевеля разорванными губами, смог передать, как те их задирали и неожиданно просто стали тыкать финками в беззащитное тело. Потом выбросили — сначала Виктора, а его ещё попинали, опьянённые от крови.

Виктор упал на проходящий вагон с углём, поэтому его нашли только через два дня, уже мёртвого. Эксперты сказали, что рана была не смертельная, умер от переохлаждения, в вагоне, на угле. Корчился, истекая кровью, но встать не мог, пытался кричать, но кто услышит в идущем по степи поезде. Так и умер, скорчившись. Потом глаза и рот забило угольной пылью. А Санька врезался в холодный острый щебень между проходящими вагонами, за одним из них тянулась проволока, которая разорвала ему лицо. Так и хоронили полузакрытого, почерневшего. Виктора похоронили позже. С тех пор он ей постоянно снился и жаловался, что не может согреться, что кругом сквозняки.

— Вот теперь, может, потеплее будет… — Она расстелила одеяло на могилке, достала конфеты и разложила их поверх атласа. — Твои любимые, те самые, гусиные, то есть гусиная лапка, как ты их называл. Ты, наверное, хочешь с Санькой поделиться, так ничего, тут много, я ему сама отнесу. Главное, ты согревайся, скоро вообще лето, тут жарко будет, а пока полежи под пуховым, оно ведь легче любого, а тебе и так земли столько насыпали, тяжело.

Сима снова села на скамейку, положила руки на колени и стала раскачиваться, сглатывая слёзы, ей так хотелось согреть его хотя бы раз, в последний раз, может, не там, на угле, а тут, в земле.

В степи появились весёлые птицы, запели, будто проговаривали: «Витю видел, Витю видел». Никто больше его не видел, только она и видит — всегда, как только глаза закрывает, идёт он по дороге, с сачком, радостный, и кричит, но что — не разобрать…

Она стала шептать, глядя на расстеленное одеяло:

— Хочу спросить, о чём ты кричал тогда? О чём ты кричишь сейчас, когда видишься мне? Наверное, звал меня… прости, не уберегла, не сохранила…

На неё опять нахлынула острая тоска, горло сжалось от слёз и горя, но тут она почему-то вспомнила потолок вокзала с облаками. Она подняла голову, и ей показалось, что в небе, в настоящих облаках, мелькнул облик её сына. Он улыбался ей, и две глубокие ямки проступали у него на щеках.

Время как-то незаметно подошло к той загадочной точке, когда нужно остановиться и подумать — подумать о жизни, о прошлом, попытаться вспомнить будущее, канувшее в старые мечты. Вот тогда меня забросило на неведомый край земли, в старый большой дом, на краю обрыва, с покосившимся крыльцом и заросшим огородом.

Тропинка, обросшая зелёным шерстистым ёжиком травы, ласково привела меня к нему и нырнула под крыльцо — видимо, там свернулась калачиком в тихой сырости и прохладе. Я прошёл через застеклённую веранду, дёрнул деревянную ручку, и дверь, неохотно скрипя и пыля, подалась на меня.

Переступить сразу порог я как-то не решался, а всё стоял и всматривался в сумрак оставленного людьми дома, пытаясь уловить хоть какой-нибудь отзвук от прошлой жизни. Но тишина, смешанная со слабым желтоватым светом, пробивающимся через мутные стёкла окон, поглотила этот корабль, он был явно на мели.

Неожиданно раздался звук до того знакомый, что я даже не понял, что он значит. Пока вдруг не осознал, что это негромкий, но чёткий перестук старых часов. Я вздохнул, слушая, как в меня втекает тихая мягкая радость, и перешагнул порог. Доски скрипнули, но уже по-доброму: вот, мол, наконец-то пришёл, и где же тебя носило?

Облупленные подоконники засыпаны невесть откуда взявшимися осенними листьями, а у печки были сложены заботливой рукой берёзовые дрова. Было немного неуютно от прохлады заброшенного дома, но где-то спрятавшиеся часы меня радовали, пытаясь приободрить.

Вскоре я их нашёл среди детских рисунков, разбросанных на столе с перебитой ножкой. Это был большой будильник с двумя железными чашками, между которыми высовывался коротыш-молоточек — наверное, когда подходило время, он шустро колотил по юбкам чашек, извлекая звонкую трель. Под такую любой сон сбежит в тазик с холодной водой.

Сам будильник лежал на боку, выставляя свои короткие хромированные ножки напоказ всему пыльному пространству. И как только я его извлёк из-под вороха бумаг, он перестал идти.

— Спасибо тебе, приятель, за столь радушный приём, — сказал я и аккуратно поставил его на подоконник.

Будильник был в синевато-серой жилетке железного корпуса, цифры были написаны корявым шрифтом, изображавшим неведомый алфавит, а ажурная одинокая стрелка коротышом свисала на цифре «пять», отражая невесёлое состояние старика, хранителя здешнего времени. Облупленные буквы на циферблате, ранее указывавшие на гордое имя завода, были похожи на пару печальных глаз старой собаки. Он мне очень понравился, и я ласково погладил его по хромированным чашкам:

— Ничего, старик, мы ещё не пропали, ещё поживём!

Он неожиданно хлопнул молоточком по своим чашкам и издал короткий звонкий «глумк».

— Вот видишь! — радостно подхватил я и сбросил свой рюкзак, стянул ботинки, вытащил стоптанные тапки из-под стола, надел их и пошёл на улицу за водой.

Целый день мне пришлось потратить на мойку комнат, стёкол, столов, на вытряхивание матрасов, нещадное колочение подушек суковатой палкой, развешивание на заборе простыней, наволочек и пододеяльников, извлечённых из комода, куда они были сложены заботливой рукой. К вечеру я собрал из кирпичей, сложенных за сараем в крапиве, небольшую летнюю печку, благо под обрывом была чудесная глина. Притащил бревно, положил его рядом с печкой, вбил сосновый кол в землю и сверху приладил большой сколоченный из досок щит. Получился одноногий стол.

Вечером я сидел рядом с разогретой печкой, на которой томилась картошка в сочной жидкости от тушёнки, с золотистым обжаренным луком. В руках я держал будильник и аккуратно обтирал его мягкой тряпицей. Затем на спинке повернул мышино-ушастый заводной ключ, и будильник с благодарностью затикал. Я поставил его на стол, немного полюбовался восторженным видом, одинокая стрелка как раз показывала на десять, и сказал:

— Теперь ты будешь моим другом, и самое удивительное, что ты будешь настоящими часами, так как показываешь только часы, неразбавленные какими-то суетливыми минутами. И, хочу тебе сказать по секрету, хотя какой уж тут секрет между друзьями, я очень горжусь тобой.

Нашу новую дружбу мы скрепили чашкой бархатного чая, сдобренного душицей, и целой миской картошки. Глубоко за полночь, когда Млечный Путь раскинулся на ночном небе во всю свою ширь, мы пошли спать. Дом нас принял как родных, доски, ранее промытые водой, умерили свой скрипучий норов и по-хозяйски глубоко вздохнули: мол, теперь ожидания позади, можно и подремать. Будильник в стенах родного дома ещё громче затикал, и я его поставил на чистую скатерть в большой комнате, а сам пошёл в комнату поменьше, где и завалился спать.

— Да, — громко проговорил я, обращаясь к будильнику в соседней комнате, — не вздумай меня завтра рано будить, всё равно не встану. — И, повернувшись на бок, уснул крепким, чистым сном.

Мне показалось, что я вот только что уснул, как комнату наполнил громкий, радостный звон будильника. Я вскочил и посмотрел на свои ручные часы, было всего шесть утра.

«Вот неуёмный, — подумал я и снова плюхнулся на тёплую подушку, — не встану, как ни старайся».

Но будильник и не собирался сдаваться, как и излишне усердствовать, он радостно звенел, не переставая ни на секунду. И я уже услышал, что звон его не ровный, а перемежается, складываясь в какую-то свою песню. Пришлось, вздыхая и чертыхаясь, вставать и идти в большую комнату. Но только я туда прошлёпал босыми ногами, как будильник хрюкнул на прощание и замолчал.

Я покачал головой и было собрался идти обратно в кровать, но понял, что теперь уже не усну. Недовольный, бурча себе под нос всякие слова, обращённые к будильнику, я оделся и вышел на крыльцо. Каково же было моё изумление, когда я увидел утренний двор, тропинку, заброшенный огород и дальний лес. Утреннее солнце ласково раскинуло свои лучи на поверхности медленно колеблющегося тумана, застилавшего все распадки и сгустившегося вдоль опушки. А в овраге туман превратился в волшебную маревую реку, лениво покачивающую свои воды. От такой красоты я впал в состояние восторженности, удивления и остро почувствовал, как хорошо всё-таки жить.

Чуть погодя, после того как я набродился по тропинкам, я развёл огонь в летней печурке, поставил котелок с водой, умылся и было сел на бревно, как вспомнил про будильник. Я встал и пошёл в дом, где его нашёл на столе уже в слегка приподнятом настроении, стрелки бодро показывали на восемь, взял его и вышел на улицу. Будильник я поставил на стол, налил себе чаю, сел и сказал:

— Спасибо, приятель, но впредь оставь за мной право, когда мне вставать, а когда ложиться. А то как-то странно получается: стоило забраться в такую глушь и жить по чьей-то указке.

— Глумк, — коротко издал будильник.

— Ох, и не спорь со мной, — отмахнулся я и принялся пить чай.

Этот день был на редкость удивительным, спокойным, плодотворным и наполненным до самых краёв. Однако, когда я собрался спать, я взял будильник, повертел его в руках и, к своему ужасу, обнаружил, вернее, наоборот, не обнаружил никаких ключиков, винтиков, рычажков, чтобы управлять звоном или настройкой времени его пробуждения.

Я в растерянности поставил его на стол со словами:

— Что ж нам, теперь каждый день в такую рань вставать?

На что будильник произнёс своё короткое «глумк».

— Хм, а ты упрямый, — усмехнулся я, — но голову-то имею я, а не ты. — После последних слов я достал блокнот, вырвал из него пару листков бумаги, свернул их в две небольшие трубочки и засунул под хромовые чашки будильника. — Вот теперь ты можешь стараться, сколько душе угодно, но от твоего звона останется лишь сиплое постукивание, которое вряд ли кого сможет разбудить.

И, довольный собой, я пошёл спать, по пути поставив будильник на старое место. Как обычно, я уснул очень быстро, сон был крепок, но прошло очень немного времени, как я услышал короткое сиплое трепыхание, которое быстро прекратилось. Мне показалось, что это было во сне, но неожиданно для себя я проснулся, полежал немного, и какая-то тревога проникла в меня. Я поднялся и прошёл в соседнюю комнату. На столе мой будильник лежал на боку, изредка его молоточек ударял по чашкам, а те лишь хрипло отвечали на его призывы. Мне почему-то стало стыдно, я поднял будильник, поставил его на ножки, предварительно вытащив свёрнутую бумагу.

— Так-то лучше, — сказал я ему и было направился досматривать свой сон, как будильник радостно зазвенел, и тогда я понял, что мой день уже начался.

В этот день, обедая, я заявил будильнику:

— Как я понял, ты натура очень чувствительная и по большому счёту живая, поэтому тебя надо называть с большой буквы. С этим фактом трудно как смириться, так и его проигнорировать. Что ж, будешь Будильником с большой буквы. Имя придумывать я не собираюсь, мне кажется, что Будильник достойное имя не только для часов.

— Глумк, — будильник, как всегда, был лаконичен.

Я пожал плечами и принялся доедать свою кашу.

Вот так мы и жили на краю земли в большом, ставшем уютным доме. По вечерам я просиживал у летней печки, подкладывая в неё сосновые шишки, а Будильник всегда стоял на самодельном одноногом столе. Иногда я ему что-нибудь рассказывал, хотя нередко мы молча сидели и смотрели на небо. На открытом воздухе практически не было слышно хода Будильника, и лишь когда я вносил его в дом, то комнаты наполнялись неторопливым перестуком его механизма.

Как-то раз, в один из вечеров, к нам к пожаловал ёжик, колючий, домовитый. Он по-хозяйски обнюхал бревно, не спеша подошёл к кирпичной печной кладке, посопел и ушёл в темнеющую крапиву. На следующий вечер я поставил рядом с печкой жестяное блюдце и наполнил его разведённым сгущённым молоком. И точно в то же самое время ёжик вновь появился, прошёлся своим известным маршрутом, пока не уткнулся носом в чашку с молоком. Он посопел немного, затем тихо принялся лакать.

Мой Будильник как-то странно отнёсся к появлению нового дворового жильца. В его часовой механической утробе что-то булькнуло, он замедлил ход и, как мне показалось, прислушался к сопению ёжика. А когда я достал имбирное печенье в форме различных цифирек, то Будильник вообще замер на время и даже пару раз глумкнул, когда я выложил это лакомство перед ёжиком.

Эта ночь была полна посторонних звуков — механических, сиплых, перемежающихся со странным треском. Я спал беспокойно и к утру очень удивился, когда Будильник не пропел мне свою шестичасовую трель. А когда я подошёл к столу, где царствовал Будильник, то нашёл его в крайне унылом состоянии. Тот, как обычно, стоял на белой скатерти, но стрелка показывала на унылую цифру пять, хотя было уже далеко за восемь, а в утробе Будильника происходило некое перезвякивание и перестукивание. Вокруг были разбросаны бумаги, и даже один листок был изрядно порван. Я был обескуражен и в смятении взял Будильник, потряс его немного и спросил:

— Ты что же, приятель, никак заболел? Может, тебя смазать?

На что Будильник издал пару своих глумков, но как-то обречённо и хрипло.

Весь день прошёл в суете, но тревога, которую я испытал утром, не проходила. Я понимал: что-то произошло, но осознать происходящее не мог. Вечером я, как обычно, вынес Будильник, поставил на стол и попытался его разговорить, но, что бы я ни делал, его ответного глумка так и не услышал.

Я уже окончательно расстроился, как появился ёжик, и тут я услышал ровное тиканье Будильника, и мне даже показалось, что это тиканье было с интересом. А когда я вновь выложил циферное печенье перед носом ёжика, то явно услышал, как тиканье участилось.

«Почти как дыхание взволнованного человека», — подумал я.

И тут мне пришла одна идея, немного с сумасшедчинкой, но я решил всё-таки попробовать. Когда мы пошли в дом, чтобы укладываться спать, я на стол положил цифирное имбирное печенье, а рядом поставил Будильник. От такого неожиданного угощения у будильника перехватило всю его тикальню, но через некоторое время он затикал по-прежнему.

— Что ж, надеюсь, теперь ты сможешь спокойно оттикать свою ночь? — засмеялся я и ушёл спать.

Мне показалось, что эта ночь будет обычной и мой сон никто не потревожит. Ох, как я ошибался. Ночь наполнилась сопением, перестукиванием, вознёй и прочей суматохой, будто какой-то новый ёжик завёлся у меня в комнате. Утром меня разбудил радостный перезвон Будильника, и я, хоть и не выспался, с радостью поднялся, прошёл в комнату и уже хотел поприветствовать своего механического друга, как слова застряли в моём горле от увиденной картины. Посреди стола стоял Будильник, облепленный цифирками, но только единичками. Мало того, печёные «нолики» были обкусаны, а вот другие цифры были сложены в «корзинку» и походили на гнездо для спячки ёжика.

— Вот это да! — только и смог я произнести. — Тебе ещё осталось налить молока, и тогда ты будешь как настоящий ёжик.

— Глумк, — радостно донеслось из под железной жилетки Будильника.

— Хм, а заржаветь не боишься? — спросил я, на что не получил ответа.

Так и прошло наше лето, а к осени мне пришлось собираться и возвращаться в суету и бестолковость дымного города. Я хотел взять с собой Будильник, но он категорично заявил свой «глумк» против такой затеи, и я его так и оставил на столе. К тому времени он основательно оброс печенюшными единицами, прямо как настоящий ёжик, в иголках, правда молоко отказался пить.

Когда я уходил, то помахал ему рукой и на прощание сказал:

— Береги свои единицы, они очень уж будут привлекательны для мышей.

Будильник ответил мне короткой трелью и одним очень печальным «глумком».

— Что ж, — вздохнул я, — мне тоже будет тебя не хватать.

Степь — великая сила, подобно морю, бескрайнему, глубокому, где широкие волны густой травы разбиваются о края берёзовых, осиновых колков.

Степь жаркая, холодная, сухая, влажная, всегда хваткая, обладающая громадной жизненной силой, способной пробить любой заслон.

Степь, черпающая свои силы от солнца, от холодного мерцания звёзд, раскидывается ласковым зверем, неподвластная времени, непокорная, как своенравная кобылица, дышит ветром, её сила завораживает, она притягательна, пленительна. В степи рождаются свободолюбивые звери, вольные люди. Степняки задыхаются от сомкнутых крон деревьев, вянут в тени таёжных великанов, их глаза меркнут от белоснежных гор. Они знают цену чистой воде, свежему ветру, крепкому рукопожатию. Среди бескрайних степных просторов редкими гроздьями раскинуты людские поселения, мелкими крупицами виднеются округлые юрты пастухов. Степь пронизана дорогами — прямыми, как характер людей, живущих среди травяного имперского простора, людей открытых, великодушных, щедрых. Хотя и среди них иногда затирается мелкая трухлявость, выпадающая пыльными гнилистыми крошками из неспешного сильного потока.

Рабочий посёлок железнодорожников с маленькой станцией раскинулся в широком урочище, за холмистыми гривами, за которыми уже не встречались берёзовые колки, а властвовала большая степь. Куцые огороды упирались в склоны грив, на которых плотными кучками жался смешанный лесок, берёзово-осиновый с шерстистой примесью сосны. Редкие деревья, словно сторожевые, остались в степи, с широкой кроной, приземистые, с толстыми стволами. В распадках колючий кустарник сгрудился вокруг холодных родников. Но вытекающая вода из них быстро терялась в расширяющихся низинах, переходящих в равнину. Прогретые солнцем кустарники, трава и деревья рождали сочные запахи, замешанные на лёгком ветерке, лениво гуляющем среди растительности.

Никита, конопатый паренёк десяти лет от роду, с выжженной солнцем льняной копной волос, любил бродить среди распадков. Он всегда неспешно шёл, всматриваясь в траву, кусты, поглядывая на стволы деревьев, отмечая мелочи да мелочёвку: птиц, зверёнышей, насекомышей, цветы, травки. В этот раз он прошёл пару холмов, спустился в один знакомый распадок, где затаился тихим урчливым зверем чистый родник. Он присел на камень, снял консервную банку с обломка берёзы, зачерпнул студёной воды, сделал небольшой глоток, прикрыл глаза и задумался. Потом быстро достал из кармана сломанную веточку тимьяна, помял в руках, бросил в воду. Вкус её преобразился, заиграл оттенками, оставляя во рту свежее послевкусие.

Довольный Никита повертелся на камне, встал и с банкой в руке пошёл к одинокой сосне, стоящей чуть выше родника на склоне гривы. Солнце прогрело склон, насытив упругий воздух густым замесом запахов сосны и трав. Иногда со стороны степи пробивался ветерок, дышащий горячим, как собака после долгой погони за зайцем. Мальчик раскидал шишки, лёг на хрусткую бурую хвою, под голову положил руку. Сон пришёл быстро, накрыл его ватным войлоком, потянул в неведомое, где смешались время и реальность.

Просыпался Никита тягостно — нагрело, разморило, отяжелевшие веки поднимались с трудом, хотел ещё подремать, попытался повернуться на бок, но лёг на шишку. Отодвинулся и почувствовал, что на него кто-то смотрит. Осторожно поднял голову и увидел на рядом стоящем кусте акации варакушку. Белобровая птица с ярким синим фартучком под клювом, украшенным красным пятном, схожим со звездой с чёрной и белой каймой. Цвет фартучка живой, переливающийся радужными оттенками. Варакушка дёрнул хвостом, быстро повертел головой из стороны в сторону, бросил ворчливое «Варак, варак…» и со звонкой песней ринулся вверх, но тут же широко расправил крылья и хвост и спланировал в заросли таволги.

У Никиты на душе стало легко, празднично. В кустах полилась песня варакушки, красивая, с вычурными коленцами, звонкая, пронизывающая. Парень неторопливо приподнялся, сел, принялся стряхивать с рубашки хвоинки, но тут услышал возню, фырчание и поскуливание. Он перевалился, лёг и осторожно пополз к кустам, откуда доносились звуки. За раскидистой акацией, чуть поодаль Никита увидел лисью нору, рядом с ней возились четверо лисят, они трепали коричневую пёструю птицу — похоже, куропатку. Лисята, совсем маленькие, кувыркались, покусывали друг друга за уши, за пятки. Крупный схватил добычу и, отталкивая своих собратьев, побежал под куст караганы. Забавные, рыжеватые, с жёлтыми подпалинами, белой оторочкой на мордочке. Парнишка загляделся на играющих щенков и не заметил, как появилась лиса. Она села столбиком, застыла и пристально посмотрела в сторону Никиты, отчего ему стало как-то неловко, будто он подглядывал через замочную скважину за чужой жизнью. Он отполз от куста, поднялся и тихо зашагал в сторону дома.

День на редкость удался, было легко, свободно, он сорвал высокую полынь, снял листья и, размахивая пахучим прутом, запел. Когда Никита подходил к дому, пастухи уже гнали коров, овец, коз. Солнце завалилось на бок, окрашивая округу в ярко-красное, его лучи ломались в пыли, поднятой скотиной, скользили по спинам животных, мягко ложились на кучковатые садики, прикрывавшие белые дома.

Весь вечер Никита вспоминал взгляд лисицы, его переполняла гордость, он приобщился к некой тайне. Великая сила была в рыжем звере, нечто большое, глубокое. Подобное он чувствовал, когда мать смотрела на него, спокойно и в то же время с толикой тревоги, прятавшейся в мелких морщинах уголков глаз. От неё веяло теплом, безмятежностью, тихой уверенностью. Никита был очарован воспоминанием встречи, он лёг в кровать и не мог долго уснуть, а когда наконец глаза закрылись под тяжестью сна, к нему пришла лисица. Она всё так же сидела стройным столбиком, поглядывала на него одобрительно, с надеждой.

Проснулся он поздно, домашние уже ушли — кто на работу, кто поехал по делам. Никита наскоро перекусил холодным молоком со свежим хлебом и уже было собрался бежать к своей лисе, как в дом вошла бабушка. Она приехала утренним автобусом из шумного пыльного города. И хоть она часто навещала родных, но всё же это было событие. В хлопотах встречи Никита позабыл о лисе, помогал бабушке распаковывать тяжёлые сумки, поил чаем, потом по её требованию повёл в огород, к обеду пришла мама с фермы, и они, уже втроём, пообедали. Когда, разморённая дорогой и жарой, бабушка прилегла отдохнуть, а мама ушла к соседке-казашке на обычный их чай, мальчишка решил сбегать в степь.

«К вечеру успею вернуться, если не буду задерживаться», — решил он и выбежал на улицу. Но не успел он отойти от дома, как в конце улицы увидел кучку ребятишек, столпившихся вокруг соседа, корозубого Пахи. Он радостно ржал, раскрывая рот с пустотами среди кривых зубов. А те были настолько прокуренными едкой махрой, что казались ржавыми, так же выглядели болты на затонувшей платформе в пруду, где они таскали раков. Если Паха был трезв, то всегда рассержен, во хмелю некоторое время пребывал в радужном состоянии, но быстро вваливался в сопливо-плаксивое, жалуясь на уехавшего сына. Сейчас же Паха излучал на всю улицу восторг и довольство.

— За каждого возьму по двадцати пяти рублёв, а это, считай, сотня! — захлёбывался он словами. — Куплю велосипед, а может, мотоцикл.

— Мотоцикл дорогой, не хватит, — заметил долговязый Жанар.

— Да с рук и за полтинник можно, — высокомерно усмехнулся Паха.

Никиту распирало от любопытства, он быстро подскочил к компании, заглянул через плечо толстого малыша Федуни, обильно вспотевшего, и увидел большой раскрытый мешок. Сначала он даже не понял, кто там шевелился, но когда Паха присел и опустил края мешка, чтобы окончательно удивить поселковую малышню, то Никита разглядел клубок лисят. Он растерялся, похолодел, не мог произнести ни одного слова. Потом в голове засвербило, что, может, это не его лисята, не те, которых он видел вчера.

— Слышь, корозубый, а где лисят взял? — опередил его с вопросом Жанар.

— Ага, сейчас я вам рассказал. — Паха встал, поднял край мешка, завернул его. — Я рыбных мест не открываю.

— Да какое рыбное место, — сплюнул под ноги конопатый Николай. — Лиса в это место теперь ни ногой, да не только сама лиса, а может, и остальные не придут. Они умеют метить свои норы, где у них воруют детёнышей.

— Не хрен вам знать, умники нашлись. — Паха зло взвалил мешок на плечо и пошёл к дому.

Николай позвал Никиту половить раков, но тот махнул головой, молча побрёл в сторону своего дома. Было такое чувство, что его обманули, обокрали, он немного постоял на опустевшей улице и решил, что надо сбегать к лисе.

Как он добежал до норы, так и не понял, одна лишь мысль не покидала его: «Неужели это лисята его лисы?» Он понимал, что не сможет успокоиться, пока не увидит их снова, играющих, пыхтящих, повизгивающих. Наконец показался родник, мальчик, не останавливаясь, кинулся к кустам, проскочил их — и вот она, нора. Вокруг пустота, рядом валялись перья, кости, недоеденные куски подсохших жил пойманных животинок.

Никита сел рядом с норой, посмотрел на следы, вроде свежие, пока до него не дошло — лисьи были основательно затоптаны человеческими. Характерный ребристый след был повсюду. Никита вспомнил, что Паха всегда донашивает сапоги до прозрачности, а у изрядно дырявых срезал голенища и таскал как калоши. Это были его следы, никаких сомнений.

Мальчик тяжело поднялся, подошёл к берёзе у родника, сел на камень, зачерпнул воды, отхлебнул. Вода была солоноватой, он сразу даже не понял, что плачет, слёзы стекали в консервную банку, смешиваясь с родниковой. Вокруг была мертвецкая тишина, даже птицы улетели.

«Вот надо же, есть такие сволочи на земле», — подумал Никита, и вдруг ветер принёс странный звук, ему даже показалось, что это лисята повизгивают. Сердце зашлось от радостного предчувствия. Он прислушался: нет, кажется, кто-то плачет. Никита встал, пошёл на звук, за кустом акации, на взгорке увидел лису, она смотрела в степь. Поднимающийся ветер трепал её чуткие уши, нос нервно вздрагивал, усы дрожали. Она изредка поскуливала.

Услышав шорох за спиной, лиса вскинулась и уже готова была прыгнуть в сторону, но, увидев Никиту, остановилась, насторожилась. Мальчик замер, потом медленно опустился на землю. Лиса немного успокоилась, потопталась и тоже села. Она смотрела на него и вновь принялась поскуливать. Никите показалось, что она ему изливает свою душу, словно рассказывает о происшедшем. У него перехватило горло, опять запершило, невольно потекли слёзы, он, боясь испугать лису, сидел не двигаясь, сглатывая солёную печаль. Сколько они так просидели, Никита не смог бы сказать, но краем глаза увидел длинные тени, солнце склонилось, надо идти домой. Мальчик встал, лиса тоже поднялась, нервно закрутилась на месте. Он махнул ей рукой и в этот момент решил, что, как бы ни было трудно, он поможет ей.

— Держись, я попытаюсь сделать что-нибудь.

Обратно он возвращался намного дольше, ноги подкашивались, переживания истощили его. Подходя к посёлку, он не пошёл по привычной дороге, а повернул в сторону, решил посмотреть на подворье Пахи со стороны огородов. На холмистом склоне у ивы он залёг. Перед ним лежал неухоженный огород, кривоватые ряды картофеля переходили в чахлые кустики смородины, за ними ютился кособокий сарай, латанный кусками фанеры и толи. Тут же болтался на цепи большой пёс Рыжик, или, как его называл хозяин, Грыжа.

Вислоухий, с впавшими боками, явно недоедающий, шерсть клочьями, всегда понурый, но при виде чужих впадающий в звериную ярость. Рвал зубами в клочья штакетник, грыз массивную цепь, кидался в сторону с глухим уханьем, отчего крепёж на сарае трещал. Его боялся весь посёлок, что вызывало гордость у Пахи.

В этот раз Грыжа крутился на цепи, пытаясь достать до ящика, стоявшего под смородиной. Никита сразу понял, что это и есть его лисята, но как к ним подойти, как пробраться мимо рыжего великана? Он понимал, что если сегодня их не освободить, то завтра Паха с утренним автобусом увезёт их в город и там наверняка продаст. Можно было бы выкупить лисят, но таких больших денег в посёлке вряд ли у кого найдёшь, да и тебя быстрей за сумасшедшего примут. Надо было ползти через огород мимо собаки, это понимал Никита, отчего у него занемело тело, захолодела спина.

И тут Грыжа повернулся в его сторону, натянул цепь, глухо зарычал. У мальчишки от страха сдавило грудь, он медленно попятился, выбираясь из-за куста ивы. За кустом он поднялся, развернулся и увидел на холме знакомый контур лисы. Так вот почему зарычал Грыжа, лису учуял.

— Ты не мешала бы, — испуганно попросил её Никита. — Приду ночью, попытаюсь пройти.

Вечером он был молчалив, пугливо озирался, чем напугал бабушку, а уж потом и мать. Они поочередно щупали его голову, спрашивали, как он себя чувствует, растревожились. Потом погнали в кровать. Он не мог уснуть, прислушивался к домашним знакомым звукам. Вот пришёл отец, гремит рукомойником, степенно здоровается с бабушкой, они идут на веранду, собираются чаёвничать. Пришла соседка-казашка, принесла баурсаков, значит, сидеть будут долго.

С этими мыслями он неожиданно уснул, но ночью его будто кто толкнул, он даже чуть не свалился с кровати. Сел на край, свесив ноги, прислушался. Было тихо, только в дальней комнате слышалось приглушённое всхрапывание, там спала бабушка. Никита опустился на холодный пол, в темноте нашёл рубашку, штаны, оделся и, осторожно ступая, двинулся на веранду. Двери были открыты, чтобы шёл свежий воздух, надо было только в темноте не запутаться в тюли, её вешали от мух.

На веранде горел слабый огонёк ночника, блёклым светом заливая половицы. Никита подошёл к холодильнику, осторожно открыл дверцу, достал кусок колбасы, засунул за пазуху, выскочил на улицу.

Звёздная тьма накрыла его, росистый холод коснулся лица свежим языком. Никита поёжился, покрутил головой, шикнул на сонного пса Топтыгу, осторожно прокрался к калитке, вышел на улицу. Её под звёздным небом трудно было узнать, редкие огни во дворах лишь усиливали ночную тьму, дороги было не видно.

С трудом он добрёл до конца улицы и понял, что пошёл без фонарика, а дальше идти невозможно, ничего не видно. И тут из-за облачка вынырнула луна, щербатая, обкусанная с одной стороны, но обильная светом. Никите показалось, что этот свет солоноватый, как сочащийся свежий сыр, он даже почувствовал во рту этот мягкий жирный вкус, сглотнул слюну и рассмеялся. По склону холма пробежал быстро, а вот за кустом ивы, где начинался огород Пахи, заробел.

Пригибаясь, короткими перебежками он добрался до края огорода, дальше шли владения злобного пса. Под скудным светом луны он видел вытоптанную площадку за огородом, а там заметил ящик с железной сеткой. Ящик темнел у старой яблони, до него не дотягивался пёс, но нужно было пройти вдоль его вотчины.

Никита подобрался, поправил рубаху, потоптался на месте, затем вытащил кусок колбасы, сжал в кулаке и стал потихоньку двигаться, поглядывая в глубь двора, где должна быть будка Грыжи. Было тихо, никто не двигался, мальчишка подумал, что собака спит. От этой мысли потеплело, Никита уже был уверен, что ещё несколько шагов — и он доберётся до заветного ящика с лисятами, но когда повернулся в сторону дома Пахи, то под небольшим затемнением, похожим на какой-то куст, что-то заметил. Пригляделся и оцепенел. Там отсвечивали зеленоватым огнём две крупные точки, как зловещие бестелесные мелкие яблоки. Это были глаза пса.

Никита замер, не в силах поднять ногу, от страха тело не слушалось. Он так и не понял, сколько простоял, ему показалось, целую вечность, от ужаса и усталости дрожало тело. Тогда он сделал шаг, крупные святящиеся огни немного сдвинулись, явно за ним наблюдая. Через некоторое время мальчик сделал ещё пару шагов, услышал впереди попискивание и возню лисят. Это придало ему сил, он бросился к клетке и услышал за спиной грозный лязг цепи.

Он только и смог откинуть задвижку с дверцы, оттянуть её на себя. За спиной слышалось тяжёлое дыхание пса, а под руками почувствовал мягкие шерстистые комочки. Лисята полезли из клетки, кто-то ткнулся ему в ладонь, последний ласково прикусил палец.

Никита повернулся и обомлел. В лунном свете недалеко от него стояла громадная собака, натянувшая цепь. Она пускала слюну и похрипывала, а к ней вереницей бежали лисята. И не успел мальчик даже ойкнуть, как малыши сгрудились вокруг лап барбоса, тот отпрянул от них, чуть не наступил на одного шустрого, робко взвизгнул. Грыжа осторожно потоптался, повертел громадной головой, крутанулся и неожиданно сел. Лисята дружно забились у него меж передних лап, кто-то полез под брюхо, наверное, решил поискать титьку, кто-то принялся покусывать за лапу. Никита оторопел, но осмелел и тихо цыкнул на расшалившихся:

— Эй, быстро к мамке, в степь!

Но те даже не обратили на него внимания, мальчишка был в отчаянии, понимая, что, если они останутся тут до утра, их снова поймают.

И вдруг со стороны степи послышалось короткое тявканье — лиса-мать. Оказывается, она так и не ушла, а когда Никита пробирался к клетке, была где-то рядом. Лисята вскинулись, заскулили и после нескольких призывных тявканий матери побежали в темноту. Грыжа заволновался, загремел цепью, рыкнул, но осмелевший мальчишка шикнул уже на него:

— Тихо, охламон, детёнышей испугаешь!

Пёс поднял голову, вновь засветились зеленоватые глаза, и тут Никита вспомнил про колбасу. Он её так и держал в кулаке. Мальчик бросил кусок, барбос загремел цепью, зачавкал, тогда мальчик встал и робко подошёл к Грыже.

Тот его обнюхал, потом ткнулся холодным шершавым носом в руку. Никита погладил большую бугорчатую голову, достал остатки колбасы, протянул ему. Пёс осторожно взял, и вновь в темноте послышалось его чавканье. Мальчишка с облегчением похлопал его по широкой лохматой спине, потеребил за ушами и побежал по огороду обратно.

За невысоким забором он выскочил на склон холма, с трудом разглядел тропинку и рысцой направился домой. С вершины холма послышалось короткое тявканье. На самом краю, у границы чёрного контура холма и отсвечивающего полотна неба, он разглядел голову лисицы, её острые уши. В это время во дворе Пахи завыл Грыжа. В этом вое было столько тоски, беспробудной печали, смертного отчаяния, что Никита остановился, на глаза навернулись слёзы, он сглотнул их и тяжело зашагал, словно на его плечи взвалили мешок с песком.

Они гнали бездомную душу, упиваясь погоней, в победном крике глотая слова, травили собаками, как дикого зверя, захлёбываясь от восхищения собственной силой. Загнанную, дрожащую от страха, её посыпали оскорблениями крупного помола, окунали в мерзкие лужи унижений, заставляя глотать горечь отчаяния, и снова гнали, не зная пощады. Гнали по грязным улицам заброшенного города и коридорам тёмной памяти под свист безумной толпы и равнодушие друзей, гнали до тех пор, пока она не попала в твои объятия…

Душа свернулась, затихла и уткнулась в тёплые ладони, иногда вздрагивая и поскуливая, впервые покойно засыпая под твоё дыхание.

Пединститут в приморском городке приютился за водонапорной башней у железнодорожного полотна. Башня красного кирпича была построена в середине девятнадцатого века и наряду с домом губернатора, где ныне расположился обком партии, была достопримечательностью города. Стены, слегка наклонённые, с вычурным карнизом, под которым примостились небольшие оконца. Между ними была привинчена чугунная плита, шероховатые буквы, покрытые сажей и ржавчиной, складывались в слова, из которых прохожий узнавал, что в пятом, то есть в тысяча девятьсот пятом году, один рабочий повесил здесь красный флаг, знамя революции. Забраться на крышу башни не составляло труда, с одной стороны в кирпичи были вбиты железные скобы. Петру почему-то всегда казалось, что рабочий повесил знамя на спор. Да и флаг ли это был? Может быть, рваная рубаха? Почему-то ярко представлялось, как лез рабочий по скользким скобам, дыша на промозглые кирпичи перегаром, как вокруг деревья покрыло утренним кружаком и ветки сплетались в синеватое кружево, как было холодно, но весело, потому что внизу стояли собутыльники и покрикивали на него.

Подобную сцену Пётр увидел, ещё будучи школьником, возвращаясь из художественного кружка. Он заметил на водонапорной башне парня из их подъезда, тот тащил наверх разбитый чугунный унитаз, внизу стояли его друзья и безудержно смеялись. Унитаз был перевязан верёвками, неудобно болтался за спиной, тянул вниз. Видимо, на башню всегда что-нибудь вешали на спор.

За такие предположения могли выкинуть из института, да не куда попало, а на самые северные выселки, может, даже не в их области, или куда подальше, к примеру, в жёлтый дом, прибежище психов и вот таких весёлых бунтарей. Поэтому свои соображения по поводу намерений революционного рабочего никому не говорил. А вот сама башня Петру нравилась своей несокрушимостью и правотой, правда, вот какой, он не знал, но чувствовал всей душой, что именно так и есть.

Здание пединститута было серой типовой четырёхэтажкой, но пышные кусты сирени, рябины и кривые клёны скрывали серость, а многочисленные резные скамейки создавали вокруг непередаваемый уют и умиротворённость. На скамейках всегда кто-нибудь располагался — преподаватели, студенты с книжками, а по вечерам нередко молодёжь с пивом или просто прохожие и, конечно, влюблённые парочки. В городе это место так и называли — институтским парком.

В эту пору, когда Пётр шагал на своё последнее мероприятие, парк утопал в цветущей сирени, словно прощался со своими неугомонными питомцами. У Петра, студента факультета искусств и художественного образования, на душе было чисто, предпразднично и светло, он шёл на общее собрание, где сегодня будут вручать дипломы и объявят о распределении.

Правда, некоторые, особо приближённые к преподавателям или руководству, уже знали места своей будущей работы. За кого похлопотали родители, кому-то просто повезло, кто-то за активную работу в комсомоле был пристроен благодетелями сверху, а ему молодая преподавательница с кафедры изобразительного искусства намекнула, что наверняка его возьмут в аспирантуру.

«Нам нужны талантливые люди», — заявила она, гордо вскинув свой маленький носик. Ему стало смешно, но приятно — хоть такая пигалица, ещё в прошлом году бегавшая студенткой, ценит его. Вероятней всего, она лишь передаточное звено, а ценят его старшие, знающие, отчего значимость её заявления приобретала особый вес. Да и с Людмилой у него вроде наладилось, она хоть взбалмошная, из профессорской семьи, капризная, но красивая, с тонкими жёсткими губами, уверенная, с удивительными локонами, которые иногда ловила ртом и жевала, поглядывая на него с коровьей поволокою, отчего у Петра кружилась голова. Хотелось её обнять, прижать к себе, не отпускать и повторять уменьшительное имя — Мила.

Они почти три года были вместе, в семье уже смирились, что какой-то голодранец будет их зятем, а отец Людмилы даже советовался с ним и частенько просил набросать пару рисунков для его очередной монографии. Рисунки нужно было делать с фотографий и стилизовать под прошлый век. Нравилось профессору соответствовать во всём прошлой профессуре, чего он не скрывал.

Пётр не совсем был уверен, любит ли его Мила, старался об этом не думать, а когда, ещё в прошлом году попытался заговорить об этом, она его оборвала и строго попросила не городить мещанской чепухи: мол, про её чувства к нему он должен сам знать, это очевидные вещи.

Первоначально ему было обидно, но потом, подумав, Пётр решил, что такой гордой девушке не пристало откровенничать по поводу чувств, особенно к нему, они есть, не зря же она таскала его на все вечеринки, по кинотеатрам, на студенческие вылазки, на природу и, конечно, домой.

Нередко они целовались, тогда она размягчалась, смотрела на него с ласковой нежностью, теребя его волосы, потом быстро откидывала голову, подставляя губы для поцелуя. В этот миг он был уверен в ней и в её чувствах. А окружающие твёрдо считали, что у них роман, парни с факультета признали Людмилу занятой и не оказывали ей знаков внимания. Мало того, её отец недвусмысленно намекнул, что, мол, после распределения надо бы определиться с семейным гнёздышком. От его слов у Петра перехватило дыхание, он не нашёлся, что ему ответить, лишь кивнул головой, как бык на ферме.

И вот сейчас он идёт в новом костюме цвета кофе с молоком, плечи немного свободны, отчего на спине постоянно образуются складки, в начищенных до блеска туфлях, одна рука в кармане, в другой небрежно зажат букет сиротских астр. Он горд собой, счастлив от предстоящих перемен в его жизни, которая как раскинувшееся поле с ромашками — иди себе, вдыхай и наслаждайся. Поле ему представлялось бескрайним, сливающимся на границе горизонта с небом.

Ещё ему страстно хотелось вспомнить то чувство трепетного, прекрасного будущего, когда он только поступил на первый курс и окружающее воспринимал как младенец первый луч солнца, хотелось прыгать, кричать, знакомиться со всеми. Сейчас всё было по-другому, он был счастлив, но как-то основательно, вроде ощущал себя взрослым, способным на нечто большее, была уверенность в громадной нескончаемой жизни, свершениях, научной карьере.

Также в тайниках души теплилась сладкая надежда, что он станет не только остепенённым искусствоведом, но и художником. У него будет своя студия, персональные выставки, именные альбомы. Об этом он боялся говорить, особенно Людмиле, она уже определила его будущее, вернее, их совместное, даже обмолвилась, что через года три-четыре, когда он защитит диссертацию, можно будет завести ребёнка.

Петра смешили её рассуждения, схожие с планированием фермы по производству молодняка. Он по своей привычке представлять будущее, может, даже и в нереальных красках, видел, как они идут в какой-то дом, где им предлагают на выбор детей, словно в собачьем питомнике. Людмила мило надувает губки, требуя светленького с зелёными глазами, а ему очень хочется девочку. Он собирается предложить ей взять двоих, даже видит маленькую, смышлёную, чернявую, с глазками как бегущие жучки, но не решается сказать.

С такими мыслями-мечтами он подходит к крыльцу института, высокому, украшенному праздничными лентами и большим красным транспарантом, где что-то было написано о будущем страны в их уверенных руках. На крыльце столпились такие же, как он, пятикурсники… хотя, нет, уже выпускники, через полчаса они будут дипломированными специалистами. Девушки по-праздничному красивы, возбуждены не меньше, чем их сокурсники. Кругом звучит смех, немного напряжённый, но всё же смех. Он видит свою Милу, она, конечно, в окружении подруг, рядом топчутся парни, небрежно перекидываются пустыми репликами.

Пётр подходит, она сразу вырывается из окружения подружек, берёт его за руку и, вскидывая голову, говорит, что пора идти. С разных сторон звучат шутки, кто-то смеётся, но за ними сразу же потянулась вереница выпускников.

Вот они входят в конференц-зал, высокие потолки цвета переспевшего персика, люстры с претензией, но немного аляповатые, тяжёлые шторы, скрипучие стулья, а перед первым рядом, немного поодаль, длинный старый стол, на котором расставлены многочисленные букеты, словно на рынке.

Кто-то кричит Петру: мол, брось свой веник в общий погребальный цветник. Он вроде ответил, что оставит для будущих покойников и сам возложит. Людмила сердито ущипнула его и тихо попросила не развешивать свой поганый язык, отчего он развеселился, поднял руку с цветами, но не успел их кинуть на стол, как в зал степенно вошла вереница преподавателей во главе с ректором. Преподаватели, шурша одеждами, расселись за столом.

Ректор, сухопарый, в идеально отутюженном светлом костюме, нервный, лысый, с необыкновенно длинной седой прядью, растущей с затылка, аккуратно выкладывает из этой пряди круг, словно обозначает место, где можно свить гнездо. Раз на это будущее гнездо Пётр случайно уронил сигарету, когда рассказывал таким же, как он, курильщикам очередной анекдот на площадке четвёртого этажа. Ректор испуганно скинул сигарету, развернулся и быстро стал подниматься вверх по лестнице. Но они успели разбежаться, поэтому, кроме дыма, ректор ничего не нашёл. Потом Петра вызвали в ректорат, и декан долго выговаривал ему что-то о вреде курения. Он никак не мог понять, то ли его кто-то сдал, то ли на них снизошло очередное постановление, а он случайно попал под руку. В любом случае преследований не последовало. А он уже был уверен, что его попрут из института или, по крайней мере, объявят выговор. Пронесло, и вот теперь он сидит в первом ряду, снисходительно улыбается всем преподавателям, а ректору в особенности, ждёт, куда его определят, хотя уверен, что жить ему теперь под этой же крышей и наступит час, когда он так же степенно войдёт в этот зал, сядет за стол и будет вспоминать себя.

Мечты его прервал ректор. Он встал, устало посмотрел на всех выпускников и начал говорить о своих отеческих чувствах, о том, что дети не слушаются своих родителей и теперь они сами вскоре ощутят на себе непокорность подрастающего поколения. Также долго размышлял о роли партии, правительства, в общем — стандартный набор слов, которые ректор произносил на каждом общем собрании. Единственное, сейчас они звучали празднично, а в конце речи ректор даже позволил себе пошутить, сказав, что он так же сидел и ёрзал штанами в волнении, ожидая счастливый билет на распределение. Хотя ему мало кто поверил, ведь всем была известна его история — шакалья преданность первому секретарю обкома партии, его дочери, женитьба, и дальше по накатанной, как по красной обкомовской дорожке.

После ректора слово взяла парторг института. Странное создание, которое язык не поворачивался назвать женщиной — так, нечто среднее. Лицо цвета перезревшего помидора, красноватое, больное, с острым чуть крючковатым носом, сухими отвисшими щеками. Она всегда ходила в кожаном пиджаке, видимо, подражала чекистам из продразвёрстки, однако была больше похожа на обиженного таксиста-бомбилу с местного автовокзала. Речь её также не была оригинальной, обычные затёртые фразы, до оскомины скучные и бесцветные, но рубленые, как гранит на постаменте.

Затем стали выступать преподаватели, здесь уже было хоть какое-то разнообразие, но Пётр их слов не слышал, он больше смотрел на кудряшки своей избранницы и вдыхал её запах. Но, когда слово взяла его любимая преподаватель рисунка и живописи Серафима Галактионовна, он встрепенулся, выпрямился и стал внимательно слушать. Утончённая, строго одетая, по случаю в белой кофте, но с неизменным кружевным воротничком, она говорила тихо, но проникновенно, хотелось встать и крикнуть, что для неё они могут свернуть горы и даже шеи, несмотря ни на какие обстоятельства.

Пётр вспомнил, что её умные, немного усталые глаза всегда наполнялись теплом, когда она видела его. Она нередко говорила, рассматривая его работы, что у него дар, талант с помощью оттенков передавать глубокие чувства. Пётр до конца не понимал её, но по-щенячьи, преданно любил и уважал. Цветы были для неё.

Когда она закончила, то очень грустно посмотрела на него, и её губы шевельнулись, слов он не разобрал, но из того, как она покачала головой, понял, что хотела его о чём-то предупредить.

В это время поднялся декан, важно посмотрел на выпускников, но, увидев колючий взгляд ректора, сник, жалостливо склонил голову, скосил глаза на лежащие перед ним бумаги, и неожиданно для себя Пётр вспомнил садового сторожа, вечно пьяного, просящего у каждого прохожего прощение за то, что он, старый сторож, живёт и топчет эту землю. Сейчас декан был похож на него, как родной брат-близнец.

Декан поднял первую бумажку и огласил, что наши отличники по заслугам получили самые лучшие распределения: мол, партия никогда не забывает своих выкормышей, тут же покраснел, сбившись, и быстро исправился, торопливо произнеся «питомцев». Ректор побелел, постучал карандашом по столу, призывая декана заканчивать пустословие и приступать к делу.

Первым распределение получил староста курса, его брали третьим секретарём обкома комсомола. Ректор сам подскочил к нему, подобострастно потряс руку и сказал, что вот оно, наше будущее. А белёсый староста посмотрел на него своими водянистыми глазами, молча взял бумажку и, ни слова не говоря, покинул зал. После этого ректор больше не вставал и не жал руки выпускникам, он молча копался в своих бумагах. Людмилу распределили в городскую школу, лучшую, с английским уклоном, о чём они уже знали, не зря её мамаша ходила в деканат, рассказывая о важности работы её мужа.

Наконец объявили его фамилию, декан хищно посмотрел, ухмыльнулся и произнёс место распределения. Пётр вначале даже не понял слов, а потом до него дошло, когда декан решил пошутить по поводу названия то ли деревни, то ли посёлка, куда его распределяют.

— В Ухлики тебя распределили, я сначала прочитал Суслики, а, оказывается, это другой зверь. В общем, повезло тебе. Там, на Севере, славная глухомань, рыбалка, охота, никакой городской суеты. Сам бы поехал, если бы такое распределение получил, поздравляю! — Декан протянул ему бумажку.

Пётр, ничего не понимая, взял её и посмотрел на расплывшееся лицо декана, потом повернулся и увидел печальные глаза Серафимы, наполненные слезами, её сжатые губы.

Она встала и сказала:

— Не расстраивайся, ничего не потеряно, только работай над собой, ты пробьёшься.

Пётр отвернулся от неё, но тут вспомнил о букете, который держал в руке. Он резко повернулся и бросил цветы на стол перед деканом. Тот взвизгнул и неожиданно закричал:

— Па-апрошу без фамильярностей, это вам не бычки кидать!

Вот тут он понял, что ректор ничего не забыл, и этот мелкий случай трёхлетней давности напомнил о себе. Пётр остановился, посмотрел на ректора. У того лицо было необычайно довольное, он сложил толстые губы в кривую усмешку, приподнял пухлые руки к подбородку и пристально, с садистским удовольствием смотрел на него, наслаждаясь. Пётр повернулся к нему, сделал шаг, но тут перед ним встала его любимая учительница Серафима. Она взяла его за руку и молча повела из зала.

Когда они вышли на крыльцо, она сказала, глядя на улицу:

— Вот так они убили моего Сашеньку, сначала выкинули из института, а потом посадили, — сглотнула слёзы и добавила: — Ты не должен сломаться, несмотря ни на что, ты должен писать картины, рисовать каждый день, в любом месте, даже под дулом пистолета, всегда. Запомни, всегда! Каждый день у тебя в руках должен быть карандаш или кисть, не забывай. Тогда они не смогут тебя уничтожить. Запомни, впереди у тебя большая жизнь, в ней будут не только цветы, но и шипы с гвоздями. Будь мужчиной… человеком.

В это время на крыльцо выбежала Людмила, она была необычно растрёпана, глаза заплаканы:

— Неужели тебя в деревню?!

— Да, в Суслики.

— Какие Суслики? Что скажет папа?! Как расстроится мама?!

— Переживут. — Петру стало весело, рядом всё ещё стояла Серафима, растерянная, тихая, она прикрыла глаза, качнула головой и, не прощаясь, ушла.

Людмила возмутилась:

— Как ты можешь такое говорить?! Эгоист, только о себе!

Толкнула его и сбежала с высокого крыльца. На последней ступеньке у неё сломался каблук, она подвернула ногу и чуть не упала. Села на ступеньку, сняла туфли. Пётр пошёл к ней, но она вскочила и босиком побежала в сторону своего дома.

— Вот и подвели черту, — вслух сказал Пётр, посмотрел на небольшой гипсовый памятник Ленину, где тот кепкой показывал ему дорогу. — Теперь на всех парах в светлую жизнь, верно, Ильич?

Он не пришёл на выпускной, шумно прошедший на следующий день в рабочей столовой. Его друг Филин рассказывал, что даже танцоров из бальной школы пригласили, прыгали тонконогие девушки и субтильные юноши, похожие на ощипанных петухов. Именно последние очень запомнились здоровяку Филину.

— Таких бы к нам в деревню навоз месить, вот смеху то было бы. — Он ухмылялся и отхлёбывал пиво из трёхлитровой банки. — Зря не пришёл, Людка твоя была, даже станцевала с прыщавым хмырём Стасом. Ты, может, с ней помирился бы.

— Мы вроде не ругались, — пожал плечами Пётр.

— Что ж тогда не встречаетесь?

— Не знаю. Наверное, интерес ко мне пропал после распределения.

— Не гони волну, она ведь баба, а они дурные, сами не знают своего счастья. Вот ты ей и подскажи, а то дуться надумал, тоже мне, цаца.

Филин допил пиво, съел все котлеты, приготовленные бабушкой Петра, и ушёл в общагу собирать вещи, ему нужно было успеть на вечерний автобус, идущий в их деревню.

Пётр посидел немного, повертел в руках бумажку с распределением и решил сходить домой к Людмиле. Дома он её не застал, но встретился с отцом, тот попросил его зайти на пару слов. Голос его был помятым, неуверенным, каким-то извиняющимся, таким он его никогда не видел. Когда вошли в кабинет, отец Людмилы достал коробку с кубинскими сигарами, поставил на стол и показал на них глазами. Пётр отказался, тогда отец посмотрел из-под бровей и нарочито бодро сказал:

— Мне, конечно, нельзя, но, когда нет женщин, иногда балуюсь.

Взял сигару, повертел её, затем зажал в зубах, как папиросу, и попытался зажечь. Сразу было видно, что сигары он не курил, а держал их больше для гостей, пофорсить. Повозившись, профессор бросил её на стол и, сжав руки, начал говорить:

— Знаешь, ты мне всегда нравился, и если честно, то я надеялся… — он замялся, откинул голову на спинку кресла, посмотрел в окно и зло продолжил: — Надеялся, что в этом доме появится хоть немного жизни, — затем замолк, наклонился, посмотрел на свои поношенные тапочки и уже совершенно другим голосом, чужим, отстранённым, сказал: — Людочке нужен достойный спутник, она привыкла к уюту, комфорту, ей нужно общество. Понимаешь? А ты теперь в деревню, не меньше двух лет, а что будет потом? Никто не знает, вдруг ты решишь там остаться, а ей нельзя, понимаешь? Она для другого…

— Понимаю, — грустно согласился с ним Пётр.

— Вот и хорошо, — обрадовался отец. — Надеюсь, всё пройдёт без глупостей.

— Конечно, — согласился Пётр и улыбнулся, — только мне хотелось бы увидеться с ней.

— А вот этого не надо, сегодня они уезжают в Москву, к сестре. Девочке после такого потрясения надо прийти в себя. Не стоит её тревожить, оставь. Думаю, скоро ты многое поймёшь, тебе станет легче, это надо пережить.

— Хорошо, — быстро согласился он, — я пойду.

— Да-да, конечно, и помни, ты для нас как сын.

— Ну, коли так… — Пётр встал, вытряхнул содержимое коробки на стол. Толстые сигары высыпались, он сгрёб их и засунул в карман.

Профессор растерялся, но тут же спохватился и засуетился:

— Бери-бери. Может, тебе ещё коньячку дать на дорожку? У меня есть бутылочка хорошего, выдержанного…

— Не стоит, — рассмеялся Пётр, — меня с него сушит.

— Дело хозяйское, молодое, — он суетливо замахал руками.

Только на улице Пётр наконец понял произошедшее и не мог поверить, что она, его Мила, так легко от него откажется. Такого не может быть, надо обязательно с ней встретиться. Её отец говорил про сегодняшний отъезд в Москву, это вечерний поезд, он может её там застать, они смогут с ней переговорить. Он был полон решимости, теперь его вряд ли кто сможет остановить.

Пётр сразу пошёл на вокзал, там, пробираясь через людскую массу, добрёл до расписания поездов. Точно, поезд в столицу проходящий, будет поздно вечером, почти в двенадцать без малого. Так, теперь надо сбегать на рынок, купить хороших цветов, может, удастся добыть розы. Она очень любит тёмные, с глубоким вишнёвым оттенком, правда, такие редкость, но хотя бы любые.

Проходя мимо пивной, он решил туда зайти. Открыв тяжёлую дверь, понял, что до пива ему не добраться, столько народу уже толкалось у прилавка, а высокие столики все были заняты, за каждым шла шумная беседа о жизни, о проблемах, о болях, обидах, изредка кто-нибудь рассказывал о радостном. Кислый запах от пролитого пива сильно ударял по ноздрям, и само по себе желание выпить пропало.

Пётр постоял, повертел головой и увидел институтского садового сторожа, который по обыкновению извинялся, покачиваясь перед детиной с красной рожей. Здоровяк скалился, рвал воблу, поволчьи поглядывал на старика. А тот прервал свою оправдательную речь и глубоко запустил руку в карман, пошарил, вытащил лишь грязный носовой платок, посмотрел на него и обратился к детине:

— Может, угостишь папироской, мил человек?

— Обойдёшься, — ухмыльнулся здоровяк и повёл плечами.

— Как скажешь, — согласился сторож.

После этих слов Пётр неожиданно нащупал у себя в кармане сигары, которые взял у профессора. Он шагнул к столику, вытащил одну и протянул старику:

— Держи, отец, только смотри, они ядрёные.

— Импортные, — удивился детина. — Может, меня угостишь вражьим зельем?

— Обойдёшься, — зло ответил ему Пётр и пошёл в сторону дверей, но, как только он вышел, за ним выскочил детина, схватил его за руку.

— Куда торопишься, обмылок?

— Тебя не касается, — резко выдернул руку Пётр.

— Ещё как касается, — ответил ему обладатель красной рожи и с размаху ударил его.

У Петра на мгновение потемнело в глазах. От второго удара он упал на асфальт и даже не сразу понял, что здоровяк шарит у него по карманам. Неожиданно на улице кто-то закричал, раздался свисток милиционера, послышался топот ног. Его приподняли, и перед собой он увидел испуганное женское лицо, затем чья-то рука отстранила женщину, и перед ним прорисовался в солнечных лучах человек в форме.

— Гражданин, вы пьяны?

— Я не пил.

— На вас напали? Кто это был? Приметы? — настойчиво спрашивал постовой.

— Никого не было, — качал головой Пётр, в голове прояснялось, он сунул руку в карман и понял, что с сигарами тот биндюжник вытащил последние десять рублей. Первая же мысль обожгла его, теперь не на что будет купить цветы, встреча с Людмилой может сорваться.

— Вас обокрали? — милиционер увидел испуганное лицо Петра и как тот ощупывает свои карманы. — Пройдёмте в участок, составим протокол.

— Нет-нет, что вы, — запротестовал Пётр, — перегрелся, солнечный удар, у меня такое уже бывало.

— Понятно, — милиционер выпрямился. — От этого у вас и глаз опух?

— Наверное, — смиренно произнёс юноша. Круги перед глазами прошли, но заболела голова.

— Что ж, идите, — сожаление, смешанное с осознанием значимости, переполняло постового, он беспокойно строжился, — но помните, что своей несознательностью, я бы сказал, попустительством вы можете создать условия для следующего преступления.

— Уголовно не наказуемое деяние, — откуда-то из недр улицы вынырнул неопрятный человек в помятой шляпе.

— Ещё как наказуемо, — возмутился милиционер и стал наступать на помятого, — статью назвать?

— Не трудитесь, я хорошо знаю Уголовный кодекс, сам адвокат. — Милиционера словно змея укусила, он отпрянул от незнакомца, хотел что-то сказать, но лишь поправил свою портупею и зашагал по улице в сторону вокзала.

Пётр уже поднялся, его под руку взял незнакомец.

— Имейте в виду, я первоклассный адвокат, главное — много не беру, особенно если вы можете мне выдать небольшой задаток, — быстрой скороговоркой выдал он.

— Задаток? — не понял Пётр.

— Да. — У помятого замаслились глаза. — Так сказать, на непредвиденные расходы, связанные с подготовкой материалов.

— Какие материалы, оставьте меня. — Пётр выдернул руку.

— Не скупитесь, молодой человек, всего пять рублей, — заскулил помятый, — хотя для вас я готов сделать скидку. Три рубля.

Но Пётр его не слушал, он уже шагал по проспекту, на ходу ощупывая лицо. Кожа горела, глаз затекал.

«Дрянное дело», — думал он, а когда подошёл к своему дому, то почти ничего не видел глазом. На скамейке рядом с его подъездом в блаженном безделье сидел сосед, сантехник Николай. Он вытянул ноги, засунул руки в карманы и подставил своё лицо лучам солнца, пробивающимся через ветки клёна. Рядом с ним стоял его неизменный ящик с инструментами, облезлый, обитый по углам старой кожей. Ящик был похож на угрюмого домового в заплатках. Николая в доме любили и трёшки за работу давали всегда без рассуждений, хоть он и не просил, а беря, всегда добавлял, смакуя слова, что за его работу ему платит государство. Николай, услышав шаги Петра, блаженно приоткрыл глаза и тихо присвистнул:

— Вот это да, я понимаю, выпускной надо встречать по полной, но чтобы так…

— Привет, Колян. — Пётр сел рядом с сантехником, тот подвинулся, подобрал ноги под себя, нетерпеливо почесал затылок и, перебирая губами, с любопытством стал рассматривать юношу в предвкушении захватывающей истории. — Слушай, выручи, дай десятку. — Пётр приложил ладонь к глазу.

— Во! — ещё больше удивился сантехник. — Где это тебя так распёрло аж на десятирублёвую ассигнацию?

— Потом объясню, спешу, есть деньги, выручай или мне придётся идти к Феоклистовой в пятую.

— Не стоит, я уже там был, течь на кухне и смена ванны. — Николай вытащил десятку.

— Спасибо, до гроба не забуду. — Пётр схватил деньги и, не заходя домой, побежал на рынок.

— Горемышный, — усмехнулся сантехник, — а мне каково? Ведь ванну сменить — это не дырку залепить, деньги нужны. Опять в долги залазить, будь они не ладны.

Пётр выбежал на улицу, хотел подождать троллейбуса, но, вспомнив, что днём по их маршруту тот ходит редко, кинулся напрямую через дворы. Его лихорадило от нервной дрожи, он не мог остановиться, внутри всё кипело, переворачивалось, пульсировала одна лишь мысль: надо успеть купить, главное, чтобы не разошлись торговцы, после обеда на рынке в обычный день никого не найдёшь.

Петру тогда казалось, что от этого букета зависит вся его жизнь. С ним случилось нечто невероятное, и только цветы могут повернуть всё в нужное русло, в старое, где было продуманное, ясное будущее. Он не мог поверить в абсурдность свершившегося, не мог принять катастрофу, а то, что произошло нечто катастрофичное, он был уверен. Но происходящее воспринимал как ненастоящее, так, кадры из плохого фильма. Скоро будет счастливый конец, пойдут титры, после окончания сеанса зажгут свет, он обнимет Людмилу, и они уйдут далеко по песчаной дороге, ведущей к пристани, где их уже будет ждать белоснежный парусник. Нет, это мечты, в этом фильме просто оборвётся плёнка, застрекочет вхолостую аппарат, и кто-то сверху, из будки, скажет о технической неисправности, ошибке, и поставят новую ленту. Главное, предъявить цветы.

Наконец он выскочил из проулка к трамвайным путям, за которыми стояла арка, сваренная из железных трубок. На ней висела полинявшая вывеска «Колхозный рынок». За аркой он увидел пустующие столы, и сердце заломило от боли. «Неужели не успел?! Закрылись!» Но, выскочив к цветочному ряду, увидел двух продавцов — дородную тётку в цветастой кофте и флегматичного маленького армянина. Перед тёткой стояло ведро с изрядно подвявшими астрами, кончики лепестков которых уже посерели от долгого стояния и обильной воды. У армянина были розы, белые, тоже не первой свежести.

— А что, других цветов нет? — сразу выпалил он, чем смутил армянина, а тётку разозлил.

— У тебя даже на эти цветы денег не будет, голодранец, — брезгливо заявила она.

— Деньги-то есть, — отвернулся от них Пётр и стал рассматривать пустеющий рынок, — вот товара нет.

— Зато план выполняем досрочно, — хищно улыбнулась ему торговка и вытащила цветы из ведра, положила их на прилавок, затем взяла ведро и выплеснула воду на тротуар. Перехватив ведро, посмотрела на Петра и спросила: — Так что, голуба, будешь покупать или головёнкой вертеть? Смотри, как бы она у тебя не отвалилась.

— Да ничего, крепко держится, — отстранённо ответил он.

— Как знаешь, — сказала она и пошла на выход. Подвявшие цветы мокрой кучкой остались на прилавке, как выброшенные водоросли на морском берегу.

— Э-ё, Ивановна! — крикнул ей вдогонку армянин и, когда она повернулась, молча кивнул на оставленные цветы.

Торговка весело махнула ведром в сторону Петра и, смеясь, ответила:

— Пусть молодец себе возьмёт. Думает, что с таким фингалом он уговорит девку, да ему сейчас хоть бриллиантовых нарциссов насыпь в ведро, всё равно его пошлют подальше.

— Э-э, Ивановна, — поцокал языком армянин, — опять за собой не убираешь, ругаешься. А тебе, — обратился он к Петру, — в самом деле нужен хороший букет?

— Да.

— Большой? — с интересом посмотрел на него торговец.

— Немаленький.

— Тогда я — Ашот. — Он протянул руку через прилавок.

Пётр пожал её, у армянина неожиданно оказалась тонкой рука, холёные пальцы музыканта, но ни как не торговца.

— Я — Пётр, — ответил ему юноша.

— Вот и хорошо, — проговорил Ашот, — теперь помоги мне, возьми веник этой сумасшедшей и мои цветы прихвати, до следующего дня они не устоят. Выкинь их вон в тот мусорный бак, а я пока соберу вещи.

Пётр взял мокрую кучу завядших цветов, сверху положил розы армянина, повернулся в сторону мусорных баков, но потом остановился и недоумённо спросил:

— Зачем мне это делать?

— Как «зачем»? — вопросом на вопрос ответил ему Ашот. — Сейчас пойдём ко мне, там, в парнике, выберем тебе хороших цветов, таких, что ах! И неизвестная лебедь поплывёт в твой пруд.

— Какая «лебедь»? — опешил Пётр.

— Ты для девушки цветы решил купить? — опять задал вопрос Ашот и сам же ответил: — Для девушки, а они, как лебеди, красивы, грациозны, хочется их взять в руки, привести в дом. Я сравнил твой дом с прудом, понял?

— Теперь да.

— Хорошо, — обречённо ответил Ашот, — сейчас, главное, всё для неё, потом узнаешь, что лебедь ест зерно, гадит в твой пруд и засматривается на соседского петуха, гордо выставляющего свои перья, как расписной жостовский поднос… — тяжело вздохнул и поторопил его: — Давай, не стой, уноси мусор, да пошли, время к обеду.

Пётр отнёс завядшие цветы к мусорному ящику, набитому разным хламом, положил их сверху картонных упаковок, прошептал: «Покойтесь с миром» — и пошёл к выходу, где его уже ждал Ашот с небольшой двухколёсной тележкой. Юноша хотел взять тележку, но цветочник улыбнулся и с тихой благодарностью сказал:

— Не надо, пустая, лёгкая, я привык.

Они молча пошли вдоль трамвайных путей, затем на очередном повороте Ашот кивнул ему, и они вошли в чистенький тихий проулок. Третий дом в проулке был армянина. Они вошли во двор, заасфальтированный, аккуратный, тщательно выметенный. У стены дома цвела сирень, а вдоль ограды — яблони. Небольшое крыльцо, застеленное пятнистыми ковриками, застеклённая дверь, небольшая лавочка и в углу двора беседка с высоким резным бортом создавали уют и умиротворение. Неожиданно дверь открылась, и на пороге появилась черноокая девчонка лет пятнадцати.

— Карина, детка, — обратился к ней Ашот, — принеси нам чаю в беседку, а мы пока с Петром заглянем в парник, полюбуемся твоими цветами. Она у меня знаешь какой садовод? — не без гордости сказал он.

Девочка опустила глаза, развернулась и скрылась в доме. А они направились к приземистому парнику. За дощатой дверью скрывалось маленькое средиземноморье, как сказал Ашот. Обильно политая земля парила, прогретый воздух, насыщенный водой, благоухал такими ароматами, каких Пётр не встречал даже в ботаническом саду. Цветов было немного, но такое потрясающее разнообразие. Ашот пригласил войти Петра, вошёл вслед за ним и прикрыл дребезжащую дверь.

— Полюбуйся, — смачно втягивая в себя воздух, предложил он.

— Вы это всё продаёте? — У Пётра перехватило дыхание.

— Нет, цветы для продажи брат привозит с оптовой базы, отсюда ни одного не продали. Полюбуйся ими, как они прекрасны. Там, в дальнем углу, у нас пять сортов роз, здесь орхидеи. Не поверишь, для дочери держу парник. Она сама у меня как цветок, без матери, боюсь, как бы не завяла или не срезал бы какой-нибудь смазливый чурбан. Тяжёл груз отца, — грустно улыбнулся Ашот.

В это время Карина внесла поднос с чашками, чайником, поставила на стол и быстро убежала. Не успел Пётр сесть за стол, как она вновь появилась опять с подносом, на котором были блюдца с печеньем, засахаренными сухими фруктами, вареньем.

— Попробуй варенье из грецкого ореха, Карина сама варила. Пальчики оближешь, а может, даже гору Арарат увидишь, так вкусно. А ты, девочка, не убегай, посиди с нами. Вот видишь, Пётр тоже любит цветы, я ему срезал пяток с твоего любимого куста, надеюсь, не будешь на меня сердиться?

— Мы уже знакомы, — потупившись, сказала Карина, её голос, чуть глухой, был проникновенным, глубинным. Пётр невольно поднял голову и засмотрелся на неё. Настоящая восточная красавица, мягкое округлое лицо, большие выразительные глаза, чувственные губы застыли в смущённой улыбке.

— Извините, я что-то не припоминаю, когда мы познакомились? — Пётр покраснел, невольно прикрыл подбитый глаз рукой.

— Вы у нас урок проводили по рисунку в художественной школе.

— Что-то такое было, но всего один раз, — не сводя с неё глаз, быстро проговорил юноша. — А практику я проходил в средней школе.

— Да, один раз, но мне понравилось, как вы рассказывали про художников и простой карандаш.

— Так вы ходите в художественную школу?

— Вах, ты бы видел, как она рисует! У меня даже кот плакал, когда увидел её маленькую мышь.

— Почему плакал? — растерялся Пётр.

— Как живая была, съесть не смог, расстроился, — рассмеялся Ашот. — Каринушка, садись, помоги мне разлить чай.

Девушка присела, посмотрела на Петра, отчего он покрылся испариной.

— День сегодня очень жаркий. — Он невольно вытер шею.

— Ой, не говори. Думал, не достою до обеда. На рынке особенно палило. — Ашот достал платок, вытер лоб, лицо, потом обратился к дочери: — Девочка, может, ты покажешь свои рисунки?

— Ой, папа, зачем?

— Зачем, зачем, — повторил он. — Рисуешь для чего? Для кого? Люди должны видеть, любоваться. Прекрасное знаешь как людей облагораживает? Неси, не спорь с отцом.

Девушка вздохнула, скинула полотенце, разложенное у неё на коленях, встала и тихо ушла.

— Я, знаешь, не всегда цветами торговал, музыкантом был, но как умерла жена, мать Карины, моя ласточка, чуть в безумие не впал, не знал, что делать. Не поверишь, работать не мог, инструмент с тех пор в руки не беру.

— Какой инструмент?

— Виолончель, мне её подарил мой дед, она у него от прадеда. Певучая, звук — хрусталь, красивая, как женщина из сказки. Я как её в руки брал, комок в горле застревал, слёзы выступали, так волновался.

— А что сейчас?

— Боюсь, — коротко бросил он. — Цветами стал торговать из-за розария, моя незабвенная супруга очень любила этот цветок, вот я и посадил, а жить не на что. Пытался устроиться то дворником, то грузчиком, то фотографом в ателье, ничего не получилось, немного поработаю, ухожу. С моими пальцами какой я грузчик, а фотографом не получилось от творческой невысказанности. Придут люди, я их по два часа рассаживал, начальник недоволен, план срываю. Не понимает он, чёрствая душа, что людям надо память сделать, а не план, пришлось уйти. Хорошо хоть, родственники помогли, вот так и живём, одна моя надежда и окно в мир — Каринушка.

В это время вошла девушка с тремя пухлыми папками. Она аккуратно положила их на пустующий стул, взяла одну, развязала узел и протянула Петру. Он взял папки, невольно коснувшись её руки, светлая кожа с лёгким кремовым оттенком была нежной, прохладной. От прикосновения он вздрогнул, глянул на лицо девушки, она смотрела на него, улыбаясь, одной рукой поправляя прядь волос. И вновь Петра окатило теплом, радостным, бередящим его душу.

Он открыл папку и опешил. Рука настоящего художника, уверенная, бегущие линии складывались в великолепные портреты, искренние, чистые, мелкие огрехи лишь усиливали впечатление. Юноша забыл про чай, про сидящих за столом, он с жадностью рассматривал каждый рисунок, а когда поднял голову, то увидел светящегося Ашота и девушку, смотрящую на него с такой нежностью, что он совсем растерялся.

— Ты, главное, сразу ничего не говори, выпей немного чая, — суетился хозяин дома.

Пётр взял чашку с чаем, глотнул ароматного напитка.

— Я потрясён, — наконец проговорил он. — Вы, несомненно, талантливы. А, кроме карандаша, что-нибудь пробовали, может, акварель, масло?

— Всё пробовала, и масло, и гуашь с акварелью, и эту пастилу… ой, пастель, извини, мы так с ней шутим.

— Пока мне больше нравится карандаш, — смутившись, тихо проговорила девушка.

— С такими рисунками впору выставку делать.

— Была выставка.

— Я что-то не помню, последние годы в нашем городе не пропускал ни одной.

— Школьная выставка.

— Ох, папа, тоже скажете, — засмеялась Карина, — там у меня был один рисунок.

— Зачем со мной спорить? Была выставка, а один рисунок, два, какое значение. И потом школа художественная.

Они просидели ещё часа два, но Петр всё никак не мог решиться уйти, разговаривали про художников, направления, стили. При этом он постоянно перебирал рисунки, всматриваясь в них, и всё больше и больше ему нравилась сама девушка, его уже к ней тянуло. Перед уходом он держал её за руку, боясь отпустить, чем окончательно смутил её, но и обрадовал. Ашот отказался брать деньги за цветы, проводил до самого проспекта.

— Из нашего проулка не каждый сможет легко выйти, пойдём, сам выведу.

На прощание долго тряс ему руку, а потом попросил с такой глубокой печалью, что Пётр не смог даже слова вымолвить, лишь качнул головой.

— Хороший ты человек, приходи ещё. Карине тоже понравился.

Пётр шёл домой, легко вышагивая по асфальту. Он решил не ехать на трамвае, боялся потерять то чувство лёгкой радости, которое накрыло его. Подходя к дому, он наткнулся на сантехника, остановился, достал его десятку.

— Спасибо тебе, родной! Возвращаю, даже не разменял. Какую взял, такую и вернул.

— Ох, шустрый ты, Петька, — удивился Колян, — а цветы на что взял?

— Подарили.

— Ой ли? И теперь ты их хочешь передарить?

— Не знаю. — Тут Пётр вдруг вспомнил про свои мечты, планы, про вчерашнее событие, которое уже поблёкло за сегодняшним днём.

— Смотри, парень, не ошибись, — хмыкнул сантехник. — Как бы тебе не в ту дверь не войти, потом не выберешься.

— С чего взял? — Пётр уже начинал сердиться, правда, не столько на Николая, сколько на себя.

— С букета, моё сердце не квача, чувствует настоящее. — Он поднялся, спрятал десятку, взял свой ящик и, напевая песенку, пошёл в сторону соседского дома. — Пойду пару кранов сменю, а то засиделся за сегодняшний день, надо перед сном доброе дело сделать, может, ещё и трёшка перепадёт.

Вечером, когда мама пришла с работы, её поразил не столько фингал под глазом Петра, сколько цветы.

— Бог ты мой, — всплеснула она руками, — я в жизни всего лишь раз видела такое чудо. Твой отец подарил перед свадьбой. Вы случайно не у одного торговца отоваривались?

— В этом подлунном мире может быть всё! — выдохнул Пётр. — Я пойду вздремну часок, а то всю ночь проглазел на небо. Мне ещё на вокзал надо сбегать к двенадцати.

— Надо так надо, разбужу, — мать с улыбкой покачала головой.

— Что-то не так?

— Хм, не заметила, как ты вырос, мужчина уже, — печально улыбнулась мама.

— Вот и отлично, мужчине нужен покой, а женщина как раз для того, чтобы он этот покой ценил.

— Он у меня ещё и философ. Иди спать!

Пётр, как только коснулся головой подушки, провалился в глубокий сон, наполненный яркими образами, рисунками, портретами маслом, пейзажами, что не сразу смог проснуться.

— Ну ты даёшь, — мама хлопала полотенцем по его плечу, — вставай, задрыхлик, паровоз уже водой залили, печи растоплены, скоро отбудет с первого пути.

Пётр вскочил, побежал умыться. В зеркале, увидев свою распухшую физиономию, рассмеялся.

— Да, такого не жалко в Ухлики отправить, можно даже под конвоем.

Вытер лицо, подошёл к букету цветов, который мать бережно поставила в трёхлитровую банку, взял их, и в нём зародились странные строчки: «Мои воспоминания о тебе… подобны медовому хмелю». Ему даже показалось, что идти на вокзал уже не имеет никакого смысла, но тут горькая обида перехватила вновь его горло: «Надо поставить точку во всех событиях, деваться некуда». Пётр решительно выдернул розы из банки, чмокнул в щёку мать, вышедшую его провожать.

— Не расстраивайся, мама, — он погладил её по щеке, — прорвёмся. Жизнь только начинается.

— Я знаю, — невесело улыбнулась она, — главное, не потеряйся в своих начинаниях, время быстро истечёт, не удержишь, не вернёшь.

Он не ответил, улыбнулся и побежал. На вокзал пришёл за двадцать минут. Поезд до Москвы уже стоял на первой платформе. Пётр прошёл вдоль него, заглядывая в окна вагонов, но не нашёл Милы. А когда его остановил уже знакомый милиционер, то он увидел, что она с матерью выходит из вокзала.

— Нужна помощь? — спросил милиционер.

— Спасибо, уже не надо, — улыбнулся Пётр и побежал к Миле с матерью.

Они уже подали билеты проводнице, стояли рядом, к ним из вокзала спешил отец, держа мороженое. Мила первая увидела Петра, она сразу же встала боком, словно его не видела. Её мать, почувствовав неладное, повернулась, и они чуть не столкнулись. А отец обрадовался Петру.

— О, наш юноша пришёл, да ещё с каким шикарным букетом. Мороженое будешь?

— Прекрати немедленно, — прошипела мать, — а вам, молодой человек, — обратилась она к Петру, — надо быть поскромнее и поответственней.

— Мама, оставь, — поджав губки, бесцветно проговорила Мила.

— Хорошо, как знаешь. — Она взяла мужа за руку и потащила в вагон. — А ты не паясничай, иди занимай места, нам сутки трястись в душном вагоне.

Не успели они скрыться, как Мила резко повернулась к Петру, подняла голову и, вызывающе смотря ему в глаза, холодно проговорила:

— Я думала, тебе уже всё ясно.

— Не совсем…

— Не прикидывайся тупоголовым, — она его оборвала. — Ты давно всё понял да ещё меня обманывал, поэтому все наши отношения порваны.

— Когда я тебя обманывал? — опешил Пётр.

— Всегда!

Твёрдость Милы пугала его. Прав был сантехник Колян, постоянно твердивший, что, если хочешь узнать свою будущую жену, посмотри на её мать или попади в нелепую ситуацию.

— Теперь мне всё понятно, — сказал Пётр, размахивая букетом, словно отгоняя от мух.

— Надеюсь, ты меня больше не будешь тревожить?

— Упаси меня от такого легкомыслия.

— Хотя сомневаюсь, — она глянула на его подбитый глаз, брезгливо хмыкнула. — Постарайся… и смой вот это.

— Само пройдёт, ты, главное, не волнуйся, а то мороженое будет безвкусным, — рассмеялся Пётр, почувствовав необычайную лёгкость.

— Прощай! — она отвернулась и вошла в вагон.

Пётр, широко улыбаясь, сунул нос в букет цветов, на него нахлынула светлая радость, которая пришла к нему в доме Ашота.

На перроне ему повстречалась растерянная девчушка с громадным чемоданом. Она вертела своей маленькой головкой, пытаясь прочитать указатели, смешно морщила носик, отчего её веснушки собирались маленькой стайкой на переносице.

— Куда путь держите, юная красавица? — задорно спросил её Пётр.

— Приехала к тётке, буду в пединститут поступать, а вот как пройти к трамваю, не могу разобраться.

— Давай провожу. — Пётр схватил её чемодан. — Ух какой тяжёлый. Что у тебя там, полное собрание кирпичей?

— Скажешь тоже! — улыбнулась девушка. — Это книги, буду готовиться.

— Книги это хорошо.

Когда Пётр сажал её в трамвай, он сунул ей букет.

— На счастье, малышка! Перед тобой новая жизнь!

Он пошёл пешком до дома, размахивая руками, как полоумный, ощущая лёгкость и щемящее чувство будущего, красивого, чарующего.

Где-то в межзвёздном пространстве, в колыбели планет, среди завихрений пыли и газа, из сплетений дремотной материи возникла долина Сентерепа. Она была прекрасна, как только что раскрывшийся цветок, свежа, как краски на крыльях бабочки, вышедшей из своего кокона, и постоянно пульсировала, словно сердце влюблённого юноши. В межзвёздной долине время непринуждённо и легко могло переходить в пространство, смешивая и путая причинности и следствия, сплетаясь в клубок разнокалиберных невероятностей. Ничего не было постоянным в долине за исключением хижины старого Джила, ну и, естественно, его самого. Хотя и о них, то есть о хижине и Джиле, тоже нельзя было говорить как о чём-то неизменном. Тростниковая крыша хижины, как эталон постоянства, могла мгновенно переменить свой цвет: от жухлого жёлто-коричневого до сочного ярко-зелёного. А стены, пытаясь сохранить свои размеры и форму, абсолютно пренебрегали материалом, из которого были сложены. Поэтому если вы вошли в хижину, сложенную из грубо ломанных камней с редкими ядовито-жёлтыми проплешинами лишайника, то через некоторое время вы выйдете из жилища, построенного из справных ровных брёвен древних секвой или золотистых сосен. Самого Джила я не берусь описывать, так как сколько я ни встречал его, то узнавал лишь по его неизменному голосу, немного вкрадчивому и в то же время мягкому, рождающему слова, похожие на сумеречных котят, бредущих в поисках вечерней миски молока. И, конечно, его всегда выдавала прядь пепельных волос, ниспадающих на левый глаз, и странная походка с чередующейся хромотой на обе ноги.

Хижина старого Джила располагалась в самом центре долины, среди бескрайних равнин и ковыльных степей, переходящих в остроконечные горы, синеющие далеко на горизонте. Хотя можно было выйти и с порога увидеть влажные дубравы и чинно бродящих оленей в подлеске. Утром нередко вокруг лежали тихие озёра, заполненные мерно качающимся туманом, или высился сосновый бор, переходящий в низинах в тёмные ельники. Окружающий вид зависел от настроения самого Джила, но мне иногда казалось, что и хижина могла внести свои изменения в долину. Стоило мне однажды споткнуться об угол, сложенный из красноватого гранита, и невольно чертыхнуться по поводу твёрдости камня, как со стороны, где я стоял, луговина, поросшая яркими цветами, растворилась и передо мной уже лежали пустынные солонцы, ощетинившиеся синевато-красными солянками.

Я не могу точно описать дороги, приводящие к порогу хижины Джила, хотя много раз бывал у него в гостях и, как мне показалось, он жаловал меня своим присутствием. Иногда я попадал к нему, засыпая после трудного суетливого дня, бесцеремонно отталкивающего приходящий сон. Один раз я очнулся в долине Сентерепа после сильного мороза, когда задремал, отогреваясь у горячей батареи с кружкой душистого чая. Однажды в поисках нужных слов я потерялся среди строк, написанных собственной рукой, а когда очнулся, то оказалось, мы уже давно сидим с Джилом и он мне показывает, как из его узловатой трубки выпускать дым не колечками, а чудаковатыми фигурками.

Он давно понял мои пристрастия, поэтому мне неизменно предлагалось посидеть у дверей хижины в каком-нибудь плетёном кресле, рядом обязательно появлялся небольшой столик с хорошим янтарным вином и фруктами, а к концу нашей встречи он всегда наливал мне чашку пряного светло-зелёного чая. Мы любовались на переменчивый мир, вдыхали его запахи, наслаждались тонкими цветовыми переходами, прислушивались к шорохам, смеялись над замысловатыми брачными танцами турухтанов и журавлей, блаженствовали, окунаясь в пение птиц в ивняках, до головокружения смотрели на извивающуюся речушку. Но больше всего мне нравилось слушать Джила. Его рассказы никогда не повторялись и были бесконечны, как вереницы звёзд.

К сожалению, я не сразу стал их записывать, а когда возвращался обратно в суетный мир Земли, то многие из них покрывались пылью забвения. У меня оставался лишь лёгкий памятный привкус, который наполнял меня приятными минутами, но, сколько бы я ни пытался, я не мог восстановить нить рассказа или хотя бы его канву. И вот тогда я решил записывать сразу же после возвращения. Естественно, что многие детали терялись, но всё же я смог кое-что восстановить.

Сегодня я хотел бы показать вам несколько историй, которые произошли в долине Сентерепа, и потрясли меня, может быть, потому, что я был невольным их свидетелем. Мне почему-то кажется, что как только я расскажу их, то дорога в Сентереп для меня закроется, но соблазн поделиться услышанным и увиденным настолько велик, что я решил рискнуть. Да, будет невероятно тяжело и одиноко, если я никогда больше не окажусь в этой чудесной межзвёздной долине, но это всё мои предположения, надо надеяться на лучшее…

— Как ты сам понял… — Джил тряхнул прядью пепельных волос, выпустил из трубки пляшущего конька и, любуясь его кружевным танцем, продолжил: — …попасть в нашу долину просто, но в то же время абсолютно непонятно, какой дорогой. Некоторые думают, что это сон, и, конечно, в чём-то они правы, ведь многие попадают к нам именно после того, как уснут на вашей далёкой планете. Однако это более чем реальность, даже если вы и забыли всё, что предстало перед вами. Ощущение праздника, многоцветной теплоты и затаившиеся желания останутся с вами, и они будут более реальны, чем мы с тобой. Я и сам точно не могу сказать, как долина притягивает, выбирает и переправляет людей к нам, что у неё на уме… Смешно звучит, не правда ли, что на уме у долины Сентерепа?

— Когда попадаешь сюда, то так уже не думаешь, — пожал я плечами.

— Верно, однако трудно уложить такие мысли в земное ложе навязанных привычек и взглядов. Многие сомневаются даже в существовании нашей долины, а увиденное пытаются забыть, словно галлюцинацию или неуместный сон. И почти никто не может предположить, что посещение этого прекрасного мира обязательно скажется на его дальнейшей судьбе. И если человек с чутким сердцем, то он сможет уловить те подсказки Сентерепа, когда перед ним предстанет выбор, по какому жизненному пути идти дальше.

В это время на пеньке у тропинки, сбегающей к ручью, появилась маленькая девочка. Она сидела, опершись ручками о край пня, и хмурилась. Веснушки солнечными капельками приплясывали у неё на лице, и она пыталась их рассмотреть, смешно морща свой носик. Две косички, украшенные маленькими выцветшими бантиками, непослушными веточками торчали в разные стороны. Джил отодвинул в сторону свою трубку, улыбнулся и поднялся с лавочки, прислонённой к стене хижины.

— Здравствуйте, прекрасное дитя. — Он протянул ей руки.

— А почему мои веснушки прыгают у меня по лицу и щекочутся? Наверное, потому, что я сплю? — Она строго посмотрела на Джила.

— Нет, это потому, что ты попала в прекрасную долину Сентерепа, где сны сплетаются в сказочные истории.

— А ты кто? — не отрывая рук от пня, спросила она.

— Я старый Джил, хранитель хижины и долины. — Джил церемонно поклонился.

— А меня зовут Трисс.

— Очень странное имя.

— Правильно, так меня называют дома, а понастоящему моё имя Беатрис.

— Очень приятно, я рад, что Сентереп пригласил тебя к нам, видимо, были на то серьёзные причины. — Он ласково взял её за ручки и помог спуститься с пенька, после чего тот взвизгнул и молодым поросёнком поскакал в кусты ежевики, тут же выросшей на краю тропинки.

— Ух, ты, ежевика! — всплеснула ручками девочка. — Мне так нравится ежевика, но меня постоянно ругают, потому что я пачкаю рот ягодами и рву платье о кусты.

— О дитя моё, у нас тебя никто не будет отчитывать, а ежевику мы попросим, чтобы она спрятала свои колючки, но вымазаться в ней — это ведь так вкусно.

— Бабушка сказала бы, что ты неправильный… но ты мне нравишься.

— И это главное, — негромко рассмеялся Джил, и его льняная майка превратилась в рубашку из пушинок одуванчика, а на груди красовалась брошка из чистокровного репейника.

— Смотри, какая у тебя красивая брошка! — воскликнула Беатрис.

— Да, и очень ценная.

— Очень-очень? — переспросила девочка.

— Абсолютно точно. — Джил бережно поправил репейниковую брошь.

— А я знаю почему. — Беатрис потеребила кончик своей косички.

— И почему же? — вкрадчиво спросил Джил.

— Потому что подарена человеком, которого ты любишь!

— Мне кажется, — задумчиво проговорил Джил, — ты понравишься долине и ещё не раз мы встретимся с тобой. Ты похожа на цветок василёк, вот только не знаю почему, но, думаю, это неважно, лучше пойдём и заглянем в наше нехитрое жилище. — Старик склонился и показал рукой на дверь хижины.

Девочка церемонно шаркнула ножкой, хихикнула и перешагнула через порог.

Сумрак окутал её, ласково погладил по голове и шоколадно пахнул на неё неразумной сыростью. Девочка невольно попятилась, а Джил обратился куда-то в пространство:

— И не стыдно быть такой неприветливой? Давай просыпайся и встречай нашу гостью.

Стены хижины заскрипели, заискрились, и комната залилась мягким лунным светом, освещая многочисленные полочки с кувшинчиками, горшочками и прочими сосудами. Потолок подобрался и мягко засинел вечерним небом. Из-за полок высунулись пухлые облачка с розоватым оттенком.

— Как тут здорово! — восторженно вздохнула девочка.

— О, ты ещё не всё видела и не всё знаешь, — многозначительно проронил Джил.

— А что в этих горшочках? А в тех кастрюльках?

— В горшочках сиреневой глазури приютились несбывшиеся надежды. Они переложены мятой и розмарином, думаю, когда придёт их время, они с радостью покинут своё убежище. В маленьких глиняных сосудиках, запечатанных воском, хранятся сладкие сны. Стоит только открыть хотя бы один из них, и чудесный хоровод добрых всевозможных существ унесёт тебя в такое путешествие, что будешь помнить о них всю свою жизнь. В кастрюльках, отливающих металлом, содержатся запахи любых расцветок и размеров. А в матерчатых мешочках шебуршатся шорохи. В фарфоровых чашках закрыты звуки, правда, не все, различные крики пришлось поместить в железные чайники — когда они будут выскакивать через носик, то не так будут пугать окружающих. Сама понимаешь, выскакивая из узкого прохода, не сразу можешь развернуться во всю ширь. А вот громовые раскаты приходится прятать в чугунках. Они неуёмные и даже в тесной посуде могут громыхнуть. У меня они уже не один десяток кастрюль и кувшинов перебили. Ох и каша была тогда в хижине, долго я разбирался.

— А что так переливается в бутылках разного цвета?

— Это человеческие ощущения, им несть числа, как и описаний.

— А на полу под старой мешковиной?

— Там, в чёрных пузатых толстостенных бутылях, обвязанных просмоленными верёвками, с пробками на цепочках, прячется зависть. Ни разу я не открывал эти сосуды, и, надеюсь, мне не придётся этого делать.

— Откуда у вас столько всякой всячины? — удивилась Беатрис.

— Ясное дело, с Земли и прочих других планет, где обитают человекоподобные существа. И наша коллекция пополняется каждое мгновение, каждое дуновение, — усмехнулся Джил.

— И неужели у вас хватает места?

— Долина Сентерепа безмерна, трудно себе представить, но она может достичь беспредельности и в то же время быть всего лишь размером с маленькую монетку. У нас был один гость, потёртый жулик из социального фонда помощи бездомным, так вот он умудрился засунуть в карман всю долину. Она в его присутствии сморщилась до копеечного размера. Бедняга был безутешен, когда утром обнаружил пустой карман, он ведь даже предположить не мог, что долина могла уменьшиться до пылинки и звёздный ветер выдул её на прежнее место.

— Смотрите, какой интересный коврик висит! — Беатрис показала на стену.

— Хм, это блуждающий коврик, хранящий следы мягких лап наполовину кота наполовину солнечного зайца. Скажу вам, он большой любитель птиц. Думаю, сейчас бродит где-нибудь в созвездии Лебедя.

— А в этом ведёрке какая-то бумага, и оно не закрыто, — изумилась девочка.

— Ведёрко с кусочками порванных писем. Я специально его не закрываю, есть у меня тайная надежда, что какой-нибудь шальной ветер разнесёт их по свету и, может быть, они попадут к адресату.

— Наверное, не все письма должны доходить…

— Может, ты и права, видимо, поэтому ведёрко только пополняется, а ветра так и нет.

— Смотрите, какая тут чудесная песочница! — взвизгнула от радости девочка.

— Да, тут присыпаны всевозможные игры, стоит сесть в песок и покопать его немного, как детские воспоминания нахлынут на вас. Ну а если вы ещё ребёнок, то можете с большим аппетитом поиграть, у вас обязательно появятся игрушки и милые подружки с друзьями… для компании.

В это время в хижину заглянул Скрип Старого Колеса. Он косоглазо оглядел всех и весело крикнул:

— Привет, старина Джил, мы тут решили пикничок устроить на берегу речушки. Ты уж попроси её, чтобы она не мельтешила по долине, а то испортит нам праздник.

— Хорошо, я попытаюсь уговорить её угомониться на часок.

— Маловато будет, мы на целый вечер собирались, мы даже фейерверк устроить хотим. Кстати, если ты со своими друзьями к нам присоединишься, мы будем очень рады.

— И когда же вы собираетесь?

— Сейчас, сию минуту, пойдёмте, не стоит задерживать приличных скрипов, а то они как расскрипятся, не остановишь.

— Вот и чудненько, идём, а достопримечательности хижины мы потом будем досматривать, всё равно за один раз не успеем. А ты не сердись! — прикрикнул Джил на хижину, так как она застонала и стенки покрылись сырым мхом: — Будь гостеприимной и гостепровожаемой, не груби, испортишь впечатление.

Хижина вновь заполнилась светом, и на полках среди сосудов расцвели бессмертники и эдельвейсы.

— Так-то оно лучше, — добродушно проговорил старый Джил, и мы нестройной компанией вышли.

Был уже вечер, и лучи почти что солнца скользили по окружающим предметам, отбрасывая красноватые тени. На берегу речки, поросшей шумным тростником, столпились скрипы. Они ворчали, скрипели, пыхтели, обижались и пытались уговорить речушку поменять топкий заросший берег на приличный, так необходимый для пикника. Однако она с неумолимым упрямством спокойно журчала за жухлой стеной прошлогодней травы.

Джил, увидев эту душераздирающую картину, улыбнулся, помолодел, его глаза заискрились и превратились из серых в лукаво-карие. Он подошёл к поросли тростников, ковырнул носком сапога кусочек почвы, насыщенной влагой, и весело спросил:

— Как я понимаю, веселиться мы будем на опушке, а особо ворчливые пусть нежатся среди болотных топей в приятном обществе назойливых комаров?

На миг показалось, что речка задержала поток своей воды, но раздался короткий всплеск, и берег медленно стал превращаться в ласковую песчаную отмель с чудесной поляной. У самой кромки воды появилась широкая беседка, увитая плющом.

— Ура! — коротко проскрипели скрипы. А главный из них, Скрип Старого Колеса, кувыркнулся и затянул тягучий гимн.

Дружный хор подхватил его. Поляна наполнилась ужасающими скрипящими звуками, и речка невольно метнулась в сторону.

Джил присел на лавочку в беседке и громко прикрикнул:

— Эй вы, несмазанные звуки, уймитесь, тут хватает гостей, и не всем им доставляет удовольствие слушать ваши заскрипания.

Рядом с хранителем долины плюхнулось Ржание Сивого Мерина и радостно заблажило:

— Не всем, не всем!

— Имейте совесть, — резким сколом раздалось над ухом Беатрис. Это подошёл Хруст Битого Стекла и эпохально оповестил окружающих: — Уважайте приглашённое общество, давайте играть в фанты, чехарду, лапту и зажигалки.

На поляне поднялся невероятный галдёж, и вихрь игр вскружил голову многим существам, а также чудесной девочке по имени Беатрис. Через какое-то толстое время Трисс, запыхавшись, присела рядом с Джилом, пускающим из трубки своих дымно-пляшущих зверьков. Её щёчки порозовели, платьице было смятым, глаза искрились васильковым светом. Она, широко улыбаясь, посмотрела на Джила, на его расписную рубашку и сказала:

— Знаешь, дядюшка Джил, я никогда так хорошо не играла.

— О-о, — протянул Джил, — меня повысили в звании, теперь я дядюшка.

— Конечно, но не тётушка же, — невозмутимо пожала плечами девочка.

— Ха-ха, точно, не тётушка!

— Как хорошо у вас, и неужели мне придётся покинуть это замечательное место?

— К сожалению, да. И если уж ты проговорилась об этом, то, видимо, Время повернулось в твою сторону и ждёт момента, чтобы отправить тебя обратно на Землю. Однако без фейерверка я тебя не отпущу. Эй, вы скрипы, угомонитесь, нашей прелестной гостье скоро домой, а вы свой фейерверк так и не показали.

— Ох, точно, — скрипнул колёсный Скрип, — немедленно приступайте к запуску. Только заткните Ржание Сивого Мерина, своим непотребным поведением оно может сорвать мероприятие.

Несколько скрипов быстро забрались на беседки. Другие подтащили сатиновые мешки с чем-то загадочным и принялись их подавать стоящим на крыше. Джил строго посмотрел на Ржание и пригрозил пальцем. А оно, несчастное, немедленно замолкло, напрягаясь до трещин в старых копытах.

— Фейерверк!!! — громогласно провозгласил Скрип Колеса, и на поляну полетели лепестки различных цветков, разбрасываемых скрипами с беседки.

— Это лепестки цветков, некогда надёрганных ручками девочек, гадающих «любит — не любит», — негромко пояснил Джил.

Рядом с ним сидело Ржание Сивого Мерина и старательно крепилось не спугнуть очаровательный танец. Было тихо-тихо, даже речка замерла, прислушиваясь к кружению падающих лепестков. И когда последний из них коснулся земли, Ржание всё-таки не выдержало и выдало такую порцию сотрясания воздуха, что лепестки вновь поднялись вверх, но уже беспорядочно, переплетаясь случайными волнами. В это время Беатрис понеслась к Земле, она только и услышала на прощание короткое джиловское «пора». На ладони у неё лежал маленький кувшинчик, запечатанный воском. Она почему-то сразу поняла, что это кувшинчик с заветным сном.

Неожиданно вокруг хижины всё покоричневело, зажелтело и зашелестело песком, пробегающим через короткие глиняные гривы. Джил нахмурился и отставил свою трубку. Рядом с ним сидящее Поглаживание По Шёрстке поёжилось и свернулось в клубок. На песке медленно проявился лежащий человек. Он стонал и корчился, на его окровавленном лице отпечатался ужас. Джил подошёл к нему и положил руку на плечо. Человек затих, потом резко вскинул голову и прохрипел:

— Где я?

— Как я понимаю, — проговорил Джил, — вы попали в автокатастрофу, и сейчас на Земле вы находитесь в бессознательном состоянии.

— Это рай? — выдавил из себя незнакомец.

— Нет, вы в долине Сентерепа, вам надо немного продержаться, скоро прибудет помощь, и вас спасут.

— Я не верю, мне кажется, что моё тело размазано среди железа.

— Видимо, поэтому вас сюда и занесло, надо верить в жизнь, помнить, что нет ничего ценнее, будь она ваша или чья-либо.

— У меня очень дорогой автомобиль…

— Его уже нет, остались только вы и ваша вера в жизнь, которая вас выведет из этого кошмара.

— Я могу надеяться?

— Да.

— Благодарю вас… — Человек вновь растворился.

Джил поднялся, обтёр руки о кожаные ковбойские штаны и сказал:

— Всё хорошо, к нему уже подоспела помощь, он будет жить.

Среди песка медленно стала подниматься мягкая травка, кое-где уже распустились цветы, и на полянку весёлым поросёнком выбежал пенёк.

— Как я погляжу, к нам в гости летит наша васильковая девочка Беатрис. Чувствуете? Это ветерок от пролетающих пробок из бутылок шампанского. Она летит к нам с праздника.

В это мгновение на пеньке появилась девочка в праздничном розовом платье. Она сразу же спрыгнула с пенька и кинулась к Джилу.

— Дядюшка Джил, у меня сегодня день рождения! Можешь меня поздравить!

— Поздравляю, милое дитя, желаю тебе радости! А вот мой подарок. — Он подошёл к скамеечке рядом с хижиной и взял свернувшийся комочек. — Это для тебя Поглаживание Нежное По Шёрстке.

— А что это такое? — удивилась Беатрис, широко раскрывая глаза.

— Я точно сам не знаю, но на Земле оно преобразится в какого-нибудь зверька.

— Я буду котёнком, — неожиданно мяукнуло Поглаживание По Шёрстке.

— Ой, — вскрикнула девочка, — оно разговаривает.

— Как многие у нас в долине, — развёл руками Джил.

— А как же мне его назвать? — спросила девочка.

— Тебе же сказали, что я Поглаживание Нежное По Шёрстке, — засопело оно.

— Длинное имя, мне нравятся короткие имена, необычные и красивые.

— Тогда можешь назвать меня Пошёрстка, хотя никогда не забывай настоящее моё полное имя, похожее на южную дыню и с таким же ароматом.

— Хорошо, Пошёрстка, я так и буду тебя называть и помнить полное твоё имя. — Она улыбнулась и погладила её, потом подняла свои счастливые глазки и спросила у Джила: — Дядюшка, а как ты сможешь передать её к нам? И почему она станет котёнком?

— Потому что ты этого желаешь, — ласково проговорил он.

— Здорово, спасибо тебе! — Она подошла к Джилу и чмокнула его в небритую щёку.

От неожиданности старый Джил опять помолодел, и мгновенно его щёки стали гладкими, а вокруг поднялись цветущие яблони, черёмухи и персики. Девочка, не выпуская свою Пошёрстку, закружилась среди деревьев, и даже пенёк, взвизгнув по обыкновению, не убежал, а смущённо зашаркал сухим корнем и пустил росток со слезливым листком.

— А сейчас тебя ждут плескалки, им рассказали скрипы про свой праздник, поэтому они решили тебя тоже позабавить. Пойдём. — Джил толкнул дверь хижины и уступил дорогу девочке.

Она перепрыгнула порог и попала в большой зал, заполненный цветами орхидей и магнолий. В центре стояла большая ракушка цвета кремового мороженого, отливающая перламутром.

— Тут живут плескалки, — загадочно улыбнулся Джил. — Возьми за ширмой купальник, переоденься и ныряй к ним, они уже заждались тебя.

Пока Беатрис переодевалась, Джил приоткрыл ракушку и негромко произнёс:

— Она уже пришла, готовьтесь.

В ракушке кто-то забулькал, зашебуршался и захихикал. И только Джил собрался прикрыть створку, раздался резкий визг:

— Джил, Джил, спаси нас, к нам кто-то варварски забрался! А-а, да это Собачий Фырок, уходи, негодник!

Хранитель резко откинул створку ракушки, и оттуда выскочил мокрый Собачий Фыр. Он недовольно потряс ушами, похожими на уши спаниеля, и, бурча себе под нос: «А ещё подружки называются», выскочил из хижины и поплёлся в нору фырков, что за левым углом хижины.

— Что-то случилось непредвиденное? — Джил услышал тревожный голос Беатрис, а когда повернулся, то увидел девочку, стоящую в новом купальнике, слегка растерянную, но счастливую.

— Нет-нет, что ты, просто друзья не поделили график посещений. Всё уже улажено, прыгай к плескалкам.

— А можно я возьму с собой Пошёрстку?

— Ни в коем случае! — взвизгнула Пошёрстка. — Мы отчаянно боимся воды.

— А как же мне тебя купать там, на Земле? — надула губки девочка.

— А… там приучишь, — проворчала Пошёрстка. — Но сейчас я не пойду к плескалкам, они обязательно в уши воды наплескают.

— Я надеюсь, ты не обидишься на меня, что я пойду одна в гости?

— Вот ещё, — свернулась в клубок Пошёрстка.

— Прыгай, прыгай, — весело махнул рукой Джил.

— А там не будет темно и страшно? Ты не закроешь крышку?

— Не бойся, как только я закрою крышку, над твоей головой раскинется полуденное солнце тропиков и ты увидишь белый песчаный берег, где сможешь отдохнуть. А когда ты наплескаешься и позагораешь на песке, я открою крышку.

— А вдруг мне станет страшно и я захочу сразу выйти наружу? — плаксивые нотки тревожно зазвучали в её голосе.

— Тогда я открою крышку. Ты не бойся, ты будешь с плескалками, а они в случае чего быстро мне пискнут о неладном. А перламутровая крышка, — это просто кусочек неба.

— Хорошо, — вздохнула Трисс, покосилась на Джила и запрыгнула в ракушку.

Старик осторожно прикрыл створку и сказал свернувшейся Пошёрстке:

— Пойдём, не будем мешать им веселиться.

Через какое-то разверзнутое время Джил накрыл стол, достал из-под скамеечки бархатистое полотенце из крыльев бабочек и пошёл в хижину. Вскоре он вывел раскрасневшуюся Беатрис, усадил её за стол, налил в кружку благоухающий напиток под названием нектар и поставил чашку со сладостями. Неожиданно из-за угла хижины появился человек со вздёрнутым носом и такими же бровями. Он держал за руку незнакомку с грустными глазами в платье из маковых цветов.

— Мы мимоходом, — туманно промолвил он, — я поэт, а она моя Муза. Будьте с ней ласковы, она такая хрупкая и нежная.

— Мы рады вам, — склонил голову Джил, — присаживайтесь к нашему скромному столу.

— О, что вы, не стоит беспокоиться, мы пойдём, нам ещё надо столько пройти тропок, — грустным голосом сказала Муза.

— Да, — согласился с ней поэт, — спасибо вам за приглашение.

И они неспешно пошли по тропке, мягко стелющейся перед ними, по её краям поднялись кусты роз. Чуть в стороне ласковые слова вечерними светлячками закружились над кустом белой сирени.

— Люблю я поэтов, они… не то что эти философы, производящие трепанацию душ…

— Бывают и такие?

— Бывают и другие, — вздохнул Хранитель. — Ну, не будем печалиться, тем более тебе уже пора домой.

— Уже?! Время так быстро бежит.

— И стелется, — улыбнувшись, добавил дядюшка Джил.

— Сегодня день домино, — произнёс вслух Джил, и три берёзы поднялись за хижиной, образуя уютный уголок. Под ними появились стол и скамейки из грубо сколоченных досок. За листвой прозвучал весёлый смех, к столу вышли Утро и Вечер. Они уселись на скамейки, достали коробку с беловатыми костяшками и вывалили их на столешницу, шумно перемешивая. Утро было в туманных валенках, а на его волосах искрилась роса. Вечер, как обычно, был в пёстрой накидке из сумеречных теней, подбитой сопением ёжика.

— И кто же сегодня у нас будет кукарекать? — спросил Джил, усаживаясь рядом с ними.

— Ясное дело, Вечеру придётся отдуваться за своё неумение, — рассмеялось Утро.

— Мы ещё посмотрим, у кого на улице будет пень гореть, — хмыкнул Вечер и звонко ударил костяшкой домино по столу.

— Смотри не смотри, а результат известен, — без особого воодушевления добавило Утро, — не зря же говорят: утро вечера мудренее.

— Мало ли что говорят. — Вечер прищурился на расставленные костяшки и сделал ход. Некоторое время они играли молча, сопя и постукивая, но после нескольких ходов Вечер радостно закричал: — Рыба! Так, мне кажется, кто-то сейчас в пятый раз полезет под стол кукарекать.

— Интересно, каким петухом, — спросил Джил, — первым или вторым?

— Ну, сегодня это первая игра, значит, Утро прокукарекает первым петухом. Давай лезь, хватит строить жалостливые физиономии.

Утро вздохнуло и, печально подпевая: «Утро туманное…» — полезло под стол.

Неожиданно они услышали морозное шелестение звёзд на платье Ночи. Она вышла из-за куста цветущего рододендрона, равнодушно посмотрела на живописную картину с играющими и томно проговорила:

— Ах, я сегодня бессонная… — достала веер из перьев колибри, обсыпанных пыльцой ночных цветов, и нервно замахала им.

— Я так не согласно, — сказало Утро. — Мало того что Вечер меня обманывает, так ещё и Ночь бессонная, тогда я буду тревожным Утром, а после этих кукареканий меня всегда на сон тянет. Нет уж, голубушка, потрудись справиться со своей меланхолией. — Утро вылезло из-под стола и отряхнулось от прилипших травинок.

— Мы будем признательны вам, — саркастически заметил Вечер.

— Мало того, мы будем вам благодарны, — добавило Утро.

— Нет, признательны, — не согласился Вечер.

— Вот, — засмеялся Джил, — поспорили скромная признательность с щедрой благодарностью за право быть сердечной.

— Если вы так настаиваете и просите, я пойду и попытаюсь ещё раз, — качнулась Ночь и растворилась среди складок звёздной накидки, которая упала на траву небольшой изморозью.

И как только Утро уселось за стол, между ними появился маленький скромный политик со стеклянными глазками и котомкой обещаний. Он покосился на Вечер, потом на Утро и, поджав свои короткие ноги, скромно попытался улыбнуться, смутно заглядывая куда-то внутрь себя.

— Ах! — воскликнул Джил и замахал руками. — К сожалению, вам нельзя тут находиться. Наверное, какой-нибудь забытый детский запах из сырой кладовки занёс вас сюда. Вынужден вас просить срочно покинуть нашу долину.

— А зря, я ведь могу вам что-нибудь пообещать, — вскинул бровями политик. — Мне не жалко, вы только скажите, чего вы хотите или, может быть, хочете в конечном итоге.

— Нет, нет, нет, сегодня приём окончен. — Джил до невероятности был встревожен. — Прошу вас, летите обратно, а итог, он уже конечен.

Политик вздохнул и растворился, прихватив с собой берёзы и стол.

— А как хорошо сегодня начиналась игра, — вздохнул Вечер. — Всё испортил.

— Не увиливай, мне надо отыграться, — нахмурилось Утро.

— Потом… — произнёс Вечер и тяжёлой походкой пошёл к озеру, которое образовалось из речки, задумавшей покрутиться на месте.

— Тогда и я пойду. — Утро погромыхало коробкой домино и ушло за хижину.

Джил покачал головой, присел на лавку у стены хижины и позвал Собачий Преданный Взгляд. Когда он появился, Джил попросил:

— Сбегай куда-нибудь и найди весёлый пенёк, мне почему-то кажется, что сейчас должна появиться девочка-василёк.

Пока Собачий Взгляд бегал по кустам в поисках пенька, на небе завихрились облака в перистый хоровод, на берегу озера поднялись стройные пихты и несколько пар уток плюхнулось в воду. Джил почти успокоился, раскурил трубку и выпустил маленького дракончика. Дымный проказник принялся летать вокруг старика, смешно закидывая хвост на спину. Хранитель смотрел на его виражи и тихо посмеивался, так он и не заметил запыхавшегося пенька и вымоченного в росе Собачьего Преданного Взгляда. А когда он услышал лёгкое поскрипывание коры и поднял голову, то на пеньке тут же появилась Беатрис.

— Джил, дорогой, ты не меняешься в своих изменениях, — улыбнулась она.

— Да, моя прелестная Трисс, но ты уже прилично подросла в своей неизменности, — обрадовался девочке Хранитель.

— У меня ещё пару дней рождений пролетело… Я так давно у тебя не была.

— В долине нет такого понятия, как давно, — устало заметил Джил.

— Но у меня оно есть, и уже столько времени пролетело… Я соскучилась, — печально заметила Беатрис.

— Я постараюсь, чтобы ты сегодня не скучала.

— С трепетом жду новых встреч.

— Сегодня будет особое время, — загадочно произнёс старик.

Беатрис спрыгнула с пенька, повернулась и погладила его по неровному срезу. Пенёк хрюкнул, от удовольствия с него посыпалась старая кора. Джил взял за руку Беатрис и повёл её к берегу речки-озера.

Среди камышей на старых мостках сидел небольшой мальчишка с рыжими непокорными вихрами, задорными глазами и носом пуговкой, которым он постоянно шмыгал. Мальчишка держал в руках удилище из обструганной ивы и важно озирался по сторонам. Пробковый поплавок, окрашенный эмалевой краской, изредка приплясывал на воде, тогда мальчишка дёргал удилище и вытаскивал золотистого карася.

— Вот познакомься, Беатрис, — сказал Джил, — это Якоб.

Речка-озеро тут же преобразилась в тихий поток, мостки исчезли, и на отмели появилась лодочка.

— Опять девчонки испортили рыбалку, — сердито вздохнул Якоб.

— Вот ещё, — фыркнула Беатрис.

— Не спешите, — остановил их Джил, — сейчас вы сядете в лодочку и поплывёте в папоротники лунных сновидений. Там вы многое увидите, главное, не торопитесь и поддерживайте друг друга.

Лодочка медленно подплыла, Якоб запрыгнул в неё первым и принялся греметь вёслами. Джил покачал укоризненно головой, но ничего не сказал, а лишь протянул руку и помог Беатрис сесть в лодку. Якоб сердито посмотрел на девочку, та отвернулась от него, и они заскользили по тихой воде вниз к папоротникам.

— Если встретите там старика, бормочущего невесть что, не пугайтесь. Это Самуэль, заблудившийся в своих воспоминаниях. Просто скажите ему, что вы его помните.

Когда лодка скрылась в ветхом тумане, Джил пошёл к хижине. Он остановился около неё, тяжело вздохнул и, обернувшись, увидел Собачий Преданный Взгляд.

— Знаешь что, дружище, беги-ка ты на берег и жди их там. Когда они приплывут, проводи к хижине, а я накрою на стол.

Несколько раз облака клубились и завихрялись над долиной, а зубчатые горы на горизонте раз пять меняли свои очертания, пока на тропинке Джил не услышал пыхтение Собачьего Преданного Взгляда.

Рядом с ним семенило Тихое Шевеление Ушами. За ними, не спеша, переговариваясь, шли девочка и мальчик, держась за руки. Они осторожно обменивались мнениями об увиденном и не заметили, как подошли к столу, за которым сидел Джил и разливал из глиняной крынки парное молоко. Стол был застелен скатертью из запаха свежескошенной травы. Рядом на деревянной тарелке лежал батон свежеиспечённой мечты, вдалеке слышались мерное повизгивание качелей и неровный стук сердец.

— Садитесь за стол, вам перед долгой дорогой предстоит подкрепиться, — пододвигая к ним кружки с молоком, сказал Джил.

— А что, нам уже пора? — беспокойно встрепенулся Якоб.

— Пока нет, но Время всегда берёт своё, так что пользуйтесь тем, что оно нам даёт.

Под столом Собачий Преданный Взгляд и Тихое Шевеление Ушами сидели в обнимку и нюхали ароматный воздух, наполненный запахами свежего хлеба и молока. Джил из-за скамейки вытащил глиняную миску, поставил её рядом с ними и наполнил парным молоком. Затем он поднялся и спросил Беатрис:

— Как поживает Пошёрстка?

— Очень хорошо, она теперь мамаша троих неугомонных котят.

— Хм, очень славно. А ты, Якоб, не забудь взять с собой Собачий Преданный Взгляд и Тихое Шевеление Ушами.

— И зачем они мне? — удивился Якоб.

— Как зачем, ты же всегда мечтал иметь собаку и кролика, вот если ты их возьмёшь с собой, то завтра тебе их подарят.

— Неужели?! — засомневался мальчик.

— Ужели, ужели, — подтвердила Беатрис, — мне По-шёрстку тоже Джил подарил.

— Здорово! — восхищённо проговорил Якоб.

— А тебе, чудесная Беатрис, девочка-василёк, я подарю почтовый ящик добрых писем. Повесь его у себя на стене дома и жди, когда-нибудь ты в нём найдёшь самое ценное письмо, которое перевернёт всю твою жизнь.

— А в следующий раз я поймаю сазана, — гордо сказал мальчик.

— Следующего раза не будет, Якоб, — невесело произнёс старик.

— Как так «не будет»? — растерялся мальчик.

— Я не знаю как, но не будет ни у тебя, ни у Беатрис. Это последнее ваше посещение и самое главное.

— Это нечестно. — Девочка в сердцах поставила кружку с молоком, и оно выплеснулось на мятую траву, где её тут же слизнуло Тихое Шевеление Ушами. — Я хочу ещё раз сюда, хочу к скрипам, к пле-скалкам, в папоротники. Мы ещё не всю хижину осмотрели…

— О, это невозможно, даже я не знаю, что она прячет по своим затаённым углам. А плакать не надо. Вас сюда вызвала долина, чтобы зажечь ваши сердца. Когда вы встретитесь вновь, там у себя на Земле, то они забьются с такой силой, что вы сразу же поймёте — это любовь с первого взгляда. Главное, слушайте их, они не забудут этих встреч и прогулок по папоротникам лунных сновидений. Долина Сентерепа знает, что вы предназначены свыше друг другу, и не хочет, чтобы вы прошли мимо в своей земной жизни.

— И всё-таки жаль, что мы сюда больше не попадём, — вновь всхлипнула Беатрис.

— Конечно, но вы радуйтесь, что всё-таки попали. И ещё, прогуливаясь по папоротникам, вы наверняка видели влюблённую парочку, засыпанную абрикосовыми цветами.

— Да, видели, я хотел подойти поближе, но Трисс сказала, что это неприлично, и мы ушли по тропинке в сторону.

— Правильно, потому что если бы вы подошли поближе, то эта парочка растворилась бы среди цветов. Долина чуть-чуть приоткрыла вам ваше будущее.

— Это были мы?! — спросила Беатрис, широко раскрывая глаза.

— Наверное, да, — засмеялся Джил. — Вы, главное, помните на будущее, что у ребятишек под кроватью иногда заводятся дракончики, вот такие. — И он из кармана вытащил дракончика, которого выдул из своей трубки. — И они, дракончики, обычно раскидывают игрушки и съедают брошенное печенье, а также жареный хлеб с вареньем…

— Зачем вы нам это говорите? — не понял Якоб.

— Да так, будущее принесёт вам много счастья, если вы будете терпеливыми, будете любить друг друга и своих детей.

— Своих детей? — смутилась Беатрис.

— Ага, но только не наслаждайтесь кормлением маленькой крыски по имени Одиночество, она на редкость прожорлива и может расти до бесконечности.

— Послушай, Джил, — рассердился Якоб, — ты нас запутал окончательно.

— Якоб, дядюшка Джил уже говорил про терпение, ты не торопись, мне кажется, мы потом всё поймём.

— Правильно, Трисс, а сейчас вам пора. Не забудьте подарки, — махнул рукой старина Джил, и дети унеслись к далёкой суетливой Земле. Иногда пустой и одинокой, а временами счастливой и радостной…

Вокруг толстой подошвы ботинок Хранителя выросли анютины глазки. Джил посмотрел на них и вслух, будто кому-то вдогонку, сказал:

— Болтливые анютины глазки вроде молчат, но так смотрят на вас, что кажется, будто целый хор беспробудно говорит всё об одном и том же, но никто не помнит о чём…

В открытое окно влетела горлица, предвестница радости, она окунулась в солнечный луч, и стало покойно и безмятежно душе, усталой от ожидания…

Уже не первую неделю волчью стаю вела седая крутолобая Сахе. Голод, холод, беспощадный ветер с сухой снежной крупой, смешанной с песком и горькой солью, были их неотступными спутниками. Чувствовалось, что где-то маячит смерть, что она уже выбрала себе жертву среди ослабленных и старых, уже рысью трусила за последними, задыхающимися, она только ждала, кто первым упадёт на жёсткий наст, мучительно кашляя и с хрупом хватая снег, неожиданно затихнет, прильнув к промёрзшей земле или, свернувшись калачиком, уснёт навечно.

Волчица с каждым днём всё чаще переходила на шаг, стараясь сберечь силы, но надо было двигаться, надо было искать в бескрайних степях пищу. Она бежала впереди стаи, иногда останавливалась, поднимала голову, принюхиваясь к верхним потокам свистящего ветра, оглядывалась на изнурённую стаю и вновь продолжала свой неумолимый бег по твёрдым снежным волнам, на которых не оставалось никаких следов.

В стороне Сахе заметила какие-то странные предметы, похожие на небольшие бугры. Ветер сносил запахи, поэтому она не побежала напрямую к ним, а стала делать круг, принюхиваясь и вглядываясь в завихрения позёмки вокруг странных предметов. Осторожность никогда её не покидала, даже в сильный голод. Вскоре среди горьковатых запахов солончаков она распознала густой дурманящий запах кошмы, потом целый ворох вяжущих запахов человеческого жилья. Волчица резко остановилась, села, не сводя глаз с источника тревожных запахов. Стая сбилась в кучу, молодые волки нетерпеливо перебирали лапами, старые легли на землю и покусывали редкие травинки, некоторые уселись за ее спиной.

На человеческой стоянке никто не двигался, также не было слышно дыма, сопровождающего огонь — самое страшное, что было у людей. Сахе поднялась и медленно двинулась к стоянке. Она периодически останавливалась, садилась, выжидала, но признаков жизни видно не было. Когда волки подошли вплотную, то увидели занесённую палатку, обложенную кусками дырявой кошмы, рядом стояла небольшая телега, лежала мёртвая лошадь, даже не распряженная. Видимо, она, обессилев, упала, а у людей хватило сил только поставить палатку.

Волчья стая кинулась на промёрзлый труп лошади и с яростью разодрала останки бедной. Сахе обежала палатку, но, не услышав никаких звуков, присоединилась к скудному пиршеству. Неожиданно в заунывные звуки ветра, хруста костей и ворчания серой братии примешался странный, высокий, но приглушённый звук, похожий на щенячье повизгивание. Сахе встрепенулась, её волчье сердце сильно забилось, ей почудилось, что это зовут её волчата, которых вместе с Колченогим летом убили охотники, выследив их логово.

Сахе кинулась к палатке, откуда доносился этот звук, и, не останавливаясь, просунула голову под полог. В палатке лежали двое мужчин. Один из них свернулся калачиком, его лицо с застывшими глазами было обращено к небу, а рыжая с проседью борода примерзла к ветхой ткани палатки, другой лежал, закинув голову в полинялом платке, зажав в руках свёрток, прикрытый старым лисьим малахаем. Из этого свёртка доносились щемящие звуки.

Сахе откинула носом малахай, и резкий запах детского тела ударил ей в нос. От нахлынувшего холода ребёнок заплакал, громко, безутешно, жалобно. Волчица, как подкошенная, упала рядом и, поскуливая, начала облизывать плачущего младенца. Он на время затих, пытаясь беззубым ртом поймать язык волчицы, но после тщетных попыток опять заплакал. Сахе не выдержала, поднялась, дрожь била её тело, она вскинула голову и завыла с такой смертной тоской и болью, что на улице вся стая подавленно замерла и даже колючий ветер на время затих.

Сахе вылезла наружу, подошла к молодому рослому волку, тихо подвывая и подставляя свою шею, закружилась вокруг него. Потом остановилась и посмотрела ему в глаза. Он понял, что она хотела, поднялся и побежал в сторону хребта, стая двинулась за ним, только волчица осталась стоять у телеги. Через некоторое время она забралась в палатку, легла рядом с ребёнком, положила голову на замёрзшие руки человека так, чтобы своей шерстью прикрыть лицо человеческого детёныша. Он успокоился, почувствовав рядом живое тепло, тепло матери, хоть и волчицы, заснул, чмокая губёшками во сне.

Стая настигла в степи одинокого охотника Йолдо из племени тулунов. Он не ожидал увидеть так много волков, сначала растерялся, но потом принялся стегать лошадь. Но волки к нему близко не подбегали, они перегородили ему путь к стойбищу и, выстроившись полукругом, погнали в степь. Если охотник пытался уйти в сторону, то ему дорогу преграждал большой молодой волк. Он не скалил зубы, но от него веяло такой уверенностью и бесстрашием, что охотник не решался выпустить в него стрелу. Йолдо понял, что волки не задерут его, а гонят в степь с какой-то таинственной целью.

Под вечер, когда он уже потерял всякую надежду, что этот бег прекратится, они выскочили к одиноко стоящей палатке. Тут волки остановились, а молодой забежал вперёд и сел у полузаметённой телеги. Охотник спешился, привязал ошалевшую от страха лошадь к заднику телеги, подошёл к палатке и поднял полог. Но, увидев волчицу, невольно отпрянул, зацепившись за что-то, упал на спину. Когда он поднял голову, то увидел, что волчица вылезла из палатки и пристально смотрит на него. Охотник осторожно поднялся и вновь откинул полог. Когда он влез в палатку, то увидел среди замёрзших тел свёрток с маленьким ребёнком. Мужчина взял его, малыш проснулся и опять заплакал. Тут же в палатку просунулась волчица, тревожно, с неумолимой угрозой глядя на человека.

Йолдо уже освоился, поэтому сердито прикрикнул на неё:

— Чего пялишься, никто его не обижает, сейчас утихомирим твоё дитя.

Он вытащил из-за пазухи лепёшку, откусил её, разжевал и этой кашицей стал кормить ребёнка. Насытившись, младенец уснул, но уже сыто посапывая. Йолдо развернул его, быстро выбросил мокрые тряпки, подложил под него свой шейный платок и опять завернул в лоскутное одеяло. Нахлобучив на голову малыша старый малахай, охотник вылез наружу.

В степи разыгрался настоящий буран. Человек с трудом подошёл к лошади, сел на неё и рысью поскакал в сторону стойбища. Он не был уверен, сможет ли добраться до дома. Ветер может незначительно изменить своё направление, но этого хватит, чтобы заблудиться, выйти не в тот распадок и в ночном крошеве бурана замёрзнуть в степи. Но, как только лошадь сворачивала с нужного направления, появлялись волки.

К утру, обессилев, они подошли к кошарам. Днём в юрте собрались немногочисленные жители стойбища. Также пришёл старый хромой врачеватель и колдун Джани. Он, осмотрев ребёнка, покачал головой, почмокал беззубым ртом, проговорил:

— Мальчик из странного рода, похоже, что из гаргов. Хотя я не уверен, есть в нём что-то от высшей силы. Наверное, само провидение его спасло, отдав в твои руки. Говоришь, волки привели тебя к нему?

— Да, уважаемый. А главная у них седая волчица, похожая на Сахе, логово которой мы разорили ещё летом.

— Вот видишь, как бывает в жизни. Ты убил её мужа и детей, а она подарила тебе сына. Пусть из него вырастет настоящий охотник, батыр, пусть он будет всегда справедливым и защищает слабых. Как ты хочешь его назвать?

— Я еще не думал об этом.

— Назови Яром. Это слово есть у нас и у гаргов. Он стоял на краю пропасти между смертью и жизнью, его спасли, пусть будет Яром.

— Хорошее имя, но очень короткое.

— Почему короткое? Разве ты забыл, что волки его спасли? Так что Яр Волчий — его имя.

Старик не притронулся к угощению, поднялся, уже было хотел уйти, как повернулся к Йолдо и тихо проговорил:

— Знаешь, охотник, мне кажется, что волчица Сахе заговорила твоего названного сына, а может, кто и посильнее её. Не бойся, не бойся, просто его никогда не тронет ни один лютый зверь и все стрелы будут лететь мимо.

После ухода старого колдуна Йолдо долго сидел у очага, иногда пристально разглядывая кулон, снятый с шеи мальчика. На чёрном кулоне был вырезан бегущий волк. Однажды он уже видел этот странный знак, но не мог вспомнить где и когда. Странное ощущение не покидало Йолдо, ведь не зря волки спасли этого мальчика и не случайно, именно его, самого знаменитого охотника, эти хищники вывели к мёртвой стоянке в степи.

У охотника Йолдо ещё много рождалось вопросов, на которые он не знал ответов, но в одном он был уверен, что никогда, ни при каких обстоятельствах охотиться на волков он не будет.