Авторы приносят глубокую благодарность за неоценимую помощь при написании книги:

д-ру Ицику Авербуху, д-ру Маше Галеви,

проф. Аркадию Горенштейну, д-ру Вениамину Лукину,

д-ру Алле Михилевой, Даниэлю Мишурису,

проф. Амнону Селе, д-ру Владимиру Фромеру,

проф. Евгению Шацкому, проф. Шалому Рикману

Как известно, людям свойственно ошибаться. Далее приходит осознание ошибки, сожаление, раскаянье, досада и другие мрачные переживания. Однако же никто, находясь в здравом уме и обладая минимальной способностью предвидеть результат, сознательно впросак не попадает. И не затевает предприятие, шансов на успех нисколько не имеющее. А ежели такая личность и находится, то публика нормальная немедленно заметит легкомыслие, а то и заподозрит умственную неполноценность. Единственное, что может если не оправдать, то извинить таких неосмотрительных людей, так это факт, что сами они с самого начала во весь голос честно и печально говорят: вот мы, такие и сякие, вознамерились совершить поступок глупый, обреченный и провальный — берегитесь и держитесь в стороне!

Увы, но именно об этом и хотят предупредить читателя авторы сего труда. Нагло и безответственно взялись они за дело, явно и заведомо неосуществимое: объять необъятное, определить словами то, что никакому определению не поддается, описать нечто, хотя и существующее, но непонятно как и даже где.

Все вышесказанное — вовсе не кокетство и совсем не творческий прием, чтобы привлечь внимание и благосклонность публики. Это искреннее признание авторов, чьи легкомыслие и верхоглядство справедливо осуждались уже много раз друзьями, родственниками и бесчисленным количеством доброжелательных знакомых. И они все правы безусловно. Посудите сами.

Какой нормальный человек возьмется писать о государстве, чье право на существование отрицается даже частью граждан этого государства? О стране, лишенной общепризнанных границ и собственной конституции. О народе, который в строгом смысле этого слова просто не существует, но уже которое столетие упрямо раздражает население планеты. Как писать о стране, в которой все двоится (в лучшем случае), и понять, что истинно, а что фантомно — удается вовсе не всегда?

Какой, к примеру, Иерусалим реальнее — земной или небесный? Озеро на севере страны — как оно называется: Кинерет, Генисаретское озеро или все-таки Галилейское море? Даже Голгофы две — какая из них истинная? Как писать о стране, в которой никто не согласен друг с другом и все вместе — со всеми остальными? О стране, на крохотном пространстве которой живут представители десятков ответвлений христианства, мусульмане, друзы, черкесы и евреи самых разных национальностей (ибо каждый еврей — яркий образец того народа, среди которого он вырос). И каждый считает эту страну исконно своей, и у каждого она иная, чем у остальных. А постоянный и безысходный конфликт этой малюсенькой страны с огромным мусульманским миром точнее всех описал римский папа Пий VI: у проблемы этой, сказал папа, есть два решения — реальное, если вмешается Господь, и фантастическое, если стороны договорятся.

Почему же авторы берутся все-таки за это безнадежное предприятие? Во-первых, по причинам, честно изложенным выше. А во-вторых, потому что жизнь в этой балаганистой, шумной, суматошной и опасной стране доставляет им немыслимое наслаждение, которым они рады поделиться с другими легкомысленными и не слишком умудренными людьми, которых, слава Богу, еще много в наш рациональный и разумный век.

А потому — начнем, благословясь.

Основным населением Израиля являются евреи. Откуда они взялись? На этот счет существует много разногласий и домыслов. Кочевые племена будущих евреев появились среди других кочевых племен в веке приблизительно двадцатом до н. э. Их тогдашнее прозвание — «иври» (и «евреи» вышло из него), согласно ученым мужам, восходит к Эверу, правнуку Ноева сына Шема, и к ивритскому глаголу «лаавор» — перейти, то есть это люди, перешедшие (в их случае реку), пришедшие откуда-то. Название народу этому на редкость оказалось впору: как он ни старался жить со всеми одинаково, а все же оставался он другим, действительно явившимся с какого-то другого берега. Отсюда нет числа гипотезам, теориям и версиям. Одна из них гласит, что это инопланетяне, засланные на Землю с подозрительным целями.

Короче, кто такие евреи, достоверно неизвестно никому, включая их самих. А точнее говоря, ответов на этот вопрос столько, что одно их количество ставит под сомнение истинность даже самых правдоподобных из них. Вот, к примеру, Сартр считал, что евреи — это те, кого другие считают евреями. Изящно, остроумно, только вот евреи с этим не согласны — им, видите ли, самим хочется принимать решение по своему поводу. Нам лично более по душе определение такое: еврей — это тот, кто имеет мужество считать себя евреем.

Но, несмотря на то что единства в ответах на такой вопрос не получается, каждый согласится с тем, что евреи бывают умные и глупые.

И вот тут редкое единодушие наблюдается среди самих евреев: ум и глупость еврея определяются географией! А именно: умные евреи живут повсюду, а глупые — в Израиле. И то сказать: если может человек жить в Амстердаме, Киеве, Берлине, Варшаве, Париже, даже в Одессе, в Женеве, наконец, где кругом гористый воздух и сплошные французы, то зачем, спрашивается, ему жить в Тель-Авиве, Хайфе, Иерусалиме или, упаси Бог, в Беэр-Шеве, где кошмарная жара, пустыня и вокруг сплошные арабы?

Умные евреи, жители Берлина, Амстердама, Варшавы, Парижа и так далее, уже с начала ХХ века задавали этот вопрос своим глупым собратьям и, не получая вразумительного ответа, резонно пожимали плечами и отправлялись в оперу, музей или в публичную библиотеку.

В результате событий, имевших место в Европе в середине прошлого века, умные евреи этот вопрос задавать перестали, а многие из них (те, кто выжил), сильно поглупев, переселились к своим менее умным соплеменникам. Впрочем, это было более полувека назад, и с тех пор многое в мире изменилось. Даже глупые евреи — и те маленько изменились, а вот умные — ничуть, однако о них мы поговорим позже, а сейчас в самой общей форме попробуем отметить некие черты евреев, населяющих страну Израиля в настоящий момент.

Для начала отметим редкостное разнообразие проживающей здесь части еврейского народа. Речь идет не о том, что одни — богатые, а другие — бедные, одни — религиозные, другие — атеисты, и даже не о том, что одни все-таки умнее других (это встречается во всех странах). Мы же имеем в виду тот факт, что в центре абсорбции в Иерусалиме, где мы имели честь обитать во времена нашей иммигрантской молодости, были евреи более чем из восьмидесяти стран, и среди них еврей аж из Суринама.

Все разнообразие различных этнических групп, составляющих то, что называется евреями, сводится к двум основным: ашкеназы (немецкие) и сефарды (испанцы), плюс итальянские евреи, которые упорно не желают соотнестись ни с одной из них. Так же, как к ашкеназам относятся американские, украинские, польские, белорусские, русские евреи, так же в сефарды записаны иракские, йеменские, иранские и прочие евреи. Еще гуляют сами по себе эфиопские, горские, индусские, грузинские и курдские евреи. Этот этнический винегрет создает невероятную разноголосицу обычаев, ценностей, привычек, традиций, предпочтений и всего того, что называется культурными кодами. Что, в свою очередь, приводит не только к появлению анекдотов про марокканцев, русских, курдов, поляков и всех прочих, но и к напряженности, чреватой столкновениями и взрывами. Удивительно не то, что они время от времени происходят, а то, что эти группы все-таки находят путь к существованию. Но если напряженности этнической вам мало, то хватает и всяких других — подумайте о любой, и она непременно найдется в этой стране.

В частности — отношения между светской и религиозной публикой. Понятия эти тоже достаточно условны, ибо и та и другая группы состоят из более мелких групп, а те, в свою очередь, из еще более мелких, ну и так далее. В черно-белом варианте для религиозной публики евреи не религиозные — и во все никакие не евреи, а для человека светского еврей религиозный — это паразит и бездельник. Тем не менее даже они находят путь к добрососедству и взаимной терпимости.

И не случайно Голда Меир на слова Ричарда Никсона о том, как тяжело быть президентом ста пятидесяти миллионов граждан, ответила: «Ах, господин президент, поверьте, что быть премьер-министром пяти миллионов президентов еще труднее».

Индивидуализм, нелюбовь к любой власти — древняя традиция Израиля. В Библии приводится история о том, как деревья искали себе царя. Сперва обратились к оливе. «Нет, не до того мне, — сказала олива, — я выращиваю плоды, дающие масло». Обратились к пальме, и она ответила отказом: «Я занята важным делом — произвожу финики». И только терновник — растение, не способное приносить плоды, — охотно согласился принять корону. При таком отношении к властным структурам понятно, что политикам не приходится ожидать от своих соотечественников большой любви, да и, честно говоря, подавляющее большинство из них ее не заслуживает.

А еще евреи — весьма нетерпеливый народ: все подавай немедленно, желательно еще вчера. Как-то наш двоюродный брат остановился в своей машине перед красным светом светофора. Тут надо отметить, что в тот день приключился хамсин. Хамсин — это такое состояние атмосферы, при котором все становятся нервными, раздражительными, дергаными. Говорят, хамсин тяжело влияет на психику человека. Существует неписаный закон: за убийство, совершенное в хамсин, срок дают поменьше. Так это или не так, мы точно не знаем, но что закон неписаный — не сомневаемся. Итак, стоит наш братец на светофоре. Жарко. Пыльно. Потно. Красный свет.

И вдруг раздается оглушительное, истерическое бибиканье, как раз которого не хватало, чтобы довести нашего достойного родича до состояния, близкого к человекоубийству. Выскочил он из своей машины, рванул дверь машины, что за ним стояла, и рявкнул:

— Ну что ты сигналишь? Ты что, не видишь, что красный?

— Вижу, — ответил удивленный водитель, — вижу. Но ведь скоро будет зеленый!..

Раз уж мы упомянули про автомобиль, то сразу надобно предупредить любого, кто приехал сюда: израильтяне — те еще водители. Красноречивее всего об этом говорит сухая и холодная статистика: за те шестьдесят лет, что существует государство, здесь в автомобильных авариях погибло тридцать тысяч человек, в то время как за шесть (!) пережитых Израилем войн погибло на шесть тысяч меньше. Ну, тут нужны еще какие-то слова?

Решительно отказываясь рассматривать жизнь как богатую гамму серого цвета, израильтянин мечется между двумя крайностями, возносясь на вершину эйфории и тут же свергаясь в пучину депрессии. От ничем не обоснованного утверждения, что прекраснее израильского ландшафта нет ничего в мире, и до утверждения, что жить в этой стране абсолютно невозможно. Если разбилась чашка, это «катастрофа», если хумус хороший, то он «потрясающий».

Не ждите от израильтянина взвешенного отношения к происходящему. За те тридцать лет, что мы имеем счастье проживать в Земле обетованной, мы более чем привыкли слышать вокруг вопль, что так плохо, как сейчас, не было никогда. Но проходит год-другой и выясняется, что это сейчас «так плохо, как никогда», а тогда было совсем даже хорошо…

Понятия дистанции в Израиле не существует. Нам пришлось общаться с четырьмя премьер-министрами, и каждый из них после естественного обращения «господин премьер-министр» морщился и напоминал свое имя. Возможно, такая короткость заложена не только в самоощущении каждого отдельного израильтянина, не только сформирована армией, где все слои населения перемешиваются, но обусловлена самим языком.

В отличие от английского, где не только кошка говорит с королевой на «вы», но и королева на «вы» обращается к кошке, в иврите обращения на «вы» не существует. Иврит, язык пастухов и царей, признает только «ты».

А теперь несколько слов об израильской манере одеваться и вести себя на людях. Начнем с последнего: манер в Израиле не существует, каждый ведет себя так, как находит нужным. Таких глупостей, как пропустить женщину вперед или уступить ей место, делать не следует: вас просто не поймут (или изрядно удивятся). Если вам нужно что-либо сообщить своему знакомому, находящемуся от вас метрах в пятидесяти, вовсе не следует преодолевать это пространство (вне зависимости от того, где это происходит — на улице, в ресторане, на пляже или в концертном зале). Надо просто напрячь голосовые связки и во всеуслышание изложить все, что вы имеете сказать.

Столь же непосредственны израильтяне и в манере одеваться. Правда, золотые дни свободного отношения к одежде, когда в парламент можно было заявиться в шортах и сандалиях, увы, миновали, но костюм и галстук по сю пору не строго обязательны даже на дипломатическом приеме. И не существует ресторана, куда вас не пустят без галстука. Выходцев из бывшего Советского Союза легко узнать по привычке надевать сандалии на носки, все остальное население Израиля носит их на босу ногу. Молодежь предпочитает так называемый за брошенный стиль: это когда на тебе все висит, как хочет, чтобы ты ощущал себя удобно, свободно и проветренно.

Значительная разница между приехавшими в Израиль побуждает каждого еврея с удивлением и внутренним неодобрением смотреть на непохожих соплеменников. И наиболее активны оказались в этом осуждении советские, естественно, евреи. Сколько довелось нам выслушать горячих разговоров о бескультурье здешнего населения! А когда мы вяло возражали, что не бескультурье это, а простая разница традиций и обычаев, то собеседник надменно замолкал и подозрительно смотрел уже на нас.

Но что же все-таки объединяет всех этих евреев, таких непохожих и таких разных? Что делает из них израильтян?

Два раза в году звучит сирена. Два раза в году останавливаются на улицах автомобили, замирают пешеходы, и две минуты стоят люди под палящим солнцем или в домах — там, где застал их тоскливый вой.

Два раза в году граждане Израиля отдают честь памяти погибших. В День Катастрофы и героизма европейского еврейства и в День памяти солдат, погибших, защищая страну. Обычай этот, как правило, не соблюдается не только арабскими гражданами (что вряд ли может вызвать удивление), но и многими ультраортодоксальными евреями. Причины, по которым они нарушают традицию, для нашего повествования (по крайней мере — в этой его части) не суть важны. А важно совсем другое: ни в какой иной стране, ни при каких обстоятельствах и ни по каким причинам не посмели бы они (да и не смеют) бросать вызов подавляющему большинству населения, так же как не посмели бы сжигать флаг этой страны, как они порой делают в День независимости Израиля. Почему же они позволяют себе это в Израиле? Ответ на этот вопрос совпадает с ответом на вопрос, заданный выше. И ответ до крайности простой: так по-хамски ведут себя только дома.

История Израиля включает в себя множество достойных (и недостойных) имен, которые известны людям разных стран, разных национальностей и, как говорится, различного культурного уровня и материального достатка. Короче — всем.

Но все эти замечательные люди — Давид, Соломон, Вирсавия, Бен-Гурион и другие — остались бы нам неизвестны, если бы не один странный человек, живший во времена оные черт знает где, а точнее — в городе Уре Халдейском. Было это приблизительно веков за восемнадцать до новой эры.

Библия, со свойственной ей лаконичностью, мало что сообщает об этом человеке, тем не менее мы беремся утверждать, что все, кто писал об Аврааме (а о нем разве ленивый не писал), довольно сильно искажали его облик. Старательно анализируя его поступки, они, как водится, больше заботились о нахождении глубоких и оригинальных философских концепций. Меж тем достаточно прочитать страницы Библии, посвященные нашему герою, как делается очевидным, что перед нами человек доверчивый, незлобливый и сострадательный, склонный к мечтаниям, видениям и более того — принимающий их за правду. То есть человек, для которого грань между реальностью и фантазией если и существует, то изрядно размыта. А теперь, скажите нам, люди разумные, как называется такой человек? Да! Совершенно правильно! Такой человек называется поэтом. Все мы знаем — кто на личном опыте, а кто из вторых рук, — что «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Ну, ничтожней не ничтожней, но поступки Авраама, прямо скажем, симпатии не вызывают.

Жену свою со страху объявляет он сестрой и своими руками, можно сказать, сдает в постель фараону. Такое неблаговидное поведение вошло у него в норму: чуть что объявлять Сарру сестрой и отдавать очередному царю — Авимелеху, например. А Сарра противиться мужу не смеет, и Богу каждый раз приходится вмешиваться лично, чтобы уберечь ее достоинство и честь. Это еще самые скандальные случаи — а о скольких написать забыли или умолчали?

Опять же, сына своего первородного и его мать наш Авраам, устав от семейных скандалов, попросту в пустыню выгнал. Правда, добрая душа, дал «хлеба и мех воды». После такого обращения чего уж удивляться, что потомки этого мальчика терпеть не могут потомков его сводного брата. Но самое ужасное, что он послушно приготовился собственноручно угробить родного сына! Несчастному безответному ребенку собственной рукой собрался перерезать горло! А это не по-божески и не по-человечески. Написано, что Бог таким образом испытывал Авраама (в русском переводе — «искушал», но это очень уж неточно). Да, Бог действительно испытывал его. Но не покорства ожидал Господь, а несогласия и бунта!

Одно из основных положений иудаизма гласит: «Все предопределено, но есть свобода выбора». Мы не помним, где мы это вычитали, ибо читаем широко и беспорядочно, всего не упомнишь. Но эта мысль (идея, наставление) — исключительно правильного свойства.

Если Господь создал человека свободным, то не слепого послушания Он ожидает от него, а мужества, достоинства и чести. Умения, когда надо, сказать «нет» — самому Господу Богу. Как умели это делать хасидские мудрецы, не только вызывавшие Бога на суд, но и признававшие Его виновным. И думается нам, что до сегодняшнего дня тяжело расплачивается еврейский народ за малодушие своего прародителя. Кстати, происходило это событие на горе Мориа, которая находится в Иерусалиме и часто называется Храмовой горой, ибо спустя много лет царь Соломон выстроил на этом месте Храм, а теперь там стоит здоровущее здание с золотым куполом, которое так и называют — Купол на скале. С этого места Господь начал строить мир, отчего та скала называется Краеугольным Камнем. Это на него Авраам положил бедного Исаака. А сейчас в первый, но не в последний раз мы со значением скажем: «Видите эту гору? Слышали, что мы вам только что рассказали? Так знайте: это было здесь!»

Теперь давайте поговорим о более приятных чертах праотца Авраама. Начнем с того, что он был кочевником. И не то чтобы на одном месте ему не сиделось, но для скота нужны были свежие пастбища. Сперва из Ура Халдейского он перебрался в Харран. Тоже не Париж, сами понимаете, но все-таки минимально цивилизованное место. Канализация. Водопровод. Клинописные таблички. И вот тут наш Авраам слышит голос: «Пойди из земли своей…» — и так далее.

Вот тут и проявилась поэтическая натура Авраама. Услышав голос, он немедленно пустился в путь. И за собою потянул, естественно, жену, племянника Лота уговорил, и всех людей своих подбил, и поднялись они, и двинулись по местам незнакомым и диким: через пустыни в сторону Ханаанской земли — той самой, которая потом была названа страной Израиля и частью которой сегодня является государство Израиль.

Попытаемся представить себе, как ощущал себя праотец Авраам, и хоть чуть-чуть понять его. На самом деле это гораздо проще, чем кажется. Всего лишь надобно поехать в место, которое называется Шахарут…

Расположено оно в Негеве, в пустыне. Населяет его очень специальная публика, и часть этих людей занимается пустынным туризмом. Здесь, забравшись на верблюда, вы (в сопровождении гида) можете уйти в пустыню на срок, который выберете сами, от пяти часов до восьми дней.

Итак, к вечеру вы приезжаете в Шахарут и ночуете в хане — большом шатре, точь-в-точь как это делал тысячи лет тому назад Авраам со своей командой. И не исключено, что в этот вечер вы будете несколько взволнованы, ибо назавтра вам предстоит встреча с пустыней. В нашем сознании слово «пустыня» обладает отрицательным оттенком: пустыня духа, человеческая пустыня, голос вопиющего в пустыне…

Но довелось ли вам заметить, что три великие религии зародились на краю пустыни и отчасти — в ней самой?

Пустыня. Само это слово заставляет человека почувствовать себя по-другому. Жизнь в пустыне, даже недолгое пребывание в ней, ставит перед человеком основные вопросы бытия. Как добыть воду? Как сберечь пищу? В пустыне человек находится в постоянном противодействии стихии, будь то песчаная буря, жара днем и стужа ночью; пустыня — это вечный вызов, ибо человек должен постоянно принимать решения, каждое из которых касается собственного выживания, у человека нет права на ошибку. Но ответы, которые он находит, способствуют не только выживанию — они формируют мировоззрение человека, ежедневно борющегося за существование.

Основной закон пустыни — гостеприимство. В Нью-Йорке, Москве, Париже, Тель-Авиве, если захочется попить-поесть, вам даже в голову не придет зайти в первый попавшийся дом. В пустыне без тени смущения ты войдешь в незнакомый шатер, ибо закон пустыни отличается от законов цивилизации больших городов. И ты поможешь незнакомцу, ибо однажды ты будешь на его месте. А когда ты войдешь в шатер — что бы с тобой ни было и в чем бы ты ни нуждался, прежде всего тебя угостят тремя чашками кофе, настоящего кофе, который (по словам знатоков) должен быть горьким, как семейная жизнь.

Первая чашка — после долгих ритуальных уговоров и отказов — пьется в честь гостя. Следующая чашка — для приятности — чашка кайфа. А третья чашка называется «меч» — ибо как меч рассекает она время, и с этой минуты трое суток остается пришелец под покровительством хозяина, отдыхая и набираясь сил.

…Поначалу все идет замечательно: вас захватывает экзотика путешествия, предвкушение приключений, острое ощущение необычности. Проводники навьючивают верблюдов. Но вот все готово и можно пуститься в путь. Путешественники разбиваются на пары: один поедет на верблюде, другой поведет его. И вот первый сюрприз: забраться на верблюда не так-то просто. То есть сесть на него (поскольку верблюд лежит) трудности не составляет, но затем человек неожиданно летит вперед и вниз — это верблюд распрямил задние ноги, и тут же вверх и назад — это верблюд распрямил ноги передние. Спасти может только лука седла, за которую судорожно цепляется всадник.

Караван выстроен и по сигналу проводника двигается в путь. Постепенно исчезает из виду хан, долина Шахарута, и вокруг — пустыня. Первые часа полтора проходят в этаком туристском веселье: крики, шутки, смех.

Но постепенно остроумные замечания и веселые шутки затихают, словно скукоживаются от сухого дыхания пустыни, становится тихо, ибо незаметно для вас самих пустыня уже прибрала вас к рукам. Вы постепенно проникаетесь серьезностью и значительностью места, в котором находитесь, и ощущаете, что лишь молчание приличествует человеку, оказавшемуся перед лицом того, что оказалось громаднее, значимее и непонятнее, чем представлялось.

Размеренно идут верблюды. Меняются местами путешественники: час на верблюде — час пешком. Жара обволакивает караван, вбирает его в себя. Куда мы движемся? Что спереди, что сбоку, что позади — всюду вокруг одно и то же. Первый привал. Вода.

Не сразу, очень нескоро пустыня начнет приоткрывать свои секреты. Для начала — в ней много растений. И возможность использования этих растений широка и разнообразна. Какие-то годятся в еду, из других заваривают чай — строго говоря, это не чай, ибо чая там нет — навар изумительной свежести и вкуса. Есть лекарственные растения и даже растение, которое используют вместо мыла. Есть в пустыне и животные — их трудно увидеть, но их много. Это и смешные жуки на длинных тонких ногах, это и забавные пустынные зайцы — людей они не боятся и, стоит вам разбить привал, появляются в ожидании еды. Лисы, волки, антилопы.

Но, конечно же, царь животного мира — верблюд.

Он потрясающе устроен, этот корабль пустыни.

Зимой может провести без воды три недели, а потом буквально в течение нескольких минут выпить сто пятьдесят литров. Как и среди людей, среди верблюдов есть врожденные лидеры — те, кто поведут караван, и те, кто ни при каких обстоятельствах не встанут во главе. Большой, с мозолями на коленях, он может двигаться легко и изящно, как балерина. Он аккуратно ставит ногу, проверяя поверхность, и только убедившись в безопасности, переносит на нее вес тела. Идя по пустыне, он время от времени срывает свою походную пищу — верблюжью колючку, но никогда не обдерет куст целиком, всегда оставляя растению возможность продолжать рост. Эта благородная черта — забота об экологии, разумное самоограничение, — как и всякие положительные черты, имеет свою оборотную сторону: у кормушки, поев из своей, он в силу привычки оставляет свой корм и лезет к соседу. Что, естественно, приводит к громким верблюжьим скандалам.

К середине первого дня, измучившись от жары, плохо видя мир вокруг — пот заливает глаза, — вы задаете себе резонный вопрос: какого дьявола вы за свои же деньги ввязались в эту авантюру?

Пешком идти трудно и утомительно. Ехать на верблюде — и того хуже. Пока хоть как-то пристроишься, весь зад отобьешь. На спусках приходится садиться задом наперед, иначе все свое мужское достоинство размозжишь о луку седла. А ехать задом наперед, наподобие Иванушки-дурачка, — странно, неприятно и унизительно. Затем раздражение нарастает: холм, еще один холм и еще один, и все они ничем не отличаются друг от друга. И ни бара тебе, ни кафе, ни даже хоть какой-нибудь поганой забегаловки. С кондиционером, между прочим. Ничего. А меж тем, не полез бы ты за романтикой, сидел бы сейчас в баре, пил бы пиво. Холодное, бельгийское. А может быть, чешское. Но обязательно холодное. И мелочь какая-нибудь рядом. Сушка. Маслинки. Рыбка…

Да. Пройдет еще несколько часов мучительного раскаяния, которое затем сменится тупым безразличием, и только потом придет то, что никогда не приходило раньше. Необходимо время для того, чтобы увидеть пустыню. Чтобы очистились от привычной хмари глаза и удалось разглядеть то, что сравнимо лишь с величайшими достижениями человеческого гения, а может, и выше их…

Увидеть промытые зимними потоками, похожие на многоярусные итальянские оперные театры котлованы, откуда берут свое начало ущелья. Увидеть, как меняют свой цвет горы и холмы. Восхититься тем, с каким изяществом раскрывает свой зонтик акация, заметить похожую на молниеносную вспышку света газель… И тогда избалованные кулинарными изысками пупырышки языка впервые ощутят ни с чем не сравнимые роскошь и благородство вкуса воды, и соус из бедуинского сыра и оливкового масла окажется изысканнее соусов, которые делают прославленные шеф-повары знаменитых ресторанов, а вкус испеченной на огне лепешки затмит нежный благоуханный французский багет.

К ночлегу начинают готовиться часа за два до захода солнца. Стреноживают верблюдов, распаковывают седельные сумки. Обрыв, под которым разбит лагерь, весь состоит из ракушек — когда-то здесь было море (не случайно их всегда сравнивают — пустыню и океан…). На песке — окаменевшие аммониты и прочие древние твари, повезет — отыщете окаменевшую рыбу. Гид сурово наставляет: после отправления большой нужды бумажку сжечь — пустыня должна быть чистой. На ночь свяжите шнурки башмаков: лисички очень любопытны — один башмак они запросто уволокут, а два — им не под силу.

На небе появляются звезды. И тогда, впервые за весь день, ты испытаешь чувство благодарности. Человек остается наедине с собой. Не одиноким — как там, откуда пришел, а наедине с собой и с Ним. Ибо в пустыне, под этим бескрайним звездным ковром, в этой звенящей тишине мысль о Боге — самая естественная мысль на свете. И здесь, среди тех самых холмов, под теми самыми звездами, на которые смотрел праотец Авраам, вы, как и он, удостоитесь откровения. Скорее всего, оно будет другим — каждому по его мере, но после этого Авраам перестанет быть абстрактным персонажем из старинной книги и станет живым и близким, ибо теперь вас с ним объединяет общее переживание.

Наутро — снова в путь. Интересная вещь происходит со временем. С одной стороны, ты всецело от него зависишь: встаешь с солнцем, в полдень ищешь убежище от жары, к вечеру готовишься к ночлегу, ночью — спишь. А с другой — оно теряет свой смысл, утрачивает свою ценность, такую значимую в той жизни, где время — деньги. Поначалу, по выходе из

Шахарута, начинается ажиотаж: а давайте за день пройдем пятнадцать километров! Нет — двадцать! Нет — двадцать пять! Но уже назавтра человек начинает понимать, что абсолютно неважно, пройдет он за день десять километров или тридцать. Как здоровый человек не чувствует своего тела, так в пустыне ты не ощущаешь времени: день — вечность, вечность — день…

Попав в пустыню, постепенно человек осознает, что давно уже живет жизнью замусоренной, жизнью, которой управляют другие, жизнью, которую он тратит, в сущности, совершенно бессмысленно, и потому все его достижения в ней — эфемерны и сомнительны.

Только выйдя из пустыни, человек соображает, что прожил несколько дней без радио, газет, телевидения, компьютера и мобильного телефона, чего даже не заметил. И быть может… впрочем, для нашей книги это не суть важно. Важно то, что эпоха патриархов, да и они сами, гораздо ближе к нам, чем это кажется. Просто для того, чтобы в этом убедиться, надо побывать в пустыне…

Итак, Авраам странствует по стране, время от времени разговаривая с Господом.

Места, по которым Авраам бродил, более или менее известны, но по нынешним временам не все они доступны для посещения. Точнее, для посещения доступны, но вернуться — уже проблема.

Сами посудите: охота вам у дуба Мамре, где Авраама известили о будущем рождении Исаака, вместо трех благостных ангелов встретить пару-другую доблестных бойцов Палестины, которые несут всему миру, и вам в том числе, совершенно иную благую весть…

Зато есть возможность посетить города Содом и Гоморру, благо они на территории Израиля. То есть возможность есть, но самих городов нету. Ежели Господь берется за дело, он его доводит до конца. А дело в том, что в тех городах жили — как бы это правильно выразиться — ну, в общем, большинство там составляли сексуальные меньшинства, кроме Авраамова племянника Лота с семейством. Господь же придерживался очень старомодных нравов, Он считал, как и наш покойный президент Вейцман, что «мужчина должен быть мужчиной, а женщина — женщиной». За это кошмарное заявление президента чуть живьем не съели, поскольку политическая корректность требует совершенно иного утверждения: что мужчина может не быть… или быть не должен… в общем,

мы запутались… Одним словом, если в случае с Вейцманом сексуальные меньшинства одержали верх, то в истории с Содомом все было ровным счетом наоборот. Все-таки Господь есть Господь, и от грешивших поселений не осталось вовсе ничего, даже туристического объекта. Кстати, в этой истории Авраам наконец проявил мужество и пустился с Богом если не в спор, то в торг. В ходе которого Господь цену за пощаду означенных городов с пятидесяти праведников спустил аж до десяти (увы, и стольких не нашлось). Кстати, торгуясь на арабском базаре и в еврейской лавке, не забывайте о примере патриарха. В пять раз цену вам сбить вряд ли удастся, но на треть (если хотите уважать себя и чтобы вас другие уважали) вы просто обязаны!

Короче говоря, Содом и Гоморру истребил Господь серой и огнем вместе со всем населением и пощадил при этом только Лота с его семейством, присоветовав уносить ноги как можно быстрее, что тот и сделал. Однако при этом Господь устами ангела своего заявил: «Не оглядывайся назад».

Но разве женщина послушается, особенно ангела? В результате жена Лота стала туристическим объектом, который являет собой соляной столп, при буйном воображении имеющий отдаленное сходство с женщиной и находящийся в массиве горы Содом (у Мертвого моря), поблизости от шоссе, куда он, очевидно, перебрался для удобства туристической публики.

История эта так подействовала на Авраама, что он опять пустился в путь и добрался после разных приключений к месту, которое называлось Беэр-Шева, что переводится как Семь колодцев. Один из этих колодцев можно видеть прямо в центре города при очень среднем ресторане, который так и называется: «Колодец Авраама». Что с несомненностью дает нам основание сказать: это было здесь!

По непонятной нам причине Господь ужасно возлюбил вещать именно в Беэр-Шеве. Ладно бы только Аврааму, но и Исааку, так что, будучи в Беэр-Шеве, держите уши открытыми — поди знай…

В общем, все шло путем, но тут Сарра умерла. Авраам откупил пещеру, именуемую Махпела, в Хевроне и превратил ее в семейную усыпальницу. Здесь похоронены все три патриарха — Авраам, Исаак, Иаков и все три праматери — Сарра, Реввека, Лия. Рахиль же упокоилась недалеко от южной окраины Иерусалима, по дороге в Вифлеем. Хевронская пещера, в отличие от многих других посещаемых туристами мест, сомнений ни у кого не вызывает, что позволяет нам уверенно заявить: это здесь! Впоследствии царь Ирод с размахом и шиком обустроил это место. Далее оно расширялось как физически, так и во всех прочих смыслах. С византийских времен туда приписали и гробницу Иосифа, например.

Что творится в самой пещере (народ имеет доступ только к кенотафам), не знает никто, кроме генерала Моше Даяна. Он в 1967 году, когда в ходе Шестидневной войны израильские войска захватили Хеврон, спустился в пещеру, чего раньше не осмелился сделать ни один человек, — на то он и был легендарный генерал. Но поднявшись — ничего никому не сказал. Как будто в рот воды набрал. И сколько ни допытывались дружки-генералы, как только ни соблазняли его отборные представители военнослужащих женского пола, какое только виски ему ни наливали, стоило речь завести о пещере, как генерал замыкался и молчал, как древний Муций Сцевола под пыткой. Этот факт (весьма удивительный — поскольку нет тайны, которую не раскрыл бы израильский генерал хоть кому-нибудь) заставляет нас прийти к двум умозаключениям.

Первое — в пещере не было ничего вообще, иначе Даян непременно хоть что-нибудь, да упер. (Его отличала горячая любовь к археологии, но вовсе не для пользы государства.) Второе — он просто ничего не разглядел: темно, и глаз-то у Даяна был всего один.

Эта история не помешает нам с уверенностью утверждать, что как праматери, так и праотцы похоронены именно здесь!

Теперь наше внимание переносится на сына Авраама, на Исаака (того самого, травмированного в юности — и кем! — родным отцом), уже немолодого женатого человека.

Надо сказать, что довольно многие качества папаши передались сынку.

В частности, сомнительная привычка выдавать же ну за сестру. Что поделать: ген, как говорится, не вода. Пожив немного в окружении чужих племен, он до брался до Беэр-Шевы, где Господь с ним немедленно заговорил. К сожалению, точное местоположение беседы нам установить не удалось, но это было здесь.

Меж тем у Исаака народились дети, и старший из них, Исав, за чечевичную похлебку продал свое первородство младшему, Иакову. Было это между Хавелой и Суррой, что «пред Египтом, как идешь к Ассирии». Сами понимаете, адрес довольно размытый, и точно указать место, где произошло это событие, мы не можем.

Затем Исаак благословил Иакова и умер. На этом история Исаака как созидателя туристических объектов заканчивается, и мы подходим к его сыну Иакову.

Как вам хорошо известно, благословление это Иаков получил опять же (ну и семейство!) обманным путем и, не без основания опасаясь семейного скандала, удрал из дому и отправился в Месопотамию жениться. По дороге он остановился на ночлег в «одном месте», а поскольку подушку он второпях забыл дома, положил под голову «один из камней». Там ему привиделся сон с лестницей, по которой ангелы шныряли туда-сюда, и Господь, хоть это и не Беэр-Шева, все-таки с ним поговорил.

И такого ему наобещал, что просто ужас. В смысле, что все будет хорошо. Перепуганный («и убоялся») Иаков немедленно нарек это место Вефиль — Дом Божий, то есть Бейт-Эль. И тот камень поставил в виде памятника.

Если вы хотите сами убедиться в правдивости этой истории, поезжайте в Бейт-Эль (это недалеко от Иерусалима; впрочем, здесь все недалеко) и спросите у первого же встречного. Вам каждый покажет.

Надо сказать, что вскоре Иакова тоже крепко надули. И справедливо. Чего может еще ожидать жулик? Нет-нет, мы имеем в виду не обещания Господа, хотя, честно сказать, они и по сию пору не выполнены. (С другой стороны, обещать-то Он обещал, но когда — не сказал. Очень разумно, между прочим.)

Надул Иакова его же собственный месопотамский родственник Лаван, посулив за работу (на семь лет его уговорил!) одну дочь, а подсунув другую. Вместо красотки Рахили он всучил куда менее красивую, да еще «слабую глазами» Лию.

Ну хорошо, а куда Иаков смотрел? Куда, куда… пить меньше надо, вот куда. Особенно на собственной свадьбе. Так что за Рахиль пришлось еще семь лет служить. Таким образом, у Иакова оказалось две жены: одна больная и не очень (в смысле лица и фигуры), а другая — наоборот. Народилась уймища младенцев мужского пола и одна девочка. Все были счастливы и немедленно пустились в путь.

На дорогу Рахиль стащила у папаши Лавана его любимых идолов. Славненьких, чудненьких домашних идолов. Впрочем, чему удивляться: с кем поведешься, от того и наберешься. А набираться было от кого, практически — от всех. Обиженный папаша погнался вдогонку. Собственно, древняя эта семейная свара не стоила бы нашего внимания, когда бы не одно обстоятельство. Лаван с Иаковом заключили союз, то есть попросту помирились, в ознаменование чего Иаков «взял камень и поставил его памятником». То есть, ежели вспомнить дело в Бейт-Эле, мы видим, что при первой же возможности Иаков ставит памятник. И это несомненно позволяет нам считать такого выдающегося человека родоначальником туристического бизнеса на Ближнем Востоке. К сожалению, этот памятник он учредил в Гилааде, что, увы, за пределами современного государства Израиль.

И еще одно событие, которое необходимо отметить. Поставив памятник, Иаков снова пустился в путь, и там, где шоссе № 90 подходит вплотную к границе с Иорданией и ручей Ябок впадает в реку Иордан, герой наш залег спать. Лег спать здоровым человеком, а встал хромым. Такое редко, но случается.

Нам довелось учиться с одной девицей по фамилии Адмони-Красная. Так вот она исхитрилась сломать себе ногу в постели, причем утверждала, что была там совершенно одна. Вот и Иаков. Правда, он утверждал, что было это не во сне, а наяву, и не один он был, а боролся с самим Господом, причем так напористо и отважно, что пришлось последнему прибегнуть к сомнительной чистоты приему, а именно — «повреждению состава бедра». Думается, здесь в Библии приключилась опечатка и правильно читать следует «сустава бедра» — тогда все (за исключением сустава, конечно) встает на свои места. Таким сомнительным образом Господь добился ничейного результата. Но совесть в Нем, по-видимому, была неспокойна, и Он переименовал Иакова в Израиля (очевидно, это имя Ему казалось более значительным и благозвучным и выглядело достаточной компенсацией за причиненное увечье). И опять наобещал с три короба и «благословил его там». Что позволяет нам с полной ответственностью снова заявить: это было здесь!

Несмотря на неполадки с бедром, Иаков двинулся дальше и вскоре пришел в Шхем. К сожалению, в город этот, полный значительных туристических объектов, как, например, гробница Иосифа (сына нашего героя), колодец, который выкопал Иаков, римские мавзолеи, дуб, у которого возвел алтарь Авраам, и множество других отменно привлекательных вещей — нынче заходить не рекомендуется. Потому что запросто можно там и остаться. Вовсе не по собственному желанию.

В Шхеме очередной раз приключилась неприятная история. Один местный житель из приличной семьи изнасиловал дочь Иакова Дину. В ответ ее братья устроили в Шхеме резню. Понять их можно, но нельзя не осудить, о чем Иаков так и заявил: «Вы возмутили меня». Подробности — в первоисточнике. После чего он двинулся в Бейт-Эль, где опять же воздвиг памятник. (Рекомендации о посещении Бейт-Эля смотри выше.) До того он всех идолов, бывших в распоряжении семейства, а также семейные драгоценности — закопал «под дубом, который близ Шхема». Место это, к сожалению, нам неведомо. Воздвигнув памятник, он было двинулся дальше, но тут приключилась беда: то есть сразу и радость, и беда. Радость — что Рахиль «отверзла утробу», то есть родила второго сына, которого назвали Вениамин. А беда в том, что при родах она померла. По своей привычке «Иаков поставил над гробом ее памятник. Это надгробный памятник Рахили до сего дня». А поставлен он по дороге на Вифлеем неподалеку от Гило. Чтобы, когда по этой именно дороге будут угонять народ в Вавилонское пленение, могла Рахиль об этом сокрушаться. Как сказано — «плачет Рахиль по детям своим». И это было здесь. К тому же безвременно скончался папа Исаак. Его похоронили, как вам известно, в Хевроне.

А дальше — опять трагедия. Сколько раз было сказано: если по-разному относишься к своему потомству, заметно это быть не должно. Впрочем, Иакову современные педагогические теории были напрочь неизвестны, и мало того, что он любил первенца Рахили больше других сыновей, он ему еще и «разноцветную одежду» дарил (по слухам — рубашку). Это была последняя капля, которая переполнила чашу терпения братьев Иосифа. А если учесть, что вдобавок Иосиф постоянно стучал папаше на своих братьев, то можно понять, что они «не могли говорить с ним дружелюбно».

Короче, поначалу они попросту хотели пришить стукача, но потом продали его прохожим купцам за двадцать сребреников. Таким образом Иосиф попал за границу, в Египет, и вышел за рамки наших интересов. А вот продали его на том самом месте, где теперь стоит город Дженин.

Меж тем, как известно, Иосиф сделал в Египте хорошую карьеру (дай Бог вам не хуже) и перетащил туда всю семью. Мы опускаем множество волнующих подробностей, потому что к Эрец-Исраэль все это не имеет отношения. Поначалу все было хорошо, а потом, как водится, все стало плохо.

Начнем с того, что по сравнению с предками Иосиф помер совсем безвременной кончиной в возрасте ста десяти лет. Братья же его с их потомством жили не просто хорошо, а даже очень хорошо. Как сказано: «Расплодились… возросли и усилились чрезвычайно». В результате пребывание евреев в Египте коренному населению не особенно нравилось. И, честно говоря, его можно понять. Тут чуткое к настроению народа начальство приняло надлежащие меры, а именно: «Изнуряли их тяжелыми работами». С тех пор эта египетская история повторялась неоднократно в самых разных странах. Евреи на опыте истории не учатся, хотя имеют репутацию умного народа. Так что прав был человек, заметивший, что считать евреев умным народом — это просто изысканный вид антисемитизма.

В общем, изнуряли там евреев, изнуряли, покуда не появился Моисей и не принял кардинальное решение. И спас евреев от египтян (и наоборот). Меж тем сам Моисей жил при дворе фараона совсем даже неплохо. Однако же всегда и всюду существуют люди, совершающие алогичные поступки, и, по счастью, Моисей был именно таким. Загоревшись идеей исхода из Египта, он мало на что другое обращал свое внимание, а выведя евреев на свободу, присмотрелся к ним и просто пришел в ужас. Перед ним стояло скопище рабов, чьим идеалом был сладкий лук, который им кидали в Египте. Вкусовая ностальгия — страшная вещь. Плача, перечисляли они разнообразные деликатесы: огурцы, дыни, мясо, рыбу (по-видимому, Нильскую принцессу). Но лука (как и всего остального) больше не было, манна небесная вкус имела непривычный, и люди чувствовали себя плохо. Сегодня благодаря передовой технологии проблема с луком решена, как, впрочем, и со всем остальным: русские магазины Израиля обеспечивают своих клиентов воблой, килькой и шпротами, полтавской и московской колбасами, киевским и петербургскими тортами, мороженым пломбир и эскимо, водками различных сортов, поддельным грузинским вином, а люди, как ни спросишь, — недовольны… Так что выясняется — не в луке дело, хотя с ним, конечно, жить приятнее.

Ладно, решил Моисей: вот приведу их в Землю обетованную, ту самую, где бродили патриархи, роя колодцы и воздвигая памятники, и все успокоятся. (Все-таки сколь наивны бывают люди, обуянные великой идеей.) И привел. И на всякий случай послал вперед разведчиков по одному от каждого колена. Выражение это не следует понимать буквально: имеется в виду — по представителю от каждого из племен, вместе образующих народ Израиля. (Для тех, кто не знает: племена эти являются потомками сыновей Иакова и детей Иосифа, общим числом двенадцать.) Десять вернувшихся разведчиков сообщили, что страна населена высокорослыми людьми. Это уже было достаточно страшно. Но главное, отметили разведчики, что земля эта — «поедающая живущих на ней» (надо отметить, что довольно проницательными людьми были эти ребята). Зато двое из оставшихся разведчиков притащили здоровенную виноградную гроздь, до того огромную, что пришлось им ее тащить на палке. Чтобы понять, как это выглядело, достаточно взглянуть на эмблему Министерства туризма. Кроме того, они сообщили, что «в земле этой течет молоко и мед». Тут возникает подозрение, что ребята выпили перебродившего виноградного сока — сиречь домашнего вина, и крыша у них изрядно поехала. Потому что, судя по нашему опыту, в Израиле течет все, что угодно, только не мед и молоко… Даже вода здесь течет не слишком. Хотя поди знай: может, в те времена все было по-другому. Как бы то ни было, но люди возражали, упирались и идти в Землю обетованную наотрез отказывались.

Поглядев на сброд, перед ним топтавшийся, Моисей тяжело вздохнул, огляделся вокруг, но вспомнил слова Теодора Герцля — «других евреев у меня нету» — и решил из сброда сколачивать народ. Для начала он принялся гонять их взад-вперед по Синайскому полуострову. Такое хождение длилось аж сорок лет.

Меж тем Господь часто разговаривал с Моисеем и однажды уговорил его взять заповеди. Совершенно бесплатно. Поначалу заповедей-запретов было ужас как много, но Моисей знал свой народ, поэтому отчаянно торговался и сумел крепко снизить их число. По большому счету, заповеди были не такими уж плохими, а для того темного времени — невероятно прогрессивными. И не случайно они полностью определили все этические принципы человечества на многие тысячи лет вперед. Все это происходило на горе Синай, которая, по общему мнению, находится на одноименном полуострове, однако есть ученые (Имануэль Анати, например), которые помещают ее в Негеве — там, где стоит гора под названием Карком, что позволяет нам триумфально заявить: это было здесь! (Или все-таки там?..)

Но что же евреи получили на горе Синай? Что было выбито на этих каменных скрижалях? (Как их Моисей дотащил — одному Богу известно.) Почему не только евреи, но весь мир благоговейно помнит их и как бы жизнь свою соизмеряет с этими заветами?

Ну, две первых мы пропустим. Ибо признание и почитание единственного Бога и категорический запрет иным кумирам поклоняться — тема, по которой мы настолько ничего сказать не можем, что и не хотим нисколько.

А третий выданный завет — весьма загадочен: не произносить имя Господа всуе, то есть попусту, напрасно и походя. Но мы ведь непрерывно это делаем! Мы поминаем имя Бога непрестанно, без всякой к этому необходимости. И даже более того — не замечая, насколько машинально мы грешим. Словом, тут мы ничего не понимаем.

Соблюдение субботы, предназначенной исключительно для отдыха, — завет замечательный. И лично мы в субботу ничего не делаем с тем большим удовольствием, что в этот день не чувствуешь вины за свое полное безделье. Тут как раз беда у людей истово верующих, ибо еврею очень трудно целый день прожить, полностью отрешась от делового мельтешения. В силу чего религиозные евреи в этот день обманывают Бога хитроумнее, чем в другие дни недели. Так, нельзя, к примеру, ехать в этот день на чем угодно. А дела если сложились так, что ты в субботу еще едешь в поезде? Прикажете сходить и ждать? Конечно, нет! Жена приносит тазик с водой, вы опускаете в этот тазик ноги в ботинках, и все в порядке, потому что плыть — можно! В субботу, как давно уже истолковали мудрецы, нам ничего нельзя переносить из дома в дом. А как же жить? И несколько домов (а то и квартал) опутывают ниткой — теперь это единое помещение, и деловая жизнь не будет прерываться. Ухищрениям такого рода — нет числа, они описаны множеством участников и наблюдателей. Ибо чем выше, глуше и прочней стена любых запретов, тем изящнее и многочисленнее сверлимые в ней дыры и лазейки.

Почитание отца и матери — нужнейшее для человечества предписание. И чтобы ничего не говорить тут лишнего, мы предлагаем просто вспомнить каждому (и не расстраиваться, вспомнив), как мы в молодости относились к этому завету. О чем впоследствии, добавим к нашей чести, горько и необратимо сожалели.

А далее было начертано невыполнимое: не убий. А как же вся история человечества? И даже те из нас, кто этого не делал лично, то настолько соучаствовал (а уголовный кодекс соучастие трактует как участие) во всем, что совершало его время — лучше это просто упустить из обсуждения.

Еще с горы Синай евреям предписали очень кратко: не прелюбодействуй. Как ни торговался Моисей, а отвертеться от сего запрета не сумел. А ведь завет почти невыполнимый. Соблюдают его полностью лишь те, кто в силу разных обстоятельств и причин его не могут нарушать.

«Не укради» — весьма полезное (и столь же напрасное) для человечества наставление.

«Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего». О чем это? О клевете? О злоязычии? Или о лжи как таковой? Но без нее немыслима любая будничная жизнь. Ложь во спасение, к примеру. Или проблема, мелкая донельзя: встретили знакомую, которую давно не видели, и больно вам, как постарела эта женщина. А тут она как раз и спрашивает вас: ну что, я сильно постарела? И достоин крепкой кары тот подлец, кто скажет правду.

А дальше на скрижалях содержалось нечто важное и крайне трудное для исполнения: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что есть у ближнего твоего». То есть о зависти и алчности идет здесь речь. Как и в заветах предыдущих, речь идет об обуздании нашей буйной человеческой натуры.

Такие вот две каменные скрижали получил от Бога Моисей.

Как уже было сказано, отважный Моисей повел толпу назад в пустыню. А Господь (по-видимому, в некотором ажиотаже после успешной сделки) дня не мог провести без того, чтобы не поговорить с Моисеем, и присоветовал ему массу дельных вещей, исполненных гуманизма и всего такого прочего. Однако же, как это часто случается с сеятелями добра, Его маленько заносило. В один из таких заносов Он навязал евреям кашрут — деление еды на разрешенную и запретную. В результате этого прискорбного решения евреи лишены не только возможности делать к мясу соусы на базе сливок, но также наслаждаться такими дивными вещами, как устрицы, омары, креветки, осетрина и даже тушенный в сливках заяц, уж не говоря о ветчине и буженине.

А еще — чтобы заветные скрижали не уперли, для них сделали ковчег. Ковчег Завета. Почетная задача исполнения ковчега была поручена человеку по имени Бецалель, который таким образом оказался первым еврейским художником.

Спустя много лет после этого незаурядного события, а именно в 1906 году, произошло другое и тоже незаурядное: в городе Иерусалиме открылась Академия изящных искусств, названная именем того первого израильского художника — «Бецалель».

Понятное дело, возникла она не сама по себе. Ее учинил чернобородый крепыш, человек, которого звали Борис Шац. Он родился в Ковно в 1867 году во вполне патриархальной семье, учился в хедере. И казалось бы, сам Бог велел стать ему раввином. В крайнем случае — меламедом, учителем — уж больно смышленый был парнишка, но ветер эмансипации тогда уже вовсю гулял по еврейским местечкам. Он выдул Шаца из его убогого городка, и приземлился наш герой в славном городе Париже, где отдался совершенно неподобающему для еврея занятию, а именно — обучению скульптуре.

Надо сказать, что запрет на изображение в иудаизме («Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и на земле внизу, и в воде ниже земли») трактуется по-разному: от полного неприятия любого фигуративного изображения до вполне либерального отношения, возникшего из удивительной способности евреев обходить запреты и уложения собственного Бога.

«Отчего же нельзя изображать людей? — удивился один из весьма ученых и знаменитых раввинов, которому мы задали сей волнующий нас вопрос. — Рисуй, лепи на здоровье, а если уж ты хочешь быть святее Папы Римского (раввин, конечно, выразился по-иному, но смысл сводился именно к этому), то не сделай ему ноготь на мизинце левой ноги».

Что же касается кумира, то запрет этот разумнее понимать философически: ни из чего не сотворять себе кумира, будь то бутылка или государство, желудок или идея. Судя по всему, это прекрасно понимали наши предки, ибо множество фигуративных, в том числе и человеческих, изображений мы находим даже в синагогах: взять, к примеру, мозаичный пол древней синагоги, находящейся в киббуце Бет-Альфа, или фрески другой — в Дура-Европос. К сожалению, повидать означенные фрески можно только в репродукциях или копиях в Музее Диаспоры (в Тель-Авиве), ибо сама синагога находится на территории Сирии, куда нам хода нет.

Эти, а также многие другие примеры (керамика, ткани, мозаики) доказывают, что у евреев, проживавших в Земле Израиля, было свое пластическое сознание, которое напрочь было утрачено в Диаспоре. Да по-другому и быть не могло, ибо главнейшие черты пластического мышления создаются окружающей художника конкретной действительностью: климатом, характером пейзажа и тому подобными местными деталями.

Народ, который не сидит на своей земле, а мечется по миру с чемоданом, может в этом чемодане вырастить философию, литературу, музыку даже, но не пластику.

Лучшим доказательством отсутствия у евреев единого пластического языка является экспозиция ханукальных подсвечников Музея Израиля в Иерусалиме. Каждый из них — замечательный образец французской готики, итальянского ренессанса, немецкого классицизма, украинского или польского барокко, марокканского мавританского стиля. Еврейская в них только ритуальная функция — девять рожков, что, согласитесь, отношения к национальному искусству не имеет. Аналогичным образом сложилась ситуация в «высоком искусстве» в ту эпоху, когда евреи получили в него доступ. Писсаро — французский художник, Модильяни — итальянский, Левитан (нравится это кому-то или нет) — русский, и у каждого из них больше общего с Сислеем, Симоне Мартини и Саврасовым, чем друг с другом, а то, что все трое знали иврит и имели красивые грустные глаза, остается фактом их личной биографии, а не свидетельством общности их пластического сознания.

В Диаспоре евреи ослепли — лучшим доказательством этому является безобразный, китчевый характер большинства израильских синагог, примером которого может служить гробница пророка Самуила. Состоит она из двух уровней: наверху молятся мусульмане. Там в центре — кенотаф, покрытый коврами, над ним натянута ткань: зрелище варварское и весьма впечатляющее. Внизу, среди пластического хаоса и безобразия, молятся евреи. Освещает их чудовищная люстра, на которой висит табличка, извещающая, что куплена она на деньги неких мистера и миссис то ли из Аризоны, то ли из Майами. От противности не помним. Увы, евреи думают чем угодно: головой, ушами, часто ногами, только не глазами.

Так оно было и в 1889 году, когда Борис Шац приступил в Париже к занятиям скульптурой.

Учителем его был сам Антокольский. Слава пришла к нему быстро — и какая: золотая медаль Всемирной выставки в Париже! А вместе со славой и лестное предложение: в 1895 году он становится придворным скульптором болгарского царя Фердинанда.

Там — в крови Бориса Шаца общественный ген явно не дремал — он учреждает Академию искусств в Софии. Казалось бы, все замечательно, чего еще желать можно? Но только в сердце этого неуемного человека жила мечта, страстная абсурдная мечта — о чем бы, вы думали? О — прости, Господи, — еврейском искусстве. О том, чтоб у евреев тоже была скульптура, живопись, и не просто, а своя, на других не похожая.

И вот в 1906 году этот человек делает то, что до него никому не приходило в голову: учиняет в Эрец-Исраэль пластические искусства и место, откуда они будут произрастать: академию «Бецалель».

Иерусалим тех лет был крохотным сонным городком на краю пустыни, где об искусстве слыхом не слыхивали и слышать не желали. Но это Шаца не только не смущало, а наоборот — раззадоривало. В Иерусалим он привез не только преподавателей, но и студентов — местная публика шарахалась от искусства, как черт от ладана.

Какое же искусство насаждал в этой дикой стране великий энтузиаст Борис Шац? Увы, то, что делал Борис Шац со товарищи, отнюдь не было ни еврейским, ни израильским искусством. Это был старый (тогда новый) добрый европейский арт-нуво, где еврейского были разве что библейские сюжеты. Но сюжет не может стать основой национального искусства — иначе Рембрандт был бы признан величайшим еврейским художником всех времен. Национальное искусство — это в первую очередь особое отношение к фундаментальным основам пластики: цвету, ритму, фактуре.

Сегодня, конечно, просто наводить критику на Бориса Шаца со товарищи, указывая им на очевидные промахи и недостатки. А можно с глубоким уважением и благодарностью снять шляпу и поклониться этим людям (в первую очередь — Шацу), совершившим, по сути, подвиг — человеческий и худо же ственный, ибо именно они посадили в эту пустынную землю семя, из которого довольно быстро проклюнулось странное и забавное растение.

Уже следующее поколение начало обретать черты, отличные от отцов-основателей. Они были в курсе всех последних новостей, и последние новейшие течения, будь они французского, русского или немецкого разлива, не были им чужды. И все же было в них нечто особое. Мы отдаем себе отчет, что собираемся произнести некий нонсенс, но мы ведь и не претендуем на искусствоведческий образ мышления. Так вот, это было счастливое искусство. Коктейль, замешанный на декоративности, примитивизме, но главное — на столь редко встречающихся в живописи радости, чувственности, непосредственности и веселье.

Впрочем, чему удивляться, такой и была эпоха двадцатых — сороковых годов — может быть, самая счастливая эпоха в истории этой страны…

Три художника того времени не только хорошо представлены в музеях, но и удостоились каждый своего собственного. Первой мы назовем Анну

Тихо (1894–1980), жену доброго доктора-офтальмолога. Музей находится в доме, где они прожили сорок лет. Анна училась искусству в Вене. Ландшафт земли Израиля, куда она попала в 1912 году, столь отличный от пейзажей Центральной Европы, пробудил в ней сильного, самостоятельного мастера, сумевшего освободиться от стиля и выучки венской школы. Музей находится в центре Иерусалима на улице Рава Кука, жившего по соседству. (В его доме тоже музей.)

Музей Реувена Рубина в Тель-Авиве находится в его доме неподалеку от рынка Кармель. Выходец из Румынии, женатый на утонченной зеленоглазой красавице Эстер, он прожил элегантную, счастливую жизнь. Стараниями жены его дом стал центром встреч знаменитостей не только местного — международного масштаба. Лучший Рубин — это ранний Рубин: к концу жизни он не то чтобы исхалтурился или закитчевался, просто некий щенячий задор, способность удивляться, восторгаться как бы испарились — быть может, возраст сыграл свою роль, а привычка и желание работать сохранились…

Музей Нахума Гутмана, привезенного в Палестину из Одессы в дошкольном возрасте, находится в чудном тель-авивском квартале Неве-Цедек. Живописец от Бога, был он виртуозным рисовальщиком, и не одно поколение израильских детей выросло на книжках с его иллюстрациями и на тех, которые писал он сам. А еще он делал мозаики, занимался керамикой, и его небольшие глиняные скульптурные сцены и фигуры — часто исходившие из формы старинного сосуда, горшка — не только пластически безупречны, но словно сами родились из плоти страны, которая сформировала его как художника и человека.

Приход нацистов к власти в Германии сильно повлиял на состояние искусств в далекой Палестине. Бежавшие сюда художники нагнали волну экспрессионизма (достаточно назвать такого мастера, как Штайнхардт) и мистицизма (Мордехай Ардон, в будущем ректор возрожденного «Бецалеля»). Но главное произошло в архитектуре.

Как справедливо заметила когда-то эссеистка М. Каганская, «единицей архитектурного израильского мышления является барак». И впрямь, первопоселенцы совершенно не обращали внимания на архитектурные красоты и необходимые, на наш взгляд, излишества, довольствуясь четырьмя примитивными стенами с дырами для света и входа. По этому эстетические воззрения Баухауза (знаменитой школы в Германии), привнесенные сюда изгнанными с родины архитекторами, пришлись как нельзя лучше, ибо в основе этих воззрений лежал все тот же барак, только утонченного типа. Нацисты Баухауз закрыли, утверждая, что это еврейская архитектура. Надо признать, что определенный резон в их словах был; взять хотя бы плоскую крышу, которая отродясь в Германии не водилась по понятным соображениям: по весне ее бы мокрый снег продавил. А на Востоке плоская крыша — обыденное и желаемое явление, дающее возможность летней ночью спать не в душной комнате, а на свежем воздухе. Вот тогда-то, в тридцатые, и стал Баухауз генеральной линией израильской архитектуры: просто, скромно, функционально, без излишеств.

С тех пор прошло много времени, и в израильских городах можно увидеть самые разнообразные постройки, привлекающие глаз и радующие душу. Это и здание-парус (архитекторы Д. Амар и К. Авраам) в Хайфе, и университет там же, выстроенный знаменитым бразильцем Оскаром Нимейером, и насквозь засимволиченное здание Верховного Суда Справедливости в Иерусалиме (архитекторы Р. и А. Карми). Много работал в Иерусалиме знаменитый Эрих Мендельсон. И наконец, последняя новость — струнный мост испанского архитектора Калатравы на въезде в Иерусалим, смотрящийся там так же нелепо, как манекенщица-красотка в платье от Версаче среди нищих обитательниц запущенного дома престарелых.

Однако самое любимое нами здание находится в Рамат-Гане рядом с театральной школой Бен-Цви и Музеем русского искусства (есть в Израиле и такой), коллекция которого несколько лет назад выставлялась в Третьяковской галерее. Когда-то давным-давно, читая книгу «Мастера современной архитектуры об архитектуре», мы были поражены словами «когда я проектирую здание, меня больше всего волнует, получится ли из него хорошая развалина». С тех пор Альцгеймер изрядно обглодал клетки нашего мозга, и мы, увы, не помним, кому именно принадлежит эта великая мысль. Мы также не знаем, был ли о ней осведомлен Цви Хеккер, но выстроил он именно что развалину, и, как нам кажется, изумительную израильскую развалину. Рекомендуем.

В те же годы Хаим Атар, влюбленный в Сутина киббуцник, создает первый в истории Израиля музей в киббуце Эйн-Харод. На сегодня это лучшее и самое широкое собрание израильского искусства.

В коллекции музея есть небольшой, но милый отдел иудаики и крайне интересное собрание художников-евреев из разных стран, начиная от парижской школы и кончая немецкой. Есть там и русские — Левитан, к примеру, и, что уж совсем нас озадачило, — среднего размера Мефистофель работы Антокольского и его же — огромный терракотовый бюст Тургенева. Как этот бюст попал в Израиль, нам, к сожалению, выяснить не удалось, но нет сомнений, что у этой скульптуры есть своя невероятная история.

В конце тридцатых добрался до Израиля и Марсель Янко, один из главных дадаистов. Музей его имени находится в деревне художников Эйн-Ход неподалеку от Хайфы. Кстати, отличным собранием дадаизма (подарок коллекционера Артуро Шварца) обладает Музей Израиля в Иерусалиме. И раз уж мы заговорили о музеях и коллекционерах, то заметим, что многим музейным работам и собраниям сопутствуют истории немыслимые, их не сочинить. Вот, например, история коллекции исламского искусства в главном музее страны — Музее Израиля.

Итак: «…надрывный вой сирены вспорол ватный туман, по обыкновению окутывающий улицы британской столицы. Тяжелые створы ворот израильского посольства медленно ползли в стороны. Звук сирены становился все громче и громче. “Черт побери, — в отчаянии пробормотал водитель стоявшего перед воротами грузовика, — неужели не успеем?”»

Текст подобного рода скорее уместен в дешевом триллере, нежели в рассказе об академическом искусстве, тем более в такой серьезной книге, как наша. Однако история, которую мы вознамерились поведать, могла бы послужить недурной основой захватывающего авантюрного романа. Началась она в Тегеране, где в 1885 году родился мальчик, которого назвали Юхана Мирза Бен-Давид Дауд. После учебы на родине он закончил Кембридж (по истории исламского искусства) и в начале тридцатых годов уже пользуется известностью в качестве эксперта в области исламских манускриптов. К его услугам прибегают именитые коллекционеры, достаточно назвать Ротшильда. Время от времени он наведывается на родину и возвращается не с пустыми руками. Приходит время, и Дауд женится. Один за другим рождаются пятеро детей, а затем разверзается прямо-таки черная дыра, в которой исчезает не только семейство, но и все следы существования Дауда этак на три десятка лет, а сам он всплывает на поверхность в начале шестидесятых годов прошлого века, когда в израильском посольстве в Лондоне раздается звонок. Человек, назвавшийся Даудом, предлагает пожертвовать миллионную коллекцию Музею Израиля в Иерусалиме. Нет нужды сообщать, что подобное заявление было воспринято с подобающим энтузиазмом. Однако дальнейшее развитие событий было достаточно обескураживающим: Дауд под разными предлогами уклоняется от встречи. Такая игра в кошки-мышки длится несколько лет, пока новому консулу по культуре не удается уболтать подозрительного коллекционера, и тот приглашает консула к себе домой. Явившись в назначенный час, консул обнаруживает себя в чудовищно запущенной, нищей, зловонной квартире, где в одной из комнат на застеленной старыми газетами кровати закутанный в драный плед лежит полубезумный старик. Он отвергает любые предложения о помощи, утверждая, что ни в чем не нуждается, совершенно очевидно не желая пускать в дом незнакомых людей. Тем не менее его подозрительность не распространяется на консула, и встречи их продолжаются. Время от времени Дауд заводит разговор о коллекции (которую, заметим, никто еще не видел, и вообще неясно, суще ствует ли она), он требует, чтобы для нее был выстроен специальный павильон, чтобы ему предоставили квартиру, секретаршу, бюджет для научной работы… В одну из встреч консул замечает, что старику худо. Он уговаривает его поехать в больницу, и там, перед тем как испустить дух, Дауд вручает консулу написанное на клочке бумаги завещание: коллекция принадлежит Музею Израиля. Вытащив из брюк усопшего ключи, консул отправляется в дом Дауда и там, после долгих блужданий по квартире, обнаруживает потайную дверь и за ней анфиладу комнат, битком набитых бесценными персидскими коврами, мебелью и манускриптами. Недолго думая, он вызывает грузовик и начинает грузить коллекцию. Меж тем обеспокоенные соседи, заподозрив недоброе, вызывают полицию. О дальнейшем развитии сюжета смотрите выше. Финал был счастливым: консулу удалось проскользнуть в ворота и оказаться вместе с коллекцией на территории Израиля. Следует отметить, что по скольку завещание официально оформлено не было, то по английским законам юридической силы оно не имело, и за отсутствием наследников имущество Дауда являлось собственностью английской короны. С другой стороны, оно находилось на территории Израиля. После долгих юридических процедур разрешение на вывоз коллекции было получено.

Пятнадцать лет разбирали находившуюся в чудовищном состоянии коллекцию. Пятнадцать лет разбирались и пытались понять, как и почему Дауд уничтожал, кроил и перекраивал, тасовал и заново собирал украшенные изумительными миниатюрами бесценные манускрипты. Сегодня они восстановлены, отреставрированы и представяют собой основу собрания исламского искусства Музея Израиля в Иерусалиме.

Страсть — всеядная бестия. Ей все годится в пищу: деньги, власть, слава, любые объекты — от гвоздей, подвязок и ключей (зайдите в музей Федерико Мареса в Барселоне) до женщин, мужчин и автомобилей. Но на что б она ни обращалась, в ней неизбежно присутствуют черты, свойственные одной из самых универсальных страстей человеческих — коллекционированию. Плюшкин, Гобсек, Скупой рыцарь, Дон Жуан — все они коллекционеры.

Однако страсть невозможно насытить. Что из того, что Сименон обладал (по его словам) тремя тысячами женщин, ведь нетронутыми остались и три тысячи первая, и три тысячи вторая… Пусть в моем погребе есть лафит 1927 года, но нет лафита 1917-го… На определенном этапе происходит подмена: не коллекционер владеет коллекцией, а коллекция — коллекционером, и он, послушная тень своей хозяйки, выполняет любые ее желания. В тридцатых годах в США судили человека за убийство коллеги — коллекционера марок. На вопрос судьи о мотивах преступления обвиняемый недоуменно ответил: «Но, ваша честь, он отказывался продать марку, которой не хватало моей коллекции…»

Там, где любовь в своем максимальном выражении становится самопожертвованием (и животное вступит в безнадежную схватку, чтобы спасти своего детеныша), страсть с неизбежностью ведет сперва к уничтожению объекта страсти, а затем к гибели самого человека. Уничтожение — вернейший способ, наилучшая гарантия того, что предмет страсти не изменит, не станет достоянием другого. Более того — полное обладание и возможно только при уничтожении этого самого предмета. И тогда русский купец убивает куртизанку, испанский солдат — цыганку, французский художник уничтожает свой шедевр, и аккуратно разрезает на куски (так и просится сказать — расчленяет) драгоценные рукописи старый персидский еврей в своей лондонской квартире.

Впрочем, похоже нас занесло куда-то не туда, а потому вернемся к музеям и в первую очередь — к Музею Израиля с его блестящими отделами археологии, иудаики, преколумбийской и африканской скульптуры, неплохими импрессионистами и ХХ веком, где особенно выделяется собрание работ Липшица и Эпштейна. Замечателен и сад скульптур, спроектированный Исамо Негучи. Среди выставок нам особенно запомнилась одна, могущая произойти только у евреев: она называлась «Выставка обещанных подарков».

На вернисаже один из коллекционеров, выставивший роскошную бронзовую голову Будды XI века, не выдержал и сказал: «Забирайте сейчас — я просто не могу видеть, как все ждут моей смерти». С тех пор, похоже, кое-кто из коллекционеров все-таки помер, потому что в экспозиции появились и Энгр, и Модильяни — работы, которые мы видели на той выставке.

Тель-Авивский музей обладает очень хорошей коллекцией искусства конца XIX и XX века и отличным собранием Архипенко. Классическое искусство и в том и в другом музее представлено, понятное дело, не как в Лувре или Прадо, но взглянуть не помешает.

Всех музеев нам не перечислить, назовем поэтому лишь несколько наиболее интересных: Музей японского искусства в Хайфе, музей Иланы Гур в Яффо, витражи Шагала в синагоге госпиталя «Адасса» в Иерусалиме и его же мозаики со шпалерами в Кнессете, музей «Тефен», созданный миллионером Стефом Вертхаймером в Галилее, неподалеку от Кармиэля. Собственно, это целых четыре музея — музей немецкого еврейства, сад скульптур, музей изящных искусств и (по-видимому, нежнейшая привязанность) музей автомобилей. Там очень красиво, а неподалеку — Кфар-Врадим, деревня с замечательным рестораном.

Надо сказать, что развитие искусств в Палестине происходило какими-то спазматическими толчками. Только было стал посаженный Борисом Шацем росток принимать какую-то форму, только начали его окучивать Рубин и Гутман со товарищи, как тут их оттеснили выходцы из Германии и давай ухаживать за растением на свой лад. Но недолго они праздновали победу.

Для начала на свет проклюнулись ханаанцы во главе с Данцингером, создавшим культовую израильскую скульптуру «Нимрод». Нам крайне по душе эти реакционные романтики, заявившие: «Двух тысяч лет галута как бы не было, и вообще этих лет не было. Мы продолжим с того места, где нас прервали». Что и сделали.

Затем появилась группа «Новые горизонты», декларирующая современные ценности так называемого лирического абстракционизма.

На смену «новым горизонтам» явилось «бедное» искусство — минималисты, такие как Грос, Арох, а потом концептуалисты и так далее. Надо сказать, что кризис шестидесятых — семидесятых годов, породивший отказ от традиционных материалов и ходов, пришелся как нельзя более на руку израильским художникам, не отягощенным традициями и как бы висевшим в воздухе. Именно тогда их имена стали пользоваться широким международным признанием. Здесь в первую очередь следует упомянуть Дани Каравана, большого мастера того, что можно назвать ландшафтной скульптурой. Его работы — чистая, безупречная, благородная, умная пластика — находятся в Японии и Италии, Франции и Испании, Голландии и Германии. Он — лауреат Императорской премии Японии. ЮНЕСКО наградил его медалями Миро и Пикассо, и много разных других премий и наград имеет этот невысокий симпатичный человек.

В Израиле его наиболее замечательными работами являются «Памятник Негевской бригаде» около Беэр-Шевы, «Белый город» в Тель-Авиве и стена в зале заседаний Кнессета.

Из молодого поколения, использующего новые технологии, следует в первую очередь назвать Михаль Ровнер. В ее послужном списке и участие в Венецианской биеннале, и персональные выставки в таких музеях, как Уитни в Нью-Йорке и Тейт в Лондоне. Как написала Ольга Свиблова, куратор выставки Михаль Ровнер в Архитектурном музее Щусева в Москве в 2005 году: «…работы Ровнер, обладая феноменальным эмоциональным воздействием, практически не поддаются вербализации». Ну раз не поддаются, то мы и не будем.

А что происходит в «Бецалеле»? Ее факультеты дизайна, визуальной связи считаются одними из лучших в мире. Хороша керамика. На конкурсе анимационных школ в Оттаве 2007 года кафедра анимации сорвала Большой приз, обойдя в финале такое заведение, как Королевский колледж искусств в Лондоне. Есть факультеты ювелирного искусства и моды, видео, архитектуры, фотографии, но о них мы говорить не беремся из-за совершенно полной некомпетенции.

Интересно, что наиболее успешными являются факультеты, чья продукция напрямую связана с самой сутью потребительского общества, с его истинными ценностями.

Что же касается идеи национального, локального, особого искусства, столь милой сердцу Бориса Шаца, то совсем не ясно, есть ли ей вообще место в условиях глобализации и торжества гамбургера с кока-колой. Так что, как водится, начиналось все хорошо, а кончилось… вообще-то пока еще не кончилось. Пока мы не знаем, выживет ли растение, посаженное Борисом Шацем, а если да, то каким будет.

В заключение добавим небольшую и вполне житейскую историю к этой главе об израильском искусстве. Услышанный нашим приятелем разговор двух женщин имел место в пригороде Иерусалима, где селилось (низкая квартплата) много художников. И, обсуждая этих новых соседей, одна из собеседниц сказала:

— Все они художники, а я вот слышала, что среди них есть профессионалы и любители. А как их друг от друга отличить?

— О, это очень просто, — снисходительно ответила вторая. — Если утром на автобус, чтобы ехать на работу, муж и жена стоят, то он — любитель. А если дожидается автобуса одна жена, значит, он — профессионал.

Походив по пустыне сорок лет и убедившись, что народ как следует вымер (в смысле не весь народ, а только те, кто надо), Моисей повел евреев назад к Земле обетованной. Кстати, все это хождение надо рассматривать как первую в истории попытку создать нового человека вообще и еврея в частности.

Господь, однако же, не дал праотцу нашему возможности самому войти в Эрец-Исраэль. Почему? А потому, видите ли, что сыны Израилевы грешили и вели себя не так, как ожидалось.

Где, спросите вы, логика, ведь Моисей-то не грешил, а совсем даже наоборот, и вообще — доверенный Божий собеседник? У нас нет ответа на этот вопрос. Зато на вопрос, где он похоронен, мы с радостью ответим: он похоронен на горе Нево. Это в Иордании. Если стоять лицом к Мертвому морю, то на той стороне видна такая пупочка. Как раз напротив Иерихона. Но где именно на горе — никто не знает. Даже мы. А теперь еще и вы. Короче, это там.

Далее под предводительством Иисуса Навина евреи перешли Иордан. Дело это было обставлено с большой помпой, но если вы сами поглядите на Иордан, то поймете, что никаких оснований для этого не было. Иисус Навин, кстати, был одним из двух разведчиков, которые изображены на эмблеме Министерства туризма. Тот, который слева.

Перейдя реку Иордан, евреи подошли к самому древнему в мире городу, известному своими финиками и стенами, — Иерихону. Подойдя, они решили отметить торжественное событие праздничным концертом. В этом нет ничего удивительного, евреи известны как народ исключительно музыкальный. В Израиле даже существует анекдот, который гласит, что иммигрант, спускающийся по трапу самолета без скрипки, — скорее всего, пианист. Увы, все, что было в распоряжении древних евреев, — это трубы. Судя по всему, не очень хорошего качества. Сегодня они все-таки усовершенствованы, а тогда…

Иисус Навин отличался множеством достоинств (например, умел останавливать солнце), однако дирижерское мастерство среди них отмечено не было. Короче, когда евреи с превеликим энтузиазмом задудели в свои трубы, то не только окрестное население с ума посходило. Этот концерт длился целых шесть дней, в течение которых завяли финиковые пальмы, зверье разбежалось, а на седьмой день какофония достигла такого уровня, что даже стены не выдержали. Они рухнули.

Сегодня, за неимением стен, основной достопримечательностью города Иерихона служит казино, в котором руководящие чины Палестинской автономии отмывают гуманитарную помощь.

В общем, это здесь.

Страна Израиля, она же Эрец-Исраэль, она же Ханаан, она же Палестина в древнюю пору (как, впрочем, и сейчас), находилась на восточном побережье Средиземного моря, то есть как раз между двумя великими цивилизациями древности — Месопотамией и Египтом. Так что, для того чтобы воевать, торговать и общаться другими способами, эту страну было никак не обойти. Два главных торговых пути проходили по территории Израиля: один — вдоль моря (и, очевидно, именно поэтому назывался Приморским путем), а другой именовался Царской дорогой, чему толкового объяснения у нас нет. А еще существовал так называемый Путь благовоний.

Короче говоря, народы шастали по этой территории туда-сюда и обратно. Понятно, что кто контролировал этот не самый уютный кусок земли, тот и стриг с него купоны. То есть место это все-таки было привлекательным. Но однажды начались кошмарные разборки в северном Средиземноморье, все передрались друг с другом не только на материке, но и на островах. Тут-то всякие симпатичные ребята с этих островов, да еще ахейцы и дорийцы, ионийцы и сардинцы, даже дануна хлынули кто куда, и многие осели в Эрец-Исраэль. Евреи называли их плиштим, то есть захватчики, что, как вы понимаете, по-русски будет филистимляне. Вторгнувшись, они стали обуст раиваться и построили довольно много городов, таких как Ашдод, Ашкелон, Гат, Экрон и, будь она неладна, Газа. Надо сразу признать, что сравнение евреев с филистимлянами будет явно не в пользу первых, ибо филистимляне были люди образованные, организованные и высококультурные.

В то время, когда они сотворяли такие чудеса, как Кносский дворец на Крите, или, умастившись благовониями, вели ученые беседы под доброе винцо с изысканной закуской, евреи дикой галдящей толпой шатались по Синайскому полуострову, ели саранчу, и вовсе не исключено, что по ним прыгали песчаные блохи. Кое-как придя в себя после иерихонского концерта, они начали расселяться по стране — племя здесь, племя там. Все это сопровождалось боями местного значения, в которых особо отличился Гидеон, о котором мы рассказывать не будем. Сам виноват: надо было позаботиться и оставить хотя бы парочку достойных туристических объектов. А к тому времени, в котором жил герой, о котором мы непременно расскажем, евреи и филистимляне уже стали жить мирно, а точнее — евреи были под филистимлянской властью. Что немудрено, поскольку у филистимлян помимо культуры и хороших манер было железо, а у евреев не было ни того, ни другого, ни третьего.

Речь пойдет о настолько известном человеке, что ему в Петергофе даже поставили памятник в виде фонтана из чистого золота. Ну хорошо, из бронзы, но позолоченной. Вот уж кто оставил после себя память вместе с кучей объектов, так это он — Самсон! Для начала: он не брился и не стриг волосы. Это очень удобно. Затем он был судьей. И наконец, он был здоровущий мужчина — голыми руками разорвал льва (см. фонтан в Петергофе).

В другой раз Самсон в одиночку поубивал сразу тысячу филистимлян, выбрав для этой цели необычное оружие, а именно: ослиную челюсть.

Все свои подвиги совершал Самсон в долине Сорек, немного восточнее города Бейт-Шемеша. В этой долине находится очень красивая сталактитовая пещера площадью аж в пять тысяч квадратных метров.

Самсон заслуживает нашего внимания не только благодаря своему буйному поведению и ставшей общим достоянием красивой фразе «Умри, душа моя, с филистимлянами», но тем, что именно в нем впервые проявилась характернейшая черта еврейского народа: влюбленность в чужие культуры. Самсон был по уши влюблен в филистимлян. Собственно, романы между народами — явление достаточно нередкое: роман англичан с Италией и Грецией, например, или русских — с Францией и Германией. Да, среди россиян были и англофилы, и италоманы, но это маргинальные группы, никак не повлиявшие на два главных направления. Романы эти — романы счастливые, и даже временные ссоры (в истории известные как войны) только подбрасывали дров в огонь пылающей страсти. Конечно же, евреи были (и до сих пор остаются) привязаны к местам своего проживания, будь то Чехия или Украина, Аргентина или Италия. Но мы говорим о любви, которая оставляет след на долгие-долгие годы и память о которой не исчезает многие поколения после разрыва. Это не только влюбленность в культуру, это еще влюбленность в образ жизни и, наконец, в самое место. Однако не стоит представлять себе евреев этакими Казановами на исторических перекрестках.

Особенность еврейских романов заключается в том, что это всегда была любовь без взаимности. Горькая, безответная, исполненная иллюзий и самообманов, любовь со стандартно плохим концом. Три великих романа — с Испанией, Германией, Россией — оставили в сердце еврейского народа раны, которые не зарубцевались и по сей день.

А что же Самсон? Да все то же самое: не мог устоять этот косматый потомок сынов пустыни перед волшебным очарованием заморской принцессы. Перед утонченностью и изысканностью культуры повседневной жизни, перед продуманностью торжественных церемониалов; и безыскусные объятия девушек его племени — разве могли они сравниться с искушенными ласками прекрасных женщин Филистии? И когда однажды здесь, в долине Сорек, он встретил женщину, которую звали Далила, то ничего уже поделать с собой не смог. Она предавала его неоднократно, и он знал об этом, но прощал ей все, ибо любил ее так, как любят люди по-настоящему сильные, — больше себя самого. С помощью Далилы, как известно, филистимляне схватили его, лишенного прежней силы, и выкололи ему глаза. После чего Самсона отвели в Газу (будь она неладна!), где он от молодецкой удали когда-то вырвал и утащил городские ворота. Там он и покончил жизнь самоубийством, прихватив с собою тьму филистимлян.

Похоронили Самсона там же, где он родился, — неподалеку от киббуца Цора.

Проезжая мимо киббуца или посетив его для дегустации отменного вина, которым он славен, посмотрите вокруг — на горы, поля, леса…

Посмотрели? Так знайте: это было здесь.

Судя по Библии, основным занятием колен Израилевых в период Судей были драки и войны друг с другом. Время от времени их всех вместе и по отдельности трепали филистимляне, но скорее по привычке, чем по нужде, поскольку никакой угрозой они для филистимлян не являлись. Таковым было положение дел до появления на свет человека по имени Самуил. Самуил работал пророком. Пророки были, как правило, плохо одетые люди, типа юродивых, которые народ стыдили, предвещали кары и несчастья, всячески внушали нравственные чувства. Народ их, естественно, не очень любил, но побаивался, ибо Господь возымел привычку говорить через пророков. Впрямую говорить с евреями Он не решался или брезговал.

Итак, евреи в ту эпоху проводили все свое свободное время в драках друг с другом и с филистимлянами. И если друг с другом им (по очереди) везло, то с филистимлянами, естественно, — нет. Причем до такой степени, что филистимляне захватили ковчег Завета и утащили к себе в город Ашдод. Но ничего хорошего (для похитителей) из этого не вышло: ковчег стал устраивать филистимлянам жуткие проблемы. Поначалу он изуродовал роскошную статую местного бога Дагона. Но потом прибегнул к более изощренным способам: сперва покрыл кожу бедных ашдодцев «мучительными наростами» (может быть, эти ребята просто перебрали с солнечными ваннами?), после чего произошел настоящий мышиный набег. Суеверные филистимляне отнесли и эту напасть на счет ковчега, а на тех редких здравомыслящих, которые говорили, что не худо бы помойки почистить, махали руками. Короче, на всякий случай ашдодцы отослали ковчег в город Гат, но вместе с ковчегом туда явились и наросты. Жители Гата, недолго думая, переправили проблематичный трофей в Ашкелон.

Здесь мы хотим ненадолго отвлечься от нашего повествования, чтобы сказать пару слов об этом милом приморском городе. Для туриста его основной (помимо пляжей) достопримечательностью является парк, в котором сохранились древние стены города, римская базилика, греческие и римские статуи (точнее — то, что от них осталось), развалины византийского времени. Но главное — в этом парке стоят недавно раскопанные самые древние в мире арочные ворота! Их выстроили ханаанцы в XIX–XVIII веках до н. э. Довольно внушительное сооружение для тех лет и этих мест. Согласитесь, что возможность пройти через самые древние в мире ворота — шанс, который глупо упустить. А теперь вернемся к приключениям ковчега.

Ашкелонцы не обрадовались подарку, потому что вид покрытых наростами жителей двух соседних городов у них никакого энтузиазма не вызывал. Немедленно погрузили они ковчег на телегу, и в такой панике пребывали эти несчастные люди, что вместо лошадей или на худой конец мулов — запрягли коров, которые обреченно потащили телегу на восток. Так ковчег прибыл в город Бейт-Шемеш, где по инерции пригробил еще и пятьдесят тысяч евреев. В общем, приносил он одни несчастья.

Взаимные потасовки продолжались, и народ, уставший от того, что всюду полный беспредел, возопил: «Хотим начальника! И не многих, как судьи и пророки, а одного! Даешь царя!!!» Вот тут на арену и выступает пророк Самуил. Пророк как пророк, только с потомством было у него нехорошо. В том смысле, что детишки на руку были нечисты, то бишь попросту взятки брали, на что народ немедля Самуилу указал: мол, ты пророк и человек приличный, но уже, пардон, в годах. И что же — нами эти отморозки будут управлять после тебя? Не согласные мы. И снова завели свою песню: «Хотим царя. Как у других».

Деваться Самуилу стало некуда, ибо народу отказать было нельзя. Самуил обозрел родной народ и обнаружил парня по имени Саул, который мало того, что был красавчик, просто вылитый Ален Делон, но еще — «был выше всего народа». То, что происходил парнишка из захудалого колена Вениамина, пророка не смутило: это даже демократично. Так абсолютно неожиданно для себя самого и безо всякого на то желания стал Саул царем.

Другой на его месте растерялся бы, но Саул быстренько стал сооружать армию. Поначалу он надавал по шее аммонитянам и, войдя во вкус, обрушился на филистимлян. Первую свою победу он разделил с сыном своим Ионафаном, и случилось это к северу от иерусалимского квартала Неве-Яаков. Сам же царь продолжал жить в родной деревушке Гива. Гива на иврите значит «холм», и холм этот до сих пор стоит, как и стоял. Только теперь там живут арабы, не имеющие никакого сентимента к еврейской истории. Те исторические камни, которые там когда-то были, они растащили для собственных нужд, поэтому смотреть там совершенно нечего, разве что недостроенную (из-за отхода территории к Израилю в результате Шестидневной войны) виллу иорданского короля Хусейна, торчащую на самой вершине холма, на том самом месте, где, вполне возможно, стоял домик царя Саула.

Успехи еще никому большой любви не приносили. А точнее — тот, кто любил, тот и продолжает любить, несмотря на эти успехи, а тот, кто недолюбливал, тот и продолжает недолюбливать, только еще сильнее. В этом, разумеется, ничего нового нет. Печально только, что к недовольной публике присоединился пророк Самуил. По-человечески понять старика можно: дети, какие ни есть, а все же своя кровь, но их на царство возвести не удалось. Опять же, раньше сам командовал, а теперь другой, и, что всего обиднее, сам же его назначил. И царствует как-то странно — к людям прислушивается: «Я боялся народа и послушал голоса их» — надо же, какой демократ.

Короче, поговорив с Богом и получив Его одобрение (подтвердить некому и приходится верить на слово), он стал под Саула копать и втихаря подыскивать новую кандидатуру. Естественно, новая кандидатура должна была быть во всем противоположна предыдущей — так оно и произошло. Во-первых, парнишка был совсем молоденький, малорослый, седьмой сын из захудалого семейства. (Это наводит на мысль, что Самуил, скорее всего, рассчитывал мальчишкой управлять.) Зато был он, как сказано, смазливый блондин, рыжеватого оттенка, с красивыми глазами. Семейка жила неподалеку, в Вифлееме. С бабкой этого парнишки произошла трогательная история, описанная в библейской Книге Руфи. Мы эту историю пересказывать не будем, кто хочет — пусть сам читает, а поля, где эта самая Руфь сыскала свое счастье — вот они! — если смотреть из Иерусалимского района Гило на восток, то впереди и справа. А еще надо заметить, что Руфь эта была моавитянка, то бишь и не еврейка вовсе, и слава Богу, что родился ее внучек в те далекие смутные времена, потому что сегодня у него, по причине такой бабки, столько проблем с раввинатом было бы, что ни о каком царстве и речи быть бы не могло, а тогда — пожалуйста. Короче, Самуил втихаря помазал отрока елеем, после чего умер. Не сразу, но умер. Похоронен он в своей гробнице на холме у шоссе напротив Гиват-Зеэва. Именно с этого места впервые увидели Иерусалим крестоносцы и назвали его горой Радости. Именно тут заслонил рукой глаза Ричард Львиное Сердце, ибо поклялся не видеть Иерусалим, если не сможет его взять.

Да, мы совсем забыли сказать, что отрока звали Давид. Мы ничуть не сомневаемся, что вы и сами давно догадались (наши книги читают люди исключительно интеллигентные и образованные, которым они, собственно, и на фиг не нужны), так что имя его мы сообщаем больше для порядка.

Меж тем царь Саул впал в депрессию. Конечно, на это у него хватало причин, но, судя по всему, в данном конкретном случае депрессия была результатом безобразного состояния дворцовой музыкальной команды. Стыдно сказать, но играли они так бездарно и фальшиво, что царь не выдержал и возопил: «Найдите человека, ХОРОШО играющего, и представьте его ко мне!» И таким человеком оказался именно Давид. В результате он стал царским любимчиком и оруженосцем. А тут как раз филистимляне очухались и захотели реванша, поскольку у них обнаружилось новое секретное оружие. Этим оружием был великан Голиаф — страховидное существо неимоверных размеров и силы.

Итак, сошлись армии в долине Ха-Эла, где проходит шоссе из Бейт-Шемеша в сторону Кирьят-Гата, неподалеку от бензоколонки. Все приготовились к сражению, и тут филистимляне говорят: «Зачем проливать лишнюю кровь, мы все-таки с вами не в темном Средневековье живем: давайте выставим по одному человеку. Наш победит — вы наши рабы, ваш — мы ваши».

Ударили по рукам. И тут вышел Голиаф. Сорок дней не могли израильтяне найти подходящего соперника, и сорок дней «выступал филистимлянин тот утром и вечером и выставлял себя». А на сорок первый появился Давид (он до этого, поскольку старшие братья были призваны в армию, вернулся домой следить за хозяйством). И опять Саул проявил себя человеком. «Мал ты, — говорит, — куда тебе с таким чудищем тягаться?» Но Давид исхитрился уболтать царя. Такая способность убалтывать называется красноречием, а этого дара у Давида было в избытке. В дальнейшем он употребил свой талант на сочинение псалмов, которые вот уже три тысячи лет неизменно входят в список литературных бестселлеров.

Обменявшись с Голиафом теплыми приветствиями, Давид метко запустил сопернику камнем в лоб, и на том дело было кончено.

И это было здесь! А место это называется Хурват-Ханот, и есть в нем множество всякого интересного, а в том числе — и могилка бедного Голиафа.

Карьера Давида пошла в гору. Саул, разглядев помимо музыкальных и другие незаурядные таланты юноши, определил его в генералы. Короче, все шло как нельзя лучше: карьера, с царским сыном Ионафаном закадычные дружки, и как венец всему — женитьба на царской дочери Мелхоле, по-простому Михаль, и в довершение — дикая популярность в народе. Вот она-то все и сгубила. Царь взревновал и решил от Давида избавиться. Саул! Такой замечательный, славный человек, а вот и его не миновал неизбежный закон: нет власти без, как это говорится, необоснованных репрессий, вопрос только в количестве жертв. А что первые кандидаты для репрессий — это наиболее близкие, так это и кошке понятно. Когда же сын Ионафан пытался урезонить папашу, тот в него метнул копье и хорошо, что промахнулся, иначе знаменитая картина Репина «Иван Грозный убивает своего сына» называлась бы по-другому.

Давид, видя, что ему ничего не светит, или, наоборот, хорошо видя, что именно ему светит, сделал ноги, и прибились к нему разные люди числом до четырехсот человек. Не в состоянии поймать Давида, Саул начал крушить все подряд.

Давид меж тем стал разговаривать с Господом, а Тот ему отвечал. Это было началом долгого и плодотворного диалога. А сейчас мы отправимся в оазис Эйн-Геди на берегу Мертвого моря, но прежде чем рассказывать о том, как, почему и что произошло в Эйн-Геди, скажем несколько слов о самом Мертвом море.

Прежде всего, Мертвое море — это действительно единственное мертвое море в мире, хотя если подумать об экологии на планете Земля, то быть ему единственным осталось со всем недолго. Расположено оно в самом низком месте земного шара, на четыреста семнадцать метров ниже уровня любого обычного моря (имеется в виду еще полуживое Средиземное и остальные). А поскольку оно мелеет, опускаясь, то с каждым годом бьет свой собственный рекорд. Мертвым оно называется потому, что никто в нем не живет. Есть только в устье Иордана два типа архебактерий, сохранившихся со времен зарождения жизни на Земле, а в ручейках, которые впадают в него, водятся лишь мелкие рыбешки, слепые от рождения. Потому что разных солей здесь — аж тридцать процентов (отсюда на иврите это Соленое море).

Римляне называли Мертвое море Асфальтовым озером, и это справедливо. Набатеи продавали асфальт, сиречь битум (он же — смола), египтянам для бальзама, которым начиняли мумии. Помимо асфальта и соли в нем уймища невероятно полезных минералов, отчего вода здесь тяжелая и маслянистая.

Соответственно известным сказочным архетипам мертвая вода является целебной, а может быть — наоборот: архетипы появились оттого, что вода в Мертвом море целебная. Так или иначе, но стоит вам зайти в это море, как любая кожная пакость или царапина заживает чуть не прямо на глазах. Даже псориаз, и тот не в силах устоять перед этой водой — правда, чтобы он потускнел, надо окунать свое тело в эти воды не один раз, а несколько. Кроме того, здесь полно целебной грязи, а также не менее целебных серных источников. Не исключено, что они образовались в момент уничтожения Содома и Гоморры, ибо именно серу широко использовал Господь в ходе этой карательной операции. Сюда приезжали лечиться и царь Соломон, и Ирод, и Клеопатра, которая на основе воды Мертвого моря делала свой знаменитый бальзам красоты. Ее дело продолжили израильские косметические компании. Сегодня для граждан, желающих сделать свою кожу бархатистой, шелковистой и так далее, существуют водно-грязевые заведения, принадлежащие киббуцу Эйн-Геди, а также разные лечебные кабинеты в отелях, расположенных на берегу в южной части моря.

Для того чтобы утонуть в Мертвом море, необходимо приложить огромные, нечеловеческие старания, поэтому в нем почти никто не тонет. Что же касается плавания, то оно возможно, но весьма нестандартным способом: либо стоя, либо сидя. Заходить в воду рекомендуется осторожно (не дай Бог, чтобы вода попала в глаза — вспомните рыбешек), а затем надо сесть и, подгребая руками, двигаться в любом направлении спиной вперед. Выйдя из воды, необходимо встать под душ с пресной водой, иначе кожа покроется слоем соли.

Состояние души на Мертвом море — блаженное и умиротворенное. Причиной тому является не столько экзотика и красота окружающего пейзажа (розовые, фиолетовые, голубые и коричневые горы, синее небо), сколько испарения брома, которые человек невольно вдыхает. А брома здесь — почти что половина всего мирового запаса. От брома, как известно, успокаиваются и нервы, и все остальное. (По счастью, не навсегда, так что бояться не надо.)

В двадцатых годах прошлого века явился на берега Мертвого моря бывший российский эсер Мойша Новомейский. Родился он в Сибири, диплом горного инженера получил в Германии, в горной академии Клоустале, а в 1905 посидел, как и положено, в тюрьме. Когда же стало ясно, что большевики победили, уехал в Эрец-Исраэль и здесь в 1929 году выбил концессию на добычу брома и поташа на Мертвом море. Здесь в жуткой жаре, в условиях немыслимых он создал ныне знаменитые заводы Мертвого моря.

Так чем же все-таки знаменит оазис Эйн-Геди и что в нем произошло? Ну, прежде всего, это оазис. То есть кругом пустыня, а тут — райский сад и даже с водопадом. Честно говоря — не Ниагара, но все-таки.

И для начала — грех не рассказать одну прекрасную историю. Израильтянам свойственна любовь к животным (правда, из числа поклонников фауны следует исключить ультраортодоксальных евреев, которых даже кошка, не говоря о собаке, повергает в мистический ужас). Так вот, в районе Мертвого моря, в оазисе Эйн-Геди водятся леопарды. Когда-то, во времена оны, они встречались на каждом шагу, а теперь их менее десятка.

При входе в заповедник — большой щит. Суровое предупреждение о том, какие кары ожидают человека, мешающего мирной жизни леопарда, заканчивается призывом не приближаться к милой зверюшке, дабы не повредить ее самочувствию. Что делать, если леопард выразит намерение познакомиться с вами поближе, не сказано. И справедливо: в конце концов, законом охраняется леопард, а не вы.

Когда-то здесь обитали ессеи (секта живших обособленно от общества), во времена римлян стояла первая фракийская когорта Десятого легиона, скрывались тут повстанцы Бар-Кохбы, но самое главное — именно здесь, «в безопасных местах Эйн-Геди», если забраться наверх и пойти к истокам водопада, прятался от царского гнева Давид.

Посмотрите на эти пещеры, и пусть вам сердце подскажет, в какую именно из них «зашел Саул для нужды» (Библия, в отличие от прочих эпосов, либерально относится к физиологическим потребностям человека). А в этой пещере как раз и скрывался Давид со своей командой. Покуда царь тужился, дружки стали подбивать Давида: мол, давай кончай гада! Но хоть и много чего было в Давиде накручено — в том числе водились и весьма порочные наклонности, — но подлости в нем не было. Убить со спины, да еще при акте дефекации? Нет. Поэтому все, что сделал Давид, — это отрезал у царя «край одежды». Тот факт, что Саул не обратил на это никакого внимания, скорее всего, свидетельствует о том, что… — нет, мы не будем говорить, о чем. В конце концов, мы не по физиологии учебник пишем! Одним словом, когда Саул закончил то, что начал, и вышел из пещеры, тогда только вышел из пещеры и Давид, помахивая куском ткани, и произнес трогательную речь.

Как мы уже говорили, Давид был одним из лучших краснобаев Древнего мира, так что не удивительно, что Саул устыдился и расплакался, пообещав больше так не поступать, но на всякий случай и с Давида взял клятву не делать ему пакостей. Итак, Саул отправился восвояси, а Давид промышлял для пропитания мелким рэкетом. Да-да, из песни, как говорится, слова не выкинешь…

Впрочем, идиллия эта длилась недолго, и Саул опять стал гоняться за Давидом — и опять история повторилась. На этот раз проворный Давид стащил у спящего царя копье и «сосуд с водой». (Уже в древности было известно, что здесь надо всюду таскать с собой бутылочку с водой и пить, даже если не хочется.) И опять Давид обратился к царю, и снова (честно говоря, в хорошей литературе такой повтор недопустим, что доказывает подлинность Библии) царь устыдился и обещал, что больше не будет.

Оставив царя метаться между угрызениями совести и манией преследования, Давид — жить-то надо — поступил на службу к филистимлянам. Хорошего тут мало, только в жизни всякое бывает, в том числе — и некрасивые поступки. Так прошло полтора года. И филистимляне решили, что расправиться с Саулом, которого покинул Давид, будет для них пара пустяков. Положение Давида в этой ситуации было весьма двусмысленным. Но тут ему повезло. Хотя царь Гата, у которого Давид был вассалом, полностью ему доверял, остальные филистимские князья воспротивились участию Давида в этой кампании. Таким образом, Давид был избавлен от возникшей было нравственной проблемы.

Перед битвой царь Саул обратился к Андорской волшебнице с просьбой вызвать для совета тень пророка Самуила. Тень явилась и с удовольствием свела старые счеты, злорадно сообщив царю, что не только победы ему не видать как своих ушей, но и сам он погибнет, и сыновья его, и войско его. И вот тут мы в последний раз с уважением и глубокой симпатией обратим взор на первого еврейского царя. Да, он явно страдал и маниакально-депрессивным психозом, и всем тем, чем обычно страдают цари, тираны и более мелкие сошки, чьей мечтой и целью жизни является власть. Но он-то, простой пастух, этой власти не искал! Ему ее навязали! И не вина его, а лишь беда его, что пагубные хворости властителей Саула не миновали.

Выслушав пророка, Саул не бежал, не искал спасения. Зная, чем для него битва закончится, он в последний раз в своей жизни скомандовал своим солдатам «За мной!» (ибо нет в израильской армии приказа «Вперед!», а есть только «За мной!»), и хочется думать, что произнес он это со спокойной душой. Битва происходила на горе Гильбоа, которая находится как раз между городами Бейт-Шеаном — или, как его еще в старину называли, Скитополисом — и Афулой.

Города Афула и Бейт-Шеан внимания никакого не заслуживают, а Скитополис — наоборот. До того как стать Скитополисом, он звался Бейт-Шеаном, как и сейчас, и именно на его стенах после гибели на горе Гильбоа были выставлены тела царя Саула и его сыновей. Кроме этого, он знаменит тем, что здесь снимался фильм «Иисус Христос — суперстар». Город этот основал фараон Тутмос III. Сегодня большая часть города раскопана и являет собой зрелище весьма впечатляющее. Здесь обнаружили много изумительных мозаик, часть из которых находится в Музее Израиля в Иерусалиме. Есть там и амфитеатр на десять тысяч человек, и театр, и бани, и фонтан, так что любителям древности — это лакомый кусочек. Здесь даже можно посидеть в античном сортире! Кроме того, там по ночам устраивают ошеломительные цвето-светомузыкальные действа — куда там Голливуду!

Что же до горы Гильбоа, то она от горя и стыда за то, что ей пришлось стать местом гибели несчастного царя с потомством, облысела. Такое бывает с горами тонкой душевной конституции. Вот так: взяла и облысела. Зато от этого потрясения на ней выросли черные ирисы, которые растут и цветут только на ней, а больше нигде, и ранней весной это удивительное растение может наблюдать всякий желающий, и вы в том числе, совершенно бесплатно. По прошествии многих-многих сотен лет и при заботливом участии еврейских земледельцев гора Гильбоа все-таки стала опять покрываться растительностью и обросла, как в стародавние времена, но кой-какие проплешины все-таки остались.

Давид, очень переживая гибель Саула и своего любимого друга Ионафана, сочинил по этому поводу несколько трогательных строк. Затем, оставив филистимлян, увел своих ребят в город Хеврон, в землю его родного колена Иегуды (где пещера, в которой похоронены патриархи и праматери), и стал царствовать.

В то же время выживший сын Саула Иевофсей царствовал над остальным Израилем. И в результате этой ситуации случилась довольно долгая вялотекущая война со многими жертвами, в том числе — и самим Иевофсеем, и многими выдающимися людьми того времени. Все они погибли разнообразными смертями, и царь Давид каждого оплакал в трогательных стихах, исполненных высокого поэтического достоинства. Когда наконец всех поубивали и родник, питавший литературные таланты Давида, временно иссяк, то все колена (за неимением другой кандидатуры) присягнули Давиду. И поскольку стал теперь Давид не просто вождем одного колена, а все-израильским царем, то, дабы избежать упрека в поблажке собственному племени, решил он перенести столицу из родимого Хеврона в нейтральное место.

Оно нашлось на границе между территориями колена Иегуды и колена Вениамина. Маленький занюханный городишко, стоявший у водораздела на краю пустыни. Зато в центре страны, как раз неподалеку от пересечения различных торговых путей. Правда, небольшая закавыка там все же была, ибо жили в этом городе иевусеи — народец такой. И поскольку добровольно свой город они покидать не хотели, а другого подходящего места для столицы не было и не предвиделось, то у царя Давида не оставалось никакого другого выхода, как этот город захватить. Что он и сделал. И город этот назывался — Иерусалим.

Иерусалим располагается в Иудейских горах — там, где они начинают свой спуск к Иудейской пустыне и Мертвому морю. И хотя летом здесь достаточно жарко, а по весне и осенью песчаный ветер хамсин укутывает город плотной душной белесой вуалью, можно сказать, что климат здесь почти идеальный, ибо, как бы ни было жарко днем, к вечеру температура падает, и ночная прохлада смывает накопившуюся за день усталость. К вечеру, словно возвращая собранный за часы палящего зноя свет, начинают светиться дома, выстроенные из иерусалимского камня — мраморизованного известняка, и мягкое золотое сияние раскинувшегося на холмах города представляет собой зрелище ни с чем не сравнимое. Зимы здесь дождливые, и дождь идет не только сверху, откуда ему положено идти, но совершенно со всех сторон и даже снизу. Этому феномену никакого научного объяснения до сих пор найти не удалось. Порой выпадает снег, и тогда вся жизнь в городе останавливается до той поры, пока снег не стает. А по утрам можно видеть, как по долинам наподобие кавалерийских манипул, ал, эскадронов — здесь все побывали — неудержимо несутся облака, а над ними сияют, словно стоящие на облаках, дома на вершинах холмов, и тогда Иерусалим небесный становится не метафорой, а самой что ни на есть реальностью.

Иерусалим — город многоликий, он чем-то похож на луковицу, у которой бесчисленное количество шелухи, и, сколько бы ты слой за слоем ни снимал, до самой луковицы добраться не суждено.

Собственно, если трезво посмотреть на этот город, то надо будет признать, что в смысле красоты ему не под силу тягаться с такими городами, как Рим, Венеция, Париж, Прага… Да чего уж там, Сеговия, Сиена, Каркасон, Толедо, Верона — все они обладают архитектурными достоинствами много выше иерусалимских, как в смысле ансамбля, так и по качеству отдельных зданий. Даже наиболее выдающееся сооружение — Купол на скале (еще его называют мечетью Омара) — не в состоянии состязаться ни с Василием Блаженным, ни с Пантеоном, ни с Шартрским собором.

И в смысле напряжения жизни, свойственного столичным городам, Иерусалим никак нельзя сравнить с такими городами, как Лондон, Москва, Берлин, Амстердам. И тем не менее этот провинциальный, грязный, бедный город спокойно сознает себя центром мира, и никто не оспаривает у него этот титул (честно говоря, сомнительный).

Иерусалим пропитан мистикой самых различных сортов: христианской, каббалистической, мусульманской, масонской.

Иерусалим — единственный в мире город, имя которого есть в перечне острых психических расстройств: иерусалимский синдром. Среди паломников, стекающихся сюда из самых отдаленных уголков планеты, он встречается настолько часто, что уже описан психиатрами как уникальное (короткое, по счастью) душевное заболевание. В больнице

Кфар-Шауль давно есть специальное отделение, где привычно лечат бедолаг, свихнувшихся рассудком от нахлынувшего в душу восторга. Человек пятьсот перебывало в этом отделении. Были среди них пророки Даниэль и Илья, Иоанн Креститель (тоже не один), Дева Мария, царь Давид и даже Сатана. А вполне здоровый (до приезда сюда) американец ощутил внезапно здесь, что он — Самсон, и взят был санитарами возле Стены Плача: он пытался сдвинуть многотонный каменный блок, поскольку блок стоял неправильно и не на месте. А когда его уже в больницу привезли, врач попытался возвратить его в сознание простейшей логикой: Самсон ведь не бывал в Иерусалиме. Но Самсон не внял словам врача: он выставил окно в палате и выскочил. Однако убежал недалеко и стал на остановке у больницы ждать автобуса, чтобы вернуться и доделать начатое. За ним было послали дюжих санитаров, только опытная медсестра сказала, что все сделает сама. Подойдя к американцу, она сказала: «Господин Самсон, вы уже доказали только что, что вы действительно Самсон, теперь вернитесь ненадолго, вам необходимо отдохнуть». Такую логику Самсон воспринял и послушно возвратился. А уже через неделю сам не помнил, что с ним именно происходило.

Тихая немолодая шведка (по профессии — учительница и психолог), только что вступив в Иерусалим через Яффские ворота, замерла от ужаса: на крыше дома через маленькую площадь от нее стоял и улыбался дьявол. Вмиг переместившись с крыши вниз, он принялся входить в людей и выходить из них. Шведка ощутила в себе дикую божественную силу, чтобы побороться с ним, и с криками набросилась на окружающих. А полицейского, пытавшегося удержать ее и образумить, она чуть не задушила, ибо именно в нем укрылся в ту минуту дьявол.

Ну, о мессиях нечего и говорить — они являются так буднично и часто, что врачам уже не интересно содержание их кратковременного бреда, их успешно и без разговоров лечат. Но бывают свихи необычные: один паломник ощутил себя внезапно ускорителем земной истории. Он призван был разрушить несколько святых исламских мест, чтоб вызвать битву Гога и Магога, а затем — приход Антихриста, чтобы вослед пришел Мессия. Был задержан при попытке поджога мечети.

Даже гиды по Израилю знают основные признаки душевного смятения от встречи с Иерусалимом. И если человек обособляется от группы, проявляет явную нервозность, прикупает белую одежду (или сам себе ее сооружает из гостиничных пододеяльников и простыней), с повышенным ажиотажем исполняет гимны и псалмы — тут можно ожидать и срыва.

Именно здесь, в Иерусалиме, открываются врата на Небо, но также и в ад, и здесь в назначенный день и час начнется самое роскошное из когда-либо бывавших шоу — Страшный суд. Вход в рай — повсюду, а Страшный суд будет проходить в долине Кидрона, под восточной стеной Старого города, вход в ад находится в долине Гей-Хином, или, как это место еще называется, Султановых прудах. Пока что там устраивают концерты, и когда играют тяжелый рок, то не остается никаких сомнений, что именно это место является адскими вратами.

Иерусалим пропитан святостью, как лестница доходного дома — запахом котлет, капусты и мочи.

И нигде в мире этой святостью не торгуют так бесстыдно, нагло и беспардонно, как здесь. Религиозный истеблишмент (вне зависимости от конфессии) распространяет эту заразу сверху вниз, поскольку главный интерес их — не кормление паствы духовной пищей, но стрижка этой доверчивой паствы.

Сама же церковная жизнь проникнута взаимными подозрениями, ревностью, завистью. Драки даже между иерархами самого высокого ранга — будничное дело. Достаточно вспомнить, как греческий и армянский патриархи вцепились друг другу в бороды, и где — в святая святых, в Кувуклии, капелле Святого Духа, прямо над гробом Господним.

Иерусалим, поскольку он фактически столица, является городом государственных служащих, то есть царством низкооплачиваемых и ленивых бюрократов.

Вот вам типичный иерусалимский анекдот. Спорят дети, чей отец быстрее.

Первый говорит: «Мой отец добежит до цели быстрее стрелы». — «А мой, — не уступает второй, — бегает быстрее пули». — «А вот мой, — усмехается третий, — государственный служащий. Он быстрее самого времени. Работа у него заканчивается в четыре, а он дома уже в три».

Иерусалим еще и город мертвых, ибо умереть в Иерусалиме почитают за великую честь представители всех конфессий. Здесь на Протестантском кладбище на Сионской горе не переводятся камушки на надгробной плите человека, ставшего символом праведников мира, — Оскара Шиндлера. Здесь перед входом в церковь Гроба Господня покоится знаменитый рыцарь Филипп д’Обиньи, а в центре города, где парк

Независимости, — кладбище, на котором похоронены мамелюки Саладина, на горе Скопус — аккуратное военное английское кладбище и военное — на горе Герцля, где в День памяти солдат, павших в войнах Израиля, собираются родственники, друзья, уцелевшие однополчане. А еще есть кладбище у восточной стены Старого города, которое учредил сам Гарун аль-Рашид, чтобы не смог Мессия войти на Храмовую гору через запечатанные ворота Милосердия (или, как их еще зовут, Золотые ворота). Слышали когда-то мусульмане, что коэнам (потомкам жрецов Храма) входить запрещено на кладбище, вот и стали хоронить там умерших. И не забудем церковь Гробницы Святого Семейства, где похоронена Дева Мария с родителями своими и мужем Иосифом (другой вариант — в Турции, в Эфесе), и там же Мелисанда, легендарная королева крестоносцев. А еще — пещера в Санедрии, где упокоены члены Великого Синедриона, и еще рядом с отелем «Кинг Давид» — пещера, куда Ирод аккуратно складывал убитых им своих детей и жен. И гробница Иисуса Христа в церкви Гроба Господня, и мраморные клавиши надгробия великого Артура Рубинштейна беззвучным аккордом висят в сиянии иерусалимского неба. И много других могил и гробниц, о которых мы при случае поговорим, и, наконец, второе по древности кладбище на Масличной горе. Сохранны здесь уже не все могилы.

Поверху Масличной горы проходит автомобильная дорога. Ее проложили иорданские власти после Войны за независимость — прямо по кладбищу, вымостив дорогу могильными плитами.

Похороны здесь — это высокое иерусалимское действо. Они проходят организованно, быстро и профессионально. Как с удовлетворением заметил один наш знакомец, глядя, как споро и ловко закапывает похоронная команда его тещу: «Что-что, а хоронить в Иерусалиме умеют».

А еще Иерусалим — это город грязных и запущенных районов, куда не ходят туристы и где пахнет гашишем, марихуаной, нищетой, будничным ожиданием чуда и такой же будничной безнадежностью. Это город, где лихие палестинцы воруют машины, чтобы, разобрав их на территориях, продать на запчасти; город, где взрываются мусорные баки, урны (оттого, наверное, их так мало, и все бросают мусор прямо себе под ноги), машины и самоубийцы-шахиды. Город, в котором крови было пролито больше, чем в любом другом; город, который пропах смертью, город фанатиков разных конфессий, готовых на все, чтобы восторжествовала их и только их истина. Это город нищих, которые, звеня своими банками и склянками, настырно требуют справедливости в ее денежном эквиваленте, а заодно и дают тебе возможность исполнить Божью заповедь о подаянии. Это город, в котором, по выражению одной тель-авивской уроженки, учившейся в Иерусалимском университете, живут только чудаки и сумасшедшие, где в университете ставят опыты великие ученые, где бродят по улицам великие поэты, где звучат инструменты великих музыкантов. Это город, где живут, уживаются и не могут ужиться евреи и арабы, христиане и мусульмане, где сошлись и стонут от этого союза Восток и Запад; город, где продается все — религия, честь, совесть — и где ни за какие деньги нельзя купить спокойствие, мир, терпимость.

Итак, Давид захватил Иерусалим. Сделал он это хитроумным способом, о котором вам непременно расскажет гид на экскурсии в город Давида — через дорогу от раскопок под южной стеной Храмовой горы. Там много разных камней, нагроможденных друг на друга, и все они исторические. Мы лишь намекнем, что в качестве подсобного средства Давид использовал водопроводную систему. Правда, недавно выяснилось, что она построена на пару веков позже этого события, но это, как вы понимаете, не существенно. Кроме того, буквально только что (книга уже почти ушла в типографию) раскопали новый (в смысле еще более старый) туннель вполне подходящей давности — судя по всему, это именно тот, через который проникли в город воины Давида. Во всяком случае, именно таковым он будет считаться, пока не раскопают что-нибудь еще более древнее.

Взяв Иерусалим, Давид крепко наподдал филистимлянам, что оказалось не трудно, поскольку он следовал тактическим советам Господа. Затем, обустроившись при помощи царя Тира, пославшего плотников и кедровые бревна, царь перенес в Иерусалим ковчег Завета, что было, несомненно, мудрым решением, ибо теперь помимо столичного блеска город обрел статус религиозного центра (за что и платит по сей день).

Затем Давид совершенно разошелся и поодержал тьму тьмущую побед над самыми разными соседними царями, но при этом не заносился и, в отличие от всех прочих своих коллег в прошлом, настоящем и будущем, не пытался искоренить память о своем предшественнике. Более того, стал искать кого-нибудь из уцелевшего потомства царя Саула: «Нет ли еще кого-нибудь из дома Саулова? Я оказал бы ему милость Божию». Вот так, этими самыми словами и сказал. А когда обнаружился внук Саула, сын любимого друга Ионафана с красивым именем Мемфивосфей, то Давид не только не забыл о своих благих намерениях, но отдал ему всю собственность дедушки Саула, а также кормил, поил и вообще держал за сына. Библия сообщает деталь, после которой совершенно не приходится сомневаться в достоверности всего вышесказанного, а именно, что этот малый с красивым именем «был хром на обе ноги».

Воодушевленный своими добрыми делами, Давид в очередной раз побил всех, кого только можно, и залез на крышу своего дворца отдохнуть. И оттуда он увидел купавшуюся в бассейне женщину, и приключилось с ним такое, что (если честно) приключалось регулярно: Давид эту женщину страстно захотел.

Вообще, судя по Библии, он отличался исключительно сильным сексуальным темпераментом, а проще говоря — был изрядным бабником.

В Иерусалиме у самых Яффских ворот есть место, которое зовется Цитадель Давида. Оно расположено над долиной Гей-Хином, той самой, которая Гиеном, то бишь Геенна Огненная, а огненная она потому, что в этой самой долине приносили язычники в жертву своему богу новорожденных детей, бросая их в горящую огнем пасть (в смысле — печку в виде пасти). А еще, как вы помните, место называется Султановы пруды и тоже, разумеется, не без причины, но она нам неизвестна. В этой самой Цитадели Давида (которая на самом деле — сохраненная римлянами одна из башен дворца Ирода Великого) сейчас музей города. Он очень мило сделан, там впечатляющие раскопки и хороший музейный дизайн. А тогда сидел на крыше этой башни царь Давид и внизу в прудах увидел Вирсавию. Так вот, плюньте в глаза тому, кто вам это скажет. Ну как мог царь Давид сидеть на крыше дворца царя Ирода? Как могла Вирсавия купаться в прудах Султана? Какого Султана? Короче, это было не здесь. Не здесь! Но было…

И в ту же ночь лег Давид с этой женщиной, и она забеременела. Казалось бы, что в этом плохого? А плохо то, что была эта женщина замужем, и муж ее, Урия, хетт по национальности, был одним из командиров Давидовой армии. Сей факт говорит, кстати, о многонациональном составе Давидова царства, а также о взаимной веротерпимости, которую Давид если не установил, то поддерживал. Это, понятное дело, хорошо, а вот трахать жену своего доверенного человека — куда как плохо. А после того, как не вышло приписать своего ребенка другому, то посылает царь своего воина Урию на верную смерть и тут, как ни крути, совершает дело подлое. Впервые в своей жизни Давид бежит от ответственности, впервые человек, не побоявшийся выйти против великана, ощущает во рту кислый металлический привкус трусости.

Говоря о древних обитателях земли Израиля, так и просятся на язык слова типа впервые, самый, и — чего уж тут стесняться — не без оснований. Но поскольку мы никогда не претендовали на объективность и прочие глупости, то возьмем на себя смелость признаться: среди всех этих незаурядных, потрясающих, невероятных людей именно царь Давид вызывает в нас наиболее живое чувство сострадания, симпатии и участия. Возможно, потому, что он единственный мог бы понять наши беды, уразуметь горечь стыда и позора, омерзения и ненависти к себе самому и помочь не утонуть в сточной канаве наших подлостей, предательств и измен, но вылезти оттуда и найти в себе силы жить дальше, как нашел он сам после всех унижений, мерзостей и гнуси, куда загнал себя и Вирсавию, когда умер их первенец.

«И сказали ему слуги его: что значит, что ты так поступаешь: когда дитя твое было еще живо, ты постился и плакал, а когда дитя умерло, ты встал и ел хлеб?

И сказал Давид: доколе дитя было живо, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, не помилует ли меня Господь, и дитя останется живо?

А теперь оно умерло: зачем же мне поститься? Разве я могу возвратить его? Я пойду к нему, а оно не возвратится ко мне.

И утешил Давид Вирсавию, жену свою, и вошел к ней и спал с нею; и она родила сына и нарекла ему имя Соломон».

Много страшных казней может свалиться на человека, но страшнейшая, упаси нас Господь, — когда родители хоронят своих детей. И казнь эта год от году не перестает гулять по стране Израиля, собирая свою жатву.

Мы знаем женщину, у которой в Войну Судного дня оба сына были на фронте — один на Синае, другой на Голанах. И когда ночью постучали в ее дверь и встали на пороге офицер и две девушки из медицинской службы, она все поняла и только спросила: «Который?» И, разлепив спекшиеся губы, сказал офицер: «Оба».

Меж тем царь Давид старел. И, как водится, сам он осознал это позже, чем другие. Среди прочего старость ужасна тем, что ты, сам того не замечая, становишься помехой. Во всем. И если природа, в соответствии с ее неумолимыми законами, еще не убрала тебя, то об этом обязательно позаботятся твои наследники.

В немаленькой семье Давида начались катавасии и безобразия. Для начала его сын по имени Амнон трахнул свою сестру Фамарь. Сестра, правда, была сводной, но это не извинение: инцест есть инцест. Папочка поплакал — и простил всех. После чего родной брат Фа мари Авессалом убил своего брата Амнона — сводного, конечно, но убийство есть убийство. А папочке что делать? Папочка поплакал, посокрушался и… простил. Чем, естественно, только подкинул дров в ярко пылавший костер страстей амбициозного сынка.

Дело кончилось тем, что престарелый папаша еле ноги унес от ретивого потомка, а Авессалом, воцарившись в Иерусалиме, первым делом перетрахал всех папашиных наложниц. Во-первых, из символических соображений, а во-вторых… во-вторых, сексуальным аппетитом сынок пошел в папу — ген не вода. Давид и это был готов простить (кто не становится на склоне лет жестокосердным, маразматиком и занудой, становится добряком, маразматиком и занудой), но тут взбунтовались его приближенные, старые боевые товарищи.

В общем, проистекла быстрая гражданская война, в ходе которой старая гвардия наподдавала зазнавшимся щенкам. Авессалом же, позорно удирая с поля битвы, запутался своими длинными волосами в ветвях дерева, повис и в таком неловком положении был укокошен. (Этот факт стоит иметь в виду всем мужчинам, отращивающим длинные волосы.)

Давид (который умолял не убивать сына), узнав об этом, разразился прекрасным плачем. И опять, вернувшись на престол, царь никого пальцем не тронул. А Авессалома похоронили в Кидронской долине, где рядом с его мавзолеем находятся гробницы пророка Захарии, царя Иосафата и еще несколько. Очень интересный некрополь.

В гробницу Авессалома по еврейской традиции принято швырять камни в назидание непослушным детям, однако, несмотря на то что камни швыряют уже три тысячи лет, дети остаются такими же.

А царь меж тем был уже совсем стар, и даже жаркое израильское солнце не могло согреть стынущие кости. Каково было ему, великому царю, ощущать себя зависимым, ибо самое, быть может, страшное в старости — это зависимость от тех, кому раньше ты был опорой. А какое унижение — притворяться, что слышишь, когда на деле пытаешься по движению губ угадать, о чем речь, но и это не получается, ибо отказывает зрение.

И наконец, когда ты, человек, которому достаточно было бросить взгляд на женщину, чтобы ее сердце вспыхнуло огнем желания, не просто утерял этот дар, но утерял вообще всяческую способность и желание, и гарем твой сидит, лежит, стоит, а точнее — попусту простаивает, — какое это унижение, какая тоска, особенно для такого мужчины, каким был Давид…

Увы, со всем, что перечислено выше, поделать совершенно ничего нельзя. А что касается холода, то тут приближенные царя нашли замечательный выход. Они положили ему в постель молодую девушку по имени Ависага. Нам сильно по душе такая альтернативная медицина. Судя по всему (поскольку он ее не выгнал), царю она тоже не была противна.

Последние дни Давида были освещены любовью юной красавицы, но омрачены очередным семейным безобразием. Адония, один из многих сыновей царя, решил узурпировать трон, предназначенный Соломону, сыну от любимой жены — Вирсавии. Узурпацию удалось предотвратить, после чего Давид, столько сотворивший за свою жизнь, закончил свой земной путь.

Гробница царя Давида находится на Сионской горе. Знающие люди однажды обратились к толковому раввину и сказали: «Уважаемый рав! Неувязочка получается. Согласно мнению историков, похоронен царь в долине Кидрона. Византийцы говорят о Вифлееме, в Библии упомянут град Давидов. Ни то, ни другое и ни третье место никакого отношения к горе Сион не имеют. Что же касается этого захоронения, то скорее всего — это гробница какого-нибудь древнего арабского шейха, и до знаменитого путешественника Биньямина из Туделлы, который написал о могиле царя Давида на горе Сион в 1123 году, упоминания об этом месте как гробнице Давида не существует».

«Вы абсолютно правы! — ответил раввин. — Конечно же, все исторические, археологические свидетельства вкупе с элементарной логикой говорят о том, что царь Давид был похоронен в другом месте. Но, видите ли, евреи так долго молились на этом месте, что нет никакого сомнения в том, что Давид сюда перебрался».

Сегодня у кенотафа, украшенного коронами свитков Торы и ковром, на котором вышиты слова «Давид, царь Израиля, жив и существует», поставили загородку. А когда-то мы приходили сюда, гладили прохладный материал ковра, и в сердце нашем было то же ощущение, которое бывает, когда приходишь навестить могилу своего близкого родственника. Поэтому мы абсолютно согласны с раввином: конечно же, перебрался! И это дает нам право с чистым сердцем очередной раз сказать: это было здесь!

Пришедший к власти после смерти Давида его сын Соломон и впрямь был мудрым. В отличие от своего папаши, мечтателя и гуманиста, он тут же купил всех, кого надо, включая своего братца Адонию, и стал царствовать. Он принял много правильных решений и немало способствовал развитию драматургического (см. «Кавказский меловой круг» Брехта) и других искусств. Кроме того, ему по наследству перешел литературный ген, и он сочинил два шедевра: «Песнь Песней» и «Экклезиаст». Очень известный в прошлом веке в России американский писатель Эрнест Хемингуэй однажды сказал: «Во всей мировой литературе существует только две темы: в чем смысл существования человека и отношения между мужчиной и женщиной. И то и другое уже было в Библии». Это он о книжках, написанных Соломоном, сказал.

Судя по всему, Соломон еще имел, как и полагается стандартному великому правителю, манию строительства. Среди его выдающихся построек мы для начала упомянем Мегидо. Это на перекрестке с тем же названием, как раз напротив тюрьмы, где недавно раскопали изумительную мозаику и чуть ли не самую первую в мире церковь. (Особенно нервничать по этому поводу не нужно: их — самых первых — в Израиле несколько.) Теперь террористам подыскивают новое место проживания, но пока не нашли, поэтому раскопки можно увидеть только занявшись террором и получив срок за это дело.

Сам город существовал аж с середины четвертого тысячелетия до н. э., то есть издревле. Перед ним налево-направо расстилается Изреельская долина, место, просто созданное для сражений. Обнаружено это было уже в далекой древности, и с тех пор оно употреблялось по назначению. Фараон Тутмос III побивал здесь то ли хеттов, то ли ханаанцев, а неподалеку, у горы Гильбоа, полководец Гидеон лупил мидианитян, именно тут пришел конец Иораму, сыну царя Ахава, самому царю Ахаву и жене его Иезавель (об этом впереди). В Мегидо был убит гостивший здесь иудейский царь Ахазия, затем здесь гуляли ассирийцы, здесь фараон Нехо разгромил славного царя Осию, здесь мамелюки остановили сельджуков, а позже тут били османских турок: сперва Наполеон, а потом британский генерал Алленби. Ему в этой битве противостоял немецкий генерал Лиман фон Сандерс, по национальности еврей. Красивой фамилией он обязан своей жене. Несмотря на это, а может — благодаря этому, он разбил англичан в знаменитой битве при Галлиполи, но при Мегидо у него ничего не получилось. Алленби получил титул лорда Мегидо и кучу улиц, названных в его честь в израильских городах. Фон Сандерс ничего не получил, даже переулка захудалого. Увы — такова участь побежденных. Потом, во время Войны за независимость, евреи разбили здесь Арабскую армию освобождения под руководством Каукаджи. Но самая главная битва еще впереди. Она произойдет в Армагеддоне (Ар Мегидо — на иврите Гора Мегидо) между Гогом и Магогом. Это с удивительным даром предвидения сообщил Иоанн Богослов, а поскольку до него того же мнения придерживались авторы Кумранских рукописей (правда, там были не Гог и Магог, а Сыны Света и Сыны Тьмы, но ежу понятно, что это одно и то же), то сомнений никаких не остается, и мы с чувством глубокого удовлетворения скажем: это будет здесь!

Царь Соломон держал здесь свои колесницы и лошадей, от которых — нет, не от лошадей, а от конюшен — остались кой-какие камни. Затем он построил… вообще, здесь как чего найдут, сразу приписывают Соломону, уж такая у него репутация, так что на слово мы верить никому не рекомендуем.

Потом Соломон выстроил флот и стал плавать по Красному морю, а заодно выплавлять медь и добывать красивый эйлатский камень в месте, которое называется Тимна. Место это совершенно волшебное, с разноцветными выветренными временем скалами, и если вдруг тут в воздухе появится ковер-самолет или еще какая-нибудь чертовщина, то вы ничуть не удивитесь. Медь тут добывали еще шесть тысяч лет назад, потом тут были египтяне, и все чего-то добывали и все оставляли следы. Самый южный город Израиля Эйлат, который основал все тот же Соломон, на самом деле основали до него, но это не считается. В 1948 году евреи выбили из Эйлата (который к тому времени представлял собой полицейский участок под названием Ум-Рашраш) арабов и торжественно водрузили знамя. Вот с этим знаменем, по слухам, произошла довольно курьезная история. Когда в ходе блестящей военной операции полицейский участок был захвачен, то выяснилось, что флага нет как нет, его впопыхах забыли в другом, взятом ранее малонаселенном пункте. Конфуз мог обернуться позором, но, по счастью, у одной военнослужащей нашлись запасные трусы белого цвета, которые и были немедленно реквизированы для государственных нужд, распороты и, после того как на них синими чернилами были изображены две полосы и маген-давид, торжественно подняты над означенным полицейским участком. Эта история очередной раз доказывает, что еврейский гений способен решить любую, даже самую сложную, задачу.

Сегодня Эйлат знаменит своим коралловым рифом (большая и лучшая часть которого находится на Синайском полуострове), шикарными отелями, морским музеем с невероятной красоты диковинными рыбами, подводным плаванием, экскурсиями в горы, международным фестивалем джаза, фестивалем «Опера на Красном море», которым руководит Валерий Гергиев, и прочей разнообразной курортной активностью — ночной жизнью, легкостью встреч и такой же легкостью расставаний. Зимой там появляется большое количество минимально одетых перелетных скандинавских девиц, с удовольствием садящихся на израильских солдат. Вид человека в форме производит возбуждающий эффект на этот род человеческой фауны.

Меж тем Соломон расширил территорию своего царства аж до Евфрата с одной стороны и Нила — с другой. Увы, большинство памятных мест того времени сегодня за границей, и, для того чтобы их отыскать, надо ехать Бог знает куда, в Бог знает какие страны. Соломон был человек гостеприимный (вспомните историю с царицей Савской), и вообще создается впечатление, что главным для него было выпить, закусить и… в общем, сексуальный аппетит он тоже от папаши унаследовал, но потом начал проявлять мудрость и сокрушаться о суете сует. По женской части Соломон был большой ходок: одних официальных жен у него было семьсот, а еще триста наложниц. И границы государства он расширял путем династических браков, а не военными действиями. За него, за иностранного царя, сам фараон, чего ни раньше ни позже не случалось, выдал свою дочь, и гробницу ее по сей день можно видеть на западном склоне Масличной горы напротив града Давидова. Там же, чуть подальше, возвышается гора Скандала, или, как ее еще называют, гора Поругания. Дело в том, что терпимость никогда не входила в достоинства евреев. А Соломон был настоящий либерал и для всего своего разнообразного женского персонала настроил на этой горе языческих храмов и жертвенников, чтобы каждая молилась и жертвовала в соответствии с особенностями ее национального характера и культуры. То есть он, Соломон, был этакий пропостмодернист. (Мы не без гордости относимся к этому нами введенному в научную фразеологию термину.) Но евреи ими не были, отчего и случился скандал, давший название горе.

Но конечно, самое главное, что построил Соломон, — это Храм. (Он еще и дворец себе построил ничуть не хуже, а может, еще и лучше, но Храм все-таки главнее.) Позже из-за его страсти к строительству масоны произвели его в масоны, но может быть, он и вправду им был.

Так вот, о Храме. Строился он долго, целых семь лет, и когда его наконец построили, то Соломон произнес инаугурационную речь (слово «инаугурация» вообще-то применяется по другому поводу, но уж больно оно красивое, и жалко им не воспользоваться), основным тезисом которой было: «Храм этот будет святым для всех, и чужой, не из народа Израиля, придет к Тебе». То есть опять-таки было торжество ума, либерализма и просвещенного взгляда на мир.

Так что же это был за Храм? По большому счету храм как храм, но вот внутри у него была интереснейшая особенность. В Святая Святых находился ковчег Завета. Войти в это помещение мог только первосвященник раз в году в Судный день, и поскольку это таки да, как говорится, не каждый день, то первосвященники очень волновались — вплоть до того, что, войдя в Святая Святых, помирали. От волнения. Но ежели, пардон, первосвященника кондрашка хватит, то как оттуда убрать тело? Ведь простой смертный, да что там — левит, коэн, никто под страхом смерти не имеет права осквернить своим присутствием святыню. Еврейский гений и тут нашел решение (поистине неординарное) этой, казалось бы, неразрешимой проблемы. К ноге первосвященника привязывалась веревка, и если не дай Бог, то не было ничего проще, чем вытащить его оттуда.

Однако мы возвращаемся к царю Соломону. Хотя, собственно говоря, возвращаться-то некуда, потому что он умер. Жил, жил и умер. Говорят, у Соломона было кольцо, на котором была вырезана надпись, гласившая: «Все пройдет», и всякий раз, когда царя что-то раздражало или беспокоило, он смотрел на эту надпись и успокаивался. Но вот однажды кто-то исхитрился достать царя настолько крепко, что надпись на кольце не только не привела его в чувство, но разъярила еще больше. В гневе царь сорвал кольцо с пальца и запустил им в стену. А когда кольцо, покатившись, застыло на полу, увидел царь, что и на внутренней поверхности поблескивают буквы.

Охваченный любопытством, Соломон спустился с трона, поднял кольцо, поднес к глазам. «И это пройдет», — было написано на внутренней поверхности кольца.

Прошла и жизнь царя Соломона. Сразу после его смерти впало государство в хаос и разброд. И развалилось на две части: Иудея — царство колена Иегуды и примкнувшего к нему Вениамина — на юге и Израиль — царство всех остальных колен — на севере. Первым делом евреи, разумеется, стали драться друг с другом. Никакие увещевания редких умных людей об опасностях раскола, о необходимости единого крепкого государства на евреев не действовали, ибо, во-первых, еврею важнее всего настоять на своей правоте, и гори все остальное синим пламенем, а во-вторых, как мы уже говорили, евреи — не государственный народ и к любой власти относятся с подозрением и недоверием.

Нормальные люди вне зависимости от своих партийных пристрастий относятся к смене власти в своей стране достаточно спокойно. Трудно представить себе англичанина-консерватора, собравшегося покинуть Британию из-за прихода к власти лейбористов. Не то израильтянин. Достаточно, чтобы выборы выиграла неугодная партия, и вопль «Я собираю чемоданы!» издается множеством жителей страны. Политическая грызня не затихает ни на минуту, и любой способ годится для того, чтобы навредить сопернику. Если же вы попробуете вопиять, что грызня эта, партийный эгоизм и личные амбиции подтачивают государственные основы, угрожают самому существованию страны, то на вас с одинаковым изумлением и жалостливым презрением уставятся все участники этого безобразия и ровно через секунду опять вопьются друг другу в глотки. Не зря Генри Киссинджер в свое время заметил: «У Израиля нет внешней политики, у него есть только внутренняя».

Моделью государственного мышления израильтян может послужить ежедневно наблюдаемая нами ситуация на дороге. В месте, где нам часто приходится бывать, достаточно большое движение, а дорога тут сужается, и одна из двух идущих навстречу машин должна уступить другой. Должна? Да никогда! Встретившись, водители спокойно меряют друг друга взглядами, взаимно ожидая, чтобы им уступили проезд. Это продолжается несколько минут. За это время с обеих сторон подтягиваются другие автомобили. Начинается жуткий гудеж. Одновременно напрочь закупориваются выходящие на эту улицу переулки. Теперь если кто-то и готов уступить, сделать он этого физически не в состоянии. Поэтому все, что ему остается, — это сообщать сопернику, что он думает о его мыслительных способностях, его родне, и язвительно интересоваться, в какой стране мира выдают права таким идиотам (и тот и другой получили их в Израиле). Пробка — на несколько часов, в то время как при другой (и не только автодорожной) ментальности она бы попросту не возникла. Разумеется, одновременно с проклятиями в адрес друг друга они будут поносить городские власти, правительство, парламент и прочие властные системы (причем часто — справедливо).

Итак, Соломон умер. К еврейским склокам между собой прибавились и внешние напасти. Фараон Шешонк промчался по обоим царствам, оставляя на месте порушенных и захваченных поселений исторические памятники, которые сейчас по большей части в музеях, как, например, триумфальная стела Шешонка в Мегидо.

Рассказывать подряд обо всех царях и их забавах — дело муторное и утомительное, ничуть не менее муторное, чем про это читать. Поэтому упомянем лишь наиболее интересных из них, например правнука Соломона царя Иеософата — в виде исключения царя дельного, того самого, что оставил после себя славную гробничку в долине Кидрона в Иерусалиме. В это время в Израиле (северном царстве) правил Ахав, чье имя знакомо любителям изящной словесности по великому роману Германа Меллвила «Моби Дик». Красивые развалины времен его царствия находятся по большей части в Самарии. Надо сказать, что, по слухам, характер царя был не ахти, а после того, как он женился на дочери сидонского царя Иезавели (изрядной стерве, но хороша была дрянь — необычайно), то и вовсе скурвился — в том смысле, что предался языческим богам, и развалины — это его жертвенник Ваалу.

В этом месте на сцене появляется Илья-пророк, человек, оставивший по себе изрядное количество туристических объектов, как, например, пещеру в монастыре Святого Георгия в Вади-Кельт, где он скрывался от Ахава и его супруги, а его кормил ворон. Впрочем, это версия из христианской мифологии, а по еврейской — это было на горе Кармель в Хайфе. Дело в том, что царственная пара совершенно распоясалась и старательно очищала территорию царства от нетрудового элемента, сиречь пророков. В пику им Илья разыскал служителей культа Ваала и вызвал их на состязание, которое имело место быть на горе Кармель. Обладая склонностью к эффектам (надо сказать, это срабатывало), он дал жрецам возможность опозориться, а потом устроил зрителям натуральную водяную феерию, после чего собственноручно зарезал проигравшую команду. Всю до последнего человека! Такие тогда были спортивные правила. И это было здесь, на горе Кармель. Но где именно, точно не выяснено.

Узнав про это дело, царица сильно разгневалась и пообещала расплатиться с Ильей той же монетой, и тогда пришел черед нервничать пророку. Вот тут-то он и убежал в ту самую пещеру, о которой мы говорили вначале. Тут опять обычная закавыка: Илья скрывался лишь в одной пещере, но на самом деле их две: одна на территории Кармелитского мужского монастыря, в церкви, а другая — около нижней станции фуникулера. Вы можете выбрать ту, которая вам кажется более убедительной, а когда выберете, имейте в виду: это было именно здесь! И здесь же, в этой же пещере (которую вы выбрали), останавливалось Святое семейство по пути из Египта. И наконец, раз мы все равно здесь, имейте в виду, что Кармелитский орден существует с начала XIII века, что Наполеон по дороге из Акко в Яффо превратил монастырь в госпиталь, и увы — стоило ему уйти из монастыря, как турки всех раненых… Да, вы правильно догадались, царствие им небесное.

Кстати, в пещерах на горе Кармель и ее отрогах древние люди селились аж двести тысяч лет тому назад. В период, который называется «мустье» (это около 150–140 тысяч лет тому назад), тут жили Homo Sapiens, и вот именно среди останков этих достойных людей нашли чудно сохранившийся скелет тетеньки-неандертальши. Только в одном месте на Земле мирно жили Homo Sapiens с неандертальцами (которым они вообще-то пришли на смену). И это было здесь!

Скелет, этот дивный, прекрасный скелет умыкнули в Британский музей, так что вам остается поверить на слово, зато в пещерах сидят (лежат, стоят) маленькие изображения древних людей. Зрелище впечатляющее.

А к Илье прибился ученичок Елисей. Точнее, Илья нашел Елисея, «когда он орал». Понимать это надо не так, как кажется на первый взгляд, а со знанием дела: Елисей — пахал. Далее была некая война, которую мы пропустим и перейдем к главному событию. Ахав покусился на виноградник одного из своих подданных, а стерва Иезавель, поскольку хозяин отдавать не хотел, устроила ему смерть, как говорится, по ложному обвинению.

Когда же Ахав явился в означенный виноградник, то перед ним весьма эффектно предстал Илья-пророк и сказал знаменитую фразу: «Ты убил и еще вступаешь в наследство?» А потом предрек: «На том месте, где псы лизали кровь Навуфела (бывшего владельца виноградника), псы будут лизать и твою кровь». После такого прогноза Ахав, как сказано, «ходил печально». Еще бы!

С Ахавом так все и вышло, и, между прочим, опять же под стенами Мегидо.

Исполнив свою миссию, Илья-пророк оставил этот мир, причем опять же весьма эффектным путем — на огненной колеснице, запряженной огненными конями. А произошло это на той стороне Иордана, в нынешней Иордании. Короче, это было там!

Да, вот еще, чуть не запамятовали. На Хевронской дороге в Иерусалиме между Тальпиотом и Гило стоит старинный монастырь Мар Элиас. Так вот, бегая от Ахава, Илья-пророк забегал и туда.

Затем долгое время творились обычные игры: Израиль и Иудея щипали друг друга, порой заключали союзы, дрались порознь и вместе с соседями и, опасаясь Ассирии, заигрывали с Египтом. Всю эту эпоху мы пропускаем и останавливаемся во времени иудейского царя Узии и израильского царя Иеровоама. Узии сопутствовала удача: он отвоевал себе назад Эйлат (который — раз отвоевал — понятно, раньше был кем-то завоеван). Он также покорил Идумею, захватил шикарный оазис Кадеш-Бернеа, но главное — он завоевал филистимское княжество со столицей в городе Ашдод! Странный этот город — Ашдод. Красивый, с весьма развивающимся музеем и все такое прочее. Но вот в чем загадка Ашдода: куда бы вы ни ехали, есть большая вероятность, что попадете вы не туда, куда едете, а в Ашдод, а попав, испытаете огромные трудности из этого Ашдода выбраться. Утверждая это, мы основываемся не только на соб ственном опыте, но и на многочисленных дорожных приключениях наших друзей, знакомых и родственников. Объяснить это явление мы не можем иначе как кознями древних филистимлян. Если кого такое объяснение не устраивает, пусть предложит что-нибудь получше. Как бы то ни было — наше дело предупредить: с Ашдодом будьте осторожны!

А теперь вернемся к Узии. Этот достойный человек, представьте себе, подцепил проказу. Его вины в этом не было — такое, особенно в те годы, со всяким могло случиться. В Библии сказано, что неприятность эта приключилась с ним из-за ссоры с первосвященником Азарией, но это чистой воды суеверие и невежество в области медицины.

Как бы то ни было, в результате бедного Узию в соответствии с законами удалили из Иерусалима и, хотя он формально оставался царем, делами до самой смерти Узии управлял его сын Иоафам.

Итак, больного царя изгоняют из его же собственной столицы, а все оттого, что заболел скверной болезнью. Мало ли царей, королей и прочих фараонов страдали болезнями еще и похуже — да практически все! — и что, кого-нибудь выгоняли? А все потому, что евреи обзавелись целой кучей гигиенических норм, возведенных ими в ранг законов. Этим они сильно отличались от окружающих народов, которые мылись (и все такое прочее) несколько реже, отчего у них приключались разнообразные болезни и другие всяческие гадости. Исполняя ставшие святыней законы, евреи не останавливались даже перед тем, чтобы царя отправить в карантин.

Начало этому положил еще Моисей, который оказался отменным гигиенистом, профилактиком и эпидемиологом. За свою Синайскую лекцию он запросто мог бы получить профессуру в ряде лучших университетов и медицинских школ всего мира.

Короче, расхожее мнение, что медицина — еврейское дело, имеет под собой некоторую почву. На протяжении столетий евреи были личными врачами королей и султанов, шахов и принцев, вне зависимости от религиозной конфессии пациента и его персонального отношения к этому проблематичному племени. Так оно шло и катилось и докатилось до Палестины, где евреи на заре прошлого века принялись накапывать свое государство.

Начало стабильной медицинской системы Израиля (здесь мы просто вынуждены сказать: на сегодня — одной из лучших в мире) было положено все теми же немецкими евреями. Эти самые немецкие евреи привезли с собой, помимо немецкой медицинской школы, систему медицинского страхования (так называемые больничные кассы), которую учредил сам Бисмарк.

Разумеется, эта система больничных касс была немедленно политизирована, поскольку в Израиле (или тогдашней Палестине) политизируется все. Таким образом возникла больничная касса Рабочей партии, больничная касса ревизионистов (сионистов — сторонников В. Жаботинского) и другие.

Итак, основы медицины закладывались врачами из Центральной Европы, но уже в начале шестидесятых годов выпускники медицинских школ были отправлены на стажировку в США, а вернувшись, они перевернули всю систему докторского тренинга.

Окончив институт, молодой врач попадает на стажировку в больницу, и именно на нем больница держится: это значит, что бедолага в этой больнице практически живет, правда, под контролем старших коллег. Их задача — не демонстрировать новичку свое мастерство, а напротив, ассистировать ему и школить. Затем, после такой обработки в течение нескольких лет, его допускают к экзаменам на звание специалиста, и только тогда он становится полноценным врачом. Подъем по профессиональной лестнице невозможен без стажировки в ведущих клиниках мира. Высшей точкой карьеры является должность заведующего отделением, предполагающая полную автономию и абсолютную ответственность. При этом, поскольку все крупные больницы являются базами медицинских факультетов, от заведующего отделением ожидается академическая и научная деятельность.

Отдельно следует сказать о медсестрах. Это престижная самостоятельная профессия, предполагающая наличие как минимум степени бакалавра.

В Израиле существует закон об обязательном медицинском страховании. Страховка оплачивается в зависимости от доходов пациента, но обслуживание одинаково для всех. Каждый год специальная комиссия решает, что именно входит в корзину медицинского обслуживания. Членам комиссии, при всех их званиях и должностях, завидовать не стоит. Именно им приходится делать выбор, какие именно современные лекарства и технологии взять на вооружение, а поскольку и то и другое баснословно дорого, то режут по живому, ибо денег на все не хватает. А проблема выбора: лекарство, могущее продлить жизнь больному редкой болезнью, или лекарство, могущее помочь прожить по-человечески множеству больных, — из сорта тех проблем, с которыми лучше не сталкиваться, ибо, как ты ни крути, безгрешным из нее не выйти.

Разумеется, помимо общего страхования, можно приобрести дополнительные страховки, которые обеспечат и редкие лекарства, и выбор врача, — короче, лучше быть богатым и здоровым.

Есть еще одна отрасль, о которой, наверное, стоит упомянуть. Это — военная медицина. По понятным причинам она в Израиле весьма развита. Здесь нет военных госпиталей — ими в случае надобности становятся больницы. В каждой части есть своя медицинская обслуга, специальные медицинские вертолеты, операции проводятся порой прямо на поле боя, под огнем. Результат: самая низкая в мире смертность от ранений. Цена: самая высокая в мире смертность военных медиков.

А как относятся к этой отменной медицине сами израильтяне? О, весьма привычно, снисходительно, со множеством претензий. Лучше всего об этом нам расскажет относительно нестарый анекдот, родившийся, уверены мы, здесь. Однажды Бог решил понаблюдать израильское население вблизи, прикинувшись для этого врачом. Сел с утра на прием пациентов в одной из поликлиник, и заструилась очередь больных. И вот в кресле на колесиках въезжает к нему паралитик. Глянул Бог на него внимательно и приказал негромко: «Встань!» И встал больной. А уже много лет не мог этого сделать. «Иди», — распорядился врач. Больной пошел послушно и спокойно вышел в коридор. «Ну, как там новый врач?» — спросила очередь. Больной махнул рукой презрительно: «Такое же дерьмо, как и остальные, даже давление не удосужился померить».

Тем временем ассирийцам надоело играть с евреями в кошки-мышки, и они покончили с Израильским царством. Сделал это царь со звучным именем Салманасар, а пришедший ему на смену Саргон II занялся переселением народов: евреев погнал прочь, а на их место поселил разных людей, в том числе аж вавилонских халдеев. Вот они-то, смешавшись с остатками евреев, образовали новый народ (а заодно и религию) — самаритян. Саргон, как нам это хорошо известно по сохранившимся изображениям, был мужчина видный, чьим главным достоинством была дивной красоты борода.

И что вы думаете? Этого Саргона, кроме бороды, похоже, вообще ничего не интересовало. Покуда он расчесывал свою роскошную бороду, напрочь потерялись десять Израилевых колен. Правда, с тех пор они имеют тенденцию возникать в самых неожиданных местах типа Афганистана, Бирмы и т. п., но об этом в дальнейшем.

Итак, Ассирия расправилась с Израилем, а Иудея, сохранив (временно) свою независимость, стала ее вассалом. Но стоило Саргону преставиться — тут и борода не помогла, — как Иудея восстала. Царем в то время был славный малый по имени Хизия. Он нам симпатичен, поскольку заботился о будущем туризма и для этой цели построил много объектов, например — прорыл Силоамский туннель. По туннелю этому можно ходить и сегодня. Особенно это рекомендуется тем, кто любит гулять по пояс в воде согнувшись в три погибели, чтобы не набить шишку. Еще он построил роскошную оборонительную стену — и широкую весьма, и кое-где высокую. Все эти красоты можно видеть в Иерусалиме.

К тому времени ассирийцы разгромили Вавилон и решили навести порядок на заднем дворе. Они захватили Яффо, по ходу дела сцепившись здесь с египетской армией, затем сожгли Лахиш (в этом можно убедиться самостоятельно), осадили Иерусалим и уже почти его захватили, но тут-то и пригодились евреям введенные еще Моисеем гигиенические нормы, потому что войска царя Сеинахириба (тоже красивое имя) покосил какой-то микроб или бацилла, а евреев не тронул.

Ассирийцы так были потрясены тем, что не смогли взять Иерусалим, что меньше чем через сто лет совершенно сникли и упали в руки восходящему Вавилону. Евреи, конечно же, радовались и, как всегда, зря, ибо Вавилон был ничуть не лучше Ассирии, а может и хуже.

Разница между Вавилонской империей и Ассирийской была огромной (мы, во всяком случае, в это верим), но вот одно у них было общее: это немыслимо благозвучные имена царей. Вот, к примеру: Ассирию развалил халдейский царь по имени Набопаласар, ему же наследовал Навуходоносор — вслушайтесь в дивную музыку этих имен: На-бо-па-ла-сар, На-ву-хо-до-но-сор… Так и хочется повторять… но-сор, ла-сар…

Но евреи в восторге отнюдь не были: им пришлось выучиться произносить это имя гладко и уважительно, как и следует произносить имя начальства — а именно им и стал Навуходоносор, который, разбив египтян, захватил Иудею. Судя по всему, выговаривать имя вавилонского царя (да еще небось не одно, а со всеми титулами) у евреев так и не получилось, и с горя они подняли мятеж. По первому разу Навуходоносор не сильно злобствовал. Взял дань и десять тысяч человек элиты забрал с собой, включая царя.

Среди этих людей были отборные воинские соединения, ремесленники, оружейные мастера и царский двор. Вообще когда знакомишься с тогдашними нравами, то поневоле восхищаешься либерализмом и терпимостью вавилонской культуры. Тех, кто сидел тихо, — не трогали, а тех, кто бунтовал, вместо того чтобы сослать в Сибирь, наоборот, переселяли в центр империи, да еще и с почестями и уважением. Ободренные таким обхождением оставшиеся евреи опять взбунтовались: возможно, им тоже хотелось с периферии в центр.

На этот раз Навуходоносор рассердился по-настоящему. Для начала он осадил Иерусалим, и осада эта длилась целых два года.

Что же было причиной такого упорства? Уверенность в поддержке Бога? Надежда на помощь (в данном случае Египта)? Вера в чудо? Переоценка своих сил и недооценка противника? Ответ однозначный: и то, и другое, и третье — все это свойственно евреям по сей день. Но было там и кое-что еще: отчаянное желание самим решать свою судьбу, предпочитать пусть дурного, но своего правителя — хорошему, но чужому.

В Иерусалиме между тем свирепствовали эпидемии, голод и все, что сопутствует длительным осадам: трупоедство и прочие малоаппетитные дела.

Вавилоняне, обозленные этой долгой и утомительной кампанией, взяв город, сожгли его дотла, разрушили стены и Храм. Все это произошло 9-го дня месяца Ава по еврейскому (лунному) календарю. С тех пор именно на 9-е Ава выпадают самые трагические события еврейской истории. 9-го Ава был разрушен Второй Храм, 9-го Ава был подписан эдикт об изгнании евреев из Испании, и много еще всяких других пакостей происходило и происходит в этот день, и в частности — невероятно подскакивает количество аварий на израильских дорогах.

Вавилоняне были люди старательные и город уничтожили вчистую, так что Иерусалима не стало, но следы уничтожения все-таки сохранились, как, например, остатки одной из башен городских ворот, а в ней — наконечники израильских и вавилонских стрел, и пещера Цедекии. Вход в эту пещеру находится между Цветочными воротами, или, как их еще называют, Иродовыми воротами, и Дамасскими воротами Старого города. Открыли ее в XIX веке, совершенно, разумеется, случайно: собака английского офицера погналась то ли за лисой, то ли за кроликом — это неважно — главное, что исчезла. Соответственно, офицер — а может, не офицер — тоже неважно — стал искать собаку и нашел вход в пещеру.

Таких историй хоть пруд пруди: почти все известные нам пещеры были открыты именно таким образом. Здешняя же пещера возникла при царе Соломоне, и в виде исключения это правда. То есть возникла она раньше, но во времена Соломона в ней добывали камень — вырубали блоки для строительства Храма. Узнав про это, в пещеру повадились ходить масоны, которые, как известно, с царем Соломоном повязаны

интересом к строительству. Здесь они устраивали тайные радения, и с тех пор на сводах этой пещеры копотью выведена всякая масонская символика и тексты типа: «Здесь был масон Вася. 1854 г.». Сама пещера очень немаленькая, и, говорят, ходы из нее (подземные, разумеется) ведут аж до самого Иерихона. Вот туда-то и намылился царь Цедекия (тот самый, который неосмотрительно взбунтовался против Навуходоносора) со своей конной свитой, но ничего у него не получилось, ибо вавилоняне его поймали. Поначалу они казнили на его глазах его сыновей, а для того, чтобы это зрелище не было смыто последующими зрительными впечатлениями, бедному Цедекии глаза тут же и выкололи. Так вот: на том самом месте, где произошло это не лишенное трагизма событие, пробился источник. Точнее, это не источник, а слезы бедного царя Цедекии, которые, не пересыхая, текут вот уже третье тысячелетие подряд.

Самого же Цедекию увели в Вавилон вместе со всем еврейским населением Иудеи (кроме тех, кто остался). Так вот, когда вы доберетесь до стекающих по каменной стене слез, вспомните наш рассказ и то, что мы не успели рассказать: дымящиеся от крови мечи, трупы, лужи крови, вспышки факелов, хрипы умирающих, стоны, мольбы бедного царя, ржанье лошадей — и знайте: это было именно здесь!

Итак, народ был уведен в вавилонское пленение, а большинство тех, кто остались, в скором времени удрали в Египет. Супротив всяких ожиданий с евреями в Вавилоне обращались вовсе неплохо. Большинство из них поселились вокруг большого города Нипура на берегах Евфрата (именно там возникло первое поселение, известное под именем Тель-Авив), где им, вместо того чтобы обратить в рабов, дали землю. У них было самоуправление, а те представители царского дома, которых под горячую руку не кончили в Иерусалиме, пользовались при дворе Навуходоносора почетом и уважением. Евреи даже обзавелись собственным пророком — Иезекилем, который сочинил известный негритянский блюз про сухие кости. Кроме того, именно ему пришла в голову мысль, широко известная населению Советского Союза в лаконичном исполнении Иосифа Сталина, а именно: что сын за отца не отвечает. У пророка это звучало длиннее: сын не понесет вины отца, а отец не понесет вины сына.

Все то время, что евреи не работали на своих земельных участках, не молились и не слушали пророка, они вешали свои арфы на тростники, растущие у Евфрата, и предавались плачу на реках вавилонских.

Только-только бедные изгнанники успели обжиться, как произошел очередной катаклизм: время, отведенное Вавилонии на исторической арене, закончилось, и на нее вышла новая героиня — Персия во главе со своим царем Киром.

Кир был еще большим либералом, чем Навуходоносор: поборник свободы культа, рыночной экономики, национальной терпимости и прав личности. Увидев, а точнее — услышав евреев, он до того проникся их печальными стенаниями, что немедленно распорядился отправить их на родину. К его удивлению, евреи вцепились в тростники, на которых висели их арфы, и заверещали еще горестнее. Этот плач растрогал царя до глубины души, и он распорядился не только восстановить Храм, но и оплатить все расходы на его строительство. В ответ евреи возопили еще жалобнее и вцепились в тростники еще крепче. Со слезами на глазах Кир повелел вернуть евреям всю храмовую утварь, сокровища и прочие причиндалы, кои реквизировал Навуходоносор. Евреи переглянулись и спели на бис. Так началась Диаспора, Галут, Рассеяние — это уж каждый называет, как хочет. В результате наиболее музыкальная часть народа осталась в Вавилоне и продолжала с искренним чувством оплакивать свое изгнание, а тех, у кого со слухом и вокальными способностями было похуже, вытолкали взашей назад в Иудею. Обещав, как это у евреев повелось на многие столетия, помогать им деньгами и советами.

Дело тянулось, цари менялись, но через семьдесят лет после разрушения Первого Храма был построен Второй. Так себе. Не чета первому. Но все-таки Храм. А тут еще из Вавилона заявилось несколько тысяч евреев (наверное, охрипли) во главе с неким Ездрой. А за ним еще и Нехемия, которого царь Артаксеркс назначил наместником Иудеи. И Нехемия немедленно стал строить стену — ту же самую, что ранее построил Хизия (он же Езекия, он же Хизкияху). Понимать это надо так, что некоторые археологи делают ставку на Хизию, а некоторые — на Нехемию, но стена-то вот она! Построив уже построенную стену, евреи учинили праздник, поклявшись соблюдать субботу и все такое.

В общем, далее не очень интересно, а точнее — интересно, но лишь узким религиозным, археологическим и историческим специалистам. А потом в стране Израиля появляется одна из самых незаурядных личностей мировой истории — сам Александр Македонский.

В 332 году до н. э., за два года до знаменитой битвы у Гавгамел, войска Александра беспрепятственно вошли в Палестину. Лишь Газа доставила им неприятности, но она всегда и всем доставляла одни только неприятности и продолжает заниматься этим по сей день.

Здесь, на горе Скопус, возвышающейся над Иерусалимом, встретила Александра делегация израильтян во главе с первосвященником Шимоном, прозванным Праведником. Это было значительно большим событием, нежели просто встреча молодого полководца — ему было всего двадцать три года — с престарелым религиозным лидером. Впервые лицом к лицу встретились два мира — греческий и иудейский, — два мира, которым было суждено совместно заложить основы европейской цивилизации. С этих пор взаимно обогащающее друг друга противостояние Афины — Иерусалим становится залогом развития Европы.

Свита Александра полагала, что он прикажет первосвященника казнить, а город — разграбить, поскольку на недавнее (через послов) предложение Александра оставить персов и перейти на его сторону первосвященник с достоинством ответил, что присягнул Дарию не поднимать против него оружие, а слово привык держать. Александр рассердился, и, понятное дело, люди его ожидали от него вполне определенных шагов. Но то, что Александр сделал, привело их в полное недоумение. Ибо он глубоко поклонился первосвященнику и первым его поприветствовал, а когда соратник Парменион осведомился о причинах такого странного поведения, объяснил, что именно этого старика и именно в этой одежде (понятное дело, по случаю этого саммита Шимон надел свою парадную форму) он видел во сне, когда обдумывал, как завоевать Азию. Так вот, именно этот старик в этой самой одежде ободрил царя и посоветовал не тянуть резину, а быстро переправляться через Геллеспонт.

В ходе встречи Александр изъявил желание поставить свою статую в Храме, чем вызвал тихую панику в рядах священников, ибо, как известно, статуи в Храме запрещены напрочь, а голая — Александр любил изображаться в обнаженном виде — это уже совсем! И тут Шимон сделал Александру предложение, от которого тот не смог отказаться. «Статуя, — сказал первосвященник, пожав плечами, — недостойна тебя, Александр, — поди знай, что с ней может случиться, то нос отвалится, то, упаси Боже, сам знаешь что… Какая уж тут достойная тебя вечность? То ли дело, если мы твое имя внесем в список рекомендуемых нами еврейских имен и для начала всех первенцев мужского пола, кто родится в этом году, назовем Александр». Александр был, как мы уже говорили, незаурядный человек и быстро смекнул, что почем. На этом порешили и разошлись, довольные друг другом.

Александр двинулся навстречу своим великим победам и скорой, через десять лет, смерти. Где он похоронен, в точности неизвестно, но во всяком случае не в Израиле, а могилка Шимона праведника — вот она, на Шхемской улице в Иерусалимском районе Вади-Джоз. После смерти Александра его генералы, которых звали диадохи (по-гречески — преемники), лишенные его талантов, а главное — абсолютно чуждые идеям Александра, передрались друг с другом, и в результате трое самых крутых разорвали империю на три части. Израиль сперва достался Птоломею, который царствовал в Александрии.

Птоломей II Филадельф зазвал в знаменитую Александрийскую библиотеку семьдесят двух еврейских мудрецов (на полный пансион!), с тем чтобы они перевели ему Библию (ее канонический текст установился в конце персидского правления) на грече ский. Мудрецы засели за работу, каждый поодиночке, а когда переводы были готовы, то выяснилось, что в них все совпадает досконально, вплоть до точек и запятых. Пораженные греки назвали этот перевод «Септуагинта» — «Семидесятница». Почему они не назвали его «Семидесятидватница» — очевидно: для греков главное — красота, а «Семидесятница» звучит красивее. Для евреев же главное — точность, и каждый читающий нашу книгу может в этом убедиться воочию.

В эпоху Птоломеев евреи вкусили от эллинского духа, и многим из них это понравилось. Не забудем, что эллинизм был последним криком моды — а кто же устоит перед модой? Евреи второй раз (первый был в Египте, но с неудачными последствиями) приобщились к большому, воистину большому миру.

Часть евреев была совершенно очарована новым миром. По-ученому их называют «эллинисты», а в на роде их звали «обгреченные». Другая же часть (как правило, победнее и попроще) от греков и их культуры нос воротила, заявляя: нам их красоты не надобно, нам в своем болоте сидеть приятнее, у нас свои ценности имеются — их звали «хасиды» («приверженцы»).

Две эти группы любви большой друг к другу не питали и в полемике частенько прибегали к кулачным аргументам. Трудно сказать, чем бы кончилось дело, если бы евреев оставили в покое, но их в покое не оставили. (Вообще, ежели очень не любить евреев, лучше их не трогать, тогда они сами с собой разберутся. Почему-то такая простая мысль никому не приходит в голову вот уже две с лишним тысячи лет.)

На этот раз евреям помешали жить спокойно Селевкиды, то есть потомки диадоха, которому досталась Сирия с ее окрестностями. Селевкиды потеснили Птоломеев, Иудея перешла в их сферу влияния, и вот тут-то начались неприятности. Ибо то, что раньше евреи делали по собственной воле, теперь им навязывалось насильно, а это уже евреям не понравилось: они всегда были восприимчивее к прянику, нежели к кнуту. В результате евреи возмутились, и тогда царь Антиох IV захватил Иерусалим, запретил соблюдать субботу, Храм осквернил, превратил в святилище Зевса, где ко всему еще и отправляли культ Диониса, и, что уже выходило за все рамки, попытался заставить евреев есть свинину.

Тут возмутились даже те, кто раньше с удовольствием ее употреблял: одно дело — есть свинину потому, что вкусно, и совсем другое — потому, что так велели. Конечно, не обошлось без соглашателей, но большинство народу было готово постоять за свое «из принципа». И вот это «из принципа» оказалось мощной пружиной, и восстал еврейский народ.

Волею судеб во главе этого бунта оказался священник Матитьягу из рода Хасмонеев со своими сыновьями. Жили они прежде в деревушке Модиин. Поначалу греки не придали большого значения этой мелкой (как им казалось) смуте, но репрессивный поход губернатора Бир-Зейта закончился полным разгромом греков. Тогда против мятежников двинулся достаточно известный генерал по имени Сирон. Но и его постигла та же участь. Произошло это в ущелье Бейт-Харон на шоссе № 443. Здесь же через некоторое время старший сын Матитьягу Иегуда, прозванный Молотом — Маккавеем, уничтожил армию Никанора, а сам генерал был убит. Еще через много лет здесь же во время Великого восстания евреи нанесли сокрушительное поражение Двенадцатому римскому легиону под командованием Цестия Галла.

Короче, интересное местечко это ущелье: все, о чем мы говорили, было именно здесь!

Итак, профессиональная армия, превышающая силы народного еврейского ополчения в пятнадцать раз (!), как это было в битве при Бет-Цуре к северу от Хеврона (греки были так уверены в победе, что в обозе армии было много работорговцев, надеявшихся поживиться живым товаром), терпит сокрушительное поражение. Знаменитый полководец, наместник всего Ближнего Востока Лисий с трудом спасается бегством. Наследники победоносных диадохов армии великого Александра оказываются бессильными перед любительскими отрядами Иегуды Маккавея. В результате Маккавеи захватывают Иерусалим и провозглашают независимость.

Так же как и тысячи лет назад, оставляя плуг и мотыгу, брали в руки меч и становились в строй люди Иегуды Маккавея, Иоханана Гисхальского, Бар-Кохбы, так сегодня ежегодно выключают станок или компьютер, закрывают крышку рояля, натягивают форму и уходят на армейскую службу их потомки. Уходят на разный срок: от нескольких дней до месяцев, в зависимости от надобности. Как тысячи лет назад, так и сегодня основой армии Израиля являются резервисты. Израиль, может быть, единственная страна в мире, где невозможен военный переворот и военная диктатура, ибо армией по сути дела является все население. Это и самая демократическая армия в мире, и дело даже не в некоей органической неприязни израильтян к любому виду шагистики и внешней показухи (вид израильского солдата способен стать причиной инфаркта генерала и старшины любой другой армии) — дело в том, что твой подчиненный на гражданке может быть твоим командиром в армии, равным образом, как твой сосед или зять.

В свое время евреи считались одними из лучших солдат Древнего мира. Даже яро ненавидевший евреев Апполоний Малон вынужден был процедить: «Евреи в бою подменяют храбрость безумной и дерзкой отвагой». Римский историк Дион Кассий, как и подобает римлянину, был прямее и проще грека:

«Полководец Юлий Север не осмелился напасть на евреев, видя их численность и отчаянную храбрость». Кстати, о численности: Александр завоевал мир с тридцатью двумя тысячами соратников, а чтобы взять Иерусалим, Риму понадобилось восемьдесят тысяч солдат (на еврейской стороне было двадцать три тысячи защитников).

Они — кучка землепашцев — смогли расшатать и подготовить падение Селевкидской империи — наследников самого Македонского. Они — единственные, кроме Ганнибала, заставили попотеть римлян, несколько лет сражаясь и одерживая победы над владыками всей Ойкумены. И сегодня, вот уже более полувека, они ухитряются выстоять против противника, численно превосходящего их не в десятки — в сотни раз.

Три фактора обусловили — в обстоятельствах хуже некуда — победы в Войне за независимость (1948), в Шестидневной войне (1967) и в войне Судного дня (1973): народность армии, профессионализм и выучка, а также готовность к импровизации и нестандартным решениям.

Эти черты были свойственны всем без исключения великим израильским военачальникам от Моше Даяна и Игаля Алона до Рафуля и Арика Шарона. Тем не менее соблазнительно обратиться к трем образам, как бы символизирующим каждую из них.

Наподалеку от знаменитого некрополя Бейт-Шеа-рим (о нем чуть ниже) на холме находится уникальнейшая достопримечательность Израиля: бронзовый всадник обозревает раскинувшуюся перед ним Изреельскую долину. Скульптура эта не привлечет внимание среднего европейца: улицы и площади европейского континента забиты бронзовыми эскадронами. Но здесь, на бескрайних просторах маленькой страны, это единственная конная статуя, и изображает она не императора, не генерала или принца, короче — не тех, кого принято запечатлевать на великолепных лошадях, а простого еврейского крестьянина по имени Александр Зайд. (Собственно, единственной она была до прошлого года, когда скульптор Давид Зунделович поставил в Тель-Авиве на бульваре Ротшильда памятник первому мэру этого города Меиру Дизенгофу.)

Родился будущий бронзовый персонаж в 1886 году в Сибири, в городе с симпатичным названием Балаганск, а в Палестину явился в восемнадцать лет. Сильный поджарый сибиряк, не привыкший уступать дорогу, он был просто поражен, что евреи, ожесточенно пытающиеся возродить иссохшую землю, являлись беззащитными жертвами арабов, беспрепятственно нападавших на еврейские поселения и плантации. Которые и грабили при этом, разумеется. Настолько не умели в ту пору евреи отражать эти бандитские набеги, что арабы называли их презрительно — «дети смерти».

Можно сказать, что душа Александра Зайда была этим неприятно уязвлена. А потом в Зихрон-Яако-ве все теми же арабами было уязвлено еще и тело. Опра вившись от ранения, Зайд понял, что рассчитывать можно только на себя. Примером ему вполне могли послужить черкесы, которых арабы за версту обходили, несмотря на то, что их было ничуть не больше, чем евреев, но которые, в отличие от евреев, на любую агрессивную попытку отвечали так, что у арабов навсегда исчезло желание с ними связываться. И вот вместе с еще шестью товарищами, среди которых был и будущий президент страны Ицхак Бен-Цви, сибиряк Александр Зайд в 1907 году основал тайную команду самообороны под названием «Бар-Гиора», а в 1909 — явную, которую назвали «Ха-Шомер», то есть «Страж». И было это в деревне Кфар-Тавор, что под горой Фавор, где теперь среди прочего делают хорошее вино, так что когда вы приедете полюбоваться на знаменитую Фаворскую гору и попьете таворского вина, то знайте: именно здесь с этой самой группы «Страж» и началась история Армии обороны Израиля.

Надо сказать, что именно Зайду мы обязаны одним из самых интересных туристических объектов на территории Израиля, а именно — некрополем Бейт-Шеарим. Все началось в лучших традициях великих археологических открытий: у Зайда пропала коза. Не лисица, не собака, а коза. Зайд пошел искать козу, а нашел замечательные пещеры с роскошными саркофагами. Сведения о том, нашел ли Зайд козу, у нас отсутствуют, но мы уверены, что тоже нашел, такой он был человек. Когда-то здесь был город, и в нем даже останавливался знаменитый историк Иосиф Флавий, в ту пору один из руководителей Великого восстания против Рима. Город этот построила принцесса Береника, известная красавица (о ней чуть позже). Но главное, что именно здесь, в этих пещерах, точнее — не во всех, а в одной, похоронен рабби Иегуда ха-Наси. Тот самый, под руководством которого Синедрион — высшее религиозное еврейское учреждение — окончательно привел в порядок и записал Мишну (устное учение), основную часть Талмуда. Завершив свою историческую миссию, рабби помер, и его похоронили, как уже сказано, именно здесь.

Поскольку рабби был неимоверно знаменит и праведен, то место, где он упокоился, немедленно вошло в моду, и за право быть здесь похороненным начали биться не на жизнь, а на смерть лучшие люди эпохи. Здесь, в пещерах, — более двухсот саркофагов, и мы с гордостью отметим, что сразу так много саркофагов не находили нигде! На многих саркофагах есть изображения зверей и птиц, и даже люди встречаются, что наводит на мысли, изложенные в главе об искусстве. По надписям понятно, что народишко тянулся сюда аж из Бейрута, Антиохии и Сидона. Город разрушили после очередного еврейского восстания. В тридцатых — сороковых годах ХХ века в этих пещерах в тайне от англичан проводили стрельбища и хранили оружие…

Здесь мы рекомендуем посетить находящееся неподалеку местечко под названием Циппори, потому что там сохранилось множество дивных мозаик, самая знаменитая из которых получила прозвище «Мона Лиза из Галилеи». Кроме того, в одном из домов нашли сортир со сливной системой, а в ванной комнате — надпись «гигиена» на греческом языке!

Вообще-то это поселение существует аж со времен Иисуса Навина. И масса диковинных событий происходила в нем: так, например, в 37 году до н. э. царь Ирод попал здесь в снежную бурю. Надо же такому случиться! (С тех пор здесь снега в глаза не видели.) Здесь жили родители Девы Марии — Иоахим и Анна, здесь при крестоносцах (тогда это место называлось на французский манер Ле-Сифори) останавливался король Ги. И именно в здешней церкви 2 июля 1187 года собрался военный совет перед решающей битвой с Саладином у Карней-Хиттин.

Короче, все это (и много другого) было здесь, здесь, здесь, именно здесь!!!

Вернемся, однако, к людям, чьи характер и дела наложили неизгладимый отпечаток на будущую Армию обороны Израиля.

Наш следующий персонаж выходит на сцену, когда с нее сходит Александр Зайд. Его имя — Чарльз Орд Вингейт. Евреи звали его — Друг. В отличие от дальнего своего родственника Лоуренса Аравийского он встает на сторону евреев. Вингейт родился в Индии в семье военного, закончил Британскую военную академию, послужил в Африке и в чине капитана прибыл в Палестину в 1936 году.

На протяжении истории время от времени появляются люди, которых некая иррациональная сила так и тянет к еврейскому народу, и Вингейт был одним из них. «Когда я приехал в Палестину, — писал он, — то обнаружил там народ, на который в течение многих веков глядели свысока, который был презираем, но который остался непреклонным и начал заново строить свою страну. Я почувствовал себя частицей этого народа».

С Библией в руках он обошел всю страну. В это время по всей Палестине полыхал арабский мятеж, направленный не только и не столько против евреев, сколько против англичан. Вингейт уговорил начальство создать ночные эскадроны особого назначения и туда, вместе с английскими военными, брать евреев. Своему родственнику, занимавшему высокое положение в британской иерархии, он сообщил: «Я видел молодых евреев в киббуцах. Уверяю тебя, из них могут получиться солдаты получше наших. Их надо только обучить». И Вингейт взялся за обучение.

Профессионализм, ясность и незаурядность военного мышления Вингейта наложили неизгладимый отпечаток на его молодых бойцов. А среди них были лучшие военачальники будущей израильской армии: Моше Даян, Игаль Алон, Хаим Ласков, Яков Дрори.

Вингейт страстно жаждал союза Британии и евреев: «На Ближнем Востоке полагаться можно только на евреев». Такая точка зрения находилась в полном противоречии с точкой зрения мандаринов Форрин-офис. Вингейта отозвали в Англию. «Вингейт — хороший солдат. Однако… интересы евреев в его глазах важнее интересов Британии. Не следует давать ему возможность еще раз прибыть в Палестину» — такая характеристика появилась в его личном деле.

Генерал Чарльз Орд Вингейт погиб в авиационной катастрофе в 1944 году. Сорока лет от роду. В Израиле именем Друга названы улицы и площади городов. Его имя носит Институт физической культуры.

Третий наш герой — тот, кого сэр Исайя Берлин называл «еврейским Гарибальди», — Ицхак Саде родился в Риге в семье богатого купца. Натура страстная, безудержная, он в молодости увлекается спортом. Бокс. Футбол. Борьба. Затем искусство, любовь к которому он проносит через всю свою жизнь — он даже открывает галерею.

В 1914 году Ицхак Саде добровольцем уходит на фронт.

В 1917 году он в Петрограде — эсер, митингует, дружит с Рутенбергом (о нем позже). Впрочем, когда происходит большевистский переворот, он вступает в Красную армию — «из любви к действию», как он потом признавался. Красную армию он покинул как «жестокую и непримиримую» и перешел к белым, с которыми дошел до Феодосии. Там у костра он становится свидетелем разговора, определившего его судьбу. Офицеры рассуждают о непременной после победы расправе с евреями. Ицхак Саде добирается до Палестины, где тут же ввязывается в беспорядки и попадает в тюрьму.

В Палестине поначалу он работает в каменоломне — физически он всегда был необычайно силен и до старости баловался пудовой гирей, — но вскоре руководство Хаганы — организации еврейской обороны, созданной в 1920 году, — обращается к нему с просьбой принять командование отрядами в Иерусалиме. И тогда Саде формулирует принципы, которые надолго определят стиль мышления израильской армии: мы не должны сидеть, как куры в курятнике, и ждать нападения врага. Перехваченная инициатива — залог победы. Мы должны первыми наносить удары там, где они меньше всего ждут.

Саде создает мобильные отряды, действующие в основном ночью. В 1937 году таких бойцов уже шесть сот человек. «Его влияние на нас было безграничным, — говорил о Саде будущий генерал израильской армии Игаль Алон, — перед нами открылся мир романтики и благородства, мир чести и боевого товарищества». Но когда появляется Вингейт, то лучших своих бойцов Саде передает ему, ибо понимает, что Вингейт — настоящий профессионал. После гибели Вингейта он скажет: «Мы сделали бы то же самое, но в меньшем объеме и не столь талантливо».

В мае 1941 года он собирает ударные роты — «Пальмах», которыми командует до 1945-го, после чего передает командование Алону. В 1948 году он создает бронетанковые силы Израиля.

После Войны за независимость его отправили в отставку: Бен-Гурион недолюбливал этого богемистого выпивоху и гуляку, а главное — анархиста. Жил и умер Ицхак Саде в Яффо.

И вот славное совпадение. Помните козу Александра Зайда? Так вот, у Саде тоже была коза. Правда, никаких археологических открытий он с ее помощью не совершил. Честно говоря, она ему вообще была не нужна. Он держал ее только потому, что это было запрещено израильскими законами, а он считал, что идиотские правила необходимо нарушать. Вот такой человек был Ицхак Саде. Так что если будете гулять по Яффо и на улице Зихрон-Кдушим пройдете мимо дома номер 3, то вспомните Ицхака Саде и его козу и знайте: это было здесь!

После провозглашения независимости Бен-Гурион распустил «Пальмах» и убрал ветеранов, объявив о создании регулярной Армии обороны. Ему нужна была «настоящая армия, как у людей», а не партизанская вольница. Он даже гимн «Пальмаха» запретил исполнять в своем присутствии. И появилась армия, которая была и профессиональной современной армией, и — в этом ее уникальность — народной. Ставка делалась не на регулярные части, а на резерв, которым было практически все боеспособное население, регулярно проходящее переподготовку.

И под конец: похоже, что на вооружении армии имеется атомное оружие, наличие которого Израиль никогда не признавал, но зато никогда и не отрицал. Нам кажется, что это сильно остужает пламенные замыслы наших соседей по району проживания.

А что же творилось в Израиле после захвата Иерусалима? Готовили все снадобья и причиндалы для церемонии очищения Храма, однако совсем нечем было освещать его. Но тут, по счастью, нашелся горшок с нужным и годящимся для священнодействия маслом, только масла этого хватало (для освещения) всего на один день, а надо было — минимум на восемь. Но горшок (точнее — масло, а может быть, они оба) оказался волшебным, и светильник горел все восемь дней. Таким образом, случилось чудо, что и послужило поводом для праздника Ханука. С тех пор евреи празднуют Хануку те самые восемь дней.

Едва успели евреи очистить Храм, как неугомонные и зловредные, обиженные поражением Селевкиды опять поперли на бунтовщиков. И тут им повезло. Они не просто выиграли сражение — был убит вождь евреев Иегуда Маккавей. И было это в 160 году до н. э. Евреи удрали в горы и стали зализывать раны. Командование принял брат погибшего — Ионатан, который отвоевал все назад. Он до того разгулялся, что захватил Дамаск и столицу Селевкидов — Антиохию. Дальше у греков началась междоусобица. А вождь Ионатан был признан главой евреев и первосвященником. Этот Ионатан был к тому же и недурным дипломатом: наладил связи со Спартой и Римом. Однако кончил он свои дни на плахе, попав в плен к грекам. У кормила встал последний из братьев — Шимон.

В 142 году до н. э. (евреи таки одолели греческую империю) он добился признания греками независимости Иудеи — почти через четыре с половиной века после того, как она ее утеряла. (Согласитесь — это стоит отметить рюмкой-другой.).

Шимон захватил много земель, среди прочего — Яффо, а главное — город Гезер. Про этот город известно давно, впервые его упомянули при фараоне Тутмосе III (1468 г. до н. э.). Город переходил из рук в руки, затем был отдан Соломону в каче стве приданого его невесты — дочери фараона. Его осаждал другой фараон (но безуспешно), затем ассирийский царь с красивым именем Тиглатпаласар, потом его почти разрушил Навуходоносор. Затем его захватили Маккавеи. Во времена крестоносцев тут происходили ожесточенные бои. Какие имена, какие события! И что же из всего этого вышло? Всего-навсего курган (не Бог весть как хорошо раскопанный) на шоссе № 424. Sic transit gloria mundi.

Кстати, о латыни. Шимон заключил союз с Римом. Но это ему не помогло. Видать, какой-то рок (понятие, заметьте, греческое) висел над семьей Маккавеев. Все они плохо кончали свои дни. Не стал исключением и Шимон. Собственный его зять, мэр Иерихона, Птоломей, решив, что рамки муниципалитета ему тесны, а всей страны — как раз, пригласил Шимона поужинать и — догадайтесь, что сделал? Правильно! И не одного, а еще с двумя сыновьями — Маттатией и Иегудой. Но ему это вышло боком, потому что третий сын Гиркан на эту вечеринку не поехал, а узнав, чем она закончилась, разобрался с Птоломеем, не обращаясь к помощи суда и следственных органов.

Перед тем как мы распрощаемся с греками, необходимо отметить два туристических объекта, связанных с Элладой и имеющих непреходящее культурно-историческое значение. Первый из них — это скала Андромеды, находящаяся в Яффо.

Яффо, как известно, город портовый и древний настолько, что его когда-то исхитрился захватить фараон Тутмос III. Было это аж в XV веке до н. э. Отсюда отплыл пророк Иона прямо в пасть киту. Пророк (который, как и все пророки, был дурно одет и отличался сквалыжным характером) оказался к тому же настолько несъедобен, что кит выплюнул его на берег в том же Яффо. Затем здесь сражались Маккавеи — и Иегуда, и Шимон. Здесь в доме Симона-кожевника гостил святой Петр и видел важный сон. Здесь, наконец, Наполеон сперва уничтожил аж шесть тысяч пленных турок, и тут же (разлагающиеся трупы, крысы и т. п.) началась чума, жертвой которой стали те самые французские солдаты, которые до того перебили несчастных. Этих солдат поместили в монастырь Святого Николая, чем воспользовался Наполеон, чтобы навестить их и каждому пожать руку — вот какой был человек! Когда же он, вымыв руки после всех рукопожатий, двинулся дальше, то уцелевшие турки воспользовались его отъездом и перебили зачумленных солдат. В честь описанных событий арабы назвали этот монастырь Абу-Наборта, что значит Бонапарт.

Сегодня основными достопримечательностями Яффо являются блошиный рынок, бесчисленные галереи, музей Иланы Гур, раскопки, а также куча разных ресторанов как на его улочках, так и в самом порту. Рестораны на разный вкус и карман — от гурме до народных, а объединяет их одно: продукт — свежий.

Но главной достопримечательностью Яффо является скала Андромеды, той самой, из мифов Куна, которую освободил великий герой Персей. Честно говоря, скала совсем никудышная, похожая на сильно сгнивший зуб. Даже неловко воображать прекрасную деву, прикованную к столь непрезентабельной скале. Впрочем, по другой версии — это остатки того самого морского чудовища, которое окаменело, увидев голову Медузы Горгоны, показанную ему Персеем. Ну это, пожалуй, еще может быть.

Как бы то ни было, все, о чем мы вам рассказали, было именно здесь!

И еще одно место, напрямую связанное с греческой мифологией. Находится оно на севере Израиля и называется Баниас. Впервые оно упомянуто у греческого историка Полибия по поводу произошедшего здесь сражения между Птоломеями и Селевкидами. Здесь собирал свои войска Иегуда Маккавей. Затем тетрарх Филипп, сын Ирода, построил здесь город Кейсарию Филиппову, и именно здесь человек по имени Шимон признал Иисуса Сыном Божьим, на что в обмен получил имя Петр, а после — и ключи от Царствия Небесного. Иисусу здесь так понравилось, что он проклял Капернаум и Коразин, где бывал ранее, но его оттуда попросили. Затем здесь побывал Бар-Кохба со товарищи, а сейчас здесь раскопки, бассейны, ручьи и чудные виды. Но самое главное, именно здесь у молодых родителей бога Гермеса и нимфы Дрионы родился мальчик по имени Паниас или Панеон, по-нашему Пан.

В Баниасе (арабы вместо «п» произносят «б») сохранились развалины святилища — единственного в мире греческого храма, посвященного богу Пану. И все это было здесь. А теперь назад, к Маккавеям.

В туристическом отношении братья Маккавеи были порядочными людьми. Они оставили нам город Модиин, выстроенный пару десятков лет назад на том месте, где стояла деревушка Матитьягу Хасмонея и его пяти замечательных сыновей. На самом деле деревушка эта была не совсем здесь, а скорее там, где стоит арабская деревня Мидия. Так вот, между этой Мидией и Модиином находятся остатки огромных вырубленных в скалах гробниц, которые приписываются Маккавеям. Маккавеи не Маккавеи, но впечатляюще. Здесь проходят различные церемонии, здесь зажигают факел Маккабиады — еврейской Олимпиады. Могил здесь в окрестностях довольно много, и арабы называют их «Кубур эль-Ягуд» — «могилы евреев». А раз даже арабы так говорят, то мы со всем основанием можем заявить, что Маккавеи были похоронены здесь! (Или рядом.)

При потомках Шимона Иудея весьма расширилась, ибо они были люди воинственные и неугомонные. Среди территорий, завоеванных Гирканом, была Идумея, жители которой все как один бодро приняли иудаизм. Среди них были и жители города Мареша. Город этот весьма древний и поэтому видел много разных сражений и битв. Были тут войска фараона Шешонка. В IX веке до н. э. сюда добрались аж эфиопы, но их победил иудейский царь Асса. Уничтожила город парфянская армия в 40 г. до н. э.

В IV веке до н. э. здесь появились греки. После уничтожения Мареши люди продолжали тут селиться, и город стал называться Элевтерополис. Сегодня это Бейт-Джубрин — с изумительными подземными сооружениями, типа роскошного колумбария, и фантастической красоты домами, являющими собой выдающийся пример органической архитектуры. Вокруг там много здоровенных «колокольных» пещер аж до двадцати пяти метров высоты, с дивной акустикой и впечатляющим видом.

Кстати, в одном из подземелий сохранились надписи, сделанные на польском языке. Объяснение этому простое: здесь были лагеря армии Андерса — поляков, уцелевших в сталинских лагерях и отпущенных им для войны с немцами. Там есть еще развалины здоровенной византийской церкви, на которых построили свои развалины крестоносцы, есть и римский амфитеатр и много всего другого. Ехать надо от Бейт-Шемеша в сторону Кирьят-Гата и, не доезжая, свернуть налево. А теперь последняя про этот город информация. Видите Бейт-Джубрин с курганом Мареши в центре? Так знайте: царь Ирод Великий (на латыни и иврите его имя звучит благозвучнее — Ордус) родился именно здесь!

Преемник Гиркана Александр Янай уж совсем разошелся и победил набатеев. Именно этим загадочным народом, потомками Навата (сына Исмаила и внука Авраама), была создана первая великая пустынная цивилизация. Никто так не умел находить воду и скрывать ее, как они. Без них переход через пустыню был самоубийством. Они контролировали знаменитый Путь благовоний, проходивший из Аравии в Газу. Их столицей была Петра, известная всему миру по фильму Спилберга «Индиана Джонс и чаша святого Грааля».

Петра, увы, находится в Иордании, но и на территории Израиля сохранились следы набатеев — это и ирригационные сооружения в пустыне, и остатки набатейских городов: Шивта (около дороги 211), на той же дороге Ницана и Мамшит (25-я дорога). А кроме набатеев, в Мамшите побывали византийцы и римляне, и все оставили после себя весьма примечательные развалины, среди которых есть и церковь, и дом с фресками, и бани, и конюшни, и башни, и ворота, и дворец.

Александр Янай, который по воинственности характера не только не уступал папаше, а даже превосходил его, завоевал все, что смог (а это было немало), и помер.

Его вдова Саломея-Александра, в отличие от своего покойного мужа, была дамой миролюбивой, но тем не менее тоже однажды умерла. И конечно же, их детки тут же передрались. Старший сын Гиркан позвал на помощь римлян, и в 63 году до н. э. войска Помпея вступили в Иерусалим. Надо отметить, что не все у них шло гладко: Храмовая гора продержалась аж три месяца и только после гибели нескольких тысяч человек прекратила сопротивление. Так закончилась эпоха восьмидесятилетней независимости, и Хасмонейское царство стало частью Римской империи. Римляне лишили Гиркана царского титула, оставив ему звание этнарха. Мирной жизни, однако, не получалось, потому что евреи по привычке бунтовали. Во главе этих бунтов стоял сперва младший брат Гиркана Аристобул, а затем его сын Антигон, который при помощи парфян отбил у римлян Иерусалим. Гиркана взяли в плен и казнили.

Именно в этот момент на сцену выходит новый персонаж, имя которого ради дешевого эффекта мы на время утаим. Его дед был правителем Идумеи, а отец, влиятельный советник Гиркана, выхлопотал сынку должность правителя Галилеи.

Стиль управления нового начальника приводит его к столкновению с Синедрионом. В сущности, из-за пустяка — подумаешь, казнил он кучу людей без суда и следствия, — и молодой человек эту стычку не забудет, память у него долгая. Когда Антигон вторгается в Галилею, он наносит ему поражение — мужества ему было не занимать. Способного молодого человека замечает Марк Антоний, один из членов римского триумвирата, и назначает его и его брата Фацаэля тетрархами. Умение завязывать нужные знакомства — еще одна черта нашего героя, если не передавшаяся по наследству, то воспитанная отцом, которому покровительствовал сам Юлий Цезарь. Надо сказать, что Цезарь вообще хорошо относился к евреям, и у него были для того основания: именно еврейские отряды спасли ему жизнь в Египте.

После смерти своего брата Фацаэля, погибшего при захвате Иерусалима Антигоном, он бежит в Рим, где его ожидает царский титул, дарованный ему сенатом по предложению Марка Антония и Октавиана, и вот теперь он готовится вернуться в Иудею, чтобы войти во владение (с помощью римлян, конечно) на этот раз уже своим царством.

Итак, какими же чертами наделен этот правитель неспокойного государства? Как мы уже заметили, он безжалостен, жесток и храбр. А еще он талантлив, обладает тонким политическим чутьем, беспринципен, имеет в наличии целых две мании: преследования и строительства. Все это вместе делает его замечательным примером образцового тирана, настоящим царем Иродом, которым — какой сюрприз! — он и является.

В 37 году до н. э. после двух лет кровопролитной войны Ирод входит в Иерусалим, женится на внучке Гиркана Мириам, рассчитывается (вы можете себе представить, как) с обвинившим его когда-то Синедрионом и немедленно начинает строить.

Благодаря царю Ироду мы имеем Массаду, Кейсарию, Иродион, Тверию, он полностью реконструирует сеть межгородских дорог и систему водоснабжения. Тут нам следует остановиться, поскольку среди наших читателей наверняка найдется не один ученый муж, который проницательно заметит, что Тверию построил Ирод Антипа I — тот самый, который произвел усекновение главы Иоанна Крестителя, а также передавший римским властям Иисуса. Да, действительно Ирод Антипа. Но дело в том, что все эти Ироды, Ироды Антипы и Ироды Агриппы в памяти народной слиплись в одного — того самого царя Ирода. А кто мы такие, чтобы идти противу мнения народного? Поэтому все-все-все построил Ирод, к которому, имея в виду все его злодеяния, вроде казни членов Синедриона и избиения младенцев в Вифлееме (что вообще-то сделал другой Ирод, но мы же договорились?), можно относиться по-разному, но невозможно спорить с тем, что для туриста лучшего царя не было, и было б только справедливо, чтобы Министерство туризма называлось «имени царя Ирода», но разве нас кто-нибудь послушает?

Поскольку мы заговорили о туристических достопримечательностях, то скажем о них еще несколько слов. В древности Кейсария была крупнейшим портом, уступающим только Александрии и Пирею, а названа таковой — в честь римского кесаря Августа.

Тут осталось много чего: и акведуки, и театр, на арене которого живьем содрали кожу с рабби Акивы — идеолога восстания Бар-Кохбы и где теперь буравят людям уши поп-концертами, есть и пара больших, но плохо сохранившихся византийских скульптур, и еще много колонн, мозаик и прочих увлекательных развалин. Здесь бывал апостол Петр, отсюда он отплыл в Рим, и именно здесь отменили традицию, по которой христиане должны были соблюдать еврейские праздники, и здесь был обращен в христианство первый нееврей Корнелий. Здесь в тюрьме сидел апостол Павел. Здесь была библиотека, уступавшая только Александрийской. Несмотря на это, ее постигла та же судьба. Потом здесь были крестоносцы. Среди строителей Кейсарии был и король Людовик Святой, который собственноручно копал и укладывал — словно Петр Великий. Их сближала любовь к ручному труду, хотя во всем остальном они отличались.

Рядом с исторической Кейсарией находится поселок для сегодняшних богатеньких. Ничего себе поселок. Короче, в Кейсарии обязательно надо побывать. Да, чуть не забыли: там и музей есть.

Как водится, самое главное, что построил Ирод, не уцелело. Точнее, от того, что он построил, уцелело совсем немногое, но зато одна из его развалин — это самая знаменитая еврейская развалина в мире и называется она Стена Плача. А дело было так.

Построив себе роскошный дворец (от которого осталась нижняя часть башни Фацаэля — сегодня

Музей города), он обратил свой взор на Храмовую гору, и что он там увидел? Занюханный, неказистый Храм, который и храмом-то назвать можно было только с натяжкой. И это главное сооружение города? Его гордость, его визитная карточка? И царь Ирод принялся за дело. Для начала он расширяет площадь Храмовой горы и часть подпорной стены с западной стороны. И как, с каким размахом! Среди немаленьких камней этой стены есть один, который весит ни много ни мало — пятьсот семьдесят тонн. Как его туда притащили, как установили — нам неизвестно и непонятно. И не только нам. Это и есть Стена Плача.

Несчетное количество людей приходит сюда не только помолиться, но и оставить Богу свою записку с какой-нибудь важной просьбой. В расщелинах между камнями теснятся ежедневно тысячи таких посланий. Более того, на центральной почте Иерусалима есть специальные люди, собирающие письма, которые приходят со всего света с лаконично обозначенным адресом: «Израиль, Иерусалим, Господу Богу». Письма эти собираются в мешки и ящики и периодически доставляются сюда же к Стене Плача. Доходят ли все эти послания до адресата, нам пока не известно.

А потом Ирод перестроил весь Храм, и результат был достоин строителя — в чем, в чем, а в чувстве грандиозного Ироду отказать нельзя. Главный вход на Храмовую гору осуществлялся с южной стороны, где до сегодняшнего дня видны замурованные входы. Здесь особенно ярко проявляется разница в архитектуре культовых сооружений у греков и евреев. Греческий храм, как правило, располагается на вершине, и человек видит его издалека.

Постепенно он приближается к храму, и здание раскрывается ему навстречу. Люди, подходившие к иерусалимскому Храму, самого Храма не видели — он находился глубоко на территории горы. Перед ним были меняльные лавки, где паломник из-за границы мог поменять деньги, чтобы купить жертву (обычно голубя), и лавки, где этих голубей продавали. (Именно отсюда, а вовсе не из Храма прогонял менял Иисус.) Развалины их и до сего дня находятся у подножия лестницы, ведущей к воротам. Поднявшись к воротам, человек попадал в туннели, ведущие на гору. Он шел в темноте и, когда выходил на ослепительный свет, естественно, зажмуривался, а когда открывал глаза — перед ним, сияющий золотом, высился Храм. Таким образом, мы имеем дело с концепцией чуда, реализованной средствами архитектуры. В общем, Ирод отстроил и украсил Иерусалим заново, причем настолько успешно, что, по свидетельству Плиния Старшего, в те времена Иерусалим был самым знаменитым городом на Востоке.

Будучи эллинистом, Ирод обзавелся комплексом Эдипа, но в извращенной по его обыкновению манере: его комплекс был направлен не против отца, а против сыновей. Для начала он казнил своих сыновей Александра и Аристобула, а чтобы матушка их, Мириам, не мучалась, казнил и ее. (Вообще-то он казнил ее первой, но кто считает!) Все они похоронены в пещере, расположенной в парке рядом с отелем «Царь Давид» напротив Старого города Иерусалима. В соответствии со своим обыкновением Ирод выстроил там роскошный мавзолей, но, увы, он до наших дней не сохранился. Когда он решил расправиться со своим первенцем Антипатром, то император Август, утверждая приговор, заметил: «Лучше быть свиньей Ирода, чем его сыном».

А честно говоря, куда ему, бедному Ироду, было деваться? Не будешь царем Иродом — станешь королем Лиром, такова, увы, парадигма семейной жизни…

Помер Ирод в ужасных мучениях от болезни птириазиса — попросту говоря, его изнутри живьем сожрали черви. Перед смертью его посетила счастливая идея, каким образом предотвратить празднования по поводу его безвременной кончины и способствовать настоящему трауру: для этого он приказал убить семьдесят наиболее популярных в народе граждан.

Похоронили Ирода в Иродионе — крепости, которую он сам и построил. Это гора со спиленной верхушкой, которую хорошо видно из иерусалимского района Гило. Совсем недавно удалось отыскать в горе погребальную камеру, но Ирода там не оказалось: один разбитый еще в древние времена саркофаг.

Ирод не успел казнить всех сыновей, поэтому страну разделили между собой трое выживших, но это, впрочем, не суть важно.

Суть важно то, что в царствие этого человека в городе Иерусалиме, неподалеку от Львиных ворот, в домике, на месте которого сегодня стоит церковь Святой Анны, родилась девочка, которой было суждено стать матерью человека, навеки наложившего свой отпечаток на всю последующую историю человечества. Ее родителей звали Иоахим и Анна, а девочку назвали Мириам — Марией.

Церковь Святой Анны, построенная крестоносцами, на наш взгляд, — самая красивая во всем Иерусалиме: дивные пропорции, чудная акустика, и вся она какая-то торжественная, чистая, светлая. Находится эта церковь прямо напротив грандиозных бассейнов Вифезды. Только глядя на эти циклопические сооружения, начинаешь понимать, каким же невероятным городом был древний Иерусалим. Там есть еще и остатки римского храма, византийской церкви и небольшой бассейн, у которого стоит доска с трогательной надписью: «Это не там, а здесь Иисус исцелил паралитика». Надпись с очевидностью дает нам право очередной раз воскликнуть: это было здесь!

Следующий после рождения эпизод из жизни Марии переносит нас в деревушку (сегодня — район Иерусалима) Эйн-Керем, место настолько очаровательное, что в конце недели лучше к нему не приближаться: после потения в пробке, которая начинается еще наверху, у чудовища Ники де Сен-Фаль, вы будете обречены любоваться сотнями туристов с риском оглохнуть от криков и воплей на разных языках. А вот в будний день у вас есть все шансы провести время, как и подобает культурному человеку: посидеть в одном из ресторанов (весьма неплохих), полюбоваться пасторальными видами, цветочками, старинными каменными домиками, побродить по переулкам, зайти в одну из студий художников, которых здесь обитает немало.

Вы непременно выйдете на небольшую площадь, где слева от вас будет чрезвычайно древний источник, куда Мария ходила за водой и около которого повстречала свою дальнюю родственницу, тоже беременную, — Елизавету. А если повернуть направо и пройти вверх сотню с чем-то метров, то можно до браться до вполне впечатляющей церкви Сретения времен крестоносцев, где произошло то же самое событие. Удивляться этому не надо, мы же вас предупреждали: на этой земле все у всех двоится. Короче, где бы это ни произошло, это произошло здесь, а не в Тель-Авиве, Москве или Лиссабоне.

Именно в Эйн-Кереме стоит Горненский женский монастырь, весьма знаменитый в русской литературе, хоть Бунина почитайте. Он, кстати, здесь бывал. На этом месте мы Эйн-Керем временно покинем.

Как известно, Мария вместе с мужем своим Иосифом проживала в Назарете, в те времена — маленьком еврейском местечке. В 1099 году Назарет захватил знаменитый рыцарь Танкред.

Из других знаменитых полководцев мы упомянем имя нашего любимого героя Наполеона. Да! Император был здесь и даже молился на месте, где потом был построен собор Благовещения, ибо тут некогда стоял дом Марии и Иосифа. (А сразу за собором — церковь, внутри которой есть столярная мастерская папаши Иосифа.)

Как всем хорошо известно, именно здесь архангел Гавриил сообщил Марии то, что сообщил. Счастливые родители отправились рожать в Вифлеем, о котором мы рассказывать не будем, ибо он теперь у палестинцев, но когда-то мы очень даже любили навещать этот прелестный городок с отменной базиликой Рождества и гротами, где похоронен святой Иероним — тот самый, который, почесывая ручного льва, перевел Библию на латынь. А еще в Вифлееме был дешевый рынок, где было полно покупателей-евреев, в забегаловках — хороший кофе, и улыбчивые арабы-христиане торговали свининой и вертепами из масличного дерева… А теперь евреев вовсе нету, христиан с каждым годом становится все меньше и меньше, уж почти и вовсе не осталось, потому что больно агрессивны мусульмане и к христианам относятся… да чего там говорить, всем известно, как относятся.

Еврейский дух всегда кипел и метался в поисках неприятностей — немедленных или грядущих. И очень в этом преуспел. Время, о котором мы сейчас напомним, было чрезвычайно тяжким для евреев. Шла унизительная жизнь под римским сапогом (неважно, что обут в сандалии был римский воин, образ есть образ). Поборы были непосильны и с жестокостью взимались. Мечта о мятеже кружила головы. Никак не шел Мессия, а его приход, несущий избавление, со дня на день предвещали мелкие бродячие пророки. Приступая к описанию того, что в те годы произошло, мы испытывали некоторый трепет.

Нам, однако, эту тему миновать никак нельзя, и мы, чтобы наш трепет оправдать, напомним для начала некую забавную цифру. В середине прошлого века было подсчитано, что только за минувшее столетие об Иисусе Христе было написано шестьдесят тысяч книг. Легко себе представить, как это число выросло к сегодняшнему дню. И какую бы подробность этой давней исторической трагедии мы ни помянем — нас одернут десятки ученых авторов, стоящие на иной точке зрения и по-иному видящие эту подробность, а то и почитающие ее фальшивкой позднего времени. Но мы рискнем.

Иоанн Предтеча (он же — Иоанн Креститель) родился в той самой деревушке Эйн-Керем, о которой мы недавно говорили, на месте, где теперь стоит монастырь Святого Иоанна Крестителя, опять же плод пребывания крестоносцев в этих краях. И неплохой, скажем мы сразу, плод! Во дворе и внутри можно видеть остатки византийских мозаик, и пресс для отжатия оливкового масла, и цитаты из Священного Писания на разных языках, а еще садик, цветочки и все такое прочее. А внутри — ну чистый парадиз, ей-Богу! Все облицовано прелестными изразцами, словно в Португалии, а на стенах — картины, правда, уж очень темные. В одном путеводителе написано, что Джордано, а в другом — Эль-Греко. Ну-ну! Всякое может быть. Вот в таких условиях и рос маленький Иоанн, но выросши, отринул пастораль и стал кем стал. Он был один из множества проповедников, которые возвещали, что близится конец земного времени, приход Мессии, и пора поэтому покаяться, очистив свою греховную душу. Сам он жил в пустыне и питался только мелкой саранчой (акриды) и медом диких пчел. (Место, где это происходило, находится неподалеку в мошаве Эвен Сапир. Там, на территории монастыря «Иоанн в пустыне», находится пещера, где обитал пророк, и небольшая, времен крестоносцев церковь, где похоронена его мать Елизавета. Горячо рекомендуем — место исключительно благодатное, правда, на пустыню совсем непохожее.) Житейский аскетизм он полагал необходимой и единственно праведной подготовкой к приходу

Спасителя. А очищение души посредством омовения плоти он называл крещением и знаком покаяния в грехах. Он говорил, что послан Господом и царство Божьей справедливости уже вот-вот наступит.

Однажды Иоанн крестил еврея лет тридцати по имени Иисус и произвел на него огромное впечатление. Этот сын плотника из города Назарета Галилейского почувствовал в себе призвание пророка и учителя.

И вскоре принялся ходить по родной ему Галилее новый бродячий проповедник и учитель жизни Иисус. Надо сразу сказать, что ходить по Галилее — чистое удовольствие. Воздух здесь хороший, гористый, есть леса, поля, горки разные и, наконец, озеро Кинерет. Вот здесь, на берегах Кинерета, и расположены места, которые известны каждому просвещенному человеку, поэтому распространяться про них мы не будем, а упомянем только для порядка. Итак: Капернаум с его роскошной синагогой, из которой Иисус изгнал нечистого духа, и где исцелил тещу Шимона, и откуда сам был изгнан оппонентами (не стоит волноваться: в синагогах это обычное дело). Здесь же раскопан дом того самого Шимона, который в дальнейшем был назначен Петром и в честь которого названа водящаяся в этом озере рыба (надо сказать — вкусная). Кстати, лодка, в которой рыбачил Шимон (ну, может, и не эта самая, но точь-в-точь такая и того же времени), находится в киббуце Гиносар. Ее отыскали на дне Кинерета в наши дни и после большого тарарама выставили аж в Ватикане, но потом вернули назад.

Кстати, ловить рыбу в Кинерете не так просто, как кажется. Бывают там опасные шторма, встречаются водовороты. Озеро, между прочим, находится приблизительно на двести десять метров ниже уровня моря. Точной отметки уровня у него нет, ибо весной она выше, а осенью — наоборот. Конечно, в любом случае это уровень не столь выдающийся, нежели уровень Мертвого моря, но тоже порядочный. Чуть ниже по течению Иордана, вытекающего из Кинерета, находится Ярденит — место, где паломники воспроизводят обряд крещения, а повыше Ярденита — электростанция Рутенберга, о котором мы еще непременно поговорим.

Но все-таки самые привлекательные места для путешественника, которому небезразлично христианство и вообще древняя история, находятся на северном побережье. О Капернауме мы уже говорили, а теперь пару слов о Табхе. По-гречески это место называлось Гептанегон, что по-нашему «Семь источников». На самом деле их там семьдесят. Впрочем, для нас куда более важно, что здесь Иисус пятью хлебами и двумя рыбами накормил пять тысяч человек, не считая женщин и детей, как пишет апостол Марк (попробовал бы он сегодня их не посчитать!). А еще здесь Иисус ходил по водам, и, наконец, здесь Иисус явился ученикам после воскрешения, что хорошо известно каждому по картине А. Иванова «Явление Христа народу». Видели картину? Это было именно здесь.

В ознаменование всех этих чудес византийцы построили тут церковь, которая неоднократно разрушалась, но ее мозаики, по счастью, уцелели. Это, надо сказать, такие мозаики, просто всем мозаикам мозаики! И конечно же, здесь есть те самые две рыбы, а с хлебами вышла неувязка: их всего четыре. Ученые придерживаются мнения, что это для того, чтоб вышел крест, но мы полагаем, что пятый хлеб попросту кто-то стащил. И наконец, над Табхой (чуть наискосок) находится место, с которым связано одно из самых важных (как мы понимаем) упомянутых в Евангелиях событий — Нагорная проповедь. Здесь Иисус избрал апостолов, здесь была впервые произнесена молитва «Отче наш». На этом самом месте стоит церковь, выстроенная итальянским архитектором Берлуцци — францисканцем и фашистом. Тут есть одна милая деталь, а именно: в финансировании строительства принимал участие лично Муссолини. Кстати, Берлуцци выстроил и церковь на горе Фавор, где произошло Преображение Господне, всем хорошо известное по картине Рафаэля. Вид с горы Фавор захватывает дух. Особенно на закате и восходе. Кстати, если кому интересно, то на этой горе бывали и тот самый Танкред, и Иосиф Флавий, и знаменитая пророчица Дебора, и много других достойных людей. Так что вы тут в хорошей компании.

Иисус проповедовал смирение и воздержание, любовь к людям и соблюдение всех заповедей, справедливость и воскресение из мертвых, то есть вечную жизнь в том Царстве Божием, что наступит после скорого и неизбежного прихода Мессии — избавителя. А главное — он проповедовал блаженство и праведность бедности, поскольку в этом грядущем Царстве Божием последние станут первыми, получат полной мерой благодать все те, кто был несчастлив и унижен, скорбен, мучим, угнетаем и гоним в жизни земной. Какой утешной музыкой, какой живительной надеждой звучало это обещание, понятно каждому.

На тридцать третьем году своей жизни учитель Иисус с учениками появился в Иерусалиме накануне праздника Песах. Жить ему оставалось — несколько дней. Он проповедовал, учил и исцелял больных. Он, как и прежде, говорил, что люди, нарушающие предписания Торы, пусть не надеются на грядущую вечную жизнь в Царстве Божием. Но более всего он проповедовал любовь и милосердие. Только о Храме отзывался он с печалью: дескать, разрушен будет этот Храм, но он, Иисус, легко воздвигнет новый.

Пребывание Иисуса в Иерусалиме расписано наилучшим образом, и рассказ об этих днях сам по себе может составить отдельную книгу. Мы же (в тесных рамках нашего ученого труда) вкратце и поверхностно (как и все, что мы делаем) коснемся лишь нескольких мест, связанных с событием, случившимся около двух тысяч лет назад. Итак, Иисус появился в городе в канун праздника Песах и, как подобает, в урочный час отпраздновал Исход из Египта вместе со своими учениками. О том, как это происходило, можно узнать, посмотрев на довольно известную фреску Леонардо и работы других художников. Что же касается места ужина, то оно, как тут заведено, находится сразу в двух местах.

Первое и наиболее известное расположено на горе Сион, в симпатичном старинном доме на втором этаже, как раз над гробницей царя Давида, что, очевидно, должно подчеркивать преемственность и все такое прочее. То, что это здание было построено на тысячу с лишним лет позже события, которое в нем произошло, никого смущать не должно. В жизни и не то бывает. Само помещение очень даже ничего: чистый романский стиль, а в углу — там, где лестница, соединяющая второй этаж с первым, — на колонне есть капитель, изображающая пеликанов, которые являются одним из символов христианства. То, что Тайная вечеря проистекала здесь, известно каждому, а вот тот факт, что именно на этом самом месте, на этом вот полу, под этим самым потолком и среди этих стен происходило учреждение Ордена Сиона (Приората, если хотите), — известен не каждому. Да, тот самый Приорат Сиона, который стоял за тамплиерами и который получил столь оглушительную рекламу благодаря Дэну Брауну. И это святая правда.

Неподалеку отсюда, в Армянском квартале, находится другое место, где состоялась Тайная вечеря. Это церковь Святого Марка, а называется она так потому, что находится в доме этого самого Марка, в том смысле, что дом принадлежал его матери, Марии Иерусалимской, но он там жил. Место это — резиденция епископа одной из древнейших в мире церквей — сирийской, а родным языком паствы этой церкви, как утверждает одна малоприятная тетка, которая кормится на этом месте и сквалыжным голосом промывает мозги редким туристам, является арамейский, то есть тот самый язык, на котором говорили практически все современники Иисуса, да и он сам.

Если отвлечься от назойливой бабки, то церковь эта просто замечательна: небольшая, с прекрасным резным алтарем, отменными коврами, первоклассной примитивной живописью и, наконец, с портретом (в смысле иконой) Девы Марии, писанным самим святым Лукой с натуры! Картина со временем изрядно потемнела, почему и называется «Черная мадонна». Судя по всему, святой Лука был хороший живописец, но к технологии своего ремесла относился спустя рукава, ибо все его (нам, по крайней мере, известные) портреты потемнели и все называются «Черными мадоннами». Несмотря на это, а может быть — благодаря этому, все они исключительно чудотворны — и та, что в Риме, и еще одна (в Ченстохове), но эта особенно.

Кстати, Деву Марию крестили именно в этом доме. Не знали? Теперь знаете. По ступеням можно спуститься этажом ниже, в комнату, где ужинал Иисус с апостолами. Сирийцы утверждают, что эта церковь — самая первая в мире. Не исключено, хотя нам известны, по крайней, мере еще три столь же первых. При крестоносцах она была изрядно разрушена, но потом королева Мелисанда распорядилась ее восстановить. Конечно, нет никаких сомнений, что Тайная вечеря была и на горе Сион тоже, но нам все-таки кажется, что скорее здесь.

Перед тем как вернуться к теме нашего разговора, мы хотим сказать пару слов о самом Армянском квартале.

Так вот, основная достопримечательность Армянского квартала, помимо Патриархии, — это собор Иакова, выстроенный как раз на том месте, где этому брату евангелиста Иоанна по приказу царя Ирода отрубили голову. Святому Петру во время Иродовых гонений удалось уцелеть, но завидовать ему не надо, он тоже от своей судьбы не ушел. Место, где беднягу Иакова обезглавили, — слева от входа. Сам собор весьма впечатляет: он весь в изразцах, два старинных патриарших трона, а когда в него входят красавцы монахи в высоких клобуках и начинается служба, то мы ощущаем прикосновение к чему-то очень подлинному.

А теперь, хоть это нарушает плавность повествования, мы упомянем монастырь Креста, который находится в долине под Музеем Израиля. Мы его вне очереди упомянем потому, что его в свое время (точнее, в XI веке) построили грузины.

Он возведен как раз на том самом месте, где росло дерево, посаженное Лотом (помните такого?). Это был очень интересный образец древней селекции: Лот посадил в одну лунку сразу три саженца — кедр, сосну и оливу. В результате выросло нечто такое, что с тех пор никогда нигде не вырастало. Из этого самого дерева и был сделан крест, на котором распяли Иисуса. Потом он затерялся, покуда не был обнаружен царицей Еленой (о которой позже) там, где сейчас находится ее церковь (внутри церкви Гроба Господня). В дальнейшем крест исчез (есть много версий его пропажи), однако щепки от него (в количестве, сильно превышающем древесную массу целого креста) находятся сегодня во многих церквях мира.

В монастыре этом (сегодня принадлежащем грекам) есть ресторан, и нечто вроде музея, и старинные фрески, доведенные художником и философом Андреем Резницким до совершенства, и не снившегося их авторам. В частности, Шота Руставели, здесь похороненный, теперь намного более похож на Шота Руставели. Он некогда, поссорившись с любимой им царицей Тамарой, с горя ушел из Грузии и окончил свои дни в этом монастыре. Существует еще одна версия: царица Тамара завещала похоронить ее в Святой земле, но тайно. Руставели, однако, вычислил царицу и отправился вслед за ней. И что вы думаете? Под фреской Андрюши — там, где он нарисовал великого Шота, точнее — под столбом, на котором изображен Руставели, — нашли могилу, в которой лежали мужчина и женщина! Так если это не доказательство, то что?

А теперь вернемся в Старый город, в место, которое находится на склоне Масличной горы напротив восточной стены Старого города и которое называется Гефсиманский сад. Когда-то здесь из росших в изобилии маслин давили масло. Гат на иврите — пресс, шемен — масло. Отсюда Гефсиман, но вам это, конечно, и без нас известно. Здесь — на месте, где безуспешно молил Иисус, чтобы участь его сложилась иначе, — стоит базилика Агонии, или церковь Всех Наций, которую выстроил (понятное дело — на развалинах византийской) все тот же Берлуцци. Свет туда проникает через окна, в которые вставлены полупрозрачные, тонкие каменные пластины. Церковь, как и все, что строил Берлуцци, — не шедевр, но совсем неплохая.

А вот через дорогу находится изумительная подземная церковь Гробницы Святого Семейства. Там (а вовсе не в Эфесе!) похоронена Дева Мария (умерла она на горе Сион, где сейчас высится аббатство Дормицион) вместе с родителями Иоахимом и Анной, а также и святым Иосифом. Правда, ученые утверждают, что могилы родителей и мужа Марии — это на самом деле могилы королевы Мелисанды и прочих членов царствующего дома крестоносцев. Мы в духе времени, политической корректности и поисков мирного сосуществования науки и религии склонны думать, что правы все. Как бы то ни было, если вам повезет случиться в Иерусалиме в день Успения Богоматери, вы увидите чудное зрелище уходящей под землю широкой лестницы, на ступенях которой мерцают сотни свечей, увидите колеблющееся пламя сотен лампад, и, возможно, что-то шевельнется в вашей душе. В нашей, например, шевельнулось.

В Гефсиманском саду сияет золотыми куполами-луковками русская церковь Марии Магдалины. Здесь похоронена великая княгиня Елизавета Федоровна, убитая в России в 1918 году. Церковь дорога всем любителям русской живописи: ее иконостас — работы Верещагина, и еще есть пейзаж Александра Иванова. Кроме того, отсюда на небо вознеслась дева Мария. Почему она не вознеслась из церкви, где похоронена, нам неизвестно.

Зато известно, откуда вознесся Иисус. Это на вершине горы — в мечети, где покоится большой кусок скалы с сохранившимся отпечатком ноги Иисуса. По израильской традиции на причастность к этому событию также претендует находящаяся неподалеку церковь Патер Ностер. В любом случае очевидно, что вознесение произошло, и совершенно неважно, где именно. Тем более что мусульмане считают этот отпечаток несомненным следом ноги Магомета, оставленным со времени, когда он возносился для беседы с Аллахом. Правы, как нам почти всегда кажется, и те, и другие, и третьи.

Тут же недалеко, в арабской деревне Эль-Азария (евангельская Вифания), находятся могила Лазаря и церковь на месте дома, где жили Мария с Марфой. Тут же и Елеонская обитель.

Короче говоря, Масличная гора — богатое объектами место. Но если вы спросите нас, то мы честно признаемся, что самое большое впечатление производят на нас несколько гигантских древних олив, растущих около церкви Агонии. Этим невероятным, похожим на живые существа деревьям больше двух тысяч лет, и только они знают точно, что именно и как произошло в ту далекую ночь.

Но перед тем как двинуться дальше, мы непременно должны поговорить о человеке, без которого драма, пролог которой был сыгран в Гефсиманском саду, никогда не была бы доведена до финала.

Поцелуй Иуды — символ предательства, и, наверное, нет ни поступка, ни имени более презираемых. В коллективном сознании составные части триады: предательство — Иуда — евреи, так же незыблемы и неразрывны, как компоненты Святой Троицы. Тем не менее попробуем рассмотреть каждый из них в отдельности.

Итак, предательство: как мы уже сказали, вряд ли найдется в перечне грехов земных грех, вызывающий большее отвращение. Убийство, воровство, прелюбодеяние — даже они по сравнению с предательством кажутся нам менее ужасными. Меж тем жизнь любого человека непременно является цепью предательств — малых по большей части, порой крупных — это уж как повезет.

Проблема выбора в большом числе случаев связана с предательством. Но ошибкой будет думать, что предательство направлено всегда вовне, на других. Никого не предает человек с такой последовательностью и постоянством, как самого себя. Сколько из нас имело мужества прожить свою, а не чужую жизнь? Единицы. Мы, а не кто другой, предаем себя ежедневно и ежечасно, не реализуя способности, заложенные в нас Богом и природой, предаем трусостью, глупостью, малодушием. И наконец, во фразе Оскара Уайльда «И каждый, кто на свете жил, любимых убивал» с большой долей справедливости слово «убивал» можно заменить на «предавал».

А теперь — о самом Иуде. В 1978 году в Египте были найдены древние свитки, в дальнейшем ставшие известными как «Кодекс Чавеса». Один из них написан на коптском языке и после необходимых анализов отнесен к III веку. При этом ученые утверждают, что сам свиток является переводом с греческого оригинала середины I века. Об этом тексте упоминал уже во II веке епископ Ириней. В 2006 году этот документ был опубликован: Евангелие, либо написанное собственноручно, либо записанное со слов самого презираемого человека в мире — Иуды Искариота.

И представьте себе, из этого текста с очевидностью следует, что был Иуда самым любимым и верным учеником Иисуса. И знаменитый поцелуй был не чем иным, как исполнением воли Учителя, — ученик приносил себя в жертву, обрекая себя на вечный позор и презрение. Христианская секта, признававшая Иуду истинным апостолом Иисуса, существовала с глубокой древности, но, естественно, в подпольном бытовании. С редкостным единодушием церковь, как западная, так и восточная, проигнорировала появление Евангелия, что совсем не удивительно. Устоявшееся в христианстве понимание отношений Иисуса и Иуды, да и многое другое, с появлением этого текста нуждалось бы в крутом пересмотре, на который церковь не решалась.

И наконец — евреи. Зловещая тень поступка Иуды накрыла целиком и религию, и народ. Сочетаясь с другими особенностями евреев (строгости в еде, суббота, обрезание), это предание навеки обособило евреев как иных, чужих и презираемых. Об этом доведется нам еще поговорить, пока же мы для пущей достоверности нашего труда напомним тот известный факт, что ведь Иуда денежки вернул (что, кстати, тоже веско говорит о подлинности Евангелия от Иуды) и повесился на осине, росшей на Кровавом поле. А Кровавое поле, если стоять спиной к Старому городу, а лицом к мельнице Монтефиори, — вот оно, по левую руку, под Абу-Тором. И это было там!

Итак, Иисус арестован, и следующий наш объект — дом первосвященника Каиафы, куда он был приведен. Дом находится на горе Сион, напротив Сионских ворот, на территории, окруженной забором. За забором — армянское кладбище и этот самый дом. При раскопках там был найден оссуарий — ящичек для высохших костей, на котором прямо написано: «Иосиф бен-Каиафа». Оссуарий увидеть можно, он в Музее Израиля, а вот дом — никак: армяне его реставрируют вот уже больше четверти века. А кстати, чуть не забыли: еще один дом Каиафы находится в районе Абу-Тор. Правда, он не сохранился. Зато сохранилось название, данное христианами этому месту: Гора Недоброго Совета, и мы полагаем, что нет нужды объяснять, почему. Кстати, некогда именно здесь, на вершине Абу-Тора разбил свой лагерь полководец Помпей. А само это место названо в память об одном из полководцев Саладина, имевшем привычку скакать в бой на быке («бык» по-арабски «тор»).

А дальше была встреча с Пилатом, приговор и смерть. И еще кое-что: путь к смерти. И воскресение. Все места, связанные с этими событиями, хорошо известны, и мы не будем распространяться о них подробно. Остановимся лишь на нескольких, и первое из них — крепость Антония.

Крепость эта защищала Храмовую гору с севера и была резиденцией римских прокураторов во время пребывания в Иерусалиме. Если вы поднимаетесь по улице от Львиных ворот, проходите мимо церкви Святой Анны, то через несколько десятков метров по левую руку вы увидите ступени, ведущие к закрытой двери. За дверью — окруженный строениями большой двор с деревьями. Скорее всего, вас туда не пустят, ибо это мусульманская школа для мальчиков, но порой выпадает счастье, и тогда надо пересечь двор, подняться по ступеням, и вы обнаружите себя на балконе, откуда открывается вид на Храмовую гору с Куполом-на-Скале. А поскольку место, где вы находитесь, — это и есть та самая крепость Антония (точнее, то, что выстроено на ее развалинах), то вы стоите на том самом месте, где Пилат допрашивал Иисуса. Поклонники Булгакова без труда (особенно в хамсин) увидят и мучаемого головной болью Пилата, и большую собаку, лежащую у его ног, и замершего центуриона, и человека, стоящего перед прокуратором.

Вся Виа Долороса разбита на так называемые станции, каждая из которых — место одного из событий, происшедших с Иисусом по пути на Голгофу.

Пересекающая улицу часть арки, по мнению археологов, относится ко II веку и является остатком триумфальной арки, воздвигнутой императором Адрианом в честь победы над Бар-Кохбой. Меж тем любому мало-мальски сведущему человеку известно, что называется она «Ecce Homo», то бишь «Се человек», и что она не что иное, как ворота двора крепости Ан-тония. А если вы зайдете в Обитель добрых сестер, то увидите маленький кусочек подземного Иерусалима, часть системы водоснабжения города — знаменитый бассейн Струтиана, выстроенный, понятное дело,

Иродом. (А может, и не Иродом, но, пожалуй, все-таки Иродом.) Нам уже надоело повторять, что это зрелище весьма впечатляющее, но других слов у нас нет, а кроме того, это чистая правда. Погуляв по подземелью, вы выйдете на площадь преториума (она сегодня находится внутри здания), на мостовой которой сохранились вырезанные на камнях схемы игр, в которые и до сего дня играют израильские дети — «Пять камушков», например. Играли в них и в тот день, когда, тяжело ступая по этим самым камням, с крестом на спине, Иисус пересек двор и, пройдя через арку «Се человек», отправился в свой последний земной путь.

Виа Долороса, делая несколько поворотов, поднимается вверх — туда, где когда-то за Судными воротами (нынче их развалины находятся в церкви Александра Невского) белел похожий на череп холм. На иврите череп — гульголет, так что происхождение слова «Голгофа» не представляет собой загадку ни для нас, ни для вас.

В Иерусалиме давно уже все перепуталось: земное, небесное, подземное. Город разрушался, строился, перестраивался, и тем самым одна эпоха налезала на другую, проваливалась и выбиралась на поверх ность в самых неожиданных местах. Сегодня на крыше церкви Гроба Господня — эфиопская деревня, точь-в-точь такая же, как там, в Эфиопии. Белые хижинки. Статные, красивые эфиопы. Колодец и рядом выступающий из земли купол. Направо — копты, налево — эфиопы. В эфиопской церкви на стене висят то ли иконы, то ли картины — изумительные примеры наивного, местного, национального — называйте, как хотите — искусства. На одной из них изображен визит царицы Савской к царю Соломону. За троном царя стоят два хасида с пейсами и в шляпах. Как известно, от этого визита у царицы родился сын, ставший родоначальником династии императоров Эфиопии, в память о давнем событии носивших титул Лев Иудеи. Увы, династия пресеклась революцией во второй половине прошлого века. Последний император Хайле Селасие побывал на родине своего далекого пращура во время Второй мировой войны, когда его страна была захвачена муссолиниевской Италией. Он жил в Иерусалиме неподалеку от главной эфиопской церкви, рядом с улицей Пророков, в доме, где сейчас находится Израильское радио. Заполняя вид на жительство, как то было предписано правилами британской администрации, в главе «профессия» Хайле Селасие написал: «император». Церковь эфиопов маленькая, но зато двухэтажная. На первом этаже — иконостас, ничем не примечательный иконостас греческой работы, судя по всему — XIX века. Достался он эфиопам не в самом блестящем состоянии, в частности — в нем не хватало трех икон. Эфиопы, очевидно, решили обойтись собственными силами. Разница между холодной, бездушной греческой работой и полнокровной праздничной эфиопской живописью видна невооруженным глазом.

Выйдя из церкви на улицу, вы оказываетесь на площади перед главной святыней христианского мира — храмом Гроба Господня. Здесь под плитами площади лежат крестоносцы, погибшие при взятии Иерусалима. Прямо перед входом — гробница Филиппа, знаменитого английского рыцаря, который вместе со своими соратниками некогда вынудил короля Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей, ограничившую самодержавную власть короля.

Сама церковь большая и какая-то несуразная, лишенная архитектурной логики: она создавалась не в соответствии с неким единым планом, а является конгломератом церквей, стоявших на этом месте до ее строительства. Ее фасад с красивой резьбой на камне был построен крестоносцами, и с немалой гордостью отметим — отличается от любых других фасадов. Обычно портал предполагает нечетное количество входов, здесь же перед нами две арки (одна из которых позже была заложена). Эта архитектурная несуразица восходит к замурованным воротам Милосердия (в восточной стене Храмовой горы), которые откроются при пришествии Мессии.

Деревянные двери, ведущие в Храм, заставляют сильнее биться сердце каждого русского человека, ибо они покрыты вырезанными в дереве именами русских паломников, побывавших здесь до нас. Например: некий Авраам оставил здесь свою подпись аж в 1818 году, а Митько из Копниц — в 1834 году. Вы тоже можете попробовать, но вряд ли вам дадут. Девятнадцатый век с гораздо большим пониманием относился к извечной страсти людей загадить своими именами все, что было создано до их рождения. При входе справа — лестница, ведущая на Голгофу. Да-да. Понимать это надо так, что вся Голгофа застроена, и от нее можно увидеть лишь кусочек нижней части — там, где образовалась трещина — последствие землетрясения, вызванного смертью Иисуса, — и кусочек наверху — там, где стояли три креста и где сегодня истово фотографируется народ, пришедший сюда со всех концов мира.

Тут надо сказать, что место распятия — оно слева — принадлежит православной церкви, а метрах в трех-пяти правее — место пригвождения к кресту, это уже католическая территория. Еще правее — на стене две мозаики: жертво приношение Исаака и пригвождение к кресту — очередное напоминание о связи и преемственности Ветхого и Нового Завета.

Спустившись с Голгофы, вы видите большой плоский камень, на котором обмывали тело Иисуса после снятия с креста, — это тринадцатая, предпоследняя станция Виа Долороса. Честно говоря, это камень относительно новый, уложенный здесь в XIX веке, потому что к тому времени последние кусочки подлинного были растащены ретивыми паломниками. Впрочем, широкая публика ничего не знает об этом, так что и вы тоже слишком не распространяйтесь.

Тут же алтарь трех Марий (Девы Марии, Марии Магдалины и Марии, которая с Марфой), стоящий на том месте, откуда они наблюдали за казнью, а за ним направо — последняя, четырнадцатая станция. Это Кувуклия — главнейшая святыня христианского мира: Гроб Господень.

Сразу признаемся, что мы испытываем некоторое неудобство, пишучи эти строки: с одной стороны, это так, как мы написали, а с другой — гроб, точнее, гробница была начисто уничтожена в 1009 году по распоряжению халифа Хакима аль-Хакима. А если кто хочет узнать, как это некогда выглядело на самом деле, то за Ротондой находится помещение, так называемая сирийская капелла, а там видна отлично сохранившаяся гробница — место упокоения святого Никодима и святого Иосифа Аримафейского. И таков был Гроб Господень до прихода упомянутого нами фатимидского маньяка.

В Храме есть еще много чего святого, интересного и познавательного — галерея, где Иисус явился Магдалине; Центр Мира: место, находящееся на равном расстоянии между Голгофой — местом смерти и Кувуклией — местом воскресения; тюрьма, где содержался Иисус (впрочем, есть еще одна на Виа Долороса), и столп Бичевания, и еще, и еще…

Сам Храм поделен между различными конфессиями, которые непрерывно друг с другом собачатся, ссорятся и скандалят. Однако понимать это надо как выражение ревности к святыне Гроба Господня и любви к своей пастве. После ухода крестоносцев мусульмане, чтобы избежать лишних склок, моральных травм и, не дай Бог, членовредительства и чтобы никому не было обидно, ключи от Храма оставили у себя. И никому обидно не было.

Вероятно, и скорее всего, человек, исповедующий христианство, способен почувствовать и проникнуться тем, что от нас сокрыто плотным покрывалом коммерции, амбиций, обыденности — в не очень хорошем смысле этого слова. Мы только хотим сказать, что в этом большом и холодном Храме есть все же несколько мест, вызывающих трепет и в нашей невежественной и заскорузлой душе. Это, как уже было сказано, гробница святого Никодима и святого Иосифа, Капелла кандалов и тюрьма Иисуса и лестница, ведущая вниз, в церковь Святой Елены и пещеру Креста. Стены этой лестницы покрыты бесчисленными вырезанными на них крестиками. Это безграмотные крестоносцы — Ричарды, Людовики, Филиппы, Роджеры — таким образом оставляли знаки своего пребывания на Святой земле. И трогая рукой прохладные камни, кончиками пальцев ощущая углубления крестов, мы чувствуем, что прикасаемся к истории, и благоговейно шепчем: это было здесь…

Выходя из Храма через помещение под входом на Голгофу, так называемую Капеллу черепа Адама (где в стене окошечко, через которое отлично видно трещину в Голгофе, откуда череп куда-то выкатился и пропал), обратите внимание на два, по обе стороны от прохода, выступа, похожих на скамьи. На одном из них, как правило, стоят огнетушители. Так вот, там, где огнетушители, — это остатки от гробницы Готфрида Бульонского — завоевателя Иерусалима, а на против — то, что осталось от гробницы Болдуина I — первого короля Королевства крестоносцев. Это известно только нам (не спрашивайте откуда), а теперь еще и вам. Представьте себе: Готфрид Бульонский! Какое имя! Какая родословная! Какая жизнь! А вот теперь — огнетушители… И как тут в очередной раз не воскликнуть: «Sic transit gloria mundi»?!

На этом месте следовало бы поставить точку, но, увы, мы сделать этого не можем, ибо есть еще одна Голгофа.

Другая Голгофа и другой Гроб Господень находятся наискосок от Шхемских ворот Старого города. Эту и впрямь похожую на череп гору открыли поочередно английский офицер Кондер, затем будущий военный министр Британии Китгнер и, наконец, генерал Гордон, а затем ее признала и благословила протестантская церковь. Место это еще называется — Садовая могила. Там разлита этакая благость: цветочки, оливы, небо голубое, вырубленная в скале гробница… И народу сильно поменьше, и японцев, немцев, американцев с их фотоаппаратами и кинокамерами тоже почти что нет.

Казалось бы, на этом уже можно бы поставить точку? Да. Конечно. Если честно, то для всех было бы лучше, если б мы ее поставили. Но профессиональная совесть мешает нам это сделать, ибо мы ничего не хотим утаить от читателя. Если уж он дошел до этого места, то заслужил, чтобы ему сказали правду. А правда заключается в том, что есть еще и третья гробница. Можно сказать, совсем свежая. Нет, в смысле истории она как раз та самая, древняя, а в смысле открытия — свежая. Раскопал ее археолог Иосиф Гат в иерусалимском квартале Тальпиот, на улице Дов Грюнер, в 1980 году.

С тех пор много туманных слухов ходило вокруг этой гробницы, да только официально ничего нигде никогда не печаталось и не сообщалось. Вроде нашли в гробнице этой оссуарии. (Повторим, что это такие ящички, куда через год после смерти человека складывали его кости. Обычай этот был очень распространен, и образцы оссуариев, порой весьма красивых, можно видеть во всех музеях, где есть археологический отдел.) Но вот в 2008 году в Иерусалиме прошла пресс-конференция, и что выяснилось? А вот что: на оссуариях — общим числом десять — есть имена. И все эти имена хорошо знакомы каждому сведущему (и не очень) человеку: «Иеошуа сын Иосифа», «Мария», «Мирьям» и так далее. Все вполне известные имена, а среди них даже «Иегуда сын Иеошуа» — с костями ребенка. И сказала вдова археолога Иосифа Гата: «Мой муж прекрасно понимал, что имеет дело с могилой Иисуса и его родственников. Он настоял на консервации памятника и прекращении раскопок. Он утверждал, что открытие могилы Иисуса начисто опровергает всю христианскую догматику и именно поэтому все надо по-быстрому прикрыть. Ибо евреев и так две тысячи лет обвиняют в смерти Иисуса, а если мы еще испортим христианам всю их мифологию, то нас начнут ненавидеть еще больше…»

Вы хотите знать, что мы думаем по этому поводу и как ко всему этому относимся? Не след нам вставлять сюда свои комментарии — вот что мы думаем.

Тут нам не обойтись без одного забавного момента. То в земле усердно роясь, то в архивах, человечество воссоздает свою историю. А накопав что-то новое, охотно перекраивает очертания прошлого. И чем дальше, тем причудливее становится картина канувшего времени. Так сравнительно недавно выяснилось, что евреи сочинили христианство дважды.

Происшествие случилось в наших краях примерно за полгода до провозглашения государства Израиль. Некий молодой пастух-бедуин перегонял стадо своих коз на рынок в Вифлеем. Вдоль берега Мертвого моря шел он по заброшенной дороге, вьющейся между каменистых холмов. Ловя отбившуюся от стада козу, наткнулся он на пещеру, куда она могла забежать. А кинув туда камень, он услышал звук разбившейся глиняной посуды. Забравшись внутрь пещеры, он обнаружил кувшины со свитками пергамента, покрытого письменами. Когда эти свитки после многих приключений, естественных для торговли, попали к ученым, в этот район (Кумран — километра полтора от Мертвого моря) валом повалили экспедиции археологов. И свитков обнаружилось множество. И сколько уже книг написано об этом — не пересчитать. Это была одна из самых значительных находок за все время существования археологии. И стала достоянием истории жизнь малоизвестной до того еврейской секты (лет за двести это было до рождения Иисуса).

Здесь необходимо сделать маленькое отступление, поскольку авторы считают своим долгом дать читателю полезнейший совет. Вы помните козу Александра Зайда, благодаря которой он открыл некрополь Бейт-Шеарим? Обратили вы внимание, что здесь, в истории одной из лучших в археологии находок, роль важнейшую сыграла блудная коза? Так вот: если хотите славу обрести путем открытия чего-нибудь великого, то для начала заведите себе это симпатичное животное.

Секта ессеев («благочестивых») отказалась от суетной и греховной жизни своего еврейского народа и ушла в Иудейскую пустыню. Жили они земледелием, скотоводством, гончарным и кузнечным ремеслами. Но главное — существовали они единой общиной, где все имущество было общее, и даже ели они вместе.

Но не это главное в ессеях, ибо далеко не все они жили в этой аскетической общине поселения Кумран (раскопанного, кстати, именно в связи с найденными свитками). Часть ессеев проживала в разных городках и деревушках Иудеи. Главное и поразительное — в их картине человеческого мира. Он делился на Сынов Света и Сынов Тьмы. Мессия, посланный Богом, уже приходил, но погиб мучительной смертью от Сынов Тьмы. Звали его — Учитель Справедливости. Он скоро вернется, и его приверженцы («избранники Господни») обретут блаженство вечной жизни. А Сыны Тьмы будут повергнуты и преданы вечным мукам. Вступление в избранники Господни происходило путем погружения в воду. А именовалась эта иудейская община — Новым Заветом. Узнаете?

Прочитавши те рукописи Мертвого моря, что излагали учение ессеев, профессор из Сорбонны А. Дюпон-Соммер написал слова, которые мы очень близко к тексту сокращенно перескажем.

Все в ессейском Новом Завете предвосхищает христианский Новый Завет. Учитель из Галилеи — поразительное воплощение Учителя справедливости. Оба они проповедуют покаяние, бескорыстие, смирение, любовь к ближнему, воздержание. Оба они предписывают соблюдение еврейских законов, но — улучшенных их собственными откровениями. Оба они — избранники и посланники Господа, оба — Мессии и спасители мира. Каждый из них одинаково становится жертвой преследований злобных священнослужителей, каждый приговорен к смерти и погибает. И каждый из них вернется как судья, в величии и славе. К торжеству и счастью ожидающих его учеников. И в ессейской церкви, как у христиан впоследствии, один из важнейших обрядов — общая священная трапеза. И в обеих церквях во главе общины стоит епископ (в переводе — «надзиратель»). Даже монастырь был у ессеев — прямой прообраз последующих христианских обителей. И главное в духовной основе обеих церквей — единство и слияние в любви друг к другу и общей вере в Учителя.

Совпадение учений заставляет полагать, что Иисус был хорошо знаком с ессеями, а возможно — и провел какое-то время среди них в Иудейской пустыне.

Образ Учителя справедливости не мог не повлиять на него, он просто влился в этот образ.

История лишь со второй попытки позволила евреям создать религию всеобщего братства. Что из этого произошло, известно каждому, кто хоть мало-мальски знаком с историей христианской церкви. Третью попытку мы уже наблюдали сами, свидетели социализма на крови.

Надо сказать, что такое великое событие, как возникновение христианства, прошло для большинства населявшего Палестину народа почти незамеченным. Людей куда больше волновали налоги и прочие повседневные неприятности. Можно, конечно, по этому поводу философически покачать головой, но дело обстояло именно так. Иудеей управлял Рим, который к народам своей империи относился как к стаду дойных коров и хотел от этого стада лишь порядка и денег. За соблюдение первого и количество второго отвечал прокуратор, то бишь римский наместник. Должность эта была ответственная и требовала умения сочетать железную хватку с известной тактичностью по отношению к местному населению, что, согласитесь, под силу лишь человеку с твердым характером и хорошей головой. На несправедливого прокуратора можно было пожаловаться в Рим, и — примеров хватает — Рим прокуратора одергивал. Поначалу римляне вполне справлялись с ролью гуманных владык, считаясь с еврейскими привычками и чудачествами: статуи назло туземцам они не воздвигали, а с Синедрионом и верхушкой общества вполне сотрудничали. В общем, если все было и не совсем хорошо, то, по крайней мере, не очень плохо. Но длилось это недолго.

Прокураторы довольно быстро смекнули, что на этой должности можно запросто поправить, как бы это поприличнее выразиться, свое материальное положение. И они стали его поправлять, то бишь выдавливать из евреев все, что выдавить можно. Это с одной стороны. С другой — они подчеркнуто оказывали предпочтение языческому, в основном — греческому населению, которого было в Палестине немало. Удивляться здесь нечему, так как и сами они тоже были язычниками, а последний из них — Флор — был вовсе малоазиатским греком.

Все произошло после того, как с попустительства Флора греки в Кейсарии погромили евреев, а Флор умело в этом обвинил самих евреев. Таким образом, он оказался основателем плодотворной традиции, процветающей и в наши дни. Еврейский народ заимел на Флора большой зуб. А когда Флор в счет погашения несуществующих долгов потребовал от Храма крупных денег, то народ вышел на улицы. Надо сказать, что поначалу люди потешались, расхаживая с шапками в руках и прося подаяния для бедняка Флора. Флор, однако, шутку не понял, обиделся и потребовал выдать шутников. Их не выдали. Тогда Флор казнил три тысячи человек, в том числе детей и женщин. Тут все и началось.

На помощь Флору поспешил из Сирии наместник Цестий Галл со своими легионами, но его начисто разгромили в уже знакомом нам ущелье Бейт-Хорон. Бедный Цестий не только потерял три тысячи своих отборных легионеров — евреи захватили воинский штандарт — золотого орла, а это по римским понятиям был позор — хуже некуда. Так в 66 году н. э. началось Великое восстание.

Тут пироману и любителю искусств императору Нерону пришлось отложить в сторону кифару, снять котурны и заняться скучными государственными делами. В Палестину были посланы войска числом в шестьдесят тысяч человек во главе с Веспасианом — человеком, которому было суждено войти в историю в качестве автора выражения «Деньги не пахнут».

Про Иудейскую войну лучше почитать у Фейхтвангера или на худой конец — у того, благодаря кому нам стала известна эта история, — у Иосифа Флавия. На этих именно событиях он сделал себе имя в исторической науке. К тому же он был их очевидцем, и весьма активным, ибо командовал войсками Галилеи. Он-то и принял на себя первый удар Веспасиана. Впрочем, держал он его недолго. Крепость Иодфат (стоящая на 7995-й дороге шоссе 784), которую он оборонял, пала после полутора месяцев осады и гибели сорока тысяч человек. Иосиф с небольшим отрядом укрылся в пещере неподалеку, а когда римляне ее обнаружили, предложил всем покончить самоубийством, что все и сделали, а Иосиф не стал. И в общем, что бы там ни говорили, правильно по ступил, иначе откуда бы мы знали про Иудейскую войну? Попав в плен, он немедленно обнаружил в себе пророческий дар и предрек Веспасиану императорский венец, что и позволило ему заняться историей, а не отправиться вдогонку за своими товарищами.

Затем Веспасиан пошел на Голаны, чтобы взять крепость Гамлу, до которой можно добраться сегодня, спускаясь от 808-го шоссе. Раскопали ее после войны 1967 года. Это вообще очень эффектный район с кучей вертикально поставленных и положенных друг на друга больших камней (дольменов) и с загадочной то ли обсерваторией, то ли культовым сооружением, короче — с непонятной архитектурной диковинкой, выстроенной четыре с лишним тысячи лет тому назад. Ничего похожего в мире не существует, поэтому никто не знает толком, что это такое. Помимо этого имеется в наличии самый большой в наших краях водопад — аж шестьдесят один метр!

Веспасиана, судя по всему, описанные красоты интересовали мало, он, как мы уже убедились, был человеком дела. А дело пошло не очень хорошо, ибо первый приступ не удался, и изрядное количество римлян мертвыми покатились вниз по ущелью. Только через три недели, когда к нему на помощь явился сын Тит, крепость удалось взять. Большинство защитников, оттесненных на самый верх, видя, что сражение проиграно, бросилось со скалы. Всего погибло пять тысяч евреев и четыре тысячи римлян. Среди них чуть не оказался Веспасиан, чудом избегший смерти. Сегодня здесь сплошная благодать: дивно пахнет медовая кашка, репейники качают фиолетовыми головами, захватывающие дух виды, и в синем небе парят орлы, облюбовавшие склоны Гамлы для своих гнездовищ. Но здесь по-прежнему стоят все те же дольмены, и те же горы спускаются к тому же Кинерету, и все то, что вы видите вокруг, видели люди, у которых достало мужества и безумия бросить вызов величайшей силе Древнего мира, а потом броситься в первый и последний в жизни полет с высокой скалы…

Завоевав Галилею и Яффо, уже было двинулся Веспасиан к Иерусалиму, но тут его согласно пророчеству Иосифа назначили императором, и он отбыл в Рим, передав командование своему сыну Титу. Из-за всей этой чехарды с императорами (а их между Нероном и Веспасианом, то бишь за три года с начала восстания, было три: Гальба, Оттон и Вителий) подавление восстания застопорилось, и Тит принялся за работу лишь весной 70 года. Страна была разрушена. Осада Иерусалима длилась пять месяцев.

Когда штурм не удался, римляне стали строить насыпи, но они были разрушены в ходе контратак осажденных. Тогда Тит построил вокруг Иерусалима каменную стену. В городе был голод, ежедневно гибли десятки людей. И вот на фоне всего этого кошмара разразилась роскошная любовная история — прямо как в мексиканском сериале.

В главных ролях этого захватывающего дух спектакля выступали еврейская принцесса Береника и римский главнокомандующий, будущий император Тит. Береника, правнучка Ирода, по матери происходила из рода Маккавеев.

Красоты она была несусветной, а волосы у нее были такие, что она могла бы сделать бешеные деньги на рекламе шампуня, но тогда шампуня еще не было, и в честь ее волос назвали созвездие и кристалл кварца с турмалиновыми иголочками внутри. Тоже неплохо.

Увидев друг друга, Береника и Тит почувствовали… — мы не знаем, как это сказать, однако же любой дурак поймет, о чем идет речь.

Оба они просто с ума сошли. Правда, Береника в перерывах заступалась за евреев. Тит за евреев тоже заступался, когда мог. Но дело есть дело: Иерусалим он все-таки взял и в злосчастный день 9-го Ава спалил Храм (камни, упавшие при разрушении, можно и сегодня видеть на раскопанной улице под Западной стеной). Евреи Верхнего города защищались еще целый месяц. Свидетельством тех страшных дней являются подземные музеи Еврейского квартала Старого города, особенно — Сожженный дом со следами пожара и женской рукой, пронзенной дротиком.

Тит разрушил город до основания, оставив лишь три башни возле дворца Ирода в качестве свидетельства былого величия и мощи Иерусалима. А еще сохранилась колонна в честь Десятого легиона, которая ныне в виде нижней части уличного фонаря стоит во дворе дома около Яффских ворот. Береника вовсю занималась помощью оставшимся в живых соплеменникам, выкупала рабов, жертвовала деньги, а Тит должен был ехать в Рим, чего ему не хотелось, но деваться было некуда. В общем, Береника пообещала приехать, а он пообещал жениться. Вот она и поехала. Встречали ее с почестями. Веспасиан не позабыл, что именно она способствовала, чтобы префект Египта, еврей Тиберий Юлий Александр, поддержал притязания Веспасиана на императорский титул.

Короче, поначалу все было хорошо, как в сериале, а потом Титу пришлось выбирать: либо жениться, либо становиться императором. И то и другое вместе возможным не представлялось: Рим не был готов к императрице иностранного разлива. А лично Беренику римляне терпеть не могли. Ее язвил эпиграммами аж сам Ювенал. После смерти отца Тит был провозглашен императором и, по словам Светония, «тотчас выслал Беренику из Рима, против ее и своего желания». Такая грустная история. Бере-ника вернулась в Иудею. Пленные евреи построили в Риме Колизей. Он стоит и сегодня. А над Тверией высится гора, которую арабы зовут Каср Бинт эль-Малик — Дворец Царской Дочери. Евреи ее называют горой Береники. Говорят, именно там стоял ее дворец.

Евреи проиграли войну. Скорее всего, выиграть ее у них изначально не было шансов. В конце концов, не устояли перед Римом государства намного сильнее Иудеи. И все же в качестве основной причины катастрофы еврейская традиция называет междоусобицу и бессмысленную ненависть, царившую внутри еврейского общества. С этим были согласны и сами римляне. По словам Иосифа Флавия, «римские военачальники рассматривали междоусобицу в стане врага как дар, посланный им с небес».

Население страны делилось на два фронта: один пытался избежать конфликта с Римом, другой этого конфликта искал. В первый входили люди широких взглядов, трезвые, открытые эллинистической культуре, а также те, кто понимал, что плетью обуха не перешибешь. Не удивительно, что, как правило, это были люди состоятельные из высших слоев населения.

Другой фронт составляли группы людей, для которых главными были две ценности: уникальный еврейский образ жизни и независимость, позволявшая его осуществлять.

Оба эти направления осознавали и определяли себя в рамках религиозного мировоззрения, полагая себя праведниками, а остальных чуть ли не еретиками. Уже перед началом восстания в стране царила анархия, а когда восстание вспыхнуло, то прежде всего евреи начали разборку друг с другом, причем на серьезном уровне. «Каждый уголок Храма был осквернен убийством». Напомним, что Иосиф

Флавий, написавший эти строки, видел все своими глазами. Сперва за ножи взялись сикарии (кинжальщики) — ультравоинственная группа. Все, кто, по их мнению, был недостаточным патриотом, — подлежал уничтожению, не разбирая возраста и пола. Они поубивали тьму-тьмущую народа, пока их самих не перебили зелоты — тоже патриоты, но чуть более вменяемые. После разгрома Цестия в Иерусалиме схлестнулись Верхний и Нижний город. В ход по шли катапульты, осадные орудия и все, что попадалось под руку. Все тот же Флавий точно окрестил происходившее — «междоусобицей внутри междоусобицы».

В результате город сожгли, включая продовольственные склады. Так что голод в Иерусалиме начался задолго до римской блокады.

Но и после начала осады евреи продолжали сводить друг с другом счеты, и лишь когда римские тараны стали крушить городские стены, решили отложить выяснение отношений на потом. Но им это не удалось, потому что потом не наступило.

Противники восстания были солидарны с римлянами. Отряды царя Агриппы поддерживали римские легионы. Военным советником Тита был тот самый Тиберий Юлий Александр, о котором мы уже упоминали.

Это было две тысячи лет тому назад. А ныне ничего не изменилось. Создается впечатление, что еврейская история бегает по кругу. Происходящее на политической арене Израиля до смешного (или грустного) напоминает то, что творилось на ней две тысячи лет назад. Ситуацию достаточно точно излагает анекдот об американце, попавшем в Израиль во время предвыборной кампании и узнавшем, что за право заседать в парламенте сражаются тридцать с лишним партий. «А сколько вас вообще?» — вопросил потрясенный гость. «Нас, — ответили ему, — уже шесть миллионов». — «Шесть миллионов? — удивился американец. — Послушайте, все, что вам нужно, — это хороший мэр и хороший шериф».

Итак, после того как все обольют друг друга грязью и вымажут в дерьме, в израильский парламент — кнессет — пройдут от двенадцати до семнадцати партий, часть из которых образует коалицию, то бишь прорвется к власти.

В кнессете уже много лет наблюдаются четыре основные группы. Первая — это арабские партии. Все они в равной степени терпеть не могут евреев и Израиль, зато открыто любят террористов из ХАМАС, «Хизбаллы» и прочих боевых организаций. Блок ортодоксальных религиозных партий озабочен всего двумя вещами: деньгами и торжеством Галахи в одной отдельно взятой стране — изничтожением свинины и прочей подобной нечисти, тотальным недвижением любого транспорта по субботам и т. д.

Остальные еврейские партии, так же как и две тысячи лет тому назад, делятся на два фронта, но на этот раз по отношению не к Риму, а к арабам. Ура-патриоты ревностно кричат: все наше, и ни шагу назад! А либералы в расчете, что большой арабский брат нас полюбит, кричат ровно наоборот.

Как и две тысячи лет тому назад, народ Израиля разделен на секторы, чьи интересы (как, например, интересы религиозных и светских евреев) зачастую противоположны. Как и две тысячи лет назад, каждая группа считает полностью правой себя и только себя. Как и две тысячи лет назад, с презрением и ненавистью относятся к тем, чьи мнение и позиция противоречат их собственным. Как и две тысячи лет назад, не могут и не хотят прийти к согласию, подвинуться и потесниться. И слова мудрецов о том, что именно ненависть и презрение друг к другу явились причиной разрушения Храма, актуальны сегодня так же, как и две тысячи лет назад.

Итак, восстание подавлено, Иерусалим разрушен. Сопротивление было задушено всюду, кроме Масады — огромной крепости на неприступной скале, возвышающейся над Мертвым морем, где укрылась горстка евреев со своими семьями. В принципе, никакой нужды заниматься этой публикой не было, но римляне не хотели оставить их в покое как раз из принципа. И правильно, иначе они не были бы римлянами. В силу этого они погнали в пустыню порядка тринадцати тысячи человек, которые, сильно потея, шли вдоль берега Мертвого моря, пока перед их затуманенными от жары взорами не предстала здоровенная скала (четыреста сорок метров над уровнем Мертвого моря), на вершине которой за крепостной стеной сияли дворцы. Крепость эту, равно как и дворцы, построил еще царь Ирод и, как он это умел, — с размахом и роскошью. Сложная система водоснабжения (само по себе чудо в месте, где дождик с трудом капает раз в год) доставляла возможность царю и его гостям плавать в бассейнах и принимать душ три раза на дню. На территории крепости, куда попасть можно было исключительно по так называемой змеиной тропе (счастье, что сейчас для любопытных построили фуникулер), находятся склады, бани, колумбарии и синагога (между ней и той, что в Гамле, длится спор за право быть первой в мире), несколько дворцов, здоровенный бассейн, миквы и византийская церковь, построенная (как нам кажется) уже после описываемых событий.

В самом начале восстания группа сикариев отбила Масаду у находившегося там небольшого римского гарнизона. Постепенно здесь скопился разный люд: зелоты с женами и детьми, ессеи (как вы помните — члены секты, ведущей праведный образ жизни) — всего их там набралось девятьсот шестьдесят семь человек.

Поскольку взять крепость наскоком никак не представлялось возможным, после нескольких стычек римляне разбили вокруг скалы лагеря (остатки которых видны и сегодня) и приступили к осаде. Поначалу, как обычно, все было хорошо: римляне внизу страдали от чудовищной жары и жажды, а евреи кривлялись на крепостных стенах и демонстративно наслаждались водными процедурами. Но вскоре, поняв, что из традиционной осады ничего толком не получится, римляне изменили тактику и стали строить насыпь с западной стороны. Они ее построили, и защитникам крепости стало ясно, что скоро будет очень плохо.

Римские осадные орудия (копии их, сделанные при съемках сериала о Масаде, стоят у подножия насыпи) пробили стену. Выстроенная защитниками дополнительная стена была слабым утешением. После семи месяцев осады сделалось очевидно, что поражение неминуемо. И тогда руководитель обороны Элиэзер Бен-Яир собрал народ, живо обрисовал им возможные перспективы и закончил: «Братья, победить мы не можем, но мы можем украсть у них победу». Повстанцы подожгли крепость — все, кроме складов, полных продовольствия, — и выбрали по жребию десять человек, которые должны были убить всех остальных. Каждый лег на землю около своей жены и детей, обняв их и подставив горло тем, кто был выбран для совершения этого кошмарного деяния. И когда эти десять без колебания убили всех, они бросили жребий между собой, и тот, кому выпал жребий, убил оставшихся девятерых и после этого покончил с собой. Римляне, ожидавшие, что утром им придется сражаться, поднялись на скалу и не увидели ни одного врага, только ужасная пустота была вокруг, и все было охвачено огнем. И полная тишина. Поначалу они не понимали, что произошло. «Трудно было поверить, что такое возможно, но им не оставалось ничего другого, как удивляться мужеству такого решения, непоколебимому презрению к смерти» (Иосиф Флавий).

История эта стала известна благодаря двум женщинам, которые со своими детьми укрылись в складах. Кроме них из девятисот шестидесяти семи человек не выжил никто. При раскопках в одном из помещений Масады нашли остраконы — те самые жребии с именами, которыми разыгрывали десять защитников свою участь. На одном из них имя Элиэзера Бен-Яира.

От крепости остались одни развалины. Но те же скалы стоят вокруг. Все так же за обмелевшим Мертвым морем тянется Моавский хребет. Все то же солнце палит с того же неба. Стоя среди древних камней, мы видим то, что видели в свой последний день девятьсот шестьдесят семь человек, укравших победу у непобедимого Десятого легиона. И это было здесь.

Страна была разорена. Половина населения убита. Многие тысячи были уведены в рабство, отправлены гладиаторами на римские арены.

Когда же на престол взошел император Адриан, то на месте Иерусалима он распорядился выстроить новый город и назвал его Элия-Капитолина — в честь себя самого, Публия Элия Адриана. А на Храмовой горе, где стоял Храм евреев, выстроил храм в честь Юпитера, Юноны и Минервы — Трикамерон. Определенная логика в этом была: разве не победили римские боги одного еврейского? Но логика, как справедливо заметил Владимир Жаботинский (мы уже об этом вспоминали), — наука греческая, евреям без надобности. И снова — семидесяти лет не прошло — заполыхала страна. Во главе восставших были две харизматические личности: руководитель восстания Шимон Бар-Кохба и рядом с ним духовный вождь — пользующийся огромным авторитетом рабби Акива, который признает Бар-Кохбу долгожданным Мессией.

Три года длится восстание. Бар-Кохба освобождает страну, захватывает Иерусалим, возводит Храм (пусть небольшой, временный, но Храм!), даже чеканит свою монету. Римские войска Палестины, Сирии, Египта — все терпят поражение. Спасать Рим от позора отправляется лучший полководец империи — Юлий Север во главе двенадцати легио нов. Многие отборные бойцы не вернулись назад: так, Двадцать второй египетский легион полностью полег в Иудейскую землю. После долгих боев повстанцев оттесняют к родному городу Бар-Кохбы — Бейтару (375-я дорога).

После долгой осады и гибели Бар-Кохбы город взят. Рабби Акива предан мучительной казни на арене кейсарийского амфитеатра. Сегодня только следы римских лагерей и родник, над которым сохранилась надпись, прославляющая офицеров пятого македонского и одиннадцатого клавдианского ле гионов, — свидетели того, что происходило здесь почти тысячу восемьсот лет назад. На кургане, внутри которого скрыты руины Бейтара, стоят дома арабской деревни. Жители ее называют этот курган Хирбет эль-Яхуд — Еврейские руины.

Итоги восстания: пятьсот шестьдесят тысяч человек убито, страна разрушена окончательно. Римляне поняли, что справиться с этим неукротимым народом обычными методами не удастся. И тогда веротерпимые римляне прибегают к экстренным мерам. Обрезание запрещено. Запрещено собираться на молитву, изучать Тору, соблюдать праздники. Множество людей казнено, в том числе — интеллектуальная верхушка общества. На аренах Рима сражаются гладиаторы-евреи. Невольничьи рынки заполнены еврейскими рабами. Евреям запрещен доступ в Иерусалим. За любой провинностью следует конфискация земель. Созыв Синедриона запрещен. И эта политика приносит искомые результаты: большинство уцелевших евреев покидают землю Израиля. Начинается эпоха большой Диаспоры.

После разрушения Храма и потери надежды на независимость вполне логичным было бы ожидать растворения евреев среди других народов. Но, как мы уже отмечали, с логикой у евреев были нелады — возможно, именно поэтому они и сохранились.

Человека, который несет ответственность за такой исторический нонсенс, звали Иоханан бен-Заккай. Во время Иудейской войны он служил главой Синедриона. Чуя, что ничего хорошего не светит, он унес ноги из осажденного Иерусалима весьма оригинальным способом: притворился мертвым. Стенающие ученики вынесли тело за городские стены для погребения, но до этого дело, по счастью, не дошло: покойник ожил и предстал перед очами Веспасиана. Восхищенный этим чудом полководец (бен-Заккай ему еще и предсказал, что он будет императором) дарует провидцу город Явне, в котором тот основывает религиозную академию под поэтическим названием «Виноградник Явне». Здесь продолжил свою работу Синедрион, и здесь были приняты основные решения, позволившие еврейскому народу продолжить путь в не слишком светлое будущее: Храм заменяют синагоги, и молитва заменяет жертвоприношение.

Несмотря на то что городишко этот упоминается аж в египетских папирусах, что здесь воевал Иегуда Маккавей и царь Узия, что не обошли его своим вниманием крестоносцы (тут правил род Гибеллинов), а потом — мамелюки, от которых сохранился мостик, посещения этот город отнюдь не заслуживает, ибо в нем нет ничего интересного. Ну, разве что гробница рабби Гамлиэля, руководителя Синедриона, того самого, который напридумывал кучу великих установлений (типа — с какого конца следует разбивать яйцо) и при котором оформился разрыв христиан с иудаизмом. На самом деле — это гробница Магомета Абу Хурейры, одного из дружков Магомета. Честно говоря, и это не наверняка, так как еще одна его могила есть и в Тель-Хароре, и еще в парочке мест. А что касается Гамлиэля, то его могила, точнее, его предка, тоже главы Синедриона и тоже Гамлиэля, есть еще в монастыре Бейт-Джамаль (сразу за Бейт-Шемешем в сторону Кирьят-Гата). Согласно христианской традиции, он жил именно здесь и здесь наставлял святого Павла. Здесь же похоронены святой Стефан и святой Никодим. (Возможно, кто-то из читателей, вспомнив, что святой Никодим упокоен в церкви Гроба Господня, удивится этакому раздвоению — не удивляйся, читатель. Смиренно поблагодари, что святой Никодим удостоился всего двух, а не более захоронений, и читай дальше.) Правда, прах этих праведников потом перевезли в иерусалимский монастырь Сан-Этьен, а Гамлиэля за ненадобностью оставили. Место очень милое: виды, цветы и приветливые монахини, которые творят чудесную керамику. Их церковь, сделанная исключительно просто и с отменным вкусом, — по нашему мнению, лучший пример современного религиозного строительства на Святой земле. Здесь же продаются вина из Кремизанского монастыря (особых изысков ожидать не следует, но вполне прилично и на итальянский манер), оливки, оливковое масло, мед, сладости — все своего производства, а неподалеку за стенами — столики и скамейки для пикников. Короче, сюда ехать стоит, а в Явне — нет.

Итак, с легкой руки Иоханана бен-Заккая иудаизм начал свое победное шествие в новых, можно сказать, одеждах. Как мы уже упоминали ранее, Синедрион кочевал с места на место: был в Бейт-Шеари-ме, довольно долго столовался в Циппори и наконец добрался до Тверии.

Город этот построил, естественно, царь Ирод в 18 году н. э., назвал в честь своего патрона императора Тиберия и сделал его столицей. Потом, при крестоносцах, здесь была крепость Рейнальда де Шатильона. Еще при Агриппе здесь обустроили серные источники, там же развалины синагоги II века с чудными мозаиками — все это называется Хамат Тверия. Неподалеку от Тверии находятся еще более дивные серные источники Хамат Гадер (шоссе 98), здесь римляне устроили вторые по размеру римские купальни во всем мире. Где находятся первые — нам неизвестно, да и зачем нам знать, когда и со вторыми хорошо? (Ладно, это мы так, для красоты слога: первые — это термы Каракаллы в Риме.) Целительность этих источников, адский запах серы и зрелище окутанных горячим паром голов с выпученными глазами заставляют нас уверенно рекомендовать это место для посещения. Излечив хвори, можно заодно посмотреть крокодилью ферму и выступление ученых попугаев. Однако мы отвлеклись и совершенно забыли сказать, что в Тверии похоронен тот самый Иоханан бен-Заккай и Маймонид — человек, сделавший для святого дела иудаизма ничуть не меньше бен-Заккая.

Выдающийся философ Моше бен-Маймон, или Маймонид (оказавший большое влияние на таких мыслителей, как Альберт Великий, Фома Аквинский, Спиноза, Лейбниц), родился в 1135 году в Кордове, где ему за это поставили памятник. Мальчик хорошо учился и стал врачом, причем выдающимся. Врачевал он Фадила — султана Египта, а затем и самого Саладина. Был специалист весьма широкий, в том числе и в сексологии, руководство по которой написал для султана, которому это было крайне необходимо ввиду наличия обширного гарема. А далее он написал эпохальный текст, в котором простым и ясным языком (насколько он может быть простым и ясным у большого философа) систематизировал все сумбурные материалы талмудического иудаизма, и на звал его — «Путеводитель заблудших». Прочитав его, евреи блуждать перестали. Затем он написал «Книгу Судей», где объяснил, за что, кого и как надо судить. Этакий еврейский Уголовный кодекс. И юридическая самодеятельность закончилась. Маймонид помимо аналитических способностей отличался нестандартными взглядами и, в частности, будучи религиозным человеком, не признавал существования ни ада, ни рая. Так что нам неизвестно, куда попала его душа. Тело же его находится, как уже было сказано, в Тверии. На надгробии эпитафия: «От Моше до Моше не было такого, как Моше» Имеется в виду, что от Моисея до Маймонида равных ему не было. Наверное. Надо надеяться, люди знают, что они пишут на надгробных камнях.

Наконец, именно здесь, в Тверии, был написан Иерусалимский Талмуд. На вопрос, почему он называется Иерусалимским, если написан был в Тверии, вразумительного ответа у нас нет. Зато мы знаем, что в Тверии (совсем забыли, если ранее не говорили — она находится на берегу озера Кинерет) много бесхитростных рыбных ресторанчиков, в которых подают (прямо из озера) здешнюю достопримечательность — рыбу святого Петра. Ту самую. Вы же помните, что Петр был рыбаком, и это та самая рыба, которую он ловил, и это было здесь! (В смысле — на этом озере, и, хоть мы про эту рыбку уже писали, она такая вкусная, что грех не написать еще раз.)

А еще в Тверии похоронен рабби Акива, с которого на арене Кейсарии содрали кожу — ужасная смерть! Любимый ученик Акивы, рабби Шимон Бар-Йохай, тоже похоронен, но не здесь. Он лежит в пещере в местечке под названием Мерон, у подножия одноименной горы. Рядышком — симпатичные развалины древней синагоги, единственной в мире, у которой было три стены, а четвертая — скала. Бар-Йохай написал книгу «Зоар», то бишь основной труд, на котором произросла Каббала. Каббала — дело непростое, и мы поговорим о ней чуть позже. Правда, есть люди, утверждающие, что книгу эту много столетий спустя написал некий Моше де Лион в Испании, но кто ж им поверит?

Сам рабби Бар-Йохай (до того, как умереть) жил в деревне Пекиин (864-я дорога). Место это знаменито тем, что в нем никогда не прерывалось еврейское проживание. Правда, со времен Храма и до сегодняшних дней дожила лишь одна семья Зейнати, чья последняя представительница по имени Маргарита уже старше пятидесяти, одинока и бездетна. Хочется надеяться на лучшее, но, честно говоря, шансов, что традиция не оборвется, — маловато. Сегодня в Пекиине в основном живут друзы, а во времена оны Шимон Бар-Йохай со своим сыном Элазаром спасались в здешней пещере. Тут же и источник, из которого они на протяжении тринадцати лет брали воду. А питались плодами рожкового дерева, которое до сих пор стоит у входа в пещеру. Хочется думать, что оно — то самое, но мы точно этого не знаем, а зря мы никогда не говорим. В любом случае книга «Зоар» если была написана не в Испании, то только и именно здесь!

Книга эта в течение восьмисот лет была скрыта от мира в одной из Меронских пещер. Потом ее нашел араб и стал употреблять на кульки для пряностей. (Связь между тайным знанием и пряностями крайне интересна, но, увы, до сих пор не нашла достойного исследователя.) Каким образом листки эти попали в Испанию к Моше де Леону, который их тут же опубликовал, неизвестно, но это в порядке вещей — дело ведь мистическое!

В самой деревеньке помимо видов есть древняя синагога II века, и синагога XVIII века, и, разумеется, друзы в красивых штанах и шапках, и друзский хумус, которого мы большие поклонники.

Напротив Мерона, или точнее — неподалеку, находится столица каббалистов город Цфат. Впервые он упомянут Иосифом Флавием в его «Иудейской войне». В римско-византийский период здесь жило много достойных людей и сам Бар-Йохай не был здесь чужаком. Потом крестоносец Фульк д’Анжу построил тут крепость. Потом Саладин ее захватил. Потом здесь опять были крестоносцы, пока их не победил мамелюкский султан Байбарс, который перебил двенадцать тысяч человек, а трупы покидал в колодцы, чем и отравил их аж до XVI века. В XVI веке вода стала опять питьевой, и тут как раз подоспело изгнание из Испании. Вот тогда-то здесь и поселились величайшие каббалисты, а среди них Ицхак Бен-Шломо Лурия, которого зовут святой Ари, то бишь святой Лев.

Каббала — пришло время сказать о ней пару слов — это тайное мистическое учение, которым заниматься достаточно опасно. Мужчинам до сорока лет совать нос в нее не рекомендуется, а женщинам — и вообще, поскольку в женщинах таятся такие силы, что если они еще и Каббалу знать будут, то последствия окажутся абсолютно непредсказуемы, в том смысле, что могут быть ужасны. Каббалисты способны оживлять неодушевленные предметы (помните историю с Пражским Големом?), и это еще самое малое, на что они способны. Кроме книги «Зоар», есть еще одна важная книга — «Книга Творения». Ее напечатали в Мантуе в 1565 году, но сочинил ее сам Авраам, хотя некоторые приписывают ее рабби Акиве. (Где она скрывалась до XVI века, нам не известно.)

Что же касается Цфата, то старый город довольно симпатичен. В нем есть несколько прелестных синагог, таких как синагога Ари с чудными наивными росписями, «синяя» синагога Абухаба, которая за одну ночь перенеслась в Цфат из Испании и в которой хранится свиток Торы (XIV век), написанный самим Абухабом. Его достают три раза в год: на Йом-Кипур, Рош ха-Шана и Песах. И наконец, синагога рабби Иосефа Каро.

Этот достойный человек, который родился в 1488 году в Испании, а помер в 1575 году в Цфате, сочинил кодекс законов, регулирующий всю жизнь еврея от рождения до смерти. Религиозные евреи до сего дня живут согласно этому кодексу, который называется «Шульхан Арух», то бишь «Накрытый стол». Точнее, должны жить. В кодексе этом написаны замечательные вещи, например:

Богобоязненный еврей не должен жульничать, воровать и лгать.

Нельзя ссужать деньги под проценты. Работники должны получать зарплату вовремя. Нельзя обсчитывать, обманывать и обвешивать покупателя…

К действительности эти чудные установления имеют весьма косвенное отношение. Чего немного жаль.

Говоря о цфатских синагогах, мы хотим предупредить, что у входа в них регулярно трутся разные личности в кипах и пейсах, всеми возможными способами стараясь выцыганить у туристов деньги. Похоже, они не читали текст, написанный их знаменитым земляком…

Так уж вышло, что на этих страницах мы никак не можем обойти вопрос об отношениях религии и личности, религии и государства. Разговаривая о евреях и Израиле, избегнуть этой темы совершенно невозможно. К ней мы и приступим в меру наших слабых сил и знаний.

На вопрос: иудаизм — это религия или национальность? — ответа нет. Точнее, он есть, но уж больно невразумительный: как бы и то и другое одновременно. Такая невнятица устраивала евреев до середины XIX века, поскольку до того нерелигиозных евреев просто не было. Но тут появились евреи-атеисты, что явным образом противоречило привычному определению. Сегодня по определению, признанному государством Израиль, евреем считается либо рожденный от матери-еврейки, либо принявший иудаизм по ортодоксальной моде. Насчет матери-еврейки договорились еще многие сотни лет назад, в качестве реакции на невероятный бум в деторождении после очередного чужеземного нашествия. В общем, ситуация сегодня такова, что, родившись от матери-еврейки, мы, с одной стороны, вполне можем позволить себе атеизм и прочие безобразия, а с другой — никак не сможем стать негром или, к примеру, китайцем. Зато и негр, и китаец могут запросто переделаться в еврея, для чего им достаточно принять гиюр — то есть перейти в иудаизм.

Надо сказать, что, появившись на свет и изобретя единого Бога, евреи тут же стали спорить друг с другом, каким именно способом в него правильнее верить. Поначалу они делились на два больших течения. Это были саддукеи и фарисеи. Поскольку к теологии наше сочинение относится мало, то, вместо того чтобы вдаваться в тонкие детали их разногласий, мы просто обойдемся сообщением о том, что они были. Заметим только, что до нас доходил слух о том, что саддукеи утверждали, будто ада и рая не существует, и следует себя вести порядочно исключительно потому, что вести себя следует порядочно, а не в расчете на загробную конфетку или, наоборот, карцер. Если это и вправду так, то саддукеи нам вполне симпатичны, но если учесть, что, по тем же слухам, они были ужасные религиозные зануды и формалисты, то вполне несимпатичны. А фарисеи были тогдашней интеллигенцией, учителями веры, и народом были очень уважаемы.

Затем от фарисеев отпочковались еще несколько групп, и такое вегетативное деление продолжается до сего дня. Среди них следует отметить ессеев — в первую очередь потому, что они внесли значительный вклад в дело развития израильского туризма, соорудив неподалеку от Мертвого моря Кумранские развалины и написав свои Кумранские свитки.

Разумеется, разногласия царили не только между различными направлениями, но и внутри них. Здесь надо заметить, что иудаизм развивался на манер дискуссионного клуба, где при всем разнообразии высказываемых мнений все худо-бедно уживались под одной крышей.

Несмотря на то что в отличие от ессеев два знаменитых учителя той эпохи ничего не оставили нам потрогать и посмотреть, мы все же скажем о них пару слов. Мудрецы Гилель и Шамай учили в одно и то же время, но совершенно по-разному. Замечательной метафорой их школ может служить расположение улиц Гилель и Шамай в Иерусалиме: они идут строго параллельно друг другу, нигде не пересекаясь, одна из них — снизу вверх, зато другая — сверху вниз. Шамай был суровым, беспощадным стариком без всякого чувства юмора, а Гилель — старичком доброжелательным, мягким и любил посмеяться. Иллюстрацией разного стиля этих двух столпов истины может служить история с неким язычником, подумывающем о гиюре. Придя к Шамаю, он попросил объяснить ему, в чем сущность иудаизма, но поставил условие: Шамай должен сделать это за время, которое он, язычник, будет в состоянии простоять на одной ноге. Бедняга даже не успел поднять свою ногу, как Шамай спустил его с лестницы. «Нет ничего проще, — улыбнулся Гилель в ответ на ту же просьбу. — Не делай другому то, что ты не хочешь, чтобы делали тебе. А теперь иди и учись».

Ему же (мудрецу Гилелю) принадлежит замечательное жизненное наставление, изложенное в виде вопросов: «Если я не за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, то зачем я? И если не сейчас, то когда?» Множество глубоких толкований вызвала (и вызывает) эта троица вопросов. Нам же она греет сердце несомненным отношением и к выпивке (особенно вопрос последний). Кроме того, пример мудреца Гилеля с очевидностью показывает нам, что умные евреи всегда предпочитали задавать вопросы, а не отвечать на них, что объясняет и известную еврей скую манеру отвечать вопросом на вопрос.

Напомним, что после ухода со Святой земли евреи поделились на несколько групп. Ашкеназы — европейские евреи, говорившие на идиш и населявшие Германию, Польшу, Прибалтику, Украину, Россию, Белоруссию и т. п. Сефарды — евреи испанского и португальского разлива, водившиеся во Франции, Голландии, Бразилии, Болгарии, Турции, Марокко и т. п. И более мелкие группы: кавказские, грузинские, китайские, итальянские, йеменские, индийские, эфиопские, бухарские и т. д. У всех у них существовали свои особенности в ритуалах, привычках и т. д. Итальянский еврей был похож на китайского не больше, чем польский — на эфиопского, и все же все они были евреями. В XVIII веке приключилось опять нечто новенькое: появились хасиды. Это произошло на просторах Российской империи.

Ежели все упростить до предела, то новшество хасидов заключалось в идее, что для близости к Богу ученость не обязательна, можно и без нее. Сделав, таким образом, акцент на личном опыте, включавшем в себя мистические откровения, хасиды восстановили против себя традиционных евреев с их культом пожизненного учения, которые получили название митнагдим — противники.

Появившись на свет, хасиды тут же образовали так называемые дворы, во главе каждого из которых стоял вождь — цадик (праведник). Для того чтобы их не путали, хасиды придумали форму, указывающую на принадлежность тому или иному двору. Таким образом появились на свет разнообразные меховые шляпы — высокие цилиндрические, плоские блином, а также разные штаны — чуть ниже колена и длинные, лапсердаки и халаты разного покроя и т. д. Помимо выдающегося вклада в искусство высокой моды, хасиды прославились сочинением притч и баек, удивительным образом сходных с дзен-буддистскими историями. А это веское подтверждение гипотезы, что японцы являются одним из потерянных колен Израилевых.

Вслед за хасидами на свет появились маскилим — просвещенные (эллинисты на старый лад), от которых произошли светские евреи и реформистский иудаизм. Реформисты отважно решили, что религия не окаменелость, а живой организм. Этот организм начал у них быстро развиваться и стал чрезвычайно живым и чрезвычайно удобным. Ограничения в еде (кашрут), субботние запреты и все прочие особости религиозной жизни были решительно отвергнуты, а вместо них явился только сентимент к своей истории и удовольствие потереться среди себе подобных в хорошем клубе. Но, как известно, большинство нормальных людей (условно мы сюда зачислим и евреев) избегают любых крайностей. Так появился консервативный иудаизм, который утверждает, что суровые традиции — это наше все, но жить надо так, чтобы они не очень мешали, а наоборот — приятственно ласкали душу.

Оба эти направления возникли в Германии, но в силу понятных исторических причин расцвели в Америке. К моменту создания государства Израиль консерваторов и реформистов на его территории практически не было, а вот ортодоксальные евреи, что сефардского, что ашкеназского разлива, — были. Важно вот что: большинству из них на государство было не просто наплевать, они саму эту идею на нюх не переносили. Религиозные евреи резонно полагали, что от своих собратьев, обуянных сионистскими, просветительскими и социалистическими идеями, им придется претерпеть более, чем от неевреев. Но главное: государство евреев, государство Торы должно было быть создано Мессией, которого они в Герцле и Бен-Гурионе видеть решительно отказывались.

Нашелся, однако, раввин, притом не просто, а главный раввин Эрец-Исраэль по имени Кук, который утверждал, что безбожные сионисты — на самом деле и есть орудия Господа и заняты богоугодным делом. Так появились религиозные сионисты, готовые к дружбе, терпимости и сотрудничеству со светской публикой.

Провозгласив государство, Бен-Гурион принялся сколачивать коалицию, и тут-то оказалось, что без религиозных партий к власти ему прийти не удастся. Власть Бен-Гурион упускать не собирался, а религиозные партии готовы были продаться сионистам за подходящую цену. Ценой стало прекращение работы, торговли и движения общественного транспорта по субботам, религиозные праздники были провозглашены государственными, а свиней изгнали начисто (последнее, по счастью, получилось очень относительно). А главное — постановили, что все вопросы касаемо иудейской веры и всего, что с ней связано (а связано с ней все), являются монополией ортодоксального иудаизма, а не мерзких реформистов и консерваторов, чтоб их ноги здесь не было, и вообще ни дна им ни покрышки! Бен-Гурион вздохнул, подписал и произнес историческую фразу: «Я в синагогу не хожу, но синагога, в которую я не хожу, это ортодоксальная синагога».

С тех пор Израиль является единственной как бы цивилизованной страной, в которой евреи ущемляются в правах, в частности — евреи реформистского и консервативного толка. Так, например, брак, освященный раввином-консерватором, не признается государством, равным образом как и гиюр, проведенный раввином-реформистом.

В отношениях религиозной и светской публики в Израиле накопилось немало взаимных претензий. Так, находятся люди, которые желают именно в субботу ездить на автобусе, поезде и покупать себе, Господи прости, свиную отбивную и креветок. Между прочим, всем известно и понятно, что, если бы никто не ел креветок и не включал свет в субботу, Мессия давным-давно бы пришел…

Обвиняют ультраортодоксов в том, что они в армии не служат, и весьма нехорошо, нечестно это. Именно что хорошо, обижаются ультраортодоксы, только нашими молитвами вы еще живы! Такой довод, признаться, крыть нечем.

И с деньгами тоже проблемы: светские уверяют, что их грабят, а ортодоксы говорят, что дают мало. Время от времени очередной депутат кнессета от религиозной партии отправляется в тюрьму за воровство, и как правило — не по справедливости, потому что себе он брал всего ничего, а остальные деньги шли на общее религиозное дело.

И все время у религиозных болит сердце оттого, что государство устроено не по законам Торы. А у светских болит сердце от ужаса, что им устроят государство по законам Торы. Короче говоря, у всех оно болит.

Принадлежность к тому или иному отряду армии Господа легко определить по одежде и кипе — маленькой шапочке на голове. Религиозные сионисты носят вязаную кипу и вполне цивильную одежду. К светской публике они вполне терпимы, готовы к диалогу и сами его ищут и заповедь о помощи ближнему своему (вне зависимости от его религиозной ориентации) принимают всерьез. Народ этот работящий, и нет такой сферы деятельности, где они не принимали бы самое активное участие. Девушки проходят национальную службу — работают в больницах, например, а парни служат в армии (и еще как!). Любовь к земле Израиля многие из них принимают буквально, и именно они составляют основную массу поселенческого движения. Мы не можем порекомендовать определенное место, чтобы поглядеть на эту замечательную публику. (Разве что любое поселение на ваш выбор.) А для того, чтобы познакомиться с более крайней публикой, мы рекомендуем два места — Нетивот и иерусалимский район Меа-Шеарим.

Нетивот, достаточно заштатный городишко, связан с именем Бабы Сали, большого авторитета у восточных евреев. Сейчас там правит его сын — по молодости изрядный прощелыга, а сейчас святой. Другой его сын побывал депутатом кнессета, немного проворовался и схлопотал срок (небольшой). Несмотря на эти достижения, он не такой святой, как его брат. Здесь на праздники устраивается замечательный восточный базар с торговлей индульгенциями, амулетами, святой водой и все такое прочее. В свое время Эйнштейн заметил, что основное значение иудаизма заключается в том, что это альтернатива суевериям. Грустно признать, но выдающийся мыслитель промахнулся.

А Меа-Шеарим — дивное, на наш вкус, место. Этакий музей под открытым небом, и если вам хочется посмотреть, как жили евреи Восточной Европы лет сто пятьдесят тому назад, то лучше места не найти. Первый совет: одеться. Чтобы от тела вашего непокрытыми остались нос и кисти рук. Остальное следует укутать чем-нибудь темненьким и незаметненьким. Чтобы было скромно и прилично. У входа в район вас встречает грозный транспарант, призывающий дочь Израилеву (и любую другую, и сына тоже) одеться именно таким образом и не смущать местное население видом плеч, колен, не говоря уже о диком кошмаре в виде голого живота с пупком. Кроме того, желательно выбрать время, когда обитатели квартала не переворачивают мусорные баки и не жгут их содержимое в знак протеста против безбожного государства, нарушения субботы и других мерзких вещей.

Мы рекомендуем отправиться на экскурсию после того, как солнце уйдет за горизонт и ночной сумрак окутает богоугодный квартал. Зажгутся тусклые фонари, засветятся окна домов, исчезнут лезущие днем в глаза мусор и грязь. Нищий, замызганный, убогий район окутается волшебным маревом, в котором плавно будут летать по улицам шагаловские хасиды. Как любой большой художник, Шагал ничего не выдумывал, а преданно копировал окружавшую его действительность. Евреи будут сбиваться, как встревоженные черные жуки, в кучу и снова разлетаться в разные стороны, держа свои неуклюжие тела диагонально по отношению к мостовой, а пейсы развевая параллельно оной. И высунется из подворотни ясноглазая девочка с длинной косой, в клетчатой юбке ниже колен, в сморщенных чулках и в неуклюжих башмаках на худеньких ногах; пробежит по переулку мальчонка в коротких штанах, куртке с длинными не по росту — от старшего брата — рукавами; сверкнут рыжим золотом кольца кудрей и спирали пейсов из-под белой кипы; кто-то блеснет толстыми очками на длинном тонком носу и исчезнет за углом, и выплывет из темноты красотка с глубокими, как ночь, глазами на матовом белом лице, обрамленном нейлоновым сиянием парика, изогнет свой чудный стройный стан с еще не бросающейся в глаза упругой выпуклостью живота (а в том, что она беременна, можно не сомневаться, ибо в Меа-Шеарим все, кто могут быть беременны по возрасту и статусу, непременно беременны) и серебряной рыбкой опять исчезнет в темных водах времен, на которых, как это точно подметил Иегуда Амихай, колышется плывущий неведомо куда из давно исчезнувших Польши, России, Украины, Литвы приписанный к порту по имени Вечность корабль по имени Меа-Шеарим.

И скажем пару слов о великих вождях Меа-Шеарим, адморах и цадиках всех рангов и чинов. Днем их лица выглядят так же, как и у прочих жителей Иерусалима. Жирные, с отвисающими брылами, узенькими глазками, тройными подбородками, и тощие, с впавшими внутрь щеками и торчащими носами, в которых так удобно копаться, рассуждая о какой-нибудь неотложной проблеме двухтысячелетней давности. Эти лица — равнодушные, высокомерные, алчные, глупые, суетливые, самодовольные, хитрые — они только днем такие! Но спустится ночь, сотрет мягким темным бархатом вульгарный дневной макияж, и, озаренные нежным светом милосердия и всепрощения, проступят на них мудрость, понимание и доброта.

Ну и, конечно, нельзя не упомянуть о бойцовском, унаследованном от предков духе обитателей квартала. Три тысячи лет ни вавилонянам, ни персам, ни римлянам, ни нацистам, ни коммунистам — никому, даже самому Господу, — не удавалось ни приручить, ни покорить этот крутовыйный народ. Не удалось и никому не удастся. В середине 60-х годов городские власти в целях благоустройства района построили на рынке (он находится справа от главной улицы Меа-Шеарим, если идти в сторону Старого города) общественный сортир. Он стоит там и по сей день. Сортир открыли торжественно, с речами и чуть ли не оркестром. Наутро на его стене появилась крупная надпись: «Сионисты не будут указывать нам, где мочиться!»

Итак, после поражения восстания Бар-Кохбы страна осталась без народа, а народ — без страны. Понимать это надо фигурально, ибо народ все-таки оставался, иначе кого бы потом резали арабы, крестоносцы и тому подобные и кто бы сочинял в Тверии Иерусалимский Талмуд? Итак, народ без страны и страна без народа. Свято место (а это место было исключительно свято), как известно, пусто не бывает. Оно и не было. Сперва тут селились римляне и греки, которые в силу естественных исторических причин постепенно превратились в византийцев. Эти византийцы хорошо поработали на благо отечественного туризма. Из того, что они оставили (точнее — из того, что осталось от того, что они оставили), следует в первую очередь отметить бесчисленные мозаики. Можно подумать, что они ничем больше не занимались, кроме мозаики, но это не так. Свидетельства тому и часть улицы Кардо в Старом городе Иерусалима, плавно перетекающей из римской в византийскую, а затем в крестоносную и, наконец, арабскую, и бесконечные развалины базилик, на которых дальше строили все, кому не лень, и прочие руины — практически повсюду, начиная от Авдата и Масады и кончая Суситой (недалеко от киббуца Эйн-Гев) и Хисфином.

Для нашего повествования особо важную роль сыграли две женщины. Первая из них, царица Елена, скорее была римлянка, чем византийка, ибо ее сын император Константин был римским императором. Тем не менее абсолютно по всему он был чистый византиец, и она, стало быть, тоже. Именно Елена сперва подвигла Константина узаконить христианство, а затем, лично явившись в здешние палестины, принялась маркировать святые места. Ее вклад в дело развития туризма поистине бесценен. Именно она отыскала в Вифлееме пещеру, где родился Иисус. Без нее мы бы до сего дня пребывали в неведении, где именно находится Голгофа (в смысле одна из них) и Гроб Господень.

А вторую женщину звали Евдокией, и она уже была чистокровной византийкой и женой императора Феодосия II. Эта сердобольная женщина, даром что неофитка из язычников, разрешила евреям (почти через три века) селиться в Иерусалиме. В результате византийских интриг (и здесь самое время напомнить, что византийцы были коварны, хитроумны, зловредны — во всяком случае, именно такую репутацию они себе исхитрились заработать) она оставила мужа и престол и поселилась в Иерусалиме. Здесь она весьма способствовала развитию городской инфраструктуры и вдобавок ко всему отыскала точное место побиения камнями первого христианского мученика Стефана, где и выстроила церковь, которую в дальнейшем, разумеется, разрушили, а то, что сего дня находится у юго-западного угла стен Старого города напротив Гефсиманского сада и гробницы Святого Семейства, — не стоит упоминания. Византийцы также построили в Иерусалиме огромнейшую — больше Святой Софии — церковь Неа, но ее, несмотря на размеры (а может быть, благодаря им), тоже разрушили, и все, что от нее раскопано, находится под землей.

А еще в те времена, точнее — раньше, чем в те времена, но кто считает, началось бурное строительство монастырей. Особенно отличился на этом поприще подвижник Харитон: основанный им монастырь Паран у источника Эйн-Фара, по слухам, — самый что ни на есть первый в мире монастырь. Это неподалеку от Иерусалима, от района Писгат-Зеев к югу. Место исключительно милое. В ущелье обитают скальные голубки — птица редкостная — и скальные зайцы, существа небольшого размера, имеющие привычку, сидя столбиком, наблюдать за карабкающимися по ущелью туристами. Монастырь маленький и уютный. Во дворике могила самого Харитона.

Вообще вокруг Иерусалима этих древних монастырей — как грибов: Святого Евтимия в поселке Мишор-Адумим, Святого Иоанна в пустыне в Эвен-Сапир (о нем мы упоминали), роскошный монастырь Мар-Саба (Святого Саввы), где трудился Иоанн Дамаскин — туда, правда, сейчас не попасть, так как он на территории Палестинской автономии. Впрочем, женщин и животных женского пола туда не пускали и тогда, когда до него можно было добраться. В поселении Текоа развалины Лавры Сука, которую тоже основал неугомонный Харитон. Но один из самых эффектных монастырей — Святого Георгия — находится в южном конце того самого ущелья, где стоит монастырь Паран. Ущелье это называется Вади-Кельт. Когда-то здесь в пещерах обитали тысячи монахов, но после прихода персов в 614 году их количество сократилось, можно сказать, до нуля (заметим в скобках — не по естественным причинам). Через шесть веков (а основан он был в V веке) после персидского решения монашеского вопроса его восстановил Фридрих II. Во времена оны здесь в пещере обитал пророк Илья, где его подкармливали вороны. Ворон можно наблюдать и сегодня. Как вы, возможно, помните, эта же пещера находится около Хайфы. Точнее, пещера другая, но история одна и та же. Просто около Хайфы это еврейская история, а в Вади-Кельт — православная. Как бы то ни было, главное, что это было здесь. (И там.)

Итак, византийцы бурно колонизировали страну, что же касается туземцев, сиречь евреев, то их они держали в сильной строгости, особенно император Юстиниан. Мало ему было разрушать синагоги и издавать антисемитские законы, он даже иврит запретил — как язык и вообще. Послабления случились при Юлиане, который, будучи отступником, к евреям относился хорошо и даже хотел восстановить Храм — ему как язычнику еврейский Бог был милее христианского. Но этому помешали разные обстоятельства, главным из которых было то, что он умер. Кстати, все это было лет за двести до Юстиниана.

Через полвека после упокоения деятельного Юстиниана страну при активной помощи евреев завоевали персы, но ненадолго. После длительных потасовок: византийцев с персами, византийцев с арабами, арабов с персами — окончательно пришли арабы, которым опять же помогли евреи, обидевшись на то, что персы их сперва побаловали передачей Иерусалима, но через три года вернули его под власть христиан.

Затем византийцы бежали насовсем, унеся с собой Крест Господень. Крест вернулся сюда с крестоносцами, но на этом приключения его не кончились (об этом ниже). И опять все пошло по накатанному пути: сперва было хорошо, зато потом (и довольно быстро) стало плохо. Поначалу халиф Омар ибн-Хаттаб не только разрешает евреям молиться в Иерусалиме, но даже молится и сам на Храмовой горе. Но вскоре он сообразил (ему подсказали), что именно отсюда одной темной ночкой Магомет смотался в Мекку, сделав по дороге краткую остановку на небесах. На самой Храмовой горе мусульмане выстроили мечеть Эль-Акса, а также здание, которое называется Купол на скале. Стоит оно на том месте, где когда-то стоял Храм, и именно там находится та самая скала (над которой, понятное дело, и выстроен тот самый купол), которая не что иное, как тот самый камень, на который в третий день творения Господь взгромоздил мир. На этом же камне Авраам собирался принести в жертву Исаака, о чем мы рассказывали раньше.

Захватив страну, арабы стали в ней там и сям селиться, но, так сказать, в уже обжитых местах, и единственный город, который они построили самостоятельно, называется Рамле. Сегодня его основные достоинства сводятся к ресторанам бухарских евреев и роскошному базару. Помимо этого заслуживает упоминания так называемый Козлиный бассейн, который построил сам Гарун аль-Рашид и по которому можно плавать на лодке, а еще церковь Святого Георгия, который изначально был в ней похоронен (беднягу замочил император Диоклетиан). Арабы почитают его в качестве врачевателя нервных болезней. В некие времена его мощи переселили в Лод (и это единственное, что можно сказать об этом городе хорошего), но без головы, а голову отослали в Рим, где она содержится в церкви его имени.

Еще в Рамле есть гробница пророка Салаха — очень уважаемого мусульманского пророка. По этой причине гробниц Салаха есть еще несколько в разных местах страны.

Однако самая неожиданная в городе Рамле приятность поджидает визитера в церкви Никодима и Иосифа, ибо здесь находится «Снятие с Креста» работы Тициана. Самого что ни на есть настоящего Тициана. Других его работ в окрестностях не наблюдается. Нам кажется, что исключительно малая известность этого факта, а также отсутствие классического образования в среде местного преступного мира позволяют этому шедевру пребывать на своем месте по сей день.

И наконец, мы не можем не упомянуть о монастыре Тера-Санта, ибо именно в нем в 1795 году устроил свою штаб-квартиру Наполеон, и здесь в одной из келий стоит та самая кровать, на которой ночевал великий человек.

А теперь, так как мусульманское присутствие на земле Израиля, однажды начавшись, прекращаться отнюдь не собирается, поговорим (коротко, как это принято у нас) об исламе.

К седьмому веку новой эры кочевники Аравийского полуострова жили еще разобщенными родовыми племенами. Занимались скотоводством (козы, верблюды, овцы), а в оазисах, где была вода, умеренно процветало земледелие. Торговые караваны двигались по выжженным просторам от колодца к колодцу, и вполне законной забавой были грабежи караванов. По возможности — без убийства купцов, ибо законы кровной мести соблюдались неукоснительно. Росли и богатели города-крепости, в которых шла торговля, но центральным городом являлась Мекка, ибо в ней находился храм Каабы. Он был некогда воздвигнут в честь упавшего с неба Черного камня; этот крупный метеорит был давно уже объявлен святыней и вмонтирован в гранитную стену храма. Тут же рядом содержались боги всех племен — триста шестьдесят каменных идолов различных очертаний. Арабы поклонялись Солнцу и Луне, различным звездам и планетам. Главным божеством был Аллах с тремя его дочерьми — Аллат, Аллузой и Манат. Они охраняли человека от бед и превратностей. В храме Каабы уже было и изображение Христа: чужие боги уважались всеми племенами. Каждый кочевник должен был раз в году побывать в Мекке, семь раз обойти вокруг храма, семь раз поцеловать Черный камень, испить воды из святого источника и со спокойной совестью вернуться к грабежу караванов.

Междоусобица племен кипела непрерывно, затихая на четыре месяца в году — время обязательного паломничества. В эти же месяцы в Мекке шла оживленная торговля, ибо стягивались в город десятки тысяч паломников. А неподалеку проходили состязания певцов-поэтов. И стихи поэтов — победителей этого конкурса — вышивались золотом и вывешивались на стенах храма Каабы. Естественно, что удостоиться такой чести было счастьем и мечтой.

Мы остановились на этой кажущейся мелочи лишь потому, что всю жизнь Аравийского полуострова за каких-то двадцать лет переменил (и на судьбе других народов это вскорости сказалось) удивительный поэт, собрание стихов которого — Коран — известно всему миру.

А Магомет (Мохаммед, если угодно) до сорока лет ничего не сочинял. Был он погонщиком верблюдов, после сам стал водителем караванов, а женившись на богатой вдове Хаттидже, превратился в уважаемого зажиточного купца. Хаттиджа была сильно старше его, но это не был брак по расчету: Магомет очень любил жену, и она родила ему шестерых детей. В торговых путешествиях, ночуя в караван-сараях или просто у костра возле колодца, наслушался он множество рассказов о еврейском боге Яхве, об Аврааме и Иакове, о Моисее, об Иисусе Христе и апостолах. Евреи, кстати, обитали тут же рядом: потомки беженцев из Палестины жили на Аравийском полуострове тремя большими племенами, мало чем отличаясь по образу жизни от коренных обитателей полуострова. Их уважали, называли «народом Книги», и мечта сплотить племена арабов в такой же единый народ наверняка тревожила Магомета, готовя к потрясению, которое он вскоре испытал.

Психиатры, пишущие книги о психических недомоганиях великих людей, всегда упоминают об эпилептических приступах, которые мучили Магомета с раннего детства. Были ему свойственны и галлюцинации, содержание которых он отлично помнил, очнувшись. Но эти вульгарно-клинические подробно сти никак не объясняют чуда, сотворившегося с ним однажды среди бела дня.

Случилось это в 610 году. Сорокалетний Магомет, удалившись в пещеру на скалистой горе Хира, держал изнурительный месячный пост и тоскливо ожидал нового приступа судорог — они участились. И тут ему явился архангел Гавриил, о котором знал Магомет по рассказам караванщиков, но архангел еще и представился. Он до боли сжимал Магомета в объятиях, одновременно суя ему шелковый лоскут, на котором было что-то написано. «Читай!» — настаивал архангел. «Я не умею!» — отнекивался Магомет, но архангел сжимал его сильнее и сильнее. И Магомет вдруг обнаружил, что способен прочитать. На лоскуте было написано, что Аллах — единый Бог, и Магомет — пророк Его. Многие историки считают, что архангел Гавриил говорил не «читай», а «проповедуй», это еще более правдоподобно. Суть, однако, в том, что Магомет вернулся домой в полной убежденности, что он пророк, призванный свыше.

Согласно преданию, Магомет в ту ночь поседел. Два или три года он молчал, обдумывая случившееся. Его продолжали мучить слуховые галлюцинации. Неведомые голоса повторяли, что Аллах един, и Магомет — пророк Его. Однажды вновь возник архангел Гавриил. Огромная белая фигура явилась в облаке на горизонте и приветливо представилась: «Я — архангел Гавриил. А ты — посланник Аллаха». И исчезла.

Наконец Магомет решился и созвал родственников, людей из своего семейного клана. Они пришли охотно: Магомет и Хаттиджа пользовались общим уважением. Легко себе представить огорчение и ужас этих первых слушателей. У Аллаха, по словам Магомета, не было дочерей, издавна и высоко почитаемых, так что все кумиры возле храма Каабы — просто каменные глыбы. И после смерти человека ожидает не забвение, а Страшный суд, на котором не племя или клан ответчики за все поступки человека, а он сам, он лично, в чем и была пугающая новизна.

Родственники разошлись в печали и недоумении. Старшие предупредили Магомета, что он стал на путь бесплодный и опасный. Ибо Мекка — центр торговли для племен всего полуострова, а у каждого племени — свои высшие покровители, о каком единобожии могла тут идти речь?

Но Магомет принялся проповедовать новую веру. Его жестоко осмеивали, и от прямой расправы его спасало только покровительство дяди, главы его клана.

А между тем непризнанный проповедник начал говорить стихами. Впоследствии эти суры и составили Коран, главную книгу ислама. В них были обрывки всего, что знал Магомет к тому времени о Библии и христианстве, были призывы, увещевания и назидательно изложенные случаи из жизни самого Магомета. Воздействие этих сур было впечатляющим невероятно — нет числа преданиям о том, как обращались в мусульманство люди, только что хотевшие избить или убить Магомета.

Нам очень приятно рассказывать о влиянии поэзии на жизнь, а трезвые убогие реалисты пусть рассуждают об истории, текущей по своим законам и выбирающей кого незнамо в исполнители.

Видения Магомета в эти годы поражали подлинным величием. Так, однажды ночью архангел Гавриил разбудил его, подвел коня Эль Бурака, и они мигом очутились в некоей Дальней мечети (о ней — чуть ниже, ибо это достаточно важно). Здесь Магомета уже ждали и почтительно приветствовали Авраам, Моисей, Иисус и несколько еврейских пророков. Откуда-то возникла лестница, и Магомет с Гавриилом принялись подниматься вверх к Божьему трону, который, как давно было известно, располагается сразу же за Седьмым небом. В чем именно Аллах наставлял Магомета, подробно описал пророк в Коране. А вообще половина этой книги — вольный пересказ библейских и христианских историй и наставлений, так что вникать в подробности не стоит. Однако в разговоре Магомета с Аллахом интересна мелкая деталь. Бог велел правоверным совершать молитву пятьдесят раз в день, и Магомет, кивнув послушно, принялся слезать по лестнице. Но тут ему встретился Моисей (у которого, как вы помните, был большой опыт переговоров со Всевышним) и сказал, что следует поторговаться, потому что ежели по пятьдесят раз в день молиться, то не будет времени заботиться о пропитании, не говоря уже о прочих радостях существования земного. Магомет прислушался к совету древнего еврея и полез обратно. Бог не рассердился, но опять назвал какую-то немыслимую цифру. Снова встретив Моисея, Магомет опять вернулся к Божьему трону. Это повторялось несколько раз, и в итоге Магомет доторговался до пяти молитв. И как тут Мои сей ни понукал его попробовать еще раз, Магомет застеснялся.

А теперь — о местоположении волшебной Дальней мечети. В двух днях пути от Мекки находился город Таиф, который Магомет частенько посещал, проповедуя всем, кто был готов послушать его суры. А на полпути он останавливался ночевать в деревне, где было две мечети — Ближняя (Аль-Адна) и Дальняя (Аль-Акса). Магомет предпочитал вторую, и поэтому современникам его было совершенно очевидно, что именно туда перенес его конь Барак во время этого прославленного ночного полета. Правда, впоследствии многие мусульманские теологи утверждали, что подлинная Дальняя мечеть вообще находится где-то на небесах, но важно главное (для нас): что вовсе не на Храмовой горе в Иерусалиме оказался Магомет в ту достопамятную ночь. Мечеть Аль-Акса выстроили тут лишь через несколько десятков лет. Сам Магомет никогда не бывал в Иерусалиме, и в Коране этот город он ни разу не упомянул.

А в Мекке жить становилось опасно. Но судьба хранила Магомета. В месяцы всеобщего паломничества в Мекку он имел обыкновение переходить от шатра к шатру, изрекая свои суры — проповедуя. Однажды Магомет встретил шестерых арабов, со вниманием и интересом слушавших его. Они прибыли из далекого оазиса Йасриба, где в непрерывной вражде и схватках обитали несколько племен, а в том числе — и три еврейских, о которых мы уже упоминали. Шестеро паломников из Йасриба столько уже слышали о еврейском боге Яхве, что идея единобожия их вовсе не ужаснула. Они торжественно пообещали Магомету, что вернутся через год с большим количеством его приверженцев.

И обещание свое сдержали и нескольких, готовых обратиться к новой вере, привели. А там, в Йасрибе, ждали Магомета новые сторонники — так было рассказано ему.

И Магомет решил бежать из Мекки. И врагам словить его не удалось. Хотя была назначена награда за его поимку — сто верблюдов. За живого или мертвого. Через несколько лет он вернется сюда с десятитысячным войском, и вся Мекка без сопротивления примет мусульманство.

В оазисе Йасриб (вскоре это будет город Медина) Магомета ожидала удача. Принимая мусульманство, люди из разных племен сплачивались в общину, и таким образом сходили на нет кровавые племенные раздоры. Магомет же становился вождем не только духовным, но и светским, а вскоре обнаружится и его талант полководца.

Магомет был истинным поэтом: он заимствовал из всех любезных его душе источников. Особенно по душе пришлась ему Библия, и имена еврейских патриархов, переделанные на арабский лад, обильно поселились в его сурах, которые запоминали наизусть, записывали за ним (в Коран это сложилось вскоре после его смерти); часто он диктовал их своим близким.

Только на поддержку евреев (он ведь был истинным наследником их религии!) Магомет рассчитывал напрасно. Евреи холодно выслушивали его суры, а порой даже высмеивали их. А во вскоре начавшихся военных сражениях с племенами Мекки — попросту его не поддержали. Два еврейских племени он изгнал из оазиса, а в третьем (оказавшем сопротивление) распорядился вырезать мужчин (семь сотен человек), а женщин и детей — продать в рабство. Это было полностью созвучно нравам того времени, так что не следует обвинять пророка в излишней жестокости.

В Коране много темных и туманных мест, легкодоступных чуть ли не полярному толкованию. Но вот одно понятие — о мире и войне — тревожит человечество и по сю пору. Древнюю иудейскую мечту — идею о Земле обетованной — Магомет довел до абсолютного предела (или опасного абсурда — посудите сами): вся земля и есть Земля обетованная для истых мусульман, и часть ее уже принадлежит сынам Аллаха, а часть (пока неизмеримо большая) — неверным самого различного толка. Поэтому священная война — джихад — не может кончиться вовеки, до победы, и постоянная готовность к ней — великий долг, святая обязанность приверженца ислама.

А между тем Магомет был на удивление добрым человеком. Например, захочет плащ надеть, а на плаще спит кошка. Ни за что ее не потревожит, так и идет на улицу без плаща. И на описание загробной жизни правоверных он не поскупился: вечные источники воды, приятная прохлада, зелень садов и обилие нестареющих женщин.

Ко времени смерти пророка ислам стал государственной религией всего полуострова. Но никаких чудес великий этот человек не совершал, и в основании того, что он говорил, одна всего идея содержалась: «Магомет — пророк Аллаха, ибо так написано в Коране, который — святая книга, ибо написал ее Магомет».

Ислам распространялся стремительно. Сабли и возвышенное слово действовали безотказно. Одержимость проповедников единого Аллаха сказывалась быстро и внушительно. Спустя всего несколько лет после смерти пророка пал Дамаск, без боя сдался Иерусалим, были полностью покорены Сирия, Палестина и Египет. А вскоре Северная Африка склонилась под зеленое знамя. Наступала очередь Европы. Мы до нее тоже доберемся, но попозже, а сейчас вкратце отметим несколько туристических объектов, связанных с появлением ислама на Святой земле. Итак, халиф Омар ибн-Хаттаб надавал по шее византийцам, в 638 году захватил Иерусалим и объявил Храмовую гору третьим по святости местом ислама, поскольку именно отсюда вознесся Магомет на небо. Выше мы сообщали, что пророк в Иерусалиме не бывал, но после Хаттаба оказалось, что бывал.

Как мы уже говорили, над камнем основания мира мусульмане построили роскошное строение, которое, естественно, достраивалось и меняло свой внешний вид, но все равно мы его относим к VII веку, а кому это не по душе, то пусть отнесет его куда сам захочет. Само здание — восьмиугольной формы и увенчано огромным золотым куполом. В этом здании хранятся три волоска из бороды Магомета, которые в годовщину вознесения показывают восхищенному народу. Все это дает нам с несомненным правом и чувством законной гордости в очередной раз заявить: все-таки это было здесь! Вообще Храмовая гора полным-полна мусульманских объектов разной степени красоты и интереса, из которых мы еще раз упомянем ту самую знаменитую мечеть Аль-Акса. Ее тоже много раз строили и перестраивали. Король крестоносцев Балдуин I приспособил ее под тронный зал и частенько в жаркие иерусалимские летние дни сидел здесь на троне, наслаждаясь прохладой.

В конце тридцатых годов прошлого века Муссолини презентовал колонны из каррарского мрамора, и мечеть в очередной раз отремонтировали и перестроили, но все-таки она принадлежит VII веку, не иначе.

Тут важно сообщить читателю, что давнишним раввинатским постановлением запрещено евреям подниматься на Храмовую гору, ибо невзначай можно ступить, куда ступать не положено. Нам, конечно, на запреты — сами понимаете, но только необычайно велико число людей, с которыми на Храмовой горе приключались ужасные неприятности вплоть до сердечных приступов, мозговых спазмов и прочих кошмаров. Впрочем, как мы уже говорили, приключаются они исключительно с лицами еврейской национальности, остальным на Храмовой горе бояться нечего.

Итак, на Святой земле воцарились мусульмане. Династия Омейядов сменилась Аббасидами. Ислам цвел, евреев поколачивали, затем пришли Фатимиды, которые, как принято, сперва дали евреям разные поблажки, но довольно быстро опомнились. А затем на ближневосточной сцене появились крутые ребята, от которых не поздоровилось ни евреям, ни мусульманам.

У Крестовых походов, очень памятных в истории человечества, было, как теперь очевидно, две цели. Первая (не до стиг нута) — на веки вечные освободить Святую землю из-под власти иноверцев и вторая (достигнута) — оста вить потомкам живописные руины своих замков-крепостей. То душевное состояние, которое охватило в это время почти всю Европу, французский историк Ж. Майи уничижительно и проницательно назвал «разновидностью эпидемического бешенства». Очень трудно с достоверностью сказать, чего было больше в этих походах — религиозного экстаза, авантюрного тщеславия или грабительской алчности. Похоже, что всего поровну. А началось все очень театрально и внушительно.

В конце ноября 1095 года возле города Клермона (в Южной Франции) перед огромной толпой, собравшейся в чистом поле, выступил сам папа римский Урбан II. Он произнес возвышенную, пламенную речь. О том, что наступило время, когда истинным христианам следует оставить все повседневные дела и отправиться на Святую землю ради освобождения Гроба Господня из рук неверных. Он говорил о всяческих страданиях тамошних христиан и благочестивых паломников, а также обещал участникам похода полное отпущение грехов. И были слезы, был экстаз у всех — от последних бедняков до графов и герцогов, у всех нашлись собственные причины для восторженного возбуждения. Крестовое движение стремительно и всюду (Франция, Германия, Испания, Англия) стало собирать участников.

Четверо великолепных рыцарей сразу принялись собирать свои армии. Граф Раймунд Тулузский, герцог Готфрид Бульонский и его брат Балдуин, князь Боэмунд Тарентский. Мы упоминаем этих четверых, поскольку они вскоре стали властителями четырех новых государств в Палестине. (Притом — немалых государств: Иерусалимское королевство, к примеру, простиралось от Ашкелона до Бейрута.)

А чтобы армию собрать и обеспечить оружием и провиантом, все (почти что) воинские предводители закладывали свои владения соседям, королям, епископам и родственникам с деньгами. Поскольку денег надо было — тьму-тьмущую. На этой прозе жизни стоит нам остановиться поподробнее.

Рыцарю необходимо, в общем-то, немного: конь, доспехи, копье и меч. Однако же при армии таких воителей должны быть непременно конюхи и слуги, кузнецы и оружейники, повара, портные, хоть какие-никакие лекари — всего не перечесть.

А еще ведь были пехотинцы! И в количестве весьма немалом. Сразу после папского призыва множество монахов и священников отправились по городам и деревням Европы совершать богоугодную пропаганду. И множество мужчин откликнулись с готовностью. Еще бы! Страх небесного возмездия за все земные прегрешения был важной составляющей сознания в то время. А паломнику в Святую землю (ибо это не военный был поход, а паломничество) разом отпускались все грехи. На это время наступала отсрочка всех долгов и отменялись все налоги, пошлины и прочие поборы. С радостью мужчины оставляли свои семьи, чтобы или обрести вечное блаженство, если пал в святом бою, или вернуться с честью и добычей. На которую надеялись весьма.

Приготовления закончились примерно через год. Согласно преданию, собрались в поход сто тысяч рыцарей и шестьсот тысяч пехотинцев. А по источникам, которые подостовернее, — триста тысяч. Это ополчение не было единой армией: отдельными гигантскими отрядами командовали собственные предводители. И отправлялись они все из разных мест. За каждым из отрядов шли необозримые обозы. Вся эта армада двигалась через Европу, чиня безжалостный урон местному населению.

А что касается евреев, участь их была ужасна. Ибо глупо было двигаться на завоевание Гроба Господня, оставляя на пути своем врагов Христа. Евреев резали, сжигали заживо (естественно, ограбив предварительно), принуждали креститься. То есть загоняли в реку — многие тонули, но зато спасались их души. Из нескольких общин во Франции отправились посланцы, чтобы упредить евреев Германии. Немецкие евреи выразили свое сочувствие и снисходительно добавили, что с ними этого произойти не может. Но произошло незамедлительно. Евреи, густо жившие вдоль Рейна, подверглись страшным массовым убийствам. Многие кончали с жизнью сами, предварительно убив детей и женщин. По счастью, вся армада Бога милосердия весьма спешила в Палестину.

Устроители крестового нашествия очень мало представляли себе трудности пути. Участников похода скашивали всякие болезни, часто все страдали от нехватки пищи и воды, падали кони, воинственно сопротивлялось грабежам строптивое местное население. Помните, мы называли цифру триста тысяч? До стен Иерусалима дошло двадцать. Энтузиазм еще не выдохся, и войско, изнуренное походом, кинулось на штурм немедля. И потерпело сокрушительную неудачу. Два следующих штурма увенчались тем же самым. Кроме отсутствия воды и продовольствия, не было дерева для сооружения осадных машин. Но подоспели генуэзцы и пизанцы, привезя все необходимое для поднятия духа (в том числе — вино). И дерево откуда-то возникло, его хватило на две осадные башни и несколько штурмовых лестниц. А может быть, сработала молитва: рыцари босиком обошли вокруг стен города, громко умоляя Бога им помочь. И город взяли. Кстати говоря, евреи защищали город плечом к плечу с мусульманами, вследствие чего были почти полностью вырезаны или сожжены. Остальные были проданы потом в рабство. Арабов вырезали полностью — ни женщины, ни старики, ни дети общей участи не избежали. Сохранилось гордое письмо Готфрида Бульонского — он сообщал папе римскому: «И если вы спросите, что стало с врагами, которые были там, то знайте, что в храме Соломона и на подходе к нему скакали кони наших воинов по колено в крови сарацинов».

А мусульманский летописец предавался горькому унынию: «Счастливые звезды ислама опустились за горизонт, и солнце его судьбы скрылось за облаками».

За те почти двести лет, что продержались крестоносцы на Ближнем Востоке, было еще семь Крестовых походов. Цифра условная, поскольку волнами накатывались на Святую землю армии и ополчения энтузиастов (головы кружил духовный подвиг и предчувствие добычи). А семь означенных походов — они то заканчивались небольшим успехом, то полной неудачей, то и до святых мест не доходили — например, отвлекшись на грабеж Константинополя.

Все эти годы в портовые города (за них особенно сражались обе стороны из поколения в поколение) густо шли купеческие корабли. Вот как описывает современник порт Акко: «…дороги и улицы заполнены народом так, что трудно поставить ногу на землю. Город вонючий, грязный, полный отходов и фекалий».

К нашему глубочайшему сожалению, за последние без малого тысячу лет положение если и изменилось к лучшему, то ненамного. Понятия охраны природы, чистоты окружающей среды существуют на глухой обочине израильского сознания. Немногочисленные ручьи и речки загажены до такой степени, что приближаться к ним опасно для жизни. Подтверждением тому служит печальная история о тренировавшейся в одном таком водоеме элитной части военно-морских сил. Тренировки эти обернулись онкологическими заболеваниями: то есть количество канцерогенных элементов в этом, с позволения сказать, водоеме сильно превышало количество воды. Или вот для Маккабиады — спортивного праздника — построили лет десять тому назад над Ярконом — тель-авивской речкой — мост, с которого аккуратно навернулась в речку австралийская делегация. Половины из них попросту недосчитались: они в этой речке за считанные минуты растворились, а как выглядели спасшиеся, рассказывать увольте: наше перо не в силах описать это прискорбное зрелище. Увы, это было именно здесь.

Средний израильтянин, выйдя на природу (пикник) или на пляж, не успокоится, пока не засрет все вокруг в радиусе минимум десяти метров. Пластиковые мешки, висящие на деревьях и разноцветными перекати-поле несущиеся по земле, песку, траве, камням, — неотъемлемая часть израильского пейзажа. Обнаружить на асфальте брошенный мешок с мусором (хотя мусорный ящик напротив) — обычное дело. Любая попытка объяснить человеку, что выкидывать окурок в окно автомобиля или обертку от мороженого из окна квартиры предосудительно, в лучшем случае наткнется на недоумевающий взгляд. Чем же можно объяснить эту странную манеру уничтожения собственной среды обитания? Дать вразумительного ответа мы не можем, разве что представить на суд читателя несколько предположений. Первое из них относится к «слепоте» евреев, о которой мы распространялись в главе об искусстве. Визуальной эстетики у евреев нет по причине отсутствия визуального мышления. Им не оскорбительно жить в помойке, ибо они ее попросту не видят. Второе: вечная болезнь израильтян — боязнь прослыть фраером: зачем он понесет мусорный мешок к ящику, ко гда сосед выкидывает его из окна? И наконец, третье: израильтянин попросту не считает все, что находится за границами его квартиры, своим домом. И это самое печальное обстоятельство из всех трех.

Крестоносный дух сильно поддержали четыре военно-монашеских ордена, возникших на Святой земле. Некий благочестивый и предприимчивый рыцарь Гуго Пайенский и семеро его товарищей основали орден тамплиеров — для защиты и охраны тех бесчисленных паломников, что притекали на Святую землю и весьма страдали от разбойных нападений всяких шаек по пути к Иерусалиму. В подражание монахам члены ордена давали три обета — бедности, послушания и целомудрия. И надевали поверх лат белую накидку с красным крестом. Эту идею сочетания благочестия с воинской доблестью горячо одобрили церковные власти, и в скором времени обрушились на орден очень ценные дары: участки земли, поместья целые (в Европе) и большие суммы денег. Это те, кто воевать не собирался, таким образом обозначали и свое участие в святом мероприятии. Кроме того, имена дарителей упоминались в молитвах, возносимых к небу в монастырях ордена. К обету бедности эти дары имели прямое отношение: очень скоро орден тамплиеров превратился в могучую финансовую организацию, но воевали члены ордена отменно, ибо только в их рядах существовала хоть какая-то дисциплина.

Подражая тамплиерам, вскоре объединились в орден крестоносцы, занятые устройством приютов — богаделен и госпиталей для паломников. Члены ордена госпитальеров носили поверх лат черный плащ с белым крестом и давали тот же обет — бедности, послушания и целомудрия. У них тоже была в уставе заявлена борьба с мусульманами. Во время всяких рыцарских раздоров, дрязг, интриг и столкновений (протекавших непрерывно с разной степенью накала) оба ордена обвинялись в алчности и гордыне.

Не избежали этих обвинений и два других известных ордена. Мы имеем в виду лазаритов и тевтонцев.

В лазариты записывались рыцари, объединенные проказой — она здесь, на Востоке, не щадила никого, даже воителя во славу Божию. Имечко, надо отдать должное этим бедолагам, они подобрали себе со вкусом: в честь Лазаря. Этот парень в древние времена помер, но через четыре дня был воскрешен Иисусом по просьбе его сестер Марии и Марфы. Воскресший Лазарь не замедлил явиться как был — в саване, и вид у него, надо думать, был соответствующий, к тому же Мария заранее предупредила, что «он смердит». Церковь Марии, Марфы и Лазаря, построенная все тем же Берлуцци на развалинах византийской, а также гробница Лазаря находятся на Масличной горе в Иерусалиме. Правда, гробницу узурпировали мусульмане, но к этому надо привыкать.

Короче, лазариты выглядели в жизни, как их патрон после смерти. Что же касается тевтонцев, то сердцу человека российского, знакомого с русской историей по фильму «Александр Невский», приятно будет узнать, что сам орден был учрежден в церкви Марии в Иерусалиме, как раз около спуска Иегуды Галеви (ведущего к Стене Плача), названного в честь великого поэта. А назван он так потому, что именно здесь неведомый нам крестоносец убил этого не заурядного человека, благодаря которому мы не только имеем счастье наслаждаться его сладостными стихами, но также знаем о хазарах, ибо это он (еще до Гумилева) написал о них книгу, известную под названием «Кузари».

Но вернемся к тевтонам. Орден этот, как известно любому человеку, окончил свои дни на дне Чудского озера. А начался здесь, именно здесь. Тевтоны, не выдержав соперничества с госпитальерами и тамплиерами (а с лазаритами по понятным соображениям соперничать никто не хотел), удалились от центральных городов, сделав местом своего пребывания замок Монфор, который они, в соответствии со своим немецким норовом, называли не Монфор, а Старкенбург. Неподалеку от него находятся развалины другого замка — Шато-де-Руа. Место милое и трогающее романтическую душу, хотя не так уж много сохранилось. Находится он в Верхней Галилее неподалеку от 89-й дороги. Кстати, говоря о чистоте, мы забыли сказать, что именно в период III Крестового похода в уставы рыцарских орденов был внесен пункт, рекомендующий мыться и бриться, чего тогда на континенте не делали. В этом смысле Восток подействовал на Европу положительно.

Эта эпоха подарила истории два громких имени, прославленных во множестве легенд, романов, даже песнопений и поэм. Король Ричард Львиное Сердце и султан Саладин.

Английский король Ричард приобрел свое прозвище благодаря выдающейся военной храбрости. Когда он возвращался после битвы в лагерь, гласит легенда, щит его был утыкан стрелами, как подушка — булавками. Его именем матери пугали детей. «Сейчас позову короля Ричарда!» — кричала арабская мать расшалившемуся ребенку. «Ты что, увидел Ричарда?» — спрашивал погонщик остановившегося осла. И жестокость короля была вполне в духе времени. Когда после двух лет осады сдался город Акко, за освобождение двух тысяч защитников крепости Саладин обязался выплатить двести тысяч золотых монет и отпустить всех христианских пленников. Но за назначенные сорок дней он сделать это не успел. По истечении срока Ричард распорядился вывести две тысячи заложников за стены города и обезглавить.

Про Саладина сложено не меньшее количество легенд, чем про Ричарда Львиное Сердце. И, в частности, одна — о благородстве и великодушии: услышав от своих шпионов, что в бою под Ричардом пал конь, Саладин прислал ему великолепного арабского жеребца. До Саладина все арабские владыки предавались распрям друг с другом с тем же упоением, что и крестоносцы. Став султаном Египта, мудрый Саладин оживил идею мусульманского джихада — священной войны с неверными, и прилив воодушевления в его войске сразу же сказался на победах. Битва при Карней-Хиттин (возле Тверии) принесла Саладину славу великого защитника ислама.

В ночь перед битвой Саладин распорядился поджечь кустарник, проложив его соломой, и от этого угара (ветер дул на лагерь крестоносцев) рыцари и пехотинцы были в состоянии совсем не боевом. А когда первая атака конных рыцарей довольно быстро захлебнулась и они отступили, превратившись в растерянное скопление всадников среди пехотинцев, — исход сражения уже был предрешен. В плен попали иерусалимский король и гроссмейстер ордена тамплиеров. В этой битве был утрачен Крест Господень, начисто растоптанный лошадьми и разошедшийся потом по миру в виде щепок.

Вскоре войску Саладина сдался Иерусалим — девяносто лет без малого продержались в нем крестоносцы. После город еще несколько раз переходил из рук в руки, но надолго европейцы уже в нем не задерживались.

А имя Саладина стало нарицательным в Европе. Изыскивая средства на очередной поход, церковь обязала каждого христианина уплачивать десятую часть своего дохода на борьбу с неверными, и подать эту окрестил народ «Саладиновой десятиной». Но глупо было бы таким поборам подвергать одних лишь христиан. И вновь историк замечает: «И к этому присоединились еще ужасные мучительства над евреями, из которых выжимали несметные суммы».

Пламенное воодушевление первых лет испарялось из поколения в поколение. Это очень быстро почувствовали крестовые проповедники, которые не только призывали население в поход, но также собирали средства на него. И вскоре те, кто дали крестовый обет сгоряча и повинуясь духу толпы, теперь могли выкупить свой обет за сравнительно небольшие деньги.

Все это кончилось в 1291 году. Из пылавшего Акко отошел последний корабль с уцелевшими после штурма крестоносцами.

Впрочем, кое-что от Акко осталось, и невозможно не сказать о нем несколько слов, тем более что город этот внесен ЮНЕСКО в список городов-памятников, и скажем сразу — не зря. В финикийские времена (это, если кто не знает, очень давно) здесь уже был порт. Впервые Акко упомянут аж в 1800 году до н. э. Кто только не захватывал этот город! Какие имена, какие люди! Александр Македонский, Александр Янай, Юлий Цезарь, Помпей, Саладин… А вот Наполеон, наш обожаемый император, взять город не смог. Его сюда не пустил жестокий турок Джаззар-паша. Оставив раненых в Хайфе (их перебили турки), император двинулся дальше.

Хайфа вообще — отменный живописный город, чем-то отдаленно напоминающий Ниццу: море, порт, старый город, горы. Помимо музеев, часть которых мы упоминали ранее, его украшают Бахайские сады. Бахаизм — это, если кто не знает, религия, у которой насчитывается по миру миллионов пять приверженцев, а центр — именно что здесь. Зародилась она в XIX веке в иранском городе Шираз, где некий человек по имени Сеид Али-Мухаммад получил Божественное откровение и, назвавшись Бабом (посредником), основал новую религию единобожия и взаимной веротерпимости. Место он выбрал для этого неудачное, ибо персидские шииты, как сейчас, так и тогда, веротерпимость понимали совершенно однозначно, что и не замедлили доказать, расстреляв бедного Баба на центральной площади Тебриза.

После гибели основателя его идеи широко развил человек, звали которого Мирза Хусейн Али. Он тоже получил Божественное откровение и ревностно принялся за дело. Объявив своими предшественниками всех — Авраама, Моисея, Будду, Заратустру, Иисуса, Магомета, — сам он назвался Бахауллой («Божья слава»). Безнаказанным это, конечно, не осталось, и бедняга много лет мыкался по тюрьмам Багдада, Стамбула и других городов, пока не оказался в Акко (тоже, разумеется, в тюрьме). А выйдя на свободу, здесь остался жить и написал священную книгу бахаев «Китаб-и-Агдас».

Умер он в 1892 году. Его наследник и преемник Абдул Баха перевез останки основателя религии Баба в Хайфу и захоронил в построенной на склоне Кармеля усыпальнице, а вскорости и сам там упокоился. Вокруг этого культового сооружения были разбиты великолепные сады, которые ЮНЕСКО включило в список мирового культурного наследия. И тут же располагается Международный центр бахаизма, и архив, и Всемирный дом справедливости. А в Акко сохранился дом Бахауллы (с ним самим, поскольку похоронен он в одной из комнат), и дом этот тоже состоит в списке мирового наследия. Так что, когда говорят об Израиле как святой земле трех монотеистических религий, то это верно не совсем: на самом деле — четырех.

Мы отвлеклись от Акко — города, который взять не удалось Наполеону. А если бы он взял его, то, без сомнения, пришел бы в восторг от рыцарских залов, под потолками которых висят колонии летучих мышей. Утверждают, что первым готическим зданием в мире был дворец госпитальеров — вот он, пожалуйста, так же как и тронный зал Ричарда Львиное Сердце. Здесь, в его дворце (и даже зал известен), был устроен прием в честь Марко Поло. Короче, все исключительно романтично, впечатляюще и вообще. А еще в Акко есть турецкие бани, и мечеть Эль-Джаззар, и роскошный постоялый двор Хан Аль-Ум-дан, и много других достопримечательностей, вроде могилы безрукого и безногого генерала Каферелли или гробницы основателя секты дервишей Али Нур ад-Дина.

Здесь, среди всего этого великолепия, проходит ежегодный Аккский фестиваль альтернативного театра. А еще здесь есть рынок с арабской музыкой, сластями и прочей экзотикой, а также море, яхты, забегаловки с вкусной рыбой, креветками и салатами — короче, не следует туристу пропустить этот полный очарования город — столицу Ричарда Львиное Сердце. А сам Ричард уплыл в Европу из Атлита — замка чуть южнее Хайфы. Это была здоровенная — самая большая в королевстве крестоносцев — крепость: в ней обитало аж четыре тысячи человек. В 1291 году последние защитники ее уплыли на Кипр. Сегодня здесь функционирует Музей нелегальной иммиграции, который не имеет никакого отношения к той эпохе.

Крестовые походы крепко потрясли Европу. О многих сотнях тысяч павших вспоминали только их родные. Лаконично и словами точными подвел итог авторитетнейший исследователь той эпохи историк Рансимен: «…Крестовые походы были трагическим и разрушительным эпизодом… Там было много отваги и мало чести, много набожности и мало понимания. Высокие идеалы пятнались жестокостью и жадностью…» Однако же за честь кровопролитного двухвекового предприятия, которое по результатам оказалось зряшным, ревностно вступились другие историки, договорившись до того, что время этого повального безумия весьма обогатило знание, искусство и мировоззрение Европы, даже как-то повлияло на эпоху Возрождения. Бог им судья, этим историкам, пусть с ними разбирается муза Клио, мы давайте лучше обратимся к тем руинам, что остались от десятков замков-крепостей, сооруженных на Святой земле за время этого нашествия.

Итак, это, разумеется, Кейсария — аж целый город; об Акко мы уже говорили. Иерусалим, конечно: там, куда ни плюнь, за редким исключением попадешь именно в эту эпоху; Яффо, Циппори, Цфат, ну и так далее. Описывать все, поверьте, сил нет! Ну разве что пару слов о крепости «Бельведер», что есть не что иное, как «Прекрасный вид» — и то правда. Израильтяне зовут ее Кохав-а-Ярден — то бишь Звезда Иордана. Находится она на высоте пятисот пятидесяти метров над долиной Иордана. Разрушили ее арабы в 1220 году от страха, что крестоносцы вернутся. Сюда при случае не вредно заехать, ибо все это весьма грандиозно, впечатляюще и способно привести туриста в экстатическое состояние. Об остальном расскажет экскурсовод.

Не менее впечатляюща крепость Калаат-Нимрод. Выстроил ее знаменитый библейский охотник Нимрод, а что по стилю она относится к Средневековью, это ничего не значит.

В этой крепости есть все, что нужно нормальному туристу: и стены, и замок, и подземный ход, и внушительный список завоевателей, включая монголов, и посетителей, включая Марка Твена, — это было, кстати, единственное место в стране, произведшее на него мало-мальски приличное впечатление. Но самое главное, тут есть истории и легенды. И самая таинственная, ужасная и прекрасная из них — это история о секте ашишин и ее главе Горном Старце.

Имя Горного Старца наводило ужас на сильных мира сего далеко за пределами Ближнего Востока, ибо рука Старца была ох какой длинной, и никакие крепости и замки, как бы ни были они неприступны, ни в какой точке Европы (какой удаленной и труднодоступной она бы ни была) не могли спасти человека (каким бы могуществом и силой он ни обладал) от этой руки. Да, именно так. Именно здесь, в этом замке (а на самом деле — в том, который стоял по соседству, но, к сожалению, в 1157 году был сметен с лица земли отрядами Нур ад-Дина)… так вот, именно этот замок (а что еще сказать, если тот разрушили?) служил штаб-квартирой уже упомянутой выше секты ашишин, а если говорить по-русски — секты гашишников.

Существующее в европейских (французском, английском) языках слово «assassin» — («убийца») своим происхождением обязано именно этим симпатичным людям. Собственно, как раз они были отцами-основателями, а лучше сказать — прародителями со временного террора, его тактики, стратегии, а также методов вербовки и воспитания террористов. Гашишники принадлежали (Господи, ну ничего не изменилось!) к радикальному крылу шиитского ислама. Члены секты отличались исключительной дисциплиной. Деятельность их была окутана темной завесой тайны. Никто и нигде в мире не мог быть уверен, что человек, стоящий рядом с ним, будь то купец, рыцарь или священник, на самом деле не является асасином, ибо во имя достижения цели они имели право идти на все, даже на смену вероисповедания. Орудием убийства был кинжал. Судьба самого убийцы значения не имела, они были готовы на смерть, даже жаждали ее, а удар кинжалом превращал убийство в ритуальное жертвоприношение. Каким же образом достигал Старец безоговорочного послушания и абсолютной веры своих солдат? А очень просто: идеологическая обработка плюс наркотики. Накачанный ими (некоторые исследователи считают, что это был не только гашиш, но и опиум, делающий человека невосприимчивым к холоду и боли) член секты попадал в как бы рай, где его ждали изысканные яства и обольстительные гурии, готовые выполнить любое его желание. Потом его оттуда уводили или уносили, и в себя он приходил в другом уже месте, полный восхищенной памяти о рае. Что делало этих людей марионетками, абсолютно безразличными к своему земному существованию. Принимая у себя Ричарда Львиное Сердце, Горный Старец на дессерт угостил его демонстрацией покорности своих солдат. По его знаку один за другим они кончали с собой, покуда Ричард не попросил Старца прекратить это чудовищное представление.

Главу закончим мы все той же исполненной взволнованного чувства фразой: это было здесь! (А точнее — чуть ниже и поближе к Баниасу, о котором мы рассказывали ранее.)

Время, как это принято на Востоке, тянулось медленно. Кругом были трахома, взятки, жара и прочие прелести восточной жизни. Несмотря на это, евреи из разных стран приезжали и, осев на Святой земле, прозябали в разной степени нищеты и общей мизерабельности, кое-как кормясь на деньги, высылаемые евреями из Европы. Так оно все и шло, покуда не наступила вторая половина XIX века.

Как мы уже упоминали, евреи, уверовав в прогресс, а заодно и горячо полюбив культуру тех народов, среди которых они проживали, превращались в ужас каких патриотов. Народы же, несколько ошарашенные проявлением энергичной еврейской любви и патриотизма, по большей части шарахались в сторону, но им это не помогало: евреи любили их еще больше. Однако же среди новых мечтаний, которыми бурлили евреи, замелькала и идея о возвращении в Сион. Собственно, это была очень старая идея, но в той исторической ситуации она казалась очень свежей. Одна беда: для ее осуществления нужны были большие деньги, а их не было. Ни у ревнителей идеи, сидевших в Европе, ни у тех, кто уже сидел в Сионе. Поэтому евреи занялись своим любимым делом, а именно — поиском денег.

Деньги и евреи, евреи и деньги — слова эти в коллективном сознании человечества неотделимы друг от друга.

И хотя, ежели честно признаться, мы уверены, что французы, голландцы, немцы, украинцы, американцы, китайцы и т. д. — относятся к деньгам точь-в-точь, как евреи, избегать этой темы в книжке, евреям посвященной, было бы не совсем разумно. Мы и не станем избегать ее, но будем кратки, ибо, к сожалению, нам платят не построчно.

Вот одна забавная и, право же, поучительная история. Дело было в 1948 году в Нью-Йорке. В одном из итальянских ресторанов за столиком сидели три человека. Двое — израильтяне: будущий легендарный мэр Иерусалима Тедди Коллек и Эфраим Ильин — промышленник, меломан, меценат. Напротив них высилась фигура одного из самых могущественных людей не только Нью-Йорка, но и всех Соединенных Штатов. Его имя произносилось шепотом: хозяин жизни и смерти. Ни один ящик ни в одном порту Америки не мог быть погружен на корабль без согласия этого человека. А израильтянам нужны были ящики, причем с оружием, ибо задыхалась, погибала без оружия только что родившаяся страна. А этот человек легко мог сделать так, чтобы оружие, не проходя таможню, попало на корабли.

С интересом рассматривал великий гангстер двух незнакомых ему прежде представителей человеческой фауны. Он спрашивал, а они рассказывали ему о белых городах и золотых песках, об аромате апельсиновых плантаций и о розовых горах, о веселых мужчинах и прекрасных женщинах. И конечно, гангстер задавал точные вопросы, а они правдиво отвечали, что многого у них нет, а если честно, то почти ничего нет и много чего нужно, но в особенности — оружие, а деньги они достанут… Они много пили в тот вечер, и что-то произошло за тем столом, искра какая-то пробежала, а может быть, хозяин жизни и смерти позволил себе расслабиться и крепко набраться в компании этих двух молодых людей, которых ему больше не придется встретить и которые, как подсказывали ему опыт и интуиция, ничем не были ему опасны.

И произошло неожиданное: большое лицо хозяина американских портов пришло в движение. Оно было медленным, ибо непривычные к такой работе лицевые мускулы затруднялись ее производить. А когда тяжелые складки кожи траурно опустились вниз, а кудлатые брови выстроились печальным домиком, то из темных, как сицилийские маслины, глаз одна за другой полились слезы. Потрясенные израильтяне молча слушали сдавленные рыдания. Оцепенело следили они за тем, как, отрыдавшись, гангстер полез в карман, достал платок, утер мокрое лицо и громко высморкал большой покрасневший нос. Потом он сунул платок в карман и поднял на них жалобные собачьи глаза.

«У меня есть абсолютно все, что я хочу, — сказал он, разведя в стороны костистые кисти рук. — Я могу купить все, что пожелаю. Понимаете? Все. Я испытал в своей жизни все, кроме одного… — И, беспомощно уронив руки на скатерть, повторил: — Кроме одного. Понимаете, — его голос дрогнул, — я никогда не любил. Никого. Никогда. Я не знаю, что это такое. Я готов заплатить любые деньги, чтобы испытать это. Поймите. Я многое видел. Я знаю, что нет ничего острее, безумнее и прекраснее, чем любовь, но я… Я много раз пытался, и у меня никогда ничего не получалось. — Он снова достал платок. — Я самый, понимаете, самый несчастный человек в мире…»

Мы услышали эту историю через шестьдесят лет после того, как она произошла. Тедди — великого строителя Иерусалима — уже нет на свете. А Эфраим — вот он, пьет с нами водку и печет блины. Он хорошо знает, что такое деньги. Как любой человек, собственным трудом сколотивший свои миллионы, он знает им цену, и поэтому мы склонны доверять его суждениям, и в частности — тому, что две самые важные в жизни вещи — дружба и любовь — за деньги не покупаются. А если покупаются, то и называются они по-другому. И когда Эфраим, бывавший и миллионером, и нищим, сколачивавший капиталы, терявший их и снова взлетавший на вершину финансового благополучия, на вопрос, сколько денег нужно ему для счастья, отвечает: ровно столько, сколько есть в кармане, — мы верим ему, ибо он знает, о чем говорит.

Да, чтоб не забыть: оружие в Израиль прибыло.

Теперь вернемся мы к евреям, которые ищут деньги. Они их таки нашли. И не где-нибудь, а у самого знаменитого богача XIX века. Что тут произошло, какая муха укусила барона Эдмона де Ротшильда — тайна сия велика есть, но влип он в сионистское дело по самые уши.

Все началось с того, что Ротшильд дал слабинку, поддавшись на речи некоего Иосифа Фейнберга, который клянчил деньги на свой поселок Ришон ле-Цион. А коготок увяз — всей птичке пропасть. Барон и пропал. Сперва Ришон, потом Зихрон-Яаков, Бинь-ямина, Пардес-Хана, Гиват-Ада… И не просто деньги он давал: его волновало и заботило абсолютно все, касавшееся того, что Эдмон де Ротшильд любовно называл «мои колонии».

Эдмонд де Ротшильд вложил в эту землю миллионы и миллионы денег, свой творческий гений, обширную душу, незаурядный ум, а потом и себя самого. Он похоронен в Зихрон-Яакове.

Меж тем, пока барон метал деньги в Палестину, в Европе тоже не дремали. В Германии евреев немножко громили, в Российской империи тоже, а во Франции вдобавок ко всему осудили офицера Генерального штаба Дрейфуса. За шпионаж, что повлекло за собой чуть ли не гражданскую войну. Большинство французов Дрейфуса осуждали. Не потому, что он был шпионом, а потому — что евреем.

Для тех, кто не в курсе: бедняга Дрейфус был чист, как слеза младенца. Это было известно с самого начала, но выяснилось потом. Впрочем, что бы там ни было и несмотря на всю поднятую шумиху, дело Дрейфуса не стоит преувеличивать: оно было не более чем экзотической пряностью во французском консоме, которое весело булькало на ярко горящем огне belle еpoque — прекрасной эпохи.

Однако, разумеется, были люди, чужие, как говорится, на этом празднике жизни. В первую очередь — те, кто его обеспечивал. Те, кто добывал уголь и выплавлял сталь, те, кто работал по шестнадцать часов в сутки, чтобы дама высшего света (или полусвета) могла закутать свои нежные плечи в кисейную шаль, чтобы не оскудевал роскошный стол, чтобы было из чего строить элегантные особняки, чтобы в достатке были мрамор и дерево для стильной мебели. И тех сюда, конечно, отнесем, кто это создавал: строил, резал, готовил, шил. А еще были негры, индусы, китайцы — не люди, а живые механизмы для работы. И наконец, были евреи. Среди них случались те, кто снимал пенки этого кипящего праздника (все те же Ротшильды, к примеру), чье богатство и власть вызывали зависть и ненависть. И была огромная масса нищих, задушенных чертой оседлости евреев на огромных просторах Российской империи.

И вот в Европе нашлись два человека, озаботившиеся участью тех, кого судьба обошла. У них было довольно много общего: происхождение, родной язык. Они оба были видными, вполне импозантными брюнетами, оба имели склонность к писательству, и оба были обладателями роскошных черных бород.

Только бороды их были очень непохожи. В то время как в гармонии с широкой, распростертой во все стороны округлой бородой Мозес Мордехай Леви (больше известный под именем Карл Маркс) мечтал о счастье всего человечества (за исключением вредоносной буржуазии), обладатель прямоугольной, односторонне ориентированной бороды ограничился исключительно евреями. Теодор Герцль, либеральный австрийский журналист (и драматург-комедиограф) еврейского происхождения, был так потрясен процессом Дрейфуса, что с пылом и энтузиазмом занялся еврейскими делами. А точнее — убедительно оформил вековые смутные мечтания: написал свою знаменитую книгу «Еврейское государство».

В этой своей книге Герцль додумался до мысли, что поскольку шансов на спокойное существование евреев среди всех цивилизованных народов нет и не предвидится, то лучше им по доброй воле уносить ноги в собственное государство, где мешать евреям жить будут только сами евреи. Книга сыграла в деле создания Израиля ту же роль, что газета «Искра» — в деле революции. Или почти такую же.

Евреи сразу стали шумно и активно делиться на сионистов и антисионистов. То есть на тех, кто хотел жить пусть в маленькой, но отдельной квартире, и тех, кто предпочитал коммунальную, не обращая внимания на то, что люди, жившие в той квартире, считали ее отдельной, причем своей.

Короче, все было на мази, оставалось только обрести эту самую маленькую отдельную квартиру. Место, которое, по мнению евреев, и было этой квартирой, находилось на восточном побережье Средиземного моря и называлось у турок, которые им правили, Южной Сирией. Евреи называли это место Эрец-Исраэль, а всему остальному миру оно было известно под именем Палестины. Населяли его разные люди: арабы-мусульмане, арабы-христиане, черкесы, друзы, евреи, армяне. Общим числом четыреста с лишним тысяч душ. Жили как жили, и тут из Европы потянулись тоненькой струйкой безумные ревнители безумной идеи австрийского журналиста.

Идея возвращения в Сион существовала и до Герцля, даже термин «сионизм» — и тот явился раньше (его придумал русский еврей Натан Бирнбаум), но именно Герцль, этот респектабельный австрийский еврей, оказался человеком, в котором совесть, безрассудство, сострадание, упрямство и благородство сплавились в амальгаму, необходимую для того, чтоб запустить идею в действие.

Герцль без устали созывал сионистские конгрессы, первый из которых произошел в Базеле в 1897 году.

Воодушевленные евреи принялись скупать в Палестине земли. В основном закупками ведал Еврейский национальный фонд, который был создан на 5-м Сионистском конгрессе в 1901 году.

Меж тем Герцль от забот о будущем еврейского народа надорвался и помер — совсем не старым человеком, сорока четырех лет от роду. Многие выдающиеся люди оставили свои воспоминания о Теодоре Герцле, но мы приведем слова лишь одного из них, писателя скептичного, умного и, кстати, напрочь отвергавшего сионизм еврея, которого звали Стефан Цвейг: «Это был первый человек всемирно-исторического масштаба, с которым я столкнулся в жизни, — разумеется, еще не ведая, какой невероятный поворот призвана совершить эта личность в судьбе еврейского народа и в истории нашего времени». Перед своей безвременной смертью Герцль сказал: «В Базеле я создал еврейское государство», — и оказался совершенно прав.

А теперь мы должны назвать имя другого человека, без которого существование Израиля было бы невозможным, ибо этот человек совершил поистине ни с чем не сравнимый подвиг: дал народу язык. До него, до Элиезера Перельмана, родившегося в Белоруссии в местечке Лужки и известного каждому жителю Израиля под именем Бен-Иегуда, евреи говорили на самых разных языках. Иврит был только языком молитв — святым языком.

Бен-Иегуда, приехавший в 1881 году в Иерусалим, сделал невероятное: благодаря ему две тысячи лет спавший летаргическим сном иврит ожил. Его сын Итомар, родившийся в 1882 году, стал первым в современной истории человеком, для которого иврит был родным языком. Но ошибкой будет думать, будто хоть какое-нибудь дело, направленное на благо евреям, проходит без ожесточенного сопротивления с их же собственной стороны. Все добрые дела Бен-Иегуды, а среди них — создание первого в мире словаря иврита, первого иврит-русского словаря, первой школы на иврите, газеты и многого-многого другого, были достаточно отомщены. Ортодоксальные евреи, полагая оживление иврита наглым кощунством, оговорили бедного реформатора перед турецкими властями, которые засадили бедолагу в тюрьму, из которой он вышел, харкая кровью, и быстро зачах. А иврит расцвел пышным цветом и стал настоящим живым, быстро меняющимся языком: на нем можно шутить, рассказывать анекдоты, ругаться.

При этом вся его структура и характер неразрывно связаны с Библией, и фраза типа «Прыгай в койку, блядь!» на иврите прозвучит: «Взойди на ложе, блудница».

Именем Бен-Иегуды названы главные улицы израильских городов, но вот там, где он жил, на улице Хабашим, дом 11, — нет мемориальной доски. Точнее, есть рамка, где она должна была бы быть. Всякий раз, когда ее восстанавливают, ультраортодоксы, до сегодняшнего дня ненавидящие Бен-Иегуду смертной ненавистью, ее разбивают. Если учесть, что помер Бен-Иегуда в 1922 году, то приходится признать, что ненависть эта носит уже поистине эпический характер. Дом Бен-Иегуды совсем рядом с домами Тихо и раввина Кука, и все они ходили друг к другу в гости.

Покуда Герцль закладывал идейные основы и покуда Бен-Иегуда осовременивал иврит, народу в стране становилось все больше и больше.

Короче, все были счастливы под турецкой властью, где чай, кофе, рахат-лукум и бакшиш легко решали все проблемы, и все, ну почти все, было хорошо, пока, как водится, не стало плохо. Началась Первая мировая война, в результате которой произошли два события.

Первое — Палестина перешла под власть британской короны. Второе — появилось национальное арабское движение. За первое ответственность несет сэр Эдмунд Генри Хайман виконт Меджид и Фелкстон, будущий лорд Мегидо генерал Алленби, а за второе — английский офицер, писатель и археолог Томас Эдвард Лоуренс, больше известный под именем Лоуренс Аравийский.

Алленби обессмертил себя (по крайней мере, в израильской истории) центральной улицей в Тель-Авиве и несколькими улицами в других городах, джентльменским обхождением (как и подобает англичанину-аристократу) и прелестнейшей историей о капитуляции Иерусалима.

Дело было так. Одиннадцатого декабря 1917 года генерал Алленби принял капитуляцию и ключи Иерусалима у мэра города Аль-Хусейни. Это был его первый визит в Иерусалим, причем, заметьте, в качестве победителя. До него этот город посещали разные важные персоны, государственные деятели и даже царствующие особы, среди них — кайзер Германии Вильгельм II (который с усами). Так вот, для въезда кайзера в Старый город рядом с Яффскими воротами снесли кусок стены (на том месте, где сейчас въезд для автомобилей), и кайзер въехал через это варварство на белом жеребце. А может, и не на белом и, может, — не на жеребце, но лошадь была, это точно. Алленби же, подъехав к воротам, спешился и, сказав: «Как же я могу въезжать в этот город, когда был до меня Некто, вошедший в этот го род пешком?» — прошествовал внутрь.

Теперь о дне капитуляции. Турецкие войска оставили город без боя, и мэр города в сопровождении подобающей свиты, вооружившись белом флагом, отправился сдаваться. В это же самое время некий английский офицер отправил своего повара отловить курицу. Увидев повара, мэр со товарищи немедленно капитулировали, о чем повар отправился докладывать своему офицеру. Офицер резонно заявил, что рядовой принимать капитуляцию не уполномочен, и велел ему задержать депутацию до своего прибытия. Повар отправился вдогонку за мэром, и вскоре мэр сдался офицеру.

Произошло это там, где сегодня, неподалеку от Центральной автобусной станции, находится площадь Алленби с соответствующим памятником. Однако поставлен там памятник по ошибке, ибо эта капитуляция не засчиталась, поскольку начальник офицера, полковник Бэйтли, велел ключи вернуть и отправился забирать их сам. Только он забрал, как откуда ни возьмись появился бригадир Уотсон, и все

началось сначала. На этот раз сдаваться пришлось на улице Яффо около здания, где раньше располагался госпиталь Шаарей Цедек, а теперь — Управление израильского радиовещания. В общем, мэр сдался еще раз. Но на этом дело не кончилось, потому что появился генерал-майор Шиа. Ему торжественно сдавались у башни Давида в Старом городе, ну и наконец в последний раз ключи вручили самому Алленби. Удивляться этой истории не надо: в Иерусалиме, как мы уже неоднократно отмечали, одно и то же событие, как правило, происходит в разных местах.

Кстати, о местах. Если вы собираетесь в Иерусалим и у вас водятся в кармане денежки, то мы с большим чувством порекомендуем остановиться в одном из самых старых отелей города, который называется «American сolony». Не потому, что он суперроскошный, а потому, что это один из редко встречающихся в мире отелей со своей душой. Все в нем подлинное, настоящее, в том числе и призраки постояльцев, вот уже полтора века обитающие в его патио, коридорах, ресторанах, барах и комнатах.

В этом отеле останавливались люди, чьи имена заставят не чуждого истории и культуры человека ощутить нечто такое… В общем, мы не знаем, как это «нечто такое» определить словами, но имена и призраки людей, бывавших тут, вас непременно заставят это «нечто» ощутить, непременно. Да сами посудите: барон Устинов (дед сэра Питера Устинова) и сам сэр Питер, Уинстон Черчилль, Грэм Грин, императрица Эфиопии, Марк Шагал, Джон Ле Карре, Ингрид Бергман, Джорджио Армани, Сельма Лагерлеф…

Но есть среди всех этих достойных имен одно имя, которое заставляет биться сердце чуть-чуть сильнее.

Оно овеяно песчаными бурями и легендами, мистикой и славой… Мало можно назвать людей, которым удалось то, что удалось ему, Лоуренсу Аравийскому: повлиять на ход истории — без него она потекла бы по-другому.

Английский разведчик, свободно говоривший по-арабски и одевавшийся как араб, он был первым европейским человеком, которому поверили недоверчивые и надменные шейхи разных племен. Как будто дух своей неукротимой авантюрной энергии сумел он передать этим неспешным людям, оживив в их памяти времена великого победоносного халифата. Мы упоминаем его кратко, ибо он о себе сам изрядно много написал. Но это он, именно он привел к тому, что аморфная, лишенная чувства истории и времени арабская масса начала структурироваться в отдельные народы.

Первая мировая война, как известно, началась в 1914 году. А в 1909 году на приморских песках недалеко от древнего Яффо был заложен самый знаменитый, самый главный новый еврейский город Тель-Авив.

Какая связь? — спросите вы. Никакой, ответим мы. Но как-то надо было начать…

Когда мы тридцать лет назад увидели Тель-Авив, с нами приключился культурный шок. Да, именно что шок. Помните, как однажды знаменитую Ваганову спросили: «Отчего питерский балет, как ни крути, а все же лучше московского?» — «Но ведь мои девочки, когда идут на занятия, идут мимо архитектуры, — пожала роскошными плечами балерина, — а мимо чего они ходят в Москве?»

Так вот, на наш тогдашний взгляд, балета в Тель-Авиве не могло быть никакого, ибо по сравнению с Тель-Авивом вся зачуханная одесская Молдаванка — это не Молдаванка, а Тадж-Махал, умноженный на Парфенон. Перед нашими глазами мельтешило скопище безобразных картонных коробок, и с негодованием отвели мы свой взор от этого пластического непотребства. Но прошли годы, и то ли катаракта приключилась, то ли изменился уровень притязаний, то ли мы уже и сами далеко не те, что прежде, но сегодня Тель-Авив ласкает нам и душу, и сердце, и глаз, и желудок.

Отношения с городами складываются по-разному. Для того чтобы влюбиться в Венецию, достаточно одной минуты, для Брюгге — часа, для Парижа — дня. Рим — более сложный орешек, здесь нужно пару месяцев (зато на всю жизнь.) На то, чтобы почувствовать, принять и полюбить Тель-Авив, ушли у нас двадцать лет. Мы научились ценить и любить этот непоседливый, вечно меняющийся город с веселым нравом, легкой душой и безалаберным характером. Мы обожаем его архитектурные безобразия начала прошлого века.

Как возникали эти архитектурные перлы, поведал нам удивительный человек Габи Цифрони, который знал всех и вся в этом мире, а в Тель-Авиве и подавно. Через рукопожатие Габи мы с легкостью (всего в одно касание) дотягивались до таких людей, как король Георг, Жаботинский, Эйнштейн, Стравинский, — всех не перечислишь. А произошло это не потому (или не только потому), что был он известным журналистом, в течение чуть ли не полувека корреспондентом «Дейли телеграф», а также редактором нескольких израильских газет, а потому, что история Тель-Авива — это история самого Габи, который плоть от плоти этого города — рос и жил вместе с ним.

В 1911 году Дов Кравцов, еврей из Одессы, открыл в Тель-Авиве первую пекарню. Итак, налицо были евреи, которые хотели есть хлеб, и хлеб самый разный: большие круглые серые хлебы, нежные французские булочки, пышные халы, трудовой черный хлеб.

Каким же образом хлеб попадал к покупателям? Может, они ходили его покупать к Кравцову? Боже упаси! С чего бы им самим ходить за хлебом? Им не надо было этого делать, потому что хлеб приносили к ним домой. И разносил его Габи. Так он познакомился с Жаботинским, матушка которого жила напротив гимназии. Получая от Габи хлеб, Жаботинский, слыша звонок, доносившийся из гимназии, уважительно говорил мальчишке: «Господин мой, не опоздайте».

Габи — редкая птица в израильской журналистике — связал себя с движением Жаботинского. «Отчего ты не ешь арбуз, Габи?» — как-то на одном из приемов заботливо спросил его легендарный мэр Хайфы Абу Хуши. «Он для меня слишком красный», — последовал незамедлительный ответ. Но ему, единственному из правых, все прощала левая кодла, правившая и в политике, и в экономике, и в культуре, — за веселость и легкость его характера, такую же, как у города, в котором он вырос.

В те далекие сказочные времена мэр города — еще одна легенда — Меир Дизенгоф объезжал свои владения на лошади. Владения, по правде сказать, были небольшими, всего несколько улиц: бульвар Ротшильда, где в восточном конце его — там, где сейчас Филармония и театр Габима, — находился основной магнит городской общественной жизни — киоск с газированной водой, улица Герцля, где по вечерам можно было встретить весь город, кусочек улицы Лиленблюм, кусочек Ахадха-Ама, и все. Дизенгоф, уроженец Бессарабии, бывший одессит, бывший народник, отучившийся в Париже на инженера-химика, был одним из основателей города, и все, что в нем происходило, касалось его лично. Причем настолько, что, встречая поутру Габи с его буханками, знавшего все, что происходит в городе, Дизенгоф с пристрастием расспрашивал мальчишку: не видел ли он, кто выходил из дома госпожи Х, и не был ли замечен Z у дома, где живет госпожа Y. А что? Если и впрямь хочешь быть хорошим градоначальником, отцом, заботящимся о своих детях, то нужно быть в курсе всех их дел. Времена были настолько патриархальные, что до 1928 года в Тель-Авиве вообще не было муниципалитета: Дизенгоф правил, судил и рядил из своего дома, который стоял и стоит на бульваре Ротшильда под номером 16. Именно здесь, в этом доме, 14 мая 1948 года Бен-Гурион провозгласил создание государства Израиль. Сегодня в этом здании находится музей Танаха.

В 1933 году в Палестине высадился десант сбежавших из Германии выкормышей Баухауса. Это они, обуянные модернистскими идеями функциональности и простоты, в корне изменили характер застройки Тель-Авива, чем более полувека спустя неслыханно унизили иерусалимцев, которые все это время с высоты своей трехтысячелетней истории пренебрежительно смотрели на курьез, не имевший за спиной даже ста лет. Решение ЮНЕСКО о предоставлении Тель-Авиву, городу с самой большой концентрацией зданий Баухауса в мире, статуса города-музея (которого Иерусалим не имеет), нанесло апломбу иерусалимцев оглушительный удар.

Не надо думать, что Тель-Авив застраивался со всем хаотично. У него был Генеральный план застройки, который по просьбе Дизенгофа составил Патрик Гадес, шотландец, сионист, уверенный, что шотландцы есть не больше и не меньше, как потомки одного из колен Израилевых. В Палестину он попал вместе с Алленби и здесь остался.

До того как заняться Тель-Авивом, Гадес спроектировал университет на горе Скопус в Иерусалиме, а также Национальную библиотеку, которая своим видом вызвала волнения арабов, уверенных, что евреи строят крепость. «В каком-то смысле они были правы, — философически заметил Габи Цифрони, — ибо библиотека и есть истинная еврейская крепость».

Но наличие плана, составленного Гадесом (который, кстати, впоследствии получил признание в качестве одного из первых в мире экологов), отнюдь не означало, что этот план должен исполняться: наличие плана — это одно, а строительство — совсем другое. Так, например, своим появлением на свет улица Бренер обязана некому Хайману, еврею из Чикаго, который в 1921 году пожелал построить на Алленби точную копию некоего знаменитого дома в Чикаго. Маленькая неувязка заключалась в том, что в Чикаго этот дом был угловым, а участок, предназначенный для строительства, располагался в середине квартала. Вопрос был решен прибывшим сюда мэром Дизенгофом. «Отрежь», — сказал он главному инженеру, и инженер отрезал. Так появилась улица Бренер.

В 1921 году некий Ландау, еврей из Варшавы, в ожидании парохода на Яффо гулял по Триесту. Его эстетическое чувство было до такой степени приятно возбуждено видом огромного величественного здания, что он позвал фотографа запечатлеть это чудо архитектурного искусства. Прибыв в Тель-Авив, он пригласил к себе архитектора Александра Леви (москвича по рождению, в дальнейшем вернувшегося на родину и навсегда в ней пропавшего). «Выстрой мне такое», — сказал Ландау, любовно показывая фотографию. «Такое? — пролепетал Леви. — Точь-в-точь?» — «В миниатюре», — поморщился

Ландау не догадливости архитектора Леви. И стоит с тех пор на улице Алленби под номером 11 уменьшенная копия Австрийского Адмиралтейства в Триесте.

Но основным количеством своих ранних архитектурных безумств обязан Тель-Авив Иегуде Магидовичу. Этот предприимчивый малый перед тем, как слинять из Одессы, прихватил с собой из архива тамошнего муниципалитета двести проектов. Эти проекты являли собой копии вилл Итальянской и Французской Ривьеры с поправками на одесский вкус. Сегодня, воплощенные в Тель-Авиве (с поправкой на еврейский вкус), эти шедевры архитектурного воляпюка являются предметом гордости и нежных чувств горожан, украшая улицы Монтефиори, Алленби, Нахлат Беньямин и другие улочки неподалеку от бульвара Ротшильда, и находятся под охраной государства, как и шедевры Баухауса. Кстати, первый баухаусовский дом на столбах находится все на том же бульваре Ротшильда под номером 84.

С ранних лет Тель-Авив был и остался до сегодняшнего дня город ом кафе, каждое из которых имеет свое лицо, характер и клиентуру, хотя надо сказать, что человек, впервые открывший здесь кафе — американский еврей Розенфельд, — поначалу подвергся обструкции и поношениям. «Мы приехали сюда строить страну, а не сидеть в кафе!» — кричали ему его будущие клиенты.

А первый рынок был построен в тогдашнем конце Тель-Авива на улице Ахадха-Ама недалеко от гимназии «Герцлия», и до сегодняшнего дня там можно видеть остатки рыночных лавок. Открытие рынка в 1912 году сопровождалось принятием закона, согласно которому торговать там людям, не владеющим ивритом, было запрещено. А поскольку в Тель-Авиве тех лет все говорили исключительно по-русски, в город срочно привезли знающих иврит евреев из Йемена; так появился Йеменитский квартал.

Долгое время Тель-Авив был городом семейным: все знали друг друга, двери в домах не запирались. Переход Тель-Авива в статус настоящего города можно отнести к 1931 году, когда в нем была зафиксирована первая кража. Это историческое событие произошло около дома номер 22 на бульваре Ротшильда, где у жены мэра города — Цины был украден кошелек. В свое время Бен-Гурион сказал, что евреи станут нормальным народом, когда у них появятся свои воры и проститутки. Со времени произнесения сей глубоко философической фразы израильтяне преуспели в этом наилучшим образом, но, в отличие от остальных народов, знают, где и когда началось их шествие по этому славному пути.

Сегодня Тель-Авив с прилегающими к нему городами-спутниками, такими как Рамат-Ган, Гиватаим, Яффо, Холон, Бат-Ям, Кирьят-Оно, слились в один мегаполис, являющийся самым большим городом Израиля. В нем есть все, что положено большому столичному городу: роскошные магазины, дорогущие рестораны, небоскребы, приморский бульвар с шикарными отелями; есть промышленные зоны, есть район (около старой автобусной станции), где живут иностранные рабочие и где негров, филиппинцев, колумбийцев, таиландцев и украинцев много больше, чем израильтян; есть театры, музеи (среди тех, о которых мы еще не упоминали, настоятельно рекомендуем посетить музей Диаспоры, расположенный в кампусе Тель-Авивского университета), концертные залы, стадионы, клубы, дискотеки.

Тель-Авив самодостаточный город, и с большой долей справедливости можно сказать, что его населяют не израильтяне, а тель-авивцы — особая нация и особый народ. Это город, в котором жизнь не затихает ни на минуту и в котором в два — три часа ночи есть районы, где вам ни за что не удастся припарковать автомобиль и найти свободное место, чтобы пропустить стаканчик-другой. Это город, который меняется с такой скоростью, что, если ты не бывал там пару лет, тебе трудно будет его узнать. Но это и город, в котором скрываются реликты того самого, «маленького Тель-Авива», которые и посейчас пробуждают в деловых, легкомысленных, живущих сегодняшним днем жителях Тель-Авива столь несвойственные им на первый взгляд ностальгические сантименты. Это белые переулки района Неве-Цедек и смешные кренделя Магидовича, это переполненные рабочим людом, пропахшие запахом клея, опилок и краски улицы района Флорентин. В этом районе и сейчас можно найти пивные, где хозяин, старый польский еврей, поставит на стол самодельную квашеную капусту, фаршированную рыбу, малосольные огурцы, селедку собственного посола.

Тель-Авив меняется на глазах и будет меняться, такова уж его природа. Постепенно исчезнут наши любимые пивные в квартале Флорентин, изменятся лавки на рынке Кармель, на месте одних домов появятся другие, и только одно останется неизменным — море. Здесь, вдыхая все тот же соленый воздух, слыша все то же никогда не меняющееся шуршание волн, мы хотим признаться в любви к этому суматошному, безалаберному городу и в легкой тоске по тому маленькому, трогательному, задиристому, радостному Тель-Авиву, на чьих улицах подымали белую пыль быстрые ноги мальчишки, вся жизнь которого была тогда впереди, — нашего доброго приятеля Габи Цифрони.

Делить людей можно по-разному: на поклонников Толстого и поклонников Достоевского, на вегетарианцев и мясоедов, на тех, кто любит футбол, и тех, кто его не выносит, на тех, кто млеет от Кобзона, и тех, кого от него тошнит.

А также на тех, кто кладбища не любит и побаивается, и тех, кто испытывает к ним определенное влечение, для чего даже существует специальный термин — тафофилия.

Для нас кладбище является не только местом, наводящим на пустые мысли философического свойства, но в первую очередь — обителью истории, культуры и памяти, всего того, без чего жизнь человека теряет всякий смысл.

Израиль представляет собой достойный объект для тафофила: в Иерусалиме — кладбище на Масличной горе, захоронения мамелюков Саладина в парке Независимости, могила Артура Рубинштейна в лесу под Иерусалимом, первое кладбище на улице Трумпельдор в Тель-Авиве, где похоронены все who is who этого города, некрополь Бейт-Шаарим, о котором мы упоминали ранее, и много других достойных посещения мест, типа могилы Вейцмана (знаменитого ученого и первого президента государства Израиль) в Реховоте или могилы Бен-Гуриона в киббуце Сде-Бокер в Негеве. Однако следует отметить, что одним из наиболее впечатляющих и интересных кладбищ Израиля является кладбище киббуца Кинерет недалеко от берега одноименного озера.

Центральной фигурой этого давно уже туристического объекта является умершая в 1931 году сорока лет от роду уроженка России, классик израильской литературы поэтесса Рахель, в трогательных стихах воспевшая сей водный резервуар, переводившая на иврит Ахматову, Пушкина, Есенина, в определенном смысле femme fatale, любовниками которой были славнейшие люди той эпохи. На могиле (трогательная деталь) в специальном ящичке лежит книга ее стихов: берите и читайте.

Здесь, среди вечнозеленых деревьев, в листве которых мелькают пташки, покоятся: автор самых любимых в Израиле песен Номи Шемер, наставник Карла Маркса и знаменитый немецкий сионист Моше Гесс и прочие незаурядные люди, посвятившие свою жизнь созданию страны, а сегодня известные молодому поколению исключительно по названиям улиц: Борухов, Каценельсон, Сиркин…

И именно здесь, на этом кладбище, похоронен человек, без которого не возник бы самый знаменитый в мире институт израильской жизни — киббуц. Давид Аарон Гордон родился в городе Троянове в России в 1856 году. Был управляющим имения барона Гинзбурга, но затем, всей душой впитав учение графа Толстого, приехал в 1904 году в Палестину и развил заветное учение в то, что получило название религии труда. Именно они — идеалы святости физиче ского труда, близости к земле, общего дела, равенства и воплощения личности через коллектив — легли в основу идеологии киббуцного движения. До последнего своего дня Гордон не просто оставался верен своим идеалам, он поступал в соответствии с ними. Он умер в первом израильском киббуце Дгания в 1922 году.

По дороге на Кирьят-Шмона, в долине Хулы, стоит ферма Дубровина — русского крестьянина, принявшего иудаизм и прибывшего в Палестину в 1906 году. Этот огромный, здоровенный, доживший до 104 лет в полном телесном и душевном здравии человек основал крепкое и большое хозяйство. Он похоронил трех своих сыновей, мужа дочери, еще нескольких близких — место, где они поселились, было в самом центре болот, которые они осушили. Сегодня мало кто в состоянии поверить тому, что можно жить в таких условиях. Шок, полученный от встречи с действительностью столетней давности, можно смягчить обедом в недурном ресторане, находящемся в одном из строений фермы.

Именно киббуцы были авангардом возрождения страны. Люди там работали с утра до поздней ночи, и работа была смыслом всей жизни, ее радостью и счастьем. Они осушали болота (эвкалипты появились много позже, а первопроходцы копали длинные канавы для стока болотной воды), они рыли колодцы и заставляли плодоносить каменистую землю, они сажали леса, а вскоре выходцы из киббуцов составили костяк будущей Армии обороны Израиля. И если когда-либо на земле воплощалась мечта человека о равенстве, то это было здесь, на этой земле. Все было общим: одежда, еда и даже дети. Равные права предполагали и равные обязанности. Министр — член киббуца, возвращаясь после заседания правительства, шел на общую кухню мыть посуду. Старикам не нужно было тревожиться о старости — они были окружены заботой и уходом. Дети получали образование в школах, где работали лучшие учителя страны. Они учились в университетах за счет киббуцов. Если ребенок имел склонность к музыке, то он занимался у лучшего музыканта страны. В киббуцах основывались музеи, и посещение многих из них, таких, к примеру, как в киббуцах Барам, Азорея, Ашдод-Ям, Яд-Мордехай, не будет зря потерянным временем.

Однако все блага (они явились далеко не сразу), в изобилии сыпавшиеся на головы киббуцников, обусловливались не только самоотверженным трудом, но и решением общего собрания. Нашему доброму приятелю, уроженцу Америки художнику Ицхаку Гринфельду, такое общее собрание великодушно выделило один день в неделю для занятий непроизводительным, далеким от земли трудом — живописью. Коллектив — высшая власть — ведал всей, включая мелочи, жизнью киббуца. И коллективным было все в этой жизни, даже еда — киббуцник не мог и помыслить выпить чашку кофе в одиночестве, даже омовение тела в душе после работы и перед ней было актом сплоченности. И лишь минимальная часть жизни (занятие любовью, например) была с разрешения общего собрания укрыта от участия в ней всего коллектива.

Однако самой большой, самой грандиозной задачей, стоявшей перед киббуцами в частности и перед сионизмом вообще, было создание нового еврея. Создание нового человека есть цель любого революционного движения, и в этом сионизм ничем от них не отличался. На смену галутному — навек испуганному, низкорослому, подслеповатому, юркому — еврею, чьи занятия со времен Средневековья ограничивались ремесленной, финансовой и интеллектуальной деятельностью, должен был прийти сильный, отважный, никого и ничего не боящийся человек, для которого физический труд был делом чести. И тут (как, впрочем, в большинстве поставленных задач) сионизм преуспел. Прибывающие из Европы мелкие торговцы, музыканты, врачи, маклеры и литераторы обнаруживали, что привычные ценности здесь оказались несостоятельны. Что уважением пользуется не тот, кто богаче. Что умение доить корову ценится выше умения рассчитывать траектории планет, а киббуцные шорты значат больше, чем костюм от лучшего парижского кутюрье. Эти новые евреи скакали на лошадях не хуже, а порой и лучше арабов. Они заставляли плодоносить камни и цвести пустыню. Они прокладывали дороги. Они были веселы и неутомимы. И ни перед кем не гнули спину и не склоняли голову.

За эту поразительную перемену облика галутного еврея наступила неизбежная расплата.

Тут мы лучше предоставим слово одному из мудрейших людей нашего времени — раввину Адину Штайнзальцу: «Основатели Израиля мечтали создать здесь новый тип человека… Этот человек, унаследовав духовное величие прошлого, должен был приобрести черты, которых, по мнению евреев, ему прежде всего не хватало, — физическую силу, прямоту, умение сражаться, и сражаться хорошо, способность жить оседлой жизнью в своей стране… И они преуспели. По правде говоря, даже чересчур преуспели… Появилось поколение, у которого есть масса превосходных качеств. Но до чего же оно странное! Черты, которые считались типично еврейскими — гибкость ума, утонченность, обширные знания, самокритичность, — качества, которые были частью нашей сути, исчезли».

Нет, в первом поколении союз Спарты с Афинами, говоря высоким стилем, еще имел кое-какое место. Еще полыхали в киббуцной столовой после тяжкого рабочего дня дискуссии об Анри Бергсоне, Достоевском, Гуссерле и Эйнштейне. Но на смену этому великому поколению идеалистов-фанатиков, давших стране ее лучших людей, могущих составить гордость любого народа и любой эпохи, пришло поколение, в цветовой гамме которого все отчетливее проявлялся серый оттенок — поколение инерции, а его сменило поколение разумных прагматиков.

Да, они работали (с восьми до пяти), но никакая идея не могла заставить их проработать лишнюю минуту. Реализованная мечта о равенстве и общем счастье лопнула, погорела экономически (в первую очередь), идеологически и практически. Проиграв на бирже общественные денежки (было такое в 90-х годах), киббуцы начали приватизироваться. Идеи равенства, почвы, святости физического труда скатились до того, что школа (школа!) сделалась оазисом невежества. Должно быть, потому, что цель образования — все та же, что описана чуть выше: вырастить еврея нового, в том виде, как он дожил до сегодняшнего дня, — здоровым, сильным, смелым, но… (И далее смотри по тексту Адина Штайнзальца.) Конечно, несмотря на все усилия образования, там и сям попадаются выродки, знающие, кто такой Кант, читающие Кафку и могущие отличить Баха от Стравинского.

Блистательный киббуцный эксперимент пришел к концу. Но мечта о равенстве и братстве будет жить всегда. И сегодня время от времени чудаки пытаются возродить киббуцную идею в ее первозданном виде. Вряд ли сегодняшним идеалистам удастся выжить в эпоху победившего капитализма, на смену которой движется (упаси Господь) эпоха ислама. Но сама мечта не исчезнет.

Улица Шенкин в Тель-Авиве — это не просто улица, это символ. По емкости этого символа ее можно сравнить с бульваром Монпарнас начала ХХ века в Париже, Сохо в Лондоне, Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, но с одним отличием: на Шенкин погуще концентрация единомышленников и острее накал предпочтений.

Люди, принадлежащие кругу, а точнее — касте Шенкин, почти наверняка понятия не имеют, в честь кого названа эта улица — и сам вопрос об этом их бы удивил. Мы, если честно, тоже не знали, но полюбопытствовали, и уже в этом одно из наших отличий: история — тем паче сионистская — вне пределов интереса улицы Шенкин. Ибо Шенкин — это тусовка, самодостаточная тусовка, живущая сегодняшним днем. Шенкин устанавливает моду на сленг, одежду, еду, образ жизни и образ мыслей.

По пятницам эта улица (имени Менахема Шенкина, выпускника Одесского университета, в 1906 году взошедшего в Землю Израиля, бывшего одним из основателей Тель-Авива и погибшего в автомобильной катастрофе в 1924 году) забита фланирующей толпой. Часть этой толпы составляет молодняк, а часть — пожилая публика из других городов страны, приехавшая приобщиться к элите. Шенкин видит и ощущает себя как авангардный отряд современности, местное отделение международного собрания нонконформистов, где нет эллина и иудея, есть только противники глобализма, милитаризма, капитализма и тому подобной мерзости. Подавляющее большинство из них — выходцы из состоятельных семей ашкеназийского — «белого» — происхождения, и поскольку проблемы повседневного существования созданы не для них, то остается озаботиться тематикой высокого свойства.

Конечно же, как и любой символ, Шенкин не ограничен протяженностью улицы и примыкающими к ней переулками, его духовное пространство — гораздо шире, но тем не менее раз уж это символ, то и будем им пользоваться. Как мы уже заметили выше, помимо высокой моды во всех ее проявлениях (от философии до ресторана) круг интересов Шенкин составляют вопросы гуманизма и справедливости. Однако примечательно, что сферой приложения мыслительных усилий в этой области являются отнюдь не беспомощные старики, не дети, живущие за чертой бедности, не безработные или больные и уж тем более — не жертвы терактов. Шенкин озабочен исключительно судьбой палестинцев и, если копнуть глубже, самим правом государства Израиль на существование. Здесь зародилось движение за отказ служить в армии. Семена идей о бойкоте израильской науки, широко распространенных в Европе и в американских и канадских университетах, — были занесены туда отсюда. Короче, нет ни одной антиизраильской идеи, которая не была бы рождена самими израильтянами, и ни одной антиизраильской акции, которая не была бы под держана людьми улицы Шенкин.

Примером может послужить диссертация на соискание докторской степени некой дамы по имени Таль Ницан. Диссертация не только была с успехом защищена, но и получила премию Израильской социологической ассоциации. Отметив, что за всю историю арабо-израильского конфликта не случилось ни единого изнасилования палестинок израильской военщиной, ученая дама с проницательностью пишет: «Отсутствие организованных военных изнасилований является альтернативным методом достижения политических целей и средством укрепления этнических различий, укрепления барьера между народами».

Недалекие люди могут удивиться: как же так, ведь люди из тусовки Шенкин сами себе могилу копают?

Зададимся и мы наивным вопросом, почему они это делают. И тут у нас есть ответ. Во всем виноват доктор Фрейд. Дело в том, что до этого почтенного господина все жили по-простому, а теперь исключительно с комплексами. Без комплекса сегодня приличному человеку даже на улицу выйти стыдно, тем более — на улицу Шенкин. Так вот, нам представляется, что весь пафос секты Шенкин — не что иное, как реализация эдипова комплекса, где Эдип — это поколение Шенкин, а Лай — поколение отцов-основателей.

Все ценности, вдохновлявшие отцов: благо народа, безопасность, единство и, наконец, дело их рук и воплощение их усилий, сам образ отца — государство Израиль, — должны быть уничтожены.

Теперь мы непременно должны сказать об одном удивительном свойстве евреев, о долгой еврейской традиции, для которой феномен Шенкин является всего лишь частным подтверждением.

Кто бы там и что ни говорил, а самая поразительная еврейская черта — это, конечно, неприязнь к евреям. Ни один в мире народ не сочинил сам о себе такое количество анекдотов, шуток и издевательских историй.

Со времени, когда психолог Адлер ввел понятие о комплексе неполноценности, этот удобный для употребления ярлык принялись клеить куда ни попадя, но к нашей теме он имеет прямое отношение. С ранних лет в большинстве стран света ощущает юный еврей свою чужеродность окружающим сверстникам. Именно о ней талдычат ему родители: есть у тебя изъян (или особенность), поэтому ты должен быть усердным и старательным гораздо более, чем остальные.

Но с евреем вечно остается его происхождение, а вокруг и рядом вечно остается шустрый и не любимый никем народ, к которому он от рождения принадлежит, и никуда от этого не деться. Что начинает его больно тяготить. Его ход мыслей, а точнее — ощущений, мы легко себе (хотя и очень приблизительно) можем представить.

Я довольно многого добился и достиг в этой нелегкой жизни. Мои способности, мое усердие, мое желание не быть последним, чем бы я ни занимался, принесли свои плоды. Я — нужный и уважаемый член этого общества, что бы я о нем ни думал. В стране, устроенной разумнее и лучше, я достиг бы много большего, но я родился тут и здесь живу. Все хорошо и правильно за исключением того, что я все время помню: я еврей. А я ведь настоящий русский (немец, англичанин, француз, испанец). Я владею языком по крайней мере не хуже большинства коренного населения этой страны, я в точности такой же по одежде, привычкам, поведению

и отношениям с людьми. Литература, и культура, и история этой страны — родные мне, они запечатлелись у меня в душе и памяти. Я нужен здесь и уважаем всеми, с кем общаюсь. И одновременно я чужой. Неуловимо я другой, чем те, с кем хочу быть настоящим земляком. Они это знают, чувствуют и часто, слишком часто дают это почувствовать и мне. Поскольку я еврей. И самое обидное — что я себя евреем ощущаю. И друзья мои ближайшие — евреи. С ними мне легко и интересно. Почему мы так и не сумели раствориться? Почему на нас на всех так явственно клеймо (иного не найду я слова) принадлежности к той нации, которую никто нигде не любит? И вполне заслуженно, если поближе присмотреться. Эти юркие, пронырливые, цепкие, настырные, бесцеремонные до наглости, повсюду проникающие люди — неужели я такой же только потому, что я из этой же породы? Самоуверенность, апломб, неловко скрытое высокомерие с непостижимой легкостью сменяются у них пугливостью, униженным смирением, готовностью терпеть обиды и сносить насмешки. А втираются они повсюду, куда только удается. Корыстолюбие, угодливость, услужливость — и тут же назойливая тяга к равенству, хотя своим они готовы помогать в ущерб всему и всем. По самой своей сути торгаши, они готовы заниматься чем угодно во имя процветания и прибыли. А за евреев-проходимцев мне так стыдно, словно это моя близкая родня. За что же мне такое наказание? И в том, что их не любят все и всюду, что-то есть, нет дыма без огня, и невозможно, чтобы ошибались сразу все, везде и все века подряд. Но я-то не такой! Нет-нет, ассимиляция и растворение — единственное, что способно выручить мой низкий и самоуверенный народ.

Очень важно, что такое отношение к собственному народу главным образом проистекает от желания себя увидеть в лучшем свете, отделиться и обособиться от малосимпатичной общей массы, кажущейся слитной неприязненному взгляду. Такое отношение к восточноевропейскому еврейству открыто культивировали, например, немецкие евреи. Они себя полагали столь высококультурными и развитыми и уже такими немцами, что вовсе были им не соплеменники те темные замшелые евреи, которые убого жили в Польше и на Украине.

И тут нас за руку хватает вдумчивый читатель. Да, конечно, говорит он, очень это все правдоподобно, только это все относится к евреям, живущим в Диаспоре, в рассеянии, в других странах, а ведь мы страницы три назад ушли и отвлеклись от странной и самоубийственной психологии тусовки Шенкин. Какое это к ним имеет отношение?

О, самое прямое! Дело в том забавном, несомненном факте, что сегодняшний Израиль исполняет роль некоего коллективного, ну что ли обобщенного, еврея. И на отношении к нему прозрачно видно отношение к еврейству вообще. И не о том мы говорим, что постоянно он оказывается в фокусе внимания других народов, — нет, мы о самих евреях говорим. И даже о не полностью евреях, то есть тех, в ком есть хоть часть еврейской крови. Все они прикованы к Израилю неодолимым, странным, зачастую тяготящим их чувством причастности к его судьбе. Порою это кажется им просто интересом к уникальности его существования. Проще всего с теми евреями, которым их еврейство — не обременительная тягость, а естественная данность. Чем дальше от Израиля живет еврей, тем больше он его любит. И тем больше он имеет всяческих советов и претензий. Евреи всего мира не сводят с Израиля глаз (и мы их понимаем), ободряя или осуждая его как некоего близкого, но недалекого родственника Изю, за которого попеременно чередуются то страх, то стыд, то гордость. Чаще всего Изю осуждают: что это он за столько лет никак не сыщет общий язык со своими соседями? То он заносчив и задирист не по чину, то еще хуже — позорно мягок.

А чтоб закончить эту грустную главу, припомним одну прелестную историю. Всего сто лет назад она случилась. Мы ее прочли в воспоминаниях секретаря Жаботинского. В отделе департамента полиции, занимавшемся евреями, было три сотрудника, в обязанность которых входило посещение еврейских лекций и собраний. Народ еврейский этих троих прекрасно знал, они и не скрывались: да, такая вот у нас работа. И один из них однажды был на некоем собрании, когда большую лекцию о сионизме прочитал сам Жаботинский — выдающийся оратор, как известно. А в конце, когда весь зал ему зааплодировал, секретарь вдруг с изумлением заметил, что дежурный полицейский чин со всеми вместе хлопает и вообще находится в восторженном экстазе.

— Понравилось? — осведомился секретарь. — Не то слово! — ответил немолодой полицейский. — Не то слово! Сионизм — какое замечательное дело! Только жалко, батенька, такое замечательное дело — и такому говенному народу доверять!

Только что мы в предыдущей главе зачеркнули нетактичную фразу о том, что даже животные не гадят в свои кормушки, как одновременно спохватились: мы ведь ничего не написали о прекрасных местных зоопарках!

Устройство Иерусалимского зоопарка в корне отличается от другого крупнейшего зоопарка страны — Рамат-Ганского сафари. Там животные находятся в почти естественной среде обитания, посетители ездят среди них на машинах. Стекла машины должны быть непременно подняты, иначе вас могут ожидать неприятные сюрпризы вроде молниеносной атаки страуса, птицы здоровущей, глупой, агрессивной и прожорливой.

Иерусалимский же зоопарк, помимо обычных для зоопарка целей, имеет наиглавнейшую и важнейшую: способствовать сохранению и умножению животных, которым грозит исчезновение. И в этом благородном деле он достиг немалого успеха: так, восстановлена популяция оленей Давида, сегодня населяющих Иудейские горы в районе Иерусалима. Идет работа по восстановлению популяции орлов на Голанских высотах.

Замечательное это попечение о спасении животного мира имеет и свои забавные стороны. Однажды привезли в зоопарк каких-то суперредких фламинго. Они прижились, грациозно двигали своими длинными ногами, только размножаться напрочь не желали. Поначалу думали, что им не хватает какой-то специальной африканской грязи, из которой они лепят гнезда. Слетали в Африку, привезли эту грязь. Увы. Тогда решили, что, возможно, либидо фламинго пробуждается в коллективных любовных играх: чем больше народу, тем сильнее либидо. Притащили зеркала, установили по периметру вольера. Фламинго посмотрели в зеркала и столь же холодны остались. Тогда парня, который за ними ухаживал, послали в Сан-Диего, где находится самый главный в мире центр этих фламинго. Он полгода там учился, но рецепта пробуждения чувственности этих пернатых найти не удалось. И тут вдруг орнитологи, уж было приунывшие, узнали, что в далекой Англии есть некая лаборатория, которая (за денежки немалые) способна по перу любой птицы с достоверностью установить причины, по которым она не размножается. Тут выдрали у каждого фламинго по перу, упаковали, отослали в туманный Альбион и стали ждать ответа. И через месяц он пришел: все птички до одной — женского пола.

Другая же история имеет отношение к соперничеству Иерусалима и Тель-Авива. Рассказал ее нам директор зоопарка, очень симпатичный (как и все, кто здесь работает) человек по имени Шай. Все началось с того, что в Иерусалим из Южной Африки доставили двух белых носорожиц. К животным этим можно относиться по-разному, но Шай нас уверял, что обе — красавицы, каких поискать. Носорожицы эти вошли в пору цветения, но оплодотворить их было некому — увы. И тут сообразили, что в Рамат-Гане (позабыли мы напомнить, что это часть большого мегаполиса под общим названием Тель-Авив) есть носорог — ну чистый Дон Жуан. И после соответственных переговоров этот образец мужских достоинств прибыл в Иерусалим.

— Но вы же знаете, — сказал нам Шай, — ведь эти тельавивцы, стоит им проехать Шар-Агай (въезд в Иудейские горы), и с ними что-то происходит. Вот и наш Ромео впал в совершенную прострацию: как ни выступали перед ним наши красавицы и как ни шевелили своими роскошными филейными частями, а он стоит и ничего не предпринимает.

День — ничего. Два — ничего. А между тем время, отведенное природой для зачатия носорожиков, катится к концу. И тогда смотрителю носорогов пришла в голову гениальная мысль. Сел он, как со значением подчеркнул Шай, в свою собственную машину, помчался в Рамат-Ган, дождался, пока некий мужского пола носорог совершил утренний туалет, собрал лопатой экскременты и поспешил обратно в Иерусалим. А там он раскидал этот навоз по территории, где так напрасно млели носорожицы и каменел упрямый носорог. Но стоило ему учуять запах возможного соперника, как он взъярился, всякую задумчивость стряхнув, — и понеслось!

Итог сей благоуханной (в полном смысле этого неоднозначного слова) истории подвел Шай. «Понимаете, — сказал, пожав плечами, этот иерусалимец, — дело в том, что тельавивцу, чтобы как-то действовать, необходимо хоть немножечко дерьма».

Теперь мы хотим рассказать о нескольких местах, связанных с людьми, которые сыграли роль не только в израильской, но и в русской истории.

Подымаясь от Кирьят-Шмоне к Метуле — самому северному, стоящему прямо на ливанской границе местечку, слева от дороги сразу за поворотом в сторону киббуца Кфар-Гилади и колледжа Тель-Хай, на горе, за линией кипарисов вы увидите большого каменного льва с задранной вверх оскаленной пастью. Это памятник на могиле Иосифа Трумпельдора и его товарищей, погибших здесь, в Тель-Хае, в 1920 году.

В Израиле его имя известно каждому, а в России — почитай что никому. Меж тем он был герой Русско-японской войны, георгиевский кавалер и даже первый за всю историю российской армии офицер-еврей. Под Порт-Артуром он был тяжело ранен, потерял левую руку, но после госпиталя настоял на том, чтобы вернуться в строй, и продолжал воевать одноруким. А толстовец был — заядлый и отпетый, но из графских сочинений о совместном братском проживании идею вынес чисто личную: вот так евреям надо жить в земле Израиля. Свою же роль в такой заветной жизни понимал он очень ясно: охранять и защищать еврейские коммуны.

И в 1912 году (уже за тридцать ему было) он приехал в Эрец-Исраэль. Работал он в киббуце Дгания, о котором мы уже писали, но свою мечту сполна осуществил: создал отряды самообороны в Галилее. Однако началась Первая мировая война, остаться в стороне Иосиф Трумпельдор не мог. Он предложил британцам собрать добровольческий отряд евреев, чтобы драться с турками. Но по законам Англии не допускались в армии любые иностранцы, и на предложение сколотить подсобный транспортный отряд — он согласился.

Летом 1917 года кинулся в Россию этот однорукий русский офицер. Он был уверен, что уговорит Временное правительство разрешить создание еврейского полка: мы, дескать, повоюем за Россию, на кавказском фронте турок основательно потреплем, а потом, уж извините, двинем в Эрец-Исраэль. Что ничего из этого не получилось, ясно каждому, но грянула Октябрьская заваруха, и большевики, покуда мало что соображая, — разрешили сколотить еврейский полк. И Трумпельдор немедленно собрал его. Но тут большевики опомнились, полк был распущен, а организатор — арестован. Нет, его довольно быстро выпустили, вскоре он уехал в Палестину, но какое счастье, скажем мы сегодня, что разогнан был этот еврейский полк: ведь свободно мог он быть употреблен, как пресловутые латышские стрелки! Об этом думать страшно даже и сейчас.

Итак, Иосиф Трумпельдор с его немыслимой энергией и сказочным авторитетом — снова на земле Израиля. Год на дворе — уже 1920-й, и что это год его последний, Трумпельдор, естественно, не знает. А арабские повстанцы в это время, яростно воюя в Сирии с французами, отнюдь были не прочь и погромить евреев заодно, и Трумпельдор опять вернулся в

Галилею, чтобы там создать отряды для защиты поселений. И успел. А тут и подошли арабы. Бой не сразу разгорелся, шли переговоры с вожаками, и внезапно вспыхнула шальная перестрелка. Трумпельдора пулей ранило в живот. Он приказал себя перевязать, весь день руководил неравным боем, а когда арабы отступили — разрешил везти себя в больницу. Умер он еще в дороге.

В самом Тель-Хае есть музей, где любознательный турист может при желании окунуться в атмосферу тех дней. По другую сторону шоссе расположен Музей фотографии, который также благожелательно рекомендуется вниманию читателя.

В месте, которое называется Наараим, там, где речушка Ярмук впадает в Иордан, стоит вторая в стране Израиля электростанция (первая находится на Ярконе, в Тель-Авиве). Мысль, что независимость есть сионизм плюс электрификация всей страны, пришла в голову Петру (в Израиле стал он Пинхасом) Рутенбергу — человеку, сыгравшему в истории обеих стран не последнюю роль. Эсер-боевик, он 9 января 1905 года спас, накрыв своим телом, попа Гапона — того самого священника, который… впрочем, все и без того знают это имя, других Гапонов в российской истории не было. Руководствуясь знаменитой гоголевской фразой, Рутенберг, после того как Гапона спас, его же и убил. Но не сразу, а когда выяснилось, что Гапон работает на охранку. Сам же Рутенберг отбыл в Италию.

В Италии он изобрел новый способ строительства плотин (был инженером этот боевик) и стал богатым человеком. И в Италии вернулся он в еврейство (некогда крестился для женитьбы), по собственной воле пройдя суровый и унизительный средневековый ритуал покаяния: через его распростертое на пороге тело переступали люди, выходя из синагоги, и на положенном числе ударов плетью он упрямо настоял.

Рутенберг был человек с крутым и сильным характером, и, как можно было догадаться по случаю с Гапоном, слова у него не расходились с делом. Известие о февральской революции в России застало его в Америке, уже был он убежденным сионистом, но эсеровский вирус, полузаглохший в его крови, повлек Рутенберга в революционный Питер. А там старый приятель Керенский сразу же назначил его заместителем губернского комиссара Петрограда (губернским комиссаром по новой моде назывался губернатор).

Оглядевшись вокруг, Рутенберг со свойственным ему лаконизмом сказал: «Всю неминуемую катастрофу можно запросто предотвратить. Для этого нужно повесить всего двоих: Ленина и Троцкого». Удивительно, скольким людям приходила в голову эта простая мысль, но, увы, никто ничего не предпринял. Руководивший обороной (не слишком удачной) Зимнего дворца Рутенберг был арестован, провел полгода в Петропавловской крепости, но был отпущен после ходатайства Максима Горького. В Израиль он уехал только в 1919 году — уже с подробным планом построения электростанции.

Кроме электростанций, Рутенберг основал Электрическую компанию, существующую и по сей день, а также стал главой Национального совета еврейских жителей Палестины — по той причине, что ему доверяли все — и англичане, и евреи, и арабы.

Помер Рутенберг в 1942 году и оставил крупное наследство. Эти деньги целиком пошли на построение Хайфского Техниона… Глядя на электрические провода, столбы и все такое прочее, вы теперь не можете пожаловаться, что не имеете необходимой информации о том, как появились в Израиле эти захватывающие туристические объекты.

Прежде чем мы двинемся дальше, необходимо сообщить благосклонному читателю, что после Первой мировой войны Ближний Восток поделили между собой Франция и Великобритания. Нет, все-таки скорее Великобритания и Франция. Франции досталось то, что сегодня называется Сирией и Ливаном, а Великобритании — все остальное. Что же касается Палестины, то она досталась Великобритании не просто так, а по решению Лиги Наций с целью учреждения в ней для евреев «национального очага». Именно так сказано в Декларации Бальфура, тогдашнего министра иностранных дел, за что его простому имени перепало от благодарных евреев по улице в каждом населенном пункте Израиля. Он сам о такой чести даже не мечтал.

Дележка Ближнего Востока англичанами на государства (надо было как-то пристраивать союзников-арабов) и, таким образом, превращение аморфного этноса в народы породила не только и не столько арабский национализм (он существовал и раньше), сколько национализм местный. Арабы, жившие на территории Палестины, поначалу ощущали себя жителями не Палестины, а Сирии. Но Сирию отдали французам, в то время как Палестина отошла, как мы уже говорили, англичанам.

Вот так в результате послевоенной дележки Ближнего Востока населявшие Палестину люди мусульманской веры и арабского происхождения решили, что они тоже народ, и стали называть себя палестинцами. В ознаменование этого события наиболее смышленые из них решили устроить погром и правильно сделали, ибо испокон веку не находилось лучшего средства для сплочения людей в народ с высокими идеалами.

Об отношениях арабов и евреев на этом клочке земли мы поговорим чуть позже. Не то чтобы нам этого хотелось, но деваться просто некуда. А сейчас мы приводим эти сведения, чтоб рассказать, как взрыв палестинского самосознания повлиял на евреев и что из этого получилось. Первая волна погромов поднялась в начале 20-х годов, но это было только начало. Погромы 1929 года оставили десятки убитых (в одном Хевроне шестьдесят шесть человек), сотни изувеченных и тысячи пострадавших.

Однако основной целью англичан был порядок, и при подавлении арабской пугачевщины (направленной, кстати, не только против евреев, но и самих англичан) они не церемонились.

В 1939 году присланный в Палестину будущий герой сражения при Аламейне генерал Монтгомери отдал простой и ясный приказ: «Kill them». Приказ был выполнен, и волнения прекратились, оставив убитыми шестьсот десять британцев, две тысячи четыреста четыре еврея и три тысячи семьсот шестьдесят четыре араба.

«Судьба еврейского рабочего связана с судьбой арабского рабочего. Мы вместе добьемся успеха или вместе потерпим крах. Все мы, и еврейские и арабские рабочие, — дети одной страны, и пути наши навеки связаны».

Слова эти принадлежат Бен-Гуриону. Именно такой взгляд на вещи был свойствен подавляющему большинству евреев Палестины, долгое время привычно жаждавших слиться в братском экстазе с теми, кто есть в наличии, в данном случае с арабами. Расставание Бен-Гуриона с иллюзиями и идеалами его юности было болезненным и долгим. В конце жизни он даже часто стоял на голове. Возможно, из-за этого. Не исключено, что именно в этом положении пришла ему в голову мысль, что даже в ситуации, когда все наконец в экстазе сольются и агнец будет лежать рядом с волком, то предпочтительнее и тут быть волком, а не агнцем. На всякий случай. Что ни говори, а жизненный опыт — великая вещь.

Создав государство, он после многих дел удалился в киббуц Сде-Бокер в Негеве, где учил испанский язык, чтобы в подлиннике читать Сервантеса, отчего и умер. Похоронен он вместе с женой Полой возле весьма величественного каньона. Место это рекомендуется для посещения, тем паче что неподалеку и Авдат, и Мицпе-Рамон с огромным разломом в земле (происхождение которого нам неизвестно, ибо и геологи мы никудышные), и всюду очень красиво, но, к сожалению, Бен-Гурион похоронен только в Сде-Бокер.

И тем не менее даже среди евреев Палестины были люди, никаких иллюзий насчет братства народов не питавшие.

Одним из таких людей был одессит Владимир Жаботинский, человек, в котором удивительным образом сочетались огромный талант, железная воля, подлинное благородство, отчаянный романтизм, непреклонное мужество и деловая хватка.

Прокатившиеся по России погромы в корне меняют всю систему ценностей Жаботинского. Исчезает блистательный виртуозный журналист, писавший под псевдонимом Альталена («Качели» по-итальянски). Исчез прозаик, чей роман «Пятеро» является шедевром умения аккумулировать в слове живую жизнь со всеми ее запахами, звуками, сухостью и влагой… Обреченный на славу великого писателя, он променял блеск и роскошь русской культуры, великую страну — и на что? На жаркую пыльную полоску земли? На народец, непонятно какой, скандальный, чесночный, пархатый? Великий русский язык — на язык бедный, да к тому же и не устоявшийся еще? В общем, тоже как ни крути, а хоть и талантливый, но не шибко умный — впрочем, об этом свойстве прибывавших в Эрец-Исраэль евреев мы неоднократно упоминали. Умные евреи (ежели о русских говорить) оставались в лоне русской культуры.

В отличие от большинства еврейских поселенцев в Эрец-Исраэль и тем паче — их руководителей Жаботинский относился к арабам не с умилением, а с уважением и пониманием их свойств. Результатом стало появление организации «Бейтар» (аббревиатура ивритских слов Союз Трумпельдора и одновременно название последнего оплота Бар-Кохбы), целью которой было создание силы, способной оказать сопротивление арабам, и, конечно же, — борьба с англичанами за воплощение в жизнь Декларации Бальфура.

Основная масса еврейского населения поддерживала Рабочую партию с ее социалистическими идеалами, но сторонники Жаботинского, хоть и были в меньшинстве, представляли собой достаточно крепкий орешек. Именно они после того, как англичане, пытаясь наладить отношения с арабами, ограничили еврейскую эмиграцию в Палестину, организовали нелегальную доставку евреев в страну. В дальнейшем по этому пути пойдут и социалисты. Те, кому интересна эта эпоха, могут посетить Музей нелегальной эмиграции в Атлите (том самом замке, откуда Ричард Львиное Сердце слинял в Европу). А вообще в 20–30-х годах страна развивалась, строилась, закладывались основы израильской культуры, буйно расцветала литература на языке иврит, возникали театры, оркестры, журналы, галереи.

Первую израильскую галерею открыла Нора Виленская, женщина исключительного обаяния, в крови которой, помимо положенных тромбоцитов, эритроцитов и всего такого прочего, бурлила изрядная доза авантюризма. Достаточно сказать, что после революции, оказавшись с родителями во Франции, она какое-то время с немалым успехом выдавала себя за спасшуюся царевну Анастасию. После различных приключений она удачно вышла замуж за богатого российского сиониста, жила в Швейцарии, но муж, к ее удивлению, вместо того чтоб наслаждаться ею, сырами и шоколадом в виду гористого альпийского пейзажа, увез ее в Иерусалим, где пейзаж был совсем другой, не говоря о сырах и прочих прелестях швейцарской жизни.

Таким образом и получилась крохотная галерея «Нора» на бульваре Бен-Маймон в Иерусалиме. Мебель там, к слову сказать, сделана столяром, который делал мебель для дворца первого иорданского короля Абдаллы. Сегодня там хозяйничает Дина, дочь Норы, которая — ох и гены были у матушки! — говорит на русском и наследственно питает сантимент к новым эмигрантам, многим из них давая шанс впервые представить свои работы местной публике. Собрание галереи вполне музейного уровня, и людям, интересующимся классикой израильского искусства (по любви или с целью вложить деньги), — прямая туда дорога.

К началу Второй мировой войны англичане и вовсе прижали евреев. Объяснялось это крайне просто, да англичане и не пытались скрыть свои соображения: евреи будут на их стороне в любом случае, а вот арабов надо было заполучить (и их нефть тоже).

Действительно, большинство евреев яростно взялось помогать англичанам. Записывались в британскую армию, работали на заводах по производству оружия и боеприпасов. Движение Жаботинского раскололось. Большая часть на время войны объявила перемирие в борьбе с англичанами. ЭЦЕЛем, вооруженной ветвью «Бейтара», сперва командовал Разиэль, но после его гибели и после смерти Жаботинского командование принял Менахем Бегин. Ему, будущему премьер-министру Израиля, было предназначено быть первым в мире узником ГУЛАГа, ставшим руководителем государства.

Но среди последователей Жаботинского нашлись люди, для которых идея независимости была идеей фикс до такой степени, что для достижения оной они были готовы на все, даже на союз с самим дьяволом. Их организация «Борцы за свободу Израиля» — ЛЕХИ — ненавидела англичан до такой степени, что, следуя принципу «враг моего врага — мой союзник», пыталась даже войти в контакт с нацистами. Во главе ее стоял поэт Яир Штерн.

ЛЕХИ шла вполне эсеровским путем: ради добычи денег грабила банки, оружие воровала с английских складов и стреляла по англичанам. Англичане за ними охотились вовсю (а что им еще было делать?), а Хагана (военная организация Рабочей партии) и ЭЦЕЛ, скрипя зубами, пытались урезонить ретивых подпольщиков. Однако после того, как при ограблении «Гистадрута» (профсоюзной еврейской организации) бойцы ЛЕХИ застрелили двух еврейских чиновников, отказавшихся открыть кассу, ЛЕХИ поставила себя вне закона не только в глазах англичан, но и в глазах евреев. Так что и нам приходится признать, что славное дело оказалось изрядно подмочено.

Мы не вполне уверены, что читателю, особенно иностранному, интересны подробные перипетии событий, происходивших в те годы. В конце концов, уж если он решил навестить эту страну, то, скорее всего, по причинам, связанным либо с отдыхом, либо с любопытством к событиям и местам, имеющим отношение к истории мирового значения, а не местного. Поэтому и излагаем мы их более чем пунктирно, дабы читатель не утомлялся лишней информацией о чужой истории, чужих бедах, чужих героях. Ему и собственных, как правило, больше чем достаточно.

Но если среди наших читателей найдутся люди, готовые тратить свое время на объекты, не обозначенные в туристических справочниках тремя звездочками, то мы рекомендуем им при случае заглянуть в Музей ЭЦЕЛя в Тель-Авиве, на набережной по дороге в Яффо, Музей ЛЕХИ на улице Штерна в Тель-Авиве, Музей Бегина в Иерусалиме, и там же, на Русском подворье, — Музей узников подполья, бывшая

британская тюрьма, и Музей героизма в Акко, в цитадели Старого города. В Акко на эшафот взошли четырнадцать человек. В Иерусалиме двое, чтобы избежать петли, взорвали себя гранатой. И может быть, поди знай, лица этих молодых незнакомых людей, глядящие на вас со старых фотографий, скажут вам нечто не менее важное, чем древние развалины и библейские пейзажи.

Вторая мировая война закончилась, и, как только это произошло, в Палестине вспыхнула война, где арабы, англичане и евреи вовсю воевали друг против друга. Меж тем многие тысячи человек, уцелевшие в нацистских лагерях, чудом выжившие за годы войны, пытались на нелегальных кораблях добраться до Эрец-Исраэль, но англичане, полностью перекрывшие эмиграцию евреев в Палестину, отправляли их в лагеря на Кипре, возвращали назад в Европу. Надо сказать, что это не очень хорошо влияло на образ Британской империи в глазах мирового сообщества, которое как раз в эти годы после известий об Освенциме и Треблинке склонно было скорее сочувствовать евреям, чем наоборот. А тут у Британии начались еще проблемы с Индией, которая тоже зашевелилась, и правительство Ее Величества, припомнив известные строки своего национального гения — «Чума на оба ваши дома», приняло разумное решение оставить Палестину евреям и арабам, а самим с достоинством удалиться на манер герцога из той известной трагедии. Вопрос о Палестине был передан в ООН, и на заседании Генеральной Ассамблеи был представлен проект решения о разделе Палестины на два государства — еврейское и арабское.

Этот проект с возмущением был принят арабами. Евреи тоже не были в восторге, ведь Декларация Бальфура обещала им все и даже больше — во всяком случае, именно так они думали.

Двадцать девятого ноября 1947 года все население Палестины замерло у радиоприемников. Для того чтобы предложение о разделе Палестины на два государства было утверждено, оно должно было набрать не менее двух третей голосов. И арабы, и евреи предпринимали отчаянные попытки лоббировать правительства стран — участниц Генеральной Ассамблеи. Немалой удачей для евреев было решение Сталина проголосовать за раздел — похоже, в тот момент евреи виделись ему борцами с английским империализмом. И вот, когда президент Ассамблеи, представитель Бразилии Освальдо Араиха огласил результаты: 33 — за, 13 — против, 10 — воздержались, то в городах, поселках, киббуцах вознесся к небесам крик счастья такой силы, такого пронзительного восторга, которого никогда не слышала эта земля. Люди танцевали на улицах и площадях, лилось вино…

Народ, сотни лет гонимый по всему миру, презираемый, униженный, уничтожаемый, зависимый, обрел право самому решать свою жизнь, зависеть от себя самого, отвечать перед самим собой.

Той ночью, когда было оглашено решение ООН, в арабских деревнях было темно. Не горели огни в арабских домах Хайфы, Иерусалима, Лода, Рамле. Было тихо. Очень тихо. Эта тишина взорвалась через несколько дней. Заминированными автомобилями. Ружейной стрельбой. Нападениями на Еврейский квартал Старого города в Иерусалиме. На квартал ха-Тиква в Тель-Авиве. Добровольческая, сформированная в Сирии, Арабская освободительная армия атаковала Кфар-Сольд.

По арабским странам прокатилась волна погромов. Лига арабских стран заявила, что еврейское государство будет уничтожено сразу же после окончания британского мандата. Началась война.

К войне евреи были не готовы. Не было оружия. Точнее, было, но мало. А для того, чтобы его достать, нужны были деньги. И представьте, их у евреев не было. Тогда они принялись деньги собирать. Евреи США и Латинской Америки, добропорядочные граждане и гангстеры, и даже ирландцы, для которых все, кто воевал с англичанами, были любезны сердцу не меньше святого Патрика и виски «Бушмиллс», жертвовали деньги на еврейское дело…

Палестина пылала. Три военные еврейские организации — Хагана, ЭЦЕЛ, ЛЕХИ — наконец объединили усилия в совместном деле восстания.

Мы же коротко упомянем лишь несколько событий, которые либо приобрели статус символа (как бои в Гуш-Эцион и Дир-Ясин), либо уж совсем необходимы для понимания того, что происходило в те годы, либо продолжают оказывать влияние на развитие событий и по сей день, или, наконец, связаны с памятниками и туристическими объектами — все-таки как-никак эта книга вроде бы путеводитель.

Итак, для начала мы выскажем глубокую и свежую мысль, что война — это война. Чистых войн не бывает. «А la guerre comme а la guerre». На дороге между Иерусалимом и Хевроном находился куст еврейских поселений — Гуш-Эцион. Несколько десятков защитников центрального поселения Кфар-Эцион были атакованы тысячей арабов 14 января 1948 года. После упорного боя им удалось отогнать нападавших, но при этом почти все боеприпасы были израсходованы. Сорок студентов Иерусалимского университета, спешивших к ним на помощь, попали в засаду и погибли.

Гуш-Эцион оказался в блокаде. Попытка прорвать ее в марте не удалась. Гибнут люди. Следующая атака на Гуш-Эцион началась 12 мая. У арабов, кроме многократного перевеса в живой силе, была артиллерия и броневики. А у евреев — легкое стрелковое оружие. Через два дня ожесточенного сопротивления тридцать оставшихся в живых евреев сдались в плен. Их отвели во двор, сфотографировали и расстреляли. В этот день было убито сто двадцать семь евреев, четверо чудом уцелели.

Это событие отпечаталось в коллективной памяти народа и, в общем-то, приобрело статус символа, но сразу же заметим — известного и значимого только для израильтян.

Девятого апреля 1948 года части ЛЕХИ и ЭЦЕЛя атаковали арабскую деревню Дир-Ясин близ Иерусалима. Жители этой деревни изрядно отличились во время погромов 1929 года. Сколько боевиков находилось там в ночь атаки, евреям было неизвестно, зато нам известно, сколько было самих евреев — сто тридцать два человека. Атака началась в 4.30 утра, и сразу же все пошло не по плану. Броневик ЛЕХИ, на котором был установлен громкоговоритель, дабы призвать мирных жителей покинуть деревню до боя, опоздал, и, опасаясь упустить время, части ЭЦЕЛя начали обстрел. Когда подоспел броневик, то шел отчаянный бой, в грохоте которого тонули гуманные призывы. О ходе дальнейших событий, как водится, существуют разные версии. Но как бы то ни было, погибли сто десять мирных жителей, тридцать пленных боевиков были расстреляны, а семьдесят человек, оставшихся в живых, отвезли к Старому городу Иерусалима и отпустили.

Ситуации, как видите, почти зеркально схожи (кроме отпущенных семидесяти человек). Но Дир-Ясин стал символом не только местного, но и мирового значения.

Тринадцатого апреля в иерусалимском районе Шейх-Джерах попал в засаду конвой, сопровождавший врачей, ехавших в больницу «Хадасса» на горе Скопус. Расправа была долгой: автобусы, где находились семьдесят восемь врачей и медсестер, подожгли, и люди там сгорели заживо. Это были врачи, у которых только что лечили их убийцы своих жен, детей и родителей. Англичане с присущей этой нации флегмой решили вмешаться только через семь часов.

Вот так оно все и катилось, покуда англичане, смекнув, что в этой мясорубке делать им совершенно нечего, вместо августа, решили оставить Палестину 15 мая, как и поступили. К тому времени в результате военных действий евреям удалось захватить Цфат, Тверию, Бейт-Шеан, Яффо.

Четырнадцатого мая в Тель-Авиве, в доме Дизенгофа на бульваре Ротшильд, в котором тогда помещался Тель-Авивский музей, было провозглашено создание государства Израиль.

В ночь с 14 на 15 мая армии Египта, Сирии, Ливана, Ирака и Иордании с танками, артиллерией и авиацией начали наступление на свежеиспеченное государство.

Пятнадцатого мая у Израиля под ружьем было порядка тридцати тысяч человек, легкое стрелковое оружие (которого не хватало), один танк (у которого не стреляла пушка), четыре французские пушки времен франко-прусской войны, и это все.

Мы не будем утомлять читателя рассказами о той далекой войне, подробным изложением ее перипетий. Как мы замечали, слава Богу, литературы на русском языке хватает. Скажем только, что в путешествии по Израилю человек обязательно будет натыкаться на свидетельства того трудного, трагичного и прекрасного времени. Это и стоящие вдоль дороги из Тель-Авива на Иерусалим скелеты грузовиков — памятник бесстрашным шоферам, подымавшимся в блокадный Иерусалим, и стальные лучи у деревни Шоэва — памятник солдатам, прорвавшим блокаду, и разрушенная водонапорная башня в киббуце Яд-Мордехай, и сирийский танк у киббуца Дгания, и стелла на месте гибели хадассовских врачей, и много разных других стел, танков и памятников.

Впрочем, среди всех этих достойных мест следует выделить одно. Находится оно на тель-авивской набережной. Именно сюда привел командир ЭЦЕЛя Менахем Бегин свой корабль под названием «Альталена». Корабль с оружием — дело благословенное, ибо оружия катастрофически не хватало. Но дело в том, что, как вы, возможно, помните, силы евреев состояли из трех организаций: Хагана — военное крыло Рабочей партии, а также ЭЦЕЛ и ЛЕХИ, которые были, наоборот, правой ориентации. По идее все они вместе после образования государства составили единую Армию обороны Израиля, но это было только по идее.

Так вот, на «Альталене» было оружие, закупленное ЭЦЕЛем во Франции, и, кроме него, — восемьсот бойцов ЭЦЕЛя. Однако, вместо того чтобы сдать оружие в государственные арсеналы, Бегин вознамерился пятую часть его оставить себе.

Бен-Гурион, который и без того к Бегину особых симпатий не испытывал, закусил удила. И приказал он: «Альталену» — расстрелять. То есть сперва он объявил ультиматум: оружие — в арсенал, бойцов — в армию. А когда Бегин отказался, по судну открыли огонь. Поначалу Бегин глазам и ушам своим не поверил, но реальность — вещь весьма конкретная. Все это закончилось тем, что судно село на мель, а по плывущим к берегу эцелевцам прицельно стреляли люди Ицхака Рабина, которому Бен-Гурион поручил это дело. В общем, были и убитые, и раненые. Потрясенный Бегин — он никак не мог взять в голову, как это еврей может стрелять в еврея, — приказал своим людям несмотря ни на что вступать в армию.

Таким образом, сионизм оказался единственным национально-освободительным движением, которое обошлось без гражданской войны. Странно, что до сих пор никому в голову не пришло поставить ему это в вину. А Бен-Гурион простым и ясным образом объяснил всем и каждому, что период самодеятельности и, так сказать, творческой инициативы — закончен, а государство — это… в общем, вы сами знаете, что такое государство. Все знают.

В заключение подведем итог. Из шестисот тысяч евреев, населявших страну в тот год, шесть тысяч человек погибли. Победив в войне, Израиль увеличил свою территорию, но были потеряны Гуш-Эци-он и Старый город Иерусалима, который, включая Еврейский квартал со Стеной Плача, был захвачен Иорданией, оккупировавшей также территории, известные как Западный берег реки Иордан. Таким образом, палестинское государство, которое согласно решению ООН должно было возникнуть в Эрец-Исраэль, так и не возникло. Территорию Израиля покинуло (согласно цифрам ООН) семьсот тысяч арабов — как и почему, мы скажем далее, а пока достаточно отметить, что таким образом Израиль и весь остальной мир получил большую головную боль, а беженцы — горестное и унизительное существование.

Итак, Израиль стал самостоятельной и независимой страной. Это, конечно, замечательно, но даже независимый народ все-таки хочет есть, пить, работать и иметь, если возможно, крышу над головой. Народ меж тем прибывал. За два года население Израиля удвоилось — случай радостный, беспрецедентный в истории любого государства. И, ясное дело, гладко эта радость пройти не могла.

Начнем с того, что страна чем-то смахивала на классического испанского идальго: независимая, гордая и нищая. Приезжавших селили в палаточных лагерях, сараях и бараках. Необходимо было строить жилье. Именно тогда Израиль стал покрываться кошмарными, безликими, сляпанными на скорую руку унылыми районами, слепленными из крохотных квартир-клетушек. Людей надо было кормить, обучать языку, а главное — дать им работу. В общем, для того, чтобы хоть как-то справиться с этой большой радостью, нужны были деньги, а их, естественно, опять не было. Президент страны Вейцман исхитрился добыть заем у США на сумму в сто миллионов долларов, но этого не хватало. Тогда государство обложило налогами все, что только могло быть ими обложено, и проявило в этом деле немалую изобретательность — например, налог на билеты в кино и театры. Но и этого было мало. И тогда Бен-Гурион решился принять репарации из Германии.

Что тут началось! Народ встал на дыбы: «Позор! Брать деньги за кровь!» Пошли беспорядки, демонстрации, слезоточивый газ… И тем не менее Бен-Гурион и здесь поступил так, как считал нужным, а нужным он считал, несмотря на позор и стыд, взять эти деньги, ибо без них было попросту не выжить.

Вернемся, однако, к великой радости по поводу удвоения населения страны в невиданно короткие сроки. Нельзя сказать, чтоб эта радость была совершенно безоблачна.

Для начала, к большому сюрпризу местного населения, исполненного в большинстве своем гуманистических, социалистических и светских идеалов, выяснилось, что евреи из восточных стран — как бы это сказать — ну, не такие, в общем, как надо и как ожидалось… Ты к ним с Гейне, Марксом и Достоевским, а они от тебя, прости Господи, молитвенником отмахиваются. Ты им фаршированную рыбу, а они плюются. Ты к ним с Бетховеном и Брамсом, а они, бедные, чуть не плачут и ни за что не желают на бис. Уязвленные в своих лучших стремлениях доброхоты обратили свои лица к Бен-Гуриону. «Других евреев у меня нету», — буркнул старик. И хотите — верьте, хотите — нет, но именно так оно и было.

Свято веря в целительную силу просвещения, старожилы изо всех сил пытались перевоспитать новоселов, и все это под Бетховена, под Бетховена, под Бетховена и под гефилте фиш… Ну кто такое может вытерпеть? Вы бы вытерпели? Вот так, можно сказать, из-за культурных всяческих различий и проистекло взаимное непонимание двух больших групп: старожилов, по большей части ашкеназов (европейских евреев), с сефардами, то бишь восточными евреями, людьми традиционными, патриархальными, религиозными.

В общем, столько дров было наломано и столько претензий накопилось с обеих сторон, что в 70-е годы это вылилось в открытую конфронтацию евреев восточных и европейских. Сегодня этот конфликт почти что снят с повестки дня. В большой степени выровнялось экономическое положение сефардских и ашкеназских евреев. Благодаря интеграции выровнялся (увы, за счет понижения) и образовательный статус. Все больше так называемых смешанных браков.

И тем не менее давние обиды (действительные и мнимые) легко не забываются. Тем более что помимо обычного человеческого хамства, глупости, снобизма и расизма есть силы, заинтересованные в продолжении этого конфликта, ибо он является основой их собственного существования.

В первую очередь это так называемые секторальные партии — такие, как религиозная сефардская партия ШАС, культивирующая невежество и обособленность своей паствы. Это и практически сошедшие со сцены, но бурлившие на волне большой эмиграции русские партии, и, наконец, это постсионисты, радетели прав человека, ревнители демократии, ярые сторонники теории культурной мозаики. Именно эта теория пришла на смену теории плавильного котла, по которой входящий в страну Израиля еврей должен был отречься от своего галутного прошлого со всем его «чужим» культурным наследием, включая язык, поведенческие и культурные коды, и, очистившись от скверны прошлого в этом самом плавильном котле, явиться на свет свежим образчиком израильской культуры. Что такое израильская культура, толком никто не знал, но это никому не мешало.

В отличие от агрессивной, подавляющей теории плавильного котла теория культурной мозаики на первый взгляд является исключительно человечным и либеральным идеалом. И впрямь: зачем отказываться от своего уникального, родимого, привычного, любимого? Все культуры хороши и замечательны в равной степени, вот пусть и существуют себе мирно во взаимной любви и уважении. К сожалению, на практике (не только в Израиле — достаточно посмотреть на Европу) эта теория приводит к уходу в гетто различных групп населения, к отсталости, неспособности влиться в жизнь страны, а в результате — к этническому и культурному напряжению, чреватому насилием и разрушением общества.

Как же быть? Как на большинство вопросов и загадок жизни, здесь у нас ответа тоже не имеется, поэтому вернемся в суровые пятидесятые, когда все, включая еду, было лимитировано и выдавалось по карточкам.

Надо сказать, что вопросы питания в бурные годы юного сионизма не только не являлись фундаментальными (как сегодня) вопросами бытия, они как бы и вовсе не существовали. Сионисту не еда была нужна (тем паче вкусная), а лишь калории для главного заветного — строитель ства нового мира на Святой земле. Израильская кухня долгие годы сводилась к нехитрому набору из куска хлеба, салата и курицы в простейших ее видах: яйца, бульон, жареная ножка. А на десерт — апельсин. Все. Да, поближе к морю — еще и рыба. А теперь действительно все.

В старину питание также (как, кстати сказать, и по всему Средиземноморью) было достаточно неприхотливым: мясо ели крайне редко. Основа питания — хлеб, маслины, оливковое масло, сыр, чеснок, инжир, виноград. Одним словом, здоровая средиземноморская диета. И конечно же, винцо. О холестерине и других пакостях никто и слыхом не слыхивал, наука их пока не сочинила.

Конечно, и тогда существовали люди, питавшиеся изрядно, особенно в эллинистическую эпоху, о чем свидетельствуют меню иродовских пиров, но тем не менее даже самое знаменитое в мире застолье (имевшее место, разумеется, в Иерусалиме) происходило с достаточной скромностью. Если кто еще не догадался, мы имеем в виду Тайную вечерю.

В Средние века в земле Израиля появляется завезенный из Индии банан.

Турки обогатили кулинарный пейзаж кебабами, баклажанами и самбусами — нечто вроде чебуреков. Начиная с XIX века сюда проникают заокеанские диковины: помидор, кукуруза, картофель.

Самое же главное таилось в том, что каждая этническая группа евреев — кроме образа мыслей, одежды и всего такого прочего — привезла сюда свою кухню, с которой расставаться не желала ни за какие финики и бананы. Именно этим объясняется огромное разнообразие расплодившихся в стране кухмистерских заведений: марокканские, болгарские, иракские, румынские, армянские, йеменские, русские, венгерские, сербские, грузинские и, разумеется, арабские. В семидесятых прибавились поселившиеся здесь «лодочные» люди — китайцы из Вьетнама, затем подоспели эфиопы, индусы — кого только нет! Фаршированную рыбу вы можете съесть в десятках ее вариаций — так, как принято было готовить в местечке предков хозяина заведений. При всем этом изобилии и роскошной палитре вкусов следует отметить два важных факта.

В отличие от всего остального мира, где даже в эпоху подлого торжества «Макдоналдса» кухня остается местной (паста, которую вы съедите в Модене, — это не венецианская паста), в Израиле кухня привязана не к месту, а к этническому происхождению. Пожалуй, единственным местным блюдом является «иерусалимский меурав» — смесь куриных потрохов, поджаренная на раскаленной плите. Вы не найдете специфически эйлатского, метульского или тель-авивского блюда. Но и в Метуле, и в Эйлате, и в Тель-Авиве вы найдете все те же иракские кубе, все тот же йеменский суп и все ту же рыбу, фаршированную по-польски.

К середине — концу восьмидесятых годов прошлого века кулинарный пейзаж Израиля составляли славные простонародные этнические заведения, в которых по салатно-помидорно-огуречному полю в сопровождении чипсов разгуливала все та же бессмертная курица.

Неба не было видно, ибо его застилал дым, идущий от жарившегося на мангалах мяса. Постороннему человеку могло показаться, что жизнь израильтянина состоит в переходе из своей квартиры в парк, на пляж, в крайнем случае — на газон напротив, чтобы именно там, на газоне, замусорив все вокруг, зажарить свой шашлык. Это не так. Раз в году он еще отправлялся на резервную службу. Впрочем, и там, в паузе между разрывами снарядов и мин, он успевал зажарить шашлык или кебаб. Итак, курица, этническая орнаментика, дым от шашлыка, и оттуда сияла святая троица израильской гастрономии: пита с хумусом и фалафелем внутри.

Так было. И было хорошо. А в конце восьмидесятых все изменилось, и, в виде исключения, не в худшую сторону. Именно тогда начался бурный прорыв израильской гастрономии к мировым высотам.

Произошло это по разным причинам. Здесь и сильно окрепшее экономическое положение страны. И то, что израильтяне познакомились с большим миром — именно тогда поездки за границу из выходящего за рамки обыденности чуда стали самой обыденностью. И конечно же, идейный кризис: ничто так грациозно не занимает место скончавшейся идеи, как хороший обед. Израильтяне вдруг обнаружили, что, пока они заняты вечными вопросами бытия, безопасности, этики и справедливости, все Средиземноморье интересуется и живет совсем другой жизнью, в центре которой располагается еда.

Что же касается вина, то оно в Израиле в те годы существовало в качестве напитка для благословения в субботу и по праздникам: что-то вроде «Кагора». А кроме этого шабатнего вина были следующие напитки: водка «Кеглевич» и «Люксусова», бренди «777» и «84» и три сорта вина: «Авдат» — красное, «Хок» — белое и «Роз де Галиль» — понятно, розовое. И вся эта немыслимая роскошь стояла на полках без употребления: израильтяне не пили. Вообще.

И вдруг за какой-нибудь десяток лет Израиль стал значительной винной державой. По большому счету, первым тут завел вино еще барон Ротшильд, привив свои французские лозы на израильскую землю. С тех пор существуют погреба в Зихрон-Яакове и Ришонле-Ционе и крупные компании «Кармель Мизрахи» и «Тишби». Затем в 80-х появился знаменитый завод на Голанских высотах, позже — отменнейший «Дальтон» в Галилее, «Баркан», а затем винарни стали плодиться со страшной скоростью. Израильские вина начали регулярно получать медали на самых престижных международных конкурсах.

Одно из вин «Кастеля» вошло в список трехсот пятидесяти лучших вин мира. Всяческого внимания, кроме вышеназванных, заслуживает продукция винарен «Пельтер» (особенно белое и Трио), «Кло де Гат», «Агур», «Базелет а-Голан», «Баркан», «Маргалит» и «Ятир». И хотя мы с наслаждением пьем вина этих, а также и других — всех не перечислишь — израильских винарен, есть одна, к которой мы относимся с особым чувством.

Называется винарня «La Terra Promessa», что, понятное дело, значит «Земля обетованная», которая, согласно знаменитому международному справочнику Джонсона за 2007 год удостоилась войти в список десяти самых быстроразвивающихся винарен Израиля, а вино «Лакриме» вошло в список десяти самых сюрпризных вин. Хозяин винарни итальянец Сандро единственный в Израиле делает рубино. Мы любим все вина «La Terra Promessa», но особенно ценим рислинг, а также мерло и, конечно же, сира — глубокий, мощный напиток с чудным ароматом и благородным послевкусием. Вино в магазины не поступает, оно раскупается поклонниками в самой винарне. А еще Сандро делает восхитительное оливковое масло — съев салат с этим маслом, человек приобщается к богам на Олимпе…

Кстати, о масле. Здесь мы от области вина переходим уже к области кулинарии. Сандро выдающийся шеф-повар. У него в винарне можно заказать ужин на сотню человек, а можно позвонить и сказать: «Я приеду с подругой». И Сандро приготовит вам такое, что… в общем, имеет смысл поехать. (Те, кто захочет последовать нашему совету, могут найти адрес на сайте www.ltpwinery.co.il.)

Кухня Сандро, основанная на парадоксальном слиянии итальянской и кучинской кухонь, символизирует основную тенденцию сегодняшней израильской кухни вообще. Это сочетание буйной творческой фантазии c широким спектром международных влияний.

Мы смело можем утверждать, что сегодня в Израиле приезжий человек в случайном месте (из расчета — цена и качество) имеет больше шансов

получить хорошую осмысленную еду, чем в остальном известном нам мире. И произо йти это может где угодно — и в роскошных ресторанах Тель-Авива, Герцлии, Эйлата, и в ресторанчике на бензоколонке в Гиватаиме или Араве, и в домашних заведениях Метулы и РошПины, и в арабских забегаловках старого Акко, и на рынке Махане Иегуда в Иерусалиме. Всюду. И конечно же, хумус, фалафель и пита в уличном киоске.

Итак, Израиль, постепенно переваривая, а точнее — пытаясь переварить массовую иммиграцию, радостно устремился в светлое будущее. Но не тут-то было. Соседи, уязвленные позорным поражением, не только не мешали палестинцам совершать террористические акции по всей стране, но и сами принимали посильное участие, учиняя бесконечные провокации на границах. Иорданцы постреливали со стен Старого города Иерусалима по жителям еврейской столицы. И наконец, Египет перекрыл Тиранские проливы, отрезав таким образом израильским судам вход в Красное море. Все это безобразие разрешилось синайской кампанией 1956 года, когда в результате блестящей операции был захвачен Синайский полуостров. С Синая, разумеется, пришлось уйти, но проливы открыли, а на полуострове разместили силы ООН. Жить стало легче, но ненадолго. Сирийцы вновь принялись обстреливать с Голанских высот находящиеся в пределах досягаемости киббуцы. Созданной в 1964 году Организации Освобождения Палестины, чьей целью было провозглашено уничтожение Израиля, Египет предоставил базы на Синае и в секторе Газа.

Лидеру Египта Насеру, мечтавшему о новом арабском халифате, Израиль был хуже занозы в мягком месте. В 1967 году Насер опять закрыл проливы, погнал войска ООН с Синая, после чего все арабы в один голос заявили, что теперь Израилю конец. Так полагали все, а в том числе и многие израильтяне. В общем, было очень плохо. Но для разнообразия та ситуация, когда сперва все хорошо, а после — плохо, повернулась диаметральным образом, и в результате легендарно короткой (известной как Шестидневная) войны Израиль, наголову разбив арабские армии, не только вернул себе Старый город Иерусалима, но захватил Голанские высоты у Сирии, Синайский полуостров — у Египта, а также оказался хозяином Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Территория Израиля увеличилась в три раза, а к населению прибавился миллион арабов, живших на захваченных территориях.

В общем, все было хорошо и даже очень. Плохо, как водится, стало потом, но не сразу, а через пару десятков лет. За эти пару десятков лет тоже произошло много чего. Еще одна война — Судного дня в 1973 году, огромные изменения в экономике, культуре, психологии страны и, наконец, исполнение мечты: заключение мира с самой сильной и важной страной арабского мира — Египтом.

Потом была Ливанская война 1982 года и, наконец, в 1987, после заключения мирного договора с палестинцами в Осло начался период, приведший к появлению большого количества объектов, которые при известном желании можно рассматривать как туристические тоже. Это и ресторан «Максим» в Хайфе, разнесенный взрывом террориста-смертника, и мемориальные доски на улице Дизенгоф в Тель-Авиве, и на улице Яффо в Иерусалиме, и на многих других, где взрывались полные людей автобусы, и разрушенные ракетами дома города Сдерот.

Мы не знаем, будет ли этот период продолжаться ко времени появления нашей книжки на свет — уж больно быстро меняется все в этом мире, — но сегодня, когда пишутся эти строки, он в самом разгаре, и конца ему не видно. А чтобы понять, что происходит и почему, придется вернуться на сотню лет назад, в Палестину, куда, светясь иллюзиями и надеждами, возвращались евреи.

Первое, что нам хочется заметить в связи с палестино-еврейским конфликтом, так это факт, что, не будь евреев, никакого конфликта не было бы. Но вовсе не потому, что не было бы евреев, а потому, что не было бы палестинцев. Живущее здесь арабское население было бы сирийцами, скорее всего, а может быть — египтянами, возможно даже саудовцами или иракцами, но уж никак не палестинцами. Кстати, одной, если не главной, из причин арабского бунта 1920 года являлся созданный в результате Первой мировой войны барьер между Северной и Южной Сирией, то есть выделение Палестины в самостоятельную единицу. Короче, если появление национального арабского сознания — вообще дело позднее (спасибо Лоуренсу), то появлением своим на свет палестинский народ обязан исключительно англичанам и евреям.

Каждая из сторон считала решение о разделе Палестины несправедливым, резонно полагая, что ей принадлежит все, а другой — ничего. В этой ситуации, поскрипев зубами, евреи приняли план раздела, а арабы отказались и начали войну, которую проиграли.

В результате войны (напомним, развязанной арабами) вся территория, предназначенная для двух государств, решительно перекроилась, и та часть ее, что должна была стать палестинской, разделилась между Израилем, Иорданией и Египтом. Кроме того, семьсот двадцать тысяч человек (по данным ООН) стали беженцами. Часть из них ушла добровольно, как это произошло с арабами Хайфы — евреи пытались отговорить их, но не вышло. Часть ушла в результате военных действий, как это было в Яффо, а часть была изгнана, как это было с арабами Лода.

И здесь надо отметить, что ситуация палестинцев — ситуация уникальная, хотя двадцатый век знал трагедии, аналогичные этой. Сотни тысяч греков, веками жившие в Малой Азии, были изгнаны турками. Двенадцать с половиной миллионов немцев, издавна живших на Судетах, в Восточной Пруссии и в Польше, были безжалостно выкинуты из своих домов. Мы не говорим о том, что происходило (и происходит) в Африке, и уж, разумеется, не вспоминаем о тех восьмистах тысячах евреев, которые бежали из арабских стран после Войны за независимость. Все они худо-бедно приспособились к новой жизни, и никому из них в голову не приходит требовать права на возвращение в свои дома, будь то Кенигсберг, Данциг или Багдад. Палестинские же беженцы вместо помощи от своих родных арабских братьев получили лагеря, куда были заперты без всяких шансов на нормальную жизнь. У них не было гражданства, свободы передвижения, возможностей для работы и образования. Беженцы были обречены вести паразитический, нищенский образ жизни, и ничего, абсолютно ничего этим людям не светило. Поэтому было бы только странным, если доведенные до от чаяния, лишенные надежды люди не пытались любой ценой изменить положение.

В общем, вели палестинцы свое горестное существование, арабские страны пользовали их в соответствии со своими надобностями, покуда не нашелся гениальный человек, сумевший сделать так, чтобы об этом деле заговорил весь мир, а палестино-израильский конфликт стал главной головной болью всего человечества. Звали этого человека — Ясир Арафат.

Гениальность небритого человека с клетчатой тряпочкой на голове заключалась в том, что он понял: покуда палестинцы будут стрелять в Израиле, дело с места не сдвинется. Сдвинется оно только тогда, когда террор затронет весь остальной мир. Когда начнут страдать люди, не имеющие к этому конфликту никакого отношения. И стали по всему миру угоняться самолеты, гибнуть люди в аэропортах и на улицах. Скорейшее решение палестинского вопроса стало острой мировой необходимостью.

Все это происходило за пределами Израиля, а что же творилось внутри? После Войны за независимость арабское население, насчитывающее сто пятьдесят шесть тысяч человек, находилось под контролем военной администрации (который был снят в 1966 году). Существовал комендантский час. Однажды при нарушении этого часа по группе арабов был открыт огонь. Тот день отныне отмечается арабами под названием «День Земли» и стал символом дискриминации арабского населения. В общем и целом быть арабом в Израиле хуже, чем быть евреем. Вместе с тем это ничуть не хуже, а порой и лучше, чем во многих арабских странах. Мы имеем в виду здравоохранение, образование и экономику.

Шло время. Отношения между евреями и «местными» арабами постепенно улучшались, в парламенте появились арабские представители. Забегая вперед, можно предложить заезжему гостю проехать по арабским деревням Галилеи и Вади-Ара — особняки и виллы не только не уступают виллам еврейских поселений, а часто превосходят их. К 1967 году арабское население выросло в два с половиной раза.

Результаты Шестидневной войны привели народ Израиля в состояние эйфории. Мало кто задумывался о возможных результатах неожиданного приобретения не только территорий, но и населения, живущего на этих территориях. Те, кто задумывался — вроде Бен-Гуриона или профессора Лейбовича, — те предлагали территории немедленно покинуть, но голос их никем услышан не был.

Евреи принялись лихорадочно заселять землю, которую считали своей по праву человеческому и Божьему. По большей части были это люди верующие, и поскольку их вело Господне повеление, то удержу им не было никакого. Но было бы, конечно, крайне удивительно, если б в Израиле не нашлось тех, кто думал противоположным образом. Тогда и был услышан голос Лейбовича и возникло движение под названием «Мир сегодня». Это тоже были очень милые люди, но в отличие от поселенцев по большей части — светские. Их позиция сводилась к тому, что если объяснить палестинцам, что мы их любим, хотим дружить и вернем все плюс еще немножко, то палестинцы выкинут взрывчатку и полюбят нас с такой же силой, после чего все сольются в братском экстазе двух семитских народов и заживут дружной семьей, намазывая хумус на гефилте фиш. Почему на гефилте фиш? Потому что на девяносто процентов люди «Мира сегодня» были ашкеназийского происхождения. Евреи происхождения восточного, будучи знатоками восточной кухни, питали гораздо меньше иллюзий по поводу своих палестинских кузенов.

Победив в Шестидневной войне, Израиль уподобился лягушке, ухватившей слишком большой кусок: проглотить — никак, а выплюнуть — жалко. Проблема, стоявшая перед Израилем, была по сути крайне проста. Всего лишь три варианта. Либо открыто присоединить исконно родимое (по Божьему, историческому, мифологическому, наконец, праву) пространство, а населению дать все положенные человеку права, то есть в первую очередь — гражданство (первый вариант). Либо территории присоединить, а населению вежливо предложить идти куда вздумается: мол, извините, но сами понимаете… (второй вариант). Или, вздохнув, отказаться не только от населения, но и от земли, на которой оно проживает.

Первый вариант по понятным демографическим причинам означал конец Израиля как государства евреев. Второй немедля отпадал потому, что его не приняли бы граждане самого Израиля — уж простите, по чисто моральным соображениям. Третий, как мы уже говорили, даже и не рассматривался. Израиль с вечной надеждой то ли на Бога, то ли на авось выбрал самый непродуктивный: оставить все, как есть.

Палестинский гнойник, который зрел и зрел, лопнул в 1987 году объявленной евреям интифадой.

После долгих и безнадежных попыток справиться с тем, что было объявлено народным восстанием, израильские власти решили с палестинцами мириться. В свою очередь, и палестинцы видели, что своим восстанием никакого толку они добиться никак не могут. Так проистекли соглашения в Осло в 1993 году, где Организация Освобождения Палестины (как бы представлявшая интересы палестинцев) и израильтяне договорились все вопросы решать по-хорошему, то бишь не морду бить друг другу при встрече, а учтиво справляться о самочувствии и дружно ковать мир во всем мире. Более или менее для всех было очевидно, что речь идет о создании Палестинского государства на более или менее Западном берегу Иордана и в секторе Газа. Понятное дело, что это «более или менее» израильтяне и палестинцы понимали по-разному.

Не успели отгреметь праздничные речи и, как говорится, высохнуть чернила на бумаге, как то ли для ускорения мирного процесса, то ли по привычке палестинцы вернулись к любимому делу: по всему Израилю стали взрываться автобусы, гореть автомобили, гибнуть люди. Ни фига себе мирный процесс! — удивились израильтяне, и общественное мнение стало резко клониться в сторону, противоположную курсу правительства. Им тогда командовал Ицхак Рабин, бывший начальник Генерального штаба армии в 1967 году. Потом доктор Гольдштейн взял ружье, пошел в мечеть (она же синагога) в Хевроне (ту самую, где похоронены праотцы) и пострелял там двадцать девять арабов. Видя, как успешно развивается мирный процесс, Нобелевский комитет присудил Арафату, Рабину и Пересу, чтобы они не огорчались, Нобелевскую премию мира.

Однако ситуация ничуть не просветлялась. И тут отчаянной попытке Рабина призвать народ к поддержке своих иллюзий настал конец. Убил Рабина религиозный еврей Игаль Амир прямо на митинге. С выстрелом Амира навсегда исчез старый патриархальный Израиль, где, несмотря на несогласия и расхождения, все откликались на пароль: мы одной крови — ты и я.

Место, где произошло убийство, находится на улице Ибн-Гвироль в Тель-Авиве у здания муниципалитета.

К власти пришли правые во главе с Нетаниягу, но ничего не изменилось. А затем к власти пришли левые во главе с генералом Бараком. Бравый военный (и заядлый шахматист), Барак решился на чисто игровую попытку: я, сказал он, сделаю Арафату предложение, от которого он не в силах будет отказаться, даже Восточный Иерусалим я предложу, а если он откажется, весь мир увидит, что Арафат — мерзавец, а мы — наоборот. Сказал и… как бы это повежливее выразиться — оконфузился. Во-первых, потому что лауреат премии мира Ясир Арафат решительно отказался, а во-вторых, потому что виноватыми все равно остались израильтяне.

Кресло свое Барак потерял, интифада продолжалась, а к власти пришел другой знаменитый генерал — Шарон.

Ладно, сказал Шарон, вот уйдем мы для начала из Газы, и тогда у них совершенно не будет поводов разбойничать. И ушел. Опять же со скандалом. Потому что поселенцы уходить не хотели, и многие сопротивлялись — их принудили. В результате из освобожденной Газы на Израиль посыпались ракеты.

А что же израильские арабы? Израильские арабы размахивают палестинскими флагами и кидают камни в еврейские машины. Глупые израильтяне называют это пятой колонной, когда на деле это торжество демократии. Некоторые израильтяне, приняв во внимание национальные чаяния арабского населения, предлагают: если мы такие все плохие, если мы вас ущемляем, обижаем, если вы себя ощущаете истыми палестинцами, и флаг, и все такое прочее, — так может, и хотите жить в родном вам палестинском государстве? Попросту махнемся территориями, и тогда — вы там, мы здесь? Трансфер! — негодуют арабы. Какой трансфер? — удивляются глупые евреи. Это ведь мы уйдем, а вы останетесь в своих домах, со своими флагами, в своей стране… Расизм! — негодуют арабы. Какой расизм? — недоумевают евреи. В чем тут расизм? Расизм и трансфер! — стоят на своем гордые потомки Магомета.

В общем, так оно тянулось уже десять с лишним лет, и за это время произошло главное: раздор, начавшийся как споры двух народов из-за одной земли, превратился в религиозно-культурный конфликт двух цивилизаций.

Одна приятельница наша, живущая в Париже, созвонилась со своей подругой, обитающей где-то в Швеции, и они совместно отправились куда-то погреться и подышать морским воздухом. Расположившись на пляже, они оживленно чирикали о своих делах и заботах, как вдруг к ним обратился пожилой еврей, степенно загорающий под тентом.

— Я извиняюсь, — сказал он, — я слышу русскую речь, я тоже из России, но сейчас живу в Израиле.

Выразив по этому поводу живую вежливую радость, подруги продолжали разговор. Однако же еврей не унимался.

— Я извиняюсь, — снова сказал он, — а вы где живете?

Подруги сообщили ему, что живут во Франции и Швеции.

— Вот вы мне и скажите, — попросил еврей, — что вы думаете об Израиле? Только скажите объективно.

Наша приятельница, человек весьма ученый и логично мыслящий, терпеливо объяснила, что поскольку она может высказать лишь собственное мнение, то объективным оно быть не может, оно будет субъективным, то есть личным.

— Нет, вы меня не поняли, — поморщился еврей, — и я вам объясню. Многие люди говорят об Израиле плохо, а это — не объективно.

Мы вспомнили слова этого симпатичного мыслителя, чтобы сказать: все то, что мы писали и пишем об Израиле, — наши личные раздумья и ощущения. Поэтому в них гордость перемежается стыдом и болью. Однако эта последняя короткая глава — несколько о другом.

Есть на сегодня некий факт (скорее, ситуация), который очевиден всем, кто видит мир открытыми глазами: на планете нашей то ли назревает, то ли началась уже третья мировая война. Нарыв, образовавшийся на молодой религии ислама, называют все по-разному, но суть его едина: джихад — священная война — объявлен всему человечеству. Название — зеленая чума — как нельзя более точно соответствует этому явлению. И немыслимое, темное количество мусульман (покуда — мирных граждан), заселяющих Европу, год от года умножаясь, — залог неминуемых удач этой чумы.

Забавно, что еще сто лет назад об этом проницательно и точно (вовсе не предполагая, откуда придет беда) написал русский философ Василий Розанов: «Европейская цивилизация погибнет от сострадательности… Механизм гибели европейской цивилизации будет заключаться в параличе против всякого зла, всякого негодяйства, всякого злодеяния…» Не правда ли, вполне сегодняшние слова?

Форпостом западной цивилизации волей-неволей оказался Израиль. И он честно исполняет свою роль. Чем это обернется и во что обойдется этой стране мужество и стойкость, выяснится позже. Но платят за них израильтяне уже сейчас.

Весной 2008 года (в месяц нисан по еврейскому календарю, только числа не упомним) собрались мы посетить город Тель-Авив. Цель этой поездки была крайне проста — мы выпить ехали. Было этак часов шесть вечера, когда нежные, редкие в наших широтах сумерки мягким светом обволакивали камни иерусалимских домов. И небо было задумчиво-голубым, а не хамсинно-белым, и не адским палящим жаром дышало оно, а напротив — свежестью и тонким ароматом неведомых нам цветов и растений.

У выезда из города, рядом с Центральной автобусной станцией, мы остановились на светофоре. Красный. Он всегда горит, когда хочется выпить или торопишься по делу. Люди вокруг спешили кто куда, как и на всех вокзалах в мире. И вдруг бесцельно блуждающий взгляд наш упал на странную фигуру, всем своим видом являвшую живой контраст копошащемуся людскому муравейнику.

На вид человеку было лет шестьдесят пять — семьдесят. Невысокий, одетый в клетчатую фланелевую рубашку, помятый серый пиджак и такие же мятые, бесформенные серые брюки, падающие складками на стоптанные сандалии, человек этот держал в тронутых старческими пятнами руках палку с фанерной дощечкой. На дощечке было написано всего одно слово: «Мессия». Люди обтекали его, будто не видя, не замечая, как не замечают фонарный столб, машинально уклоняясь от столкновения, и спешили дальше, а он стоял, подняв свое обтянутое желтовато-серой кожей лицо к небу, и молча глядел в его глубину. И козырек его серой кепки, такой же поношенной, как пиджак и брюки, был направлен по диагонали вверх, словно просьба, молитва или просто сообщение: вот я.

Пронзительный гудок сзади истерично оповестил нас о том, что зажегся зеленый свет, и все автомобильное стадо двинулось вперед и вниз на тель-авивскую дорогу. Так и осталось для нас загадкой, с какой целью держал тот человек дощечку в своих старых руках. Встречал Мессию? А может быть, он информировал народ о Своем прибытии?..

Автомобильная колонна, снова задержавшись у садов Сахарова, проскользнула по серпантину мимо кладбища Гиват-Шауль, где лежит много народу, а среди них — наши друзья: и Виля Цам, и Юра Аранович, и Зоара Шац, — описала широкую дугу у поселка Моца, где есть следы динозавров, и вырвалась на прямую, ведущую к морю дорогу — туда, где ждали выпивка, закуска и друзья.

Что касается отелей, то любой турист может выудить информацию из Интернета, так что предлагая вам кой-какие сведения из данной области, мы скорее следуем традиции написания путеводителей, чем насущной необходимости.

Начнем с роскошных отелей, таких, как эйлатский «Иродс», т. 08 6380000, или «Хилтон, Куин оф Шиба», т. 08 6306666. Оба они находятся на северном берегу Эйлатского залива. Вслед за ними можно назвать парочку пятизвездочных: «Дан Панорама», т. 08 6389999, на Северном берегу и «Орхид», т. 08 6360360, на Коралловом берегу. Более мы к этим дворцам из красивой жизни (будь то «Мамилла», т. 02 5482222, «Дэйвид Ситадел», т. 02 6211111 или знаменитый «Кинг Дэйвид», т. 02 6208888, в Иерусалиме, а также их близнецы в Тель-Авиве, Хайфе и прочая) не вернемся, поскольку люди, имеющие привычку в таких местах останавливаться, в наших советах не нуждаются, у них для этого секретарши имеются.

Но прежде чем перейти к местам, доступным представителям среднего и очень среднего класса (т. е. в районе ±100 евро на двоих), мы хотим заметить, что не в сезон, а также в период военных действий в отелях экстра класса вполне можно получить скидки (порой выходит дешевле дешевого), которые делают возможным проживание в них вполне ординарной публики. Так что имеет смысл проверить. А теперь — об отелях для этой самой публики. Продолжим в Эйлате: «Клаб Мед» ****, т. 08 6350000, на Коралловом берегу и на северном «Лагуна» ****, т. 08 6366666. И, наконец, трехзвездочные, т. е. чисто, прилично, функционально. В центре Эйлата — отель «Си Отель Эйлат», т. 08 6366777, на Северном берегу — «Марина Клаб», т. 08 6366777 и «Дельта», т. 08 6334004, где работает славная девушка Сима, образец профессионализма в сфере туристского бизнеса.

А теперь — на крайний север. Когда много лет назад писатель Анатолий Якобсон приехал в Израиль, свое впечатление от размеров этой страны он изложил в тоже небольшом стихотворении:

Приехавший позже один из авторов этой книжки (угадайте какой), оглядевшись, дополнил это стихотворение двумя строчками:

Для того чтобы самолично убедиться в справедливости последнего замечания, нужно добраться до самого северного израильского городка Метуллы и поселиться в одном из двух отелей. Только абсолютной слепотой кинорежиссеров и сетдизайнеров можно объяснить тот факт, что в отеле «Аляска Инн» (как еще назвать отель на крайнем севере!) до сих пор не сняли ни одного сюрреалистического триллера. Дивного безумия место. Т. 04 6997143. Другой отель, который мы искренне рекомендуем — «Аразим» (что в переводе значит «Кедры» — ливанские, по-видимому), — состоит из двух корпусов. Новый — весьма хорошего качества, и старый, где качество тоже хорошее, но еще есть и милая атмосфера. Т. 04 6997143 и 054 5488602. И там и там очень славный менеджмент. Ливан виден из обоих отелей, да если честно, то и с улицы тоже. Вокруг — красоты. Тут же гора Хермон, где зимой катаются на лыжах, а в самой Метулле — каток, где катаются круглый год.

В Акко, собственно, один приличный отель «Хоф а-Тмарим», т. 04 9877777. В Тель-Авиве около моря — «Синет Отель» ***, т. 03 5171655 и «Виталь»****, т. 03 7770000.

И наконец, Иерусалим. Здесь вполне горячо рекомендуем трехзвездочные «Литтл Хаус ин Рехавия», т. 02 5633344, «Литтл Хаус ин ве Колони», т. 02 5662424, и «Литтл хаус ин Бака», т. 02 6737944. Тот, что в Рехавии, он в центре, остальные чуть дальше, но в очень симпатичных местах. Рядом с Академией художеств славный отельчик «Монте-фиоре» ***, т. 02 6221111, и в пяти минутах ходьбы, ближе к Старому городу на пешеходной улочке, набитой ресторанами, керамическими (обратите внимание на «Гильду») и прочими лавками, — «Хармони отель» ****, т. 02 6219999.

Имеет смысл знать, что можно выбить пристойную скидку при заказе в разных городах отелей одной и той же гостиничной сети. А вот и телефоны сразу трех. «Фаталь» — 03 5110000, «Дан» — 03 5202552 и «Исротель» — 1800 800 808. И последнее: в Израиле существует так называемый монастырский туризм. Это означает кров под сенью православной церкви. Особенности такого рода ночлега (помимо определенной экзотики) за ключаются в дешевизне и в необходимости делать заказ очень заблаговременно. Греческая церковь принимает заказы по т. 02 6289112, а у кого с греческим неважно, может обратиться в Русскую духовную миссию, т. 02 6252565, Русский православный женский Горний монастырь, т. 02 6412887, Церковь св. Марии Магдалины (Гефсиманский женский монастырь), т. 02 6284371, и церковь св. Александра Невского на Александровском подворье в Старом городе, т. 02 6274952. В Троицком соборе на Русском подворье, т. 02 6252565, можно заказать венчание, крещение, причастие, исповедь. Цены — по договоренности. Одна служба во здравие (а также за упокой) обойдется в 1.5 $. За полгода придется выложить 12 $, а за год — 23 $, за одно имя, понятно. В принципе, совсем недорого.

Теперь о непритязательных развлечениях. Театры, концерты и всякая культура — смотрите на сайте http://bilety.co.il и в четверговом приложении к газете «Вести». Те, кто желают в дансинги и казино, от нас ничего не узнают, про массажные кабинеты мы тоже ничего не скажем, а вот для тех, кто стремится на природу, есть несколько вариантов. Любителям сломать шею рекомендуются киббуц Гадот, т. 04 9007000, киббуц Агошрим, т. 04 6816034, и киббуц Кфар Блюм, где и остановиться можно, т. 04 6903388. К вашим услугам рифтинг на Иордане, экстремальный рифтинг, джипы, каяки, трактороны. Тем, кто желает навернуться со скалы — сиречь альпинистам — прямая, причем канатная, дорогакиббуццц Манара, т. 04 6905830. Кто просто с высоты любит на мир взирать, для них такие же дороги в Рош а-Никра, т. 073 2710100, и на Хермоне, т. 04 6981337. Порыбачить можно в киббуце Дафна, т. 04 6941154, (там же простенькие циммеры) и в мошаве Маайан Цви, т. 06 9391603. Ну а благородным поклонникам конного спорта, выездки и просто прогулок верхом следует обращаться в киббуц Малькия, т. 04 6946882, киббуц Мером Голан, т. 04 6960483, и киббуц Рамат Менаше, 04 9895743. В заключение — главная наводка: все знает и прелестным образом устраивает лучший турагент Ближнего Востока и окрестностей по имени Алла, т. 04 6940245. Знает русского языка.

Общественный транспорт в Израиле вполне сносный, вот только один недостаток: повсеместно, кроме Хайфы, по пятницам ближе к вечеру он исчезает и появляется лишь в субботу вечером. Между городами в это святое время снуют похожие на российские «подвозки» микроавтобусы, называемые шерут. Есть и электрички, но в основном связь автобусная.

А теперь — о поесть и немножко выпить (в большинстве рекомендуемых нами предприятий общепита столик лучше заказывать даже на ланч). Начнем с севера. По дороге из Кирьят Шмона на Хермон на первой бензоколонке справа — ресторан «Нахалим» **, т. 04 6904875. Хороший погреб местных северных вин, ну и остальных, конечно. То, что называется кюзин нувель. При заказе основного блюда автоматически получаете антипасти, так что имеет смысл подумать, стоит ли отдельно заказывать закуски, хотя они очень даже неплохи. Фуа гра, например. Среди основных блюд обратите внимание на филе страуса. В Рош Пине имеет смысл заглянуть в «Оберж Шуламит» ***, т. 04 6931485. Шикарный вид. В 30–40-х годах прошлого века здесь был по стоялый двор. Знаменит блюдами из копченого мяса. Но и копченая форель заслуживает внимания. Чудесный суп из каштанов. И все на французский манер. Ежели переберете — не страшно: у них тут же комнаты — можно заночевать. По дороге из Рош Пины в Цфат — ресторан в отеле «Мицпе а-Ямим»,

т. 04 6994523. Опять же, вид — ***: Средиземное море и Кинерет сразу. Место для любителей аутентичности, умеренного вегетарианства и утонченности. Все местное, органическое, от йогуртов и сыров до рыбки. В самом отеле всяческие массажи, цветочные ванны, расслабуха и нирвана по полной программе.

На севере много сыроварен. Дело это быстро развивается и недалек тот день, когда израильские сыры займут на международной арене место рядом с израильскими винами. Девиз визита почти что цезаревский: понюхал, попробовал, купил. Итак: мошав Бен Ами, т. 04 9822554, мошав Ципори, т. 04 6469536, в Рош Пине, т. 04 6936263, и, наконец, сыроварня Меири в Цфате, т. 04 6921431. Кстати, за Цфатом, в сторону Амуки, есть очень забавное заведение «Кце а-Ноф» * — «Окраина пейзажа», весьма романтикам рекомендуется. И недорого. (Но, увы, как и любая настоящая романтика, только за наличные.) Неподалеку от Кармиэля, в друзской деревне Эйн эль Асад процветает семейное предприятие «Алаин» *, т. 04 6987143 и 05 07251849. Аутентичная друзская кухня: мансасаф, маджадара. Мы — за. Неподалеку от Тверии, в мошаве Рамот, т. 04 6732880 (в субботу и вторник закрыто), находится заведение под названием «Бетти и Нахи готовят нечто». Чистая правда. Причем выбора никакого: что приготовят, то и подадут, всего за 160 шекелей с носа. И все со своего огорода и из своего птичника и хлева. В Акко около маяка на улице Агана расположено чудесное заведение «Ури Бури» **, т. 04 9552212. Хозяин не менее экзотичен и прекрасен, чем его меню, в котором рекомендуется все. Поэтому, может быть, имеет смысл заказать дегустационное меню — порций много, но маленькие. «Абу Кристо» ** в порту будет попроще, но всякая морская тварь — свежая, запах моря, вид и немножечко Зурбаган, если вы понимаете, что мы имеем в виду… В Нагарии рекомендуется заведение «Ида», названное в честь жены первого мэра и расположенное в ее доме, т. 04 9513444. Севиче из лосося, баклажанная башня с сыром, бараньи ребрышки в лимонном масле… В Хайфе на Мерказ а-Кармель находится симпатичное нам местечко под именем «Люлька» **, т. 04 8103343. Придумали его молодые ребята, косящие в интерьере на ретро, а в кухне — отважные фантазеры: креветки в кукурузном креме, равиоли с рокфором и тыквой, стейк синта с кремом белой фасоли и трюфельным маслом, мороженое с бальзамическим уксусом и оливковым маслом… В отличие от дерзкой «Люльки», «Намаль 24» ** (оно же и адрес),т. 04 8628899, заведение как бы простонародное, но качественное и тоже, надо признать, с претензией: севиче из мусара или лаврака, хумус фуль с лаймом, перец, фаршированный сыром Сен-Мор.

Ресторан «Муль а-Ям» *** в тель-авивском порту, т. 03 5469920, по разблюдовке Les Grandes Tables du Monde входит в 120 лучших ресторанов мира. Отменный погреб, свежайшие устрицы, закуски, супы, основные блюда, десерты — все ве-ли-ко-ле-пно! В отличие от фешенебельного «Муль а-Ям» цены в «Гочча» **, т. 057 2223333 (вы сообразили, что мы в Тель-Авиве?), на пару порядков ниже, но таких мулей, как в «Гочче», вам и в самой Бельгии не удастся попробовать! Среди массы стоящих ресторанов Герцлии мы не можем не отметить заведение, принадлежащее гуру всех израильских рестораторов Исраэля Аарони «Пат Куа» ***. Это для любителей утонченной дальневосточной и южноазиатской кухни. Лет тридцать тому назад, попавши в его первый ресторан на бульваре Ротшильда в Тель-Авиве, мы отведали хитро приготовленную утку и так забалдели, что до сего дня уверены, что готовилась она с какими-то наркотическими приправами. И хоть знакомы мы с Аарони много лет, что-то мешает нам спросить его о той утке. Тем паче, что правдивый ответ нам вряд ли придется получить: великие повара не расстаются со своими самыми интимными тайнами… В Яффо просвещенному гурме не стоит обходить своим вниманием ресторан «Корделия» ***, т. 03 5184668. В меню — роскошные кулинарные приключения. А сидеть вы будете в домике, которому ни много ни мало — тысяча лет. Это место для подлинного гастрономического авантюриста (именно поэтому мы не приводим примеров). Ресторан «Рыбачий»**, т. 03 6824115 и 03 6813870, в Яфском порту — оно, конечно, совсем другая опера, точнее оперетта, во вполне подходящих декорациях: холодное белое вино, кораблики, море, сети, кошки… Простая еда (к примеру, жареный сыр халюми), для экзотики можно заказать акулий стейк, в общем, чего уж там — славное место, да и порции сильно подешевле и побольше, чем в «Корделии».

Чтобы опровергнуть навет о несъедобности кошерной кухни, мы настоятельно рекомендуем иерусалимский ресторан «Габриель» ***, т. 02 6246444. Место — буржуазное (настолько, что о форшмаке или латкес даже и заикаться не стоит), для приличной публики: едят здесь долго, с понятием, умом и вкусом — к примеру бифштекс в соусе марсала с имбирем или грудку мулярда в кальвадосе, а какой фуа гра, ах! В отличие от «Габриэль», «Фокачча» **, т. 02 6256428 — место демократическое, недорогое и не менее качественное. Типичная современная израильская кухня в своей простой ипостаси: много овощей, салатов, а мясо и птица — в тени разнообразных влияний — от итальянских до японских. И фокачча здесь — любезная нашему желудку и сердцу тоненькая, на тосканский манер, а не пухлая, как в Генуе. Всегда полно народу. Среди этнических ресторанов с живейшим чувством порекомендуем грузинский ресторан «Кенгуру» около Кошачьей площади (ул. Ривлин) во дворе. С ответственностью объявляем его лучшим грузинским рестораном Ближнего Востока и окрестностей. Прямо на рынке Махане Иегуда, в месте, которое зовется Шук Ираки (Иракский рынок), среди кафе, в которых пожилые восточные джентльмены, попивая крепкий сладкий кофе, прокладывают партию в нарды стаканом арака, находится «Азура» — заведение настолько простонародное, что мы даже не уверены, что там есть телефон. Это кухня восточного еврейства, без стараний соответствовать модным трендам и как там еще это зовется. Все по-честному, как оно было здесь давным-давно, без прикрас. Что мы можем сказать… Нигде, нет, вы слышите, нигде, не найдете вы такого хумуса и супчика кубе, как в «Азуре»! Не еда это, а чистый восторг, бархатисто обволакивающий ротовую полость вашу и так же бархатисто проскальзывающий в глубь телесного вашего существа… Заслуженно заведение это удостоилось восторженной статьи в ведущей итальянской газете «Карьерра дел-ла Сьерра», но, к чести владельцев «Азуры», они на этот восторг положили — ни цены не подскочили, ни люди не поменялись. Именно здесь, в простой дешевой кухмистерской, приезжая в Иерусалим, столуются профессиональные шеф-повары, творцы кулинарных дорогущих диковин… Понятно, что место это не для снобов, а для рыночной публики и истинных ценителей. А вот место и для тех, и других, и третьих (хотя нет, для рыночной публики чуть дороговато…) — «Махане Иегуда» **, т. 02 5852960, находится буквально в двух шагах от «Азуры.» Но если «Азура» — восхитительный пример здорового консервативного классицизма, то «Махане Иегуда» — блистательный образчик гастрономического романтизма, даже в случаях, когда шеф-повар отдает дань рыночной традиции: шукшука или жаркое из бычьего хвоста — чисто постмодернистская цитатная игра, но, Господи, какая восхитительная! Меню меняется ежедневно, поэтому довольно трудно что-то присоветовать, но если вам повезет оказаться в день, когда в меню случатся севиче из макрели в тончайшем рисовом прозрачном тесте, гаспаччо с кальмарами или четыре вариации на тему яблока, то… впрочем, мы не правы: каждый день несет новые открытия и сюрпризы! Единственная наша претензия к ресторану, что в качестве домашнего вина там фигурирует вино винарни «Сусон Ям». И дело даже не в вине — оно как бы вполне приличное. Дело в том, что мы (после стольких-то страниц позволено пооткровенничать) терпеть не можем хозяина этой винарни. На наш взгляд, он дешевый сноб: ну что это такое — называть вино Феллини или Камю? Короче, мы в этом ресторане пьем другие вина.

Рядом с Иерусалимом в очень красивом месте Сатаф (развалины византийской усадьбы, бассейны, виды, а осенью — грибы) находится замечательная сыроварня Шаи Зельцера. Зельцер — специалист по козьему сыру (он и сам внешне несколько, прости Господи, смахивает на этих благородных животных), т. 02 2603762 и 02 5333748. Посещения — по договоренности.

По дороге на юг, с юга и во всех остальных случаях мы сердечно рекомендуем посетить ресторан и винарню «Ла Терра Промесса» Ирит и Сандро Пеллегрини. Находится это дивное заведение в киббуце Гат, т. 050 5684775. Кухня базируется на принципах кучинской, итальянской, локальной гастрономиии и фантазиях шефа. Вино замечательное. Еда восхитительная. Цены более чем умеренные. Что может быть счастливее и редкостнее такого совпадения?

А теперь — Эйлат! Понятное дело, в этом туристском городке немало славных забегаловок, от роскошных до простых. Мы отметим лишь две и то по причинам исключительно личного свойства: именно в них нам было хорошо (и поэтому неоднократно туда мы возвращались). В ресторан «Миклат Ахарон» **, т. 08 6373627, на Коралловом берегу, мы впервые попали из-за названия — уж больно оно нам понравилось — «Последнее убежище». Когда мы в тех краях служили в армии, то и вправду между этим рестораном и египетской границей не было ничего. С тех пор там наросло всяких, в том числе (вроде «Барракуды») толковых мест, но сердцу не прикажешь… Честное место с морским видом, на закате так и вовсе отпад, хорошая обслуга, свежайшая рыба, на закуску — морские гады в гигантской раковине, хорошее белое вино… Если вы в одиночестве, то — чудная, достойная ностальгия (с вариантами — в Эйлате их всегда имеет смысл брать в расчет), а с дамой — не нам вам советовать, но антураж и еда не помешают. А для тех, кто больше по мясу, мы присоветуем «Каза де Бразиль», т. 08 6323032. Там заказываешь определенный набор разнообразного мяса и ешь, пока не лопнешь, без ограничения. Мясо качественное, обслуживание — дружелюбное, а чего еще человеку надо?

Заканчивая наш суперкраткий и неполный обзор достойных ночлежек и предприятий израильского общепита, мы хотим заметить, что количество и тех и других заведений хорошего качества намного превышает объем этой книги, но, как вы, скорее всего, уже заметили, не об этом наш путеводитель. Так что единственный дельный в этой области наш вам совет — полагайтесь на собственный нос и да пребудет с вами благословление Господне. Удачи.