Какую самую глубокую тишину вы познали в своей жизни?

Доверьтесь первому воспоминанию, которое приходит в голову.

Не нужно слишком усердствовать.

Вспомните этот опыт и постарайтесь в него погрузиться. Припомните, где вы находились, что происходило вокруг вас, кто еще присутствовал рядом с вами. Попробуйте восстановить ту атмосферу — свет, общее настроение, ощущения в теле…

Эта тишина, которая звучит у вас в ушах?

Или это та тишина, которая возникает, когда ни один человек или предмет не претендует на ваше внимание?

Эта тишина у вас в душе?

Или это та тишина, что живет еще глубже, — там, где бурные воды внутреннего диалога внезапно расступаются, открывая ясный путь вперед?

Найдите минутку, чтобы задуматься над вопросом, который может прозвучать немного странно:

Тишина — это просто отсутствие шума или некое самостоятельное явление?

В течение последних нескольких лет мы говорили об этом с самыми разнымилюдьми: нейробиологами, общественными деятелями, поэтами, руководителями корпораций, политиками, преподавателями медицинских вузов, защитниками окружающей среды, дервишами, буддийскими учителями, христианскими проповедниками, лауреатом премии «Грэмми»… А также с человеком, приговоренным к смертной казни, с голливудским звукорежиссером, фронтменом метал-группы, ковбоем и подполковником ВВС. Кроме того, мы изучали эту тему самостоятельно. Наши исследования, как индивидуальные, так и коллективные, заводили нас во многие места.

Мы вдыхали целебный воздух, встречая рассвет над бескрайним океаном.

Слушали пронзительную тишину в окружении нетронутых высокогорных снегов.

Эти вопросы приводили нас к не самым спокойным явлениям: к Рождению, Смерти, Священному трепету… К моментам драматических и неожиданных изменений, — когда мы цепляемся за знакомые объяснения до тех пор, пока наконец не сдаемся, признав, что нам просто нечего сказать.

Мы, как и другие люди, зачастую переживали моменты глубокой тишины при невероятно высоком уровне шума, например:

При прохождении бурных речных порогов.

В сумерках посреди густого леса, содрогающегося от громогласного стрекотания цикад.

В гулком ритме переполненного танцпола.

Если и есть нечто общее у этих невероятно многообразных разновидностей глубокой тишины, то мы полагаем, что этот общий знаменатель связан с ответом на последний вопрос, который мы вам задали. Самая глубокая тишина — это не просто отсутствие, это и присутствие. Присутствие, способствующее нашему центрированию. (Центрирование — термин телесно-ориентированной психотерапии, означающий глубокий контакт человека с самим собой, ощущение собственной ценности. — Прим. пер.), исцелению и обучению.

В романе 1836 года Sartor Resartus. The Life and Opinions of Herr Teufelsdrоckh («Жизнь и мнения профессора Тейфельсдрека») шотландский философ и математик Томас Карлейль пишет о швейцарской надписи Sprechen ist silbern, Schweigen ist gold. («Слово — серебро, а молчание — золото».) (1).

«Или», пишет Карлейль, — «как я это охотнее определил бы: «Разговор принадлежит времени, молчание — вечности».

Известный афоризм подсказал нам название для этой книги. Его варианты на латыни, арабском, иврите и арамейском уходят в глубь веков (2). В раннем исламском иснаде — линии передачи сакрального знания от учителя к ученику — утверждается, что своим происхождением пословица «Если речь — серебро, а молчание — золото» обязана великому мудрецу — царю Соломону. И по сей день эти слова говорят о том, как важно понимать — когда следует говорить, а когда от слов лучше воздержаться.

Исследуя значение пословицы «Молчание — золото», мы вновь и вновь возвращались к мысли о том, что истинное безмолвие, глубокая тишина — нечто большее, чем отсутствие шума. Это и присутствие тоже.

В начале 2017 года мы были довольно сильно подавлены тем, в каком состоянии оказался наш мир. Вам, наверное, знакомо подобное чувство. Это было задолго до COVID‐19 и самых последних и ужасных сообщений об изменении климата. Еще до недавних экономических потрясений и убийств Бреонны Тейлор и Джорджа Флойда. (Об убийстве темнокожей медсестры Бреонны Тейлор, по ошибке расстрелянной полицейскими в ее собственной квартире, стали много говорить после случая с афроамериканцем Джорджем Флойдом, погибшем в результате жесткого задержания белым полицейским. — Прим. пер.) Но даже тогда мы не видели никакого выхода из тупика. Не могли представить правдоподобного сценария изменения политики, построения гуманной экономики или восстановления уважительного отношения к природе. Казалось, что-то блокирует нашу способность к серьезному разговору на сложные темы и, в конечном счете, находить творческие решения.

Лично мы, как активисты, правозащитники и родители маленьких детей, не знали, что делать.

Примерно в то же самое время нас обоих охватило странное чувство. И мы оба получили одну и ту же подсказку относительно того, где искать ответ: в тишине.

В тот конкретный момент мы могли бы назвать себя «заблудившимися в медитации». Но то, что мы тогда оба независимо друг от друга почувствовали, не совсем походило на призыв вернуться на подушку для медитаций или надолго удалиться в ретрит. Это не было импульсом к побегу. Скорее мы пришли к простому осознанию, что с самыми трудноразрешимыми проблемами не справиться, если просто больше думать или говорить о них. При всем уважении к голосу разума, интеллекту и гудящим механизмам материального прогресса мы начали ощущать, что решения самых животрепещущих личных, общественных и даже глобальных проблем могут быть найдены в другом месте: в свободном пространстве между продуктами интеллекта.

Присмотревшись к своему озарению, мы поняли, что оно касается качества изменений, необходимых миру. В диалектическом танце человеческой жизни — утверждение/отрицание, прогресс/сопротивление, бум/ крах — неужели мы все просто обречены сносить, как выразился Уинстон Черчилль, «одну свистопляску за другой?» Или существует вероятность некоего просвета, возможно, даже благодати примирения? Мы не знали. Но у нас возникла догадка относительно того, что может стать первым шагом на пути преодоления вечных сложностей и препятствий. Выход за пределы шума.

Мы подозревали, что эта наша интуитивная догадка может слегка попахивать эзотерикой. Поэтому решили попробовать написать об этом статью для издания, которое было труднее всего заподозрить в сочувствии к нью-эйджу — журнала Harvard Business Review. И были удивлены, что редакция приняла наше предложение, и еще больше поразились, когда в своем окончательном варианте наша статья оказалась одной из самых популярных и просматриваемых на веб-сайте журнала за последние годы. Наша статья «Чем больше вы загружены, тем больше тишины вам необходимо» (3) была о тишине как о пути к раскрытию творческих способностей, четкости мышления и лучшим отношениям. Мы старались проявлять осторожность, чтобы не написать очередной текст о том, «как стать более продуктивным с помощью осознанности». Так что написали о тишине как об опыте «отдыха ментальных рефлексов, обычно защищающих нашу репутацию или отстаивающих нашу точку зрения». Мы призывали читателей «временно отдохнуть от одной из основных жизненных обязанностей: необходимости думать, что сказать». Мы постарались предложить простой тезис, который нечасто встретишь в деловых или политических публикациях: тишина — не просто отсутствие чего-то. Это присутствие. Она способна вызвать настоящее озарение, помочь исцелиться и даже привести к социальной трансформации.

Через несколько дней после выхода этой статьи Джастин отправился в Питтсбург на конференцию по экономической политике. На обратном пути, направляясь в аэропорт, он разделил такси с новым знакомым по имени Джефф — руководителем производства, практикующим католиком и близким другом консервативных политиков. В темном костюме, с замашками управленца и демонстративной приверженностью к мясу, Джефф, возможно, был последним человеком, которого представляешь занимающимся йогой или размышляющим над буддийским философским текстом. Пока они стояли в пробке в час пик, Джастин упомянул о нашей статье, и Джефф принялся ее читать. Через некоторое время Джефф сказал Джастину, что теперь он понимает, почему ему нравится ходить на охоту в туманные предрассветные часы и почему в детстве он так любил посещать молодежные мероприятия иезуитов. Эта статья напомнила ему о том, как важно стремиться к тишине.

Общение Джастина с Джеффом было мимолетным и ни к чему не обязывающим. Но мы обнаружили в этой встрече ценное зерно. Джефф находился по другую сторону баррикад от нас: наши взгляды на многие вопросы отличались. На конференции Джефф и Джастин высказывали противоположные точки зрения. Однако Джефф тоже был глубоко обеспокоен. И хотя мы не питали иллюзий относительно того, что встреча с тишиной станет некой панацеей, которая позволит людям преодолеть все разногласия в этом мире, обмен мнениями с Джеффом вернул нас к тому безотчетному озарению, которое мы испытали. В пространстве тишины мы можем прийти к более глубокому пониманию и, возможно, даже сумеем выйти за пределы утомительной болтанки культуры контрапункта.

В мире шума трудно найти свободное пространство. Сегодня существуют могущественные силы, стремящиеся завладеть нашим вниманием и производить как можно больше шума. Самые влиятельные институты в сфере бизнеса, образования и государственного управления постоянно твердят, что наша задача заключается в том, чтобы становиться все более продуктивными и эффективными, создавая интеллектуальный продукт. Навязчивая реклама и продвижение идеи вечной занятости — тонкие инструменты социального контроля.

Но вот в чем особенность тишины: она всегда доступна.

Она в дыхании. В промежутках между вдохами, между мыслями и словами, которыми обмениваются в разговоре друзья. Она в том сладком уюте, когда мы лежим под одеялом и будильник еще не прозвонил. В трехминутном побеге с рабочего места, в отдыхе на скамейке под ласковыми солнечными лучами. Она в тех простых моментах, когда вы останавливаетесь и вспоминаете, что нужно слушать, — птиц, дождь или ничего конкретного, просто настраиваясь на немудреную сущность окружающего простанства. Мы можем начать ближе соприкасаться с этим свободным пространством, если станем замечать шум, и день за днем будем снижать его громкость.

В своем стремлении к глубокой тишине мы обнаружим, что на самом деле она не зависит от звуков и информации, которые присутствуют в нашей жизни. Это неизменное присутствие, оно всегда здесь и сейчас, глубоко внутри. Это пульс самой жизни.

Эта книга о том, почему тишина так важна, и о том, как лучше на нее настроиться.

За последние 50 лет медитация осознанности прошла поразительный путь от отдаленных монастырей Бирмы и Таиланда до вершин власти, оказавшись в таких местах, как Apple, Google, General Electric и Пентагон (4). Хотя отчасти этот крутой маршрут объясняется стремлением людей к открытости и новому мышлению после 1960-х годов, мы считаем, что самая главная причина популярности медитации очевидна: в мире, где все больше и больше шума, живет глубокая тоска по тишине. Осознаем мы это или нет, чувствуем, что первозданная осознанность встречается все реже. Нам нужно понять, как переломить эту тенденцию.

Не может не радовать, что осознанность стала мейнстримом. Хотя мы не всегда придерживались строгой практики, в решающие моменты нашей жизни она помогала нам обоим справиться с шумом, и мы знаем, что медитация и осознанность оказали огромную помощь миллионам людей. На самом деле и мы внесли свою скромную лепту в ее распространение. Ли включала медитацию в свою работу по развитию управленческих, лидерских и организационных навыков у сотрудников некоммерческих организаций, крупных университетов и федеральных агентств США. А Джастин, работая советником по вопросам экономической политики и политтехнологом в Конгрессе США, помог запустить программу обучения осознанности и проводил сеансы медитации для политиков по обе стороны прохода. (Имеются в виду республиканская и демократическая фракции Конгресса США. — Прим. пер.)

Но общедоступность подразумевает успешную адаптацию, а вовсе не обязательно ощутимые результаты. В 1992 году психолог-юнгианец Джеймс Хиллман и литературный критик Майкл Вентура опубликовали книгу под названием We’ve Had a Hundred Years of Psychotherapy — and the World’s Getting Worse (Хиллман Джеймс, Вентура Майкл: У нас было сто лет психотерапии — и мир становится все хуже. — Касталия, 2021). Нечто подобное можно сказать и сегодня. У нас было 40 лет осознанности, и мир стал рассеяннее, чем когдалибо прежде. Даже будучи сторонниками и практиками формальной сидячей медитации, мы не уверены, что это панацея. Чрезвычайно ценно. Просто это не для всех.

Джошуа Смит, профессор Пенсильванского государственного университета и ведущий исследователь в области биоповеденческого здоровья и медицины, объясняет: «Многие утверждения о пользе осознанности принадлежат людям, которые занимаются этим всерьез». Смит считает эти исследования очень ценными, но предостерегает от слишком широкой экстраполяции результатов. «70 % случайным образом отобранных (для изучения осознанности) людей не придерживаются рекомендуемых норм», — говорит он нам. Другими словами, они не следуют протоколу. И добавляет: «От трети до половины полностью прекращают практиковать даже во время испытания, не говоря уже о том, чтобы прилагать какие-то усилия после того, как им заплатили за участие в исследовании». Эти показатели столь же незначительны, что и результаты исследований по снижению веса, а то и хуже (5). Смит резюмирует проблему: «Если вы не принимаете лекарство, лечение не поможет».

Это не суждение об осознанности или людях, медитирующих нерегулярно. Мы просто хотим отметить, что «стричь всех под одну гребенку» — плохая идея. Так мы не решим сложные задачи, которые ставит перед нами жизнь.

Всем людям свойственны разные стили поведения, у всех нас разные предпочтения, всем подходят разные способы обучения, и, в конце концов, по-разному ищем и находим смысл жизни. Все мы обладаем различными степенями свободы и автономии, по-разному организуем наши дни, недели, месяцы и годы. Причем эти реалии со временем меняются. Более того, могут существовать культурные, религиозные, психологические или физические барьеры на пути к тому, что обычно называют медитацией осознанности — к буддийской практике бдительного присутствия во время сидения, ходьбы или наблюдения за дыханием, мыслями в течение определенного периода времени.

Итак, как же нам реагировать на повсеместный шум? Если медитация не для всех, то как же нам привести защитные механизмы психики в соответствие с потребностями современного мира?

В этой книге мы предлагаем ответ:

Замечайте шум. Настраивайтесь на тишину.

Этот процесс состоит из трех основных шагов:

1) Обратите внимание на разнообразные формы акустических, информационных и внутренних помех, возникающих в вашей жизни. Научитесь в них разбираться.

2) Примечайте островки покоя, которые встречаются среди всех этих звуков и раздражителей. Ищите эти пространства. Смакуйте их. Погружайтесь в тишину как можно глубже, даже если она входит в вашу жизнь всего на несколько секунд.

3) Взращивайте пространства глубокой, а временами и восторженной тишины.

Если речь заходит об обретении равновесия и ясности среди шума, мы можем выйти за рамки формальных правил и инструментов медитации. Мы можем забыть о вопросе: «Правильно ли я это делаю?» Каждый из нас по-своему знает, что такое тишина. Это нечто, изначально присущее человеческому роду. Дар обновления, доступный нам всегда, даже если иногда он и скрыт.

В следующих главах рассмотрим, как понимать шум и управлять им, чтобы мы могли сознательнее настраиваться на природу, друг на друга и на звуки самой жизни.

В первой части мы поймем значение шума как нежелательного отвлечения внимания на акустическом, информационном и внутреннем уровнях восприятия. Затем мы рассмотрим значение тишины как отсутствия шума, а также как самостоятельного присутствия. Далее мы обсудим, почему тишина имеет решающее значение не только для нашего личного спокойствия и ясности мышления, но и совместной работы по исцелению нашего мира: построению социально, экономически, политически и экологически устойчивого будущего.

Во второй части — «Наука тишины» — мы рассмотрим важность преодоления акустического, информационного и внутреннего шума для нашего физического здоровья и когнитивных способностей. Исследуем значение выражения «безмолвие разума», приоткрыв завесу современной нейронауки. В третьей части — «Дух тишины» — изучим потенциал тишины в качестве пути к осознанности, эмпатии, творчеству и нравственности. Затем мы выясним, почему практически все великие мировые религиозные и философские традиции настаивают на том, что безмолвие приводит к осознанию истины. В четвертой части — «Тишина внутри» — приступим к практической работе по поиску тишины в мире шума, рассматривая стратегии и идеи о том, как обрести тишину в обычной повседневной жизни. А также научимся приходить к тишине посредством уникальных, преобразующих переживаний. В пятой части — «Тишина вместе» — мы обратимся к социальной тишине, изучая методы выхода за пределы шума, рассматривая возможности обновить климат в коллективе, улучшить наше общение на работе, в кругу семьи и друзей. Наконец в части шестой — «Общество, уважающее тишину» — перейдем к вопросам изменения государственной политики и культуры, рисуя картину того, чем обернется для наших городов, наций и даже всего мира возвращение уважения к мудрости тишины.

Мы исследуем идеи и подходы, которые могут помочь вам стать терпеливее, сознательнее и даже эффективнее в работе и домашней жизни, решении больших и малых проблем. Тем не менее нужно сразу прояснить, что тишина — это не «ресурс», которым можно упорядоченно распоряжаться. Мы не можем определить ее ценность исходя из того, «что она может для нас сделать». Как следует из афоризма «молчание — золото», тишина обладает внутренней ценностью. И, как подразумевает высказывание Томаса Карлейля, «молчание принадлежит вечности», его невозможно измерить количественно и использовать для наших собственных целей. За последние пару десятилетий стало заметно, что практика осознанности зачастую продавалась как инструмент повышения производительности, усиления результативности чего угодно — она использовалась даже снайперами, работающими над меткостью стрельбы, или руководителями, которые стремятся завоевать мир. Мы видим, что тишина есть нечто большее, чем возможность для самосовершенствования. Ее нельзя задействовать для удовлетворения личных амбиций. Тишина по определению не имеет никаких скрытых мотивов.

В ходе написания этой книги первоначальное смутное ощущение, которое испытывали, все больше и больше превращалось в убежденность. Мы по-прежнему твердо верим в то, что очень важно уметь защищать и отстаивать правильный выбор. И поныне признаем, что Интернет, вездесущие средства связи и стремительно развивающиеся промышленные технологии тоже могут приносить нам пользу. Тем не менее, глядя на унылое состояние нашего мира, мы все время обращаемся к одному и тому же призыву:

Выйдите за пределы шума. Настройтесь на тишину.

Сайрус Хабиб никогда не думал, что перед ним откроются такие большие возможности.

Сын иранских иммигрантов, Сайрус пережил опасную болезнь и полностью ослеп в возрасте восьми лет. Он выучил шрифт Брайля, окончил среднюю школу, затем Колумбийский университет, Оксфордский университет в качестве стипендиата Родса и Йельскую юридическую школу. Вот что он нам рассказал: «Я провел большую часть жизни, убеждая себя и других, что обладаю силой, одаренностью, умственными способностями, самообладанием… Именно так я добился успеха. Для меня это было очень важной догмой». В 31 год он был избран в законодательный орган штата Вашингтон, а четыре года спустя — на должность вице-губернатора, — это вторая по значимости государственная должность в штате с населением 7,6 млн человек.

В начале 2020 года выбор Сайруса был очевиден: баллотироваться на пост губернатора или в Сенат США, а возможно, получить назначение на другой высокий государственный пост, сделать выдающуюся карьеру. Однако, когда позднее, в том же году мы беседовали с Сайрусом, он сообщил, что отказался от всех этих возможностей, выбрав вместо этого другой карьерный путь.

Он дал обет бедности, целомудрия и послушания в качестве начинающего священника-иезуита.

Франк Бруни, журналист газеты New York Times, описал решение Сайруса так: «Политик прибегает к крайним мерам, чтобы усмирить Эго» (1).

У такого неожиданного поворота карьерного пути Сайруса была далеко не одна причина. К этому привело сочетание факторов, которые разбили и одновременно открыли его сердце: внезапная потеря отца, личная угроза здоровью, встреча с Далай-ламой. Сайрус решил оставить политику и присоединиться к иезуитам, чтобы понизить градус сложности своей жизни. «Я не имею в виду «сложность» в плохом смысле этого слова», — говорит он. «Сложность» просто означает, что, например, деньги имеют право на существование, и их наличие приятно и необходимо, но они также могут быть причиной стресса и беспокойства. Отсутствие этих привязанностей… позволяет полностью посвятить свою жизнь служению».

В то время, как почти все думали, что Сайрус вот-вот покорит вершины общественной жизни, он на самом деле смотрел в духовную бездну. Занимаясь политикой он продолжал возвращаться мыслями к одному переживанию, которое испытал в Оксфорде. Там у него зародилось настолько страстное желание, что он даже не подозревал, что вообще на такое способен. Во время своего пребывания там он принял приглашение друга посетить мессу в одной из старинных часовен университета. «Опыт мессы… музыка, литургия, ее трансцендентная атмосфера пробили в моей обороне брешь, куда я смог погрузиться глубже. Это спровоцировало внутри меня некое замедление и тишину», — вспоминает он. Сайрус начал представлять, каково было бы жить в таком месте центрированности. Подобный образ жизни контрастировал бы с образом жизни современного политика, где не обойдешься без «денежных разговоров», щекотания раздутого самомнения и обязательной саморекламы в соцсетях.

Тем не менее совесть Сайруса чиста. Он не пытается сбежать.

«Люди думают: «Он присоединяется к иезуитам. Он был политиком. Должно быть, он ищет тишину». И, конечно же, они правы… Но я не стремлюсь удалиться от жизни, не рассматриваю тишину в качестве полумеры», — подчеркивает он.

«Я хочу углубить свое собственное понимание того, как я должен жить, а затем, сделав это, выйти на работу, для которой я был создан». Сайрус планирует продолжать участвовать в борьбе, которая в первую очередь и привела его в политику, — например, служа людям, живущим в бедности, или тем, кто находится в тюрьмах. Но теперь, когда он сам дает обет бедности, чувствует, что может служить им искреннее. Он говорит, что для того, чтобы «подготовить свое сердце» к получению высшего вдохновения, нужно «выйти за пределы беспорядка, заполняющего наши дни и сознание». Для этого требуется определенный «детокс», переход от рассеянного внимания к поиску истины.

Сайрус знал, что ему придется приспосабливаться. Когда он впервые посетил послушников-иезуитов, то предложил купить им робот-пылесос Roomba, чтобы часть того времени, что братья тратят на уборку, они могли посвящать другим делам. Это их явно позабавило. «Дело вовсе не в этом», — сказали они. «Это будет интересная трансформация для тебя».

Смелое предприятие Сайруса по разрушению собственного эго — переход от громких речей и подготовки законопроектов до подметания полов и сидения в тишине — дает некоторое представление о природе шума и о том, что значит обрести ясность. Мы беседовали с ним о том, что современная политика превратилась в схватку не на жизнь, а на смерть, в бесплодную конкуренцию за каждую крупицу внимания. И сошлись на том, что она является крайним проявлением интереса людей к скандалам и развлечениям. Но Сайрус ясно осознает, что это все — лишь определенный уровень шума. В то время как сам он с нетерпением ждет возможности избавиться от бесконечных новостей, которые передают по кабельному каналу, безжалостной межпартийной вражды и постоянных легкомысленных телефонных звонков. В конечном счетеон совершает этот радикальный шаг, чтобы преодолеть более глубокую форму шума — внутренний шум, который мешал ему услышать собственную интуицию и настроиться на высшую истину.

Да, шум — нежелательное нарушение звукового ландшафта. Да, высокие темпы и масштабы информационной перегрузки. Тем не менее в конечном итоге он больше, чем все это вместе взятое. Он включает в себя все эти нежелательные громкие звуки и стимулы, раздающиеся как внутри, так и снаружи нашей головы. И отвлекает наше внимание от того, к чему мы действительно всей душой стремимся.

Мы знаем, что все вокруг размышляют о громкости жизни. И полагаем, что людей всегда раздражал излишний шум.

В книге The Soundscape of Modernity («Звуковой ландшафт современности») Эмили Томпсон обратилась к ранним буддийским текстам, в которых описывается, насколько шумной могла быть жизнь в большом городе в Южной Азии около 500 года до н. э. Она рассказывает про «слонов, лошадей, колесницы, барабаны, тамбурины, лютни, песнопения, цимбалы, гонги и людей, кричащих: «Ешьте и пейте!» (2). В «Эпосе о Гильгамеше» божества так устали от человеческого шума, что наслали великий потоп, чтобы стереть людей с лица Земли. Чуть более века назад Дж. Х. Гирднер составил каталог The Plague of City Noises («Чума городских шумов»), включив туда шум гужевых повозок, коробейников, музыкантов, животных и колоколов. Если и существует такая вещь, которая вызывает постоянное недовольство, это шум.

И все же прямо сейчас возникло кое-что действительно новое. В наши дни не просто громко (3). Сейчас происходит беспрецедентная массовая ментальная стимуляция.

С одной стороны, это непосредственно акустический шум. Даже если карантин из-за COVID‐19 и принес временную передышку от этой какофонии, траектория современной жизни кажется неумолимой: все больше автомобилей на дорогах, самолетов в небе, гудящих приборов, жужжащих и пищащих гаджетов… В общественных местах и офисах с открытой планировкой устанавливаются все более громкие и вездесущие телевизоры и динамики. В Европе около 450 млн человек, примерно 65 % населения, живут на фоне постоянного шума, который Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) считает опасным для здоровья.

Это поддающийся измерению факт: мир становится громче. Поскольку машины экстренных служб должны быть достаточно громкими, чтобы пробиться сквозь окружающий шум, звук их сирен служит хорошим показателем громкости окружающей среды в целом. Композитор и эколог Р. Мюррей Шафер обнаружил, что в 1912 году звук сирены пожарной машины на расстоянии 11 футов достигал 96 децибел (дБ), а к 1974 году на том же расстоянии он уже приближался к 114 дБ. В 2019 году журналистка Бьянка Боскер отметила, что сирены современных пожарных машин еще громче — 123 дБ на расстоянии 10 футов (4). Это может показаться не таким уж большим увеличением, но учтите следующее: для измерения силы звука используется логарифмическая шкала, поэтому звуковое давление уровнем 90 дБ на самом деле в 10 раз больше звукового давления в 80 дБ, что нашими ушами воспринимается как в два раза более громкий звук. Неудивительно, что в больших городах, таких как Нью-Йорк и Рио-де-Жанейро, шум постоянно возглавляет списки жалоб жителей.

И мы не можем рассматривать эту проблему лишь с точки зрения уровня громкости. Большой вред здоровью наносят также высокочастотные и низкочастотные шумы центров хранения данных и аэропортов. Было обнаружено, что эти формы акустического шума оказывают непропорционально сильное воздействие на сообщества со средним и низким уровнем дохода.

В эпоху, когда, по крайней мере, треть естественных экосистем Земли затихла до точки «акустического вымирания», усилились всевозможные механические, цифровые, человеческие звуки.

Существует и второй тип шума — шум информационный. И его влияние стремительно растет. В 2010 году Эрик Шмидт, тогдашний генеральный директор Google, пришел к поразительному выводу: «Теперь каждые два дня мы производим столько же информации, сколько произвело человечество с момента зарождения цивилизации до 2003 года». В то время как технический магнат в основном размышлял об экспоненциальном росте онлайн-контента, он натолкнулся на фундаментальный факт о траектории развития человеческой истории: за ваше внимание борется все больше и больше интеллектуальных продуктов. По оценкам исследовательской компании Radicati Group, в 2019 году каждый день отправлялось 128 млр деловых электронных писем, при этом средний бизнес-пользователь имеет дело с 126 сообщениями в день (5). Согласно самым последним данным, люди в Соединенных Штатах получают в пять раз больше информации, чем в 1986 году (6).

Способны ли мы справиться с подобным объемом информации? Ведущие специалисты в области науки о человеческом внимании говорят: нет.

Михай Чиксентмихайи — психолог, создатель «теории потока». Рассуждая о нашей способности удерживать внимание (7), он отмечает, что, слушая человека, мы вынуждены обрабатывать около 60 бит информации в секунду, чтобы понять, о чем он говорит. Это включает в себя интерпретацию звуков и извлечение воспоминаний, связанных со словами, которые слышим. Конечно, мы часто сами увеличиваем информационную нагрузку, например, перепроверяя время нашей следующей деловой встречи или думая о списке покупок на ужин. Но ученые-когнитивисты подсчитали, что мы почти всегда достигаем верхнего предела около 126 бит информации в секунду. Нас окружают миллиарды людей на Земле, но, как отмечает Чиксентмихайи, «мы не можем понять больше одного из них за раз».

Нет никаких сомнений в том, что растущее количество информации, циркулирующей в мире, приносит реальную пользу. Мы благодарны за возможность быть на связи с близкими, которые находятся далеко от нас. А также за то, что можно работать и учиться удаленно, смотреть фильмы в потоковом режиме и за все другие щедроты, даруемые человечеству могущественной Всемирной паутиной. Но нам стоит помнить следующее: количество информации растет, а наша способность ее обрабатывать — нет. 50 лет назад ученый Герберт Саймон выразился на эту тему предельно ясно: «Ни для кого не секрет, что информация поглощает внимание тех, кто ее получает. Следовательно, обилие информации создает дефицит внимания» (8).

Это приводит нас к третьей категории шума: внутреннему шуму. С таким количеством стимулов, поглощающих наше внимание, все труднее становится установить внутреннюю тишину. Весь этот внешний шум может усилить интенсивность того, что происходит внутри нас. С увеличением количества входящих электронных писем, текстовых сообщений и уведомлений в социальных сетях растет ожидание того, что вы будете всегда на связи — готовые читать, реагировать и отвечать. Этот шум определенно имеет виды на наше сознание. Он колонизирует наше внимание. Мешает сосредоточиться на том, что находится перед нашими глазами, управлять импульсами нашего ума, замечать, ценить и сохранять пространство тишины.

Даже в эпоху современных технологий нейровизуализации сложно количественно измерить уровень внутреннего шума у населения Земли. Тем не менее можно видеть косвенные признаки проблемы: рассеянность, повышенный уровень стресса, беспокойство и жалобы на трудности с концентрацией внимания. В наших интервью с учеными-психологами, психиатрами и нейробиологами мы часто слышали, что они говорят о тревожности как о косвенном показателе уровня внутреннего шума. Хотя существуют различные определения тревожности, очевидно, что тревожность включает в себя элементы не только страха и неуверенности, но и внутреннего диалога. В 2018 году Американская психологическая ассоциация провела исследование, в котором приняли участие 1000 взрослых американцев. Было обнаружено, что 39 % американцев сообщили о том, что они беспокоятся больше, чем в прошлом году, а еще 39 % — о том же уровне беспокойства, что и годом ранее. Это означает: более трех четвертей населения сообщают о том или ином уровне тревожности (9). И это было до COVID‐19. Исследования эпохи пандемии, проведенные в Китае и Великобритании, показывают быстрое ухудшение психического здоровья граждан этих стран. Опрос, проведенный в США во время карантина в апреле 2020 года, показал, что 13,6 % взрослых респондентов сообщают о «серьезном психологическом дистрессе» — это на 250 % больше, чем в 2018 году.

Итан Кросс, профессор психологии Мичиганского университета и ведущий эксперт в области изучения внутреннего диалога, определяет эту «болтовню» как «циклические негативные мысли и эмоции, которые превращают нашу исключительную способность к самоанализу из благословения в проклятие». Негативные разговоры с самим собой, сожаление о прошлом и беспокойство о будущем порой изнуряют. Тем не менее это только один из аспектов внутреннего звукового ландшафта. Независимо от того, является ли его посыл негативным, позитивным или нейтральным, современный внутренний диалог отличается высокими скоростью и громкостью. По словам Кросса: «Голос в вашей голове говорит очень быстро». Основываясь на выводах о том, что «внутренняя речь» сжата до скорости около 4000 слов в минуту, что в 10 раз превышает скорость речи, Кросс подсчитал, что в наши дни большинству людей каждый день приходится выслушивать внутренний монолог, равный примерно 320 президентским посланиям «О положении в стране» (10).

Так как же найти покой в этом урагане внешнего и внутреннего шума, обрести ясность мышления и чувство благоговения? Как настроиться на поиск смысла и цели?

Первый шаг состоит в том, чтобы понять природу шума: чем он является? Как работает? Почему распространяется в нашем мире? Сегодняшний «дефицит внимания» — это не только побочный продукт развития Интернета или склонности к трудоголизму, или многословной культуры, или серьезных глобальных проблем… Это результат сложного взаимодействия акустических, информационных и внутренних помех.

Шум порождает шум.

Мы не используем слово «шум» необдуманно.

В трех видах «шума», присутствующих на наших звуковых ландшафтах, информационных просторах и в наших собственных головах, есть общий элемент, который отличает их от того, что в более общем смысле мы могли бы назвать звуком, информацией или мышлением. Если в двух словах, шум — это «нежелательный отвлекающий фактор». Нейробиолог Адам Газзали и психолог Ларри Розен нашли полезный способ определить, что происходит, когда мы сталкиваемся с шумом. Они называют это «целевым вмешательством»: вы обнаруживаете, что из-за непрекращающихся шутливых пикировок в вашем офисе с открытой планировкой становится невозможно сфокусировать внимание даже на простых задачах (11). Если звук уведомления в телефоне поглощает ваше внимание в тот момент, когда друг делится печальными личными новостями. Если мы вновь и вновь «прокручиваем» в голове конфликтную ситуацию в тот бесценный момент, когда ваша дочь играет роль Циклопа в ее первом школьном спектакле. Все это индивидуальные кратковременные переживания акустического, информационного или внутреннего шума. Но, взятые вместе, они представляют собой нечто большее, чем просто досадная неприятность.

Их совокупное воздействие способно определять качество нашего сознания — то, как мы думаем и чувствуем. Весь этот шум порой препятствует нашей, возможно, самой великой цели: сознательно выбирать, как проводим свое время на этой планете.

Мы вполне осознаем, что слово «цель» может подразумевать акцент на продуктивности. Но то, что имеем в виду, — это «цель» в широком смысле — не просто составить список дел и подготовить резюме, а достичь отдаленного пункта назначения, ориентируясь по Полярной звезде. Чего вы на самом деле хотите? Что значит жить в соответствии с тем, что цените и во что верите? Что мешает вашей способности на этом сосредоточиться?

Понимание наших целей и их реализация требуют подавления шума. Все начинается с обычной повседневной работы по управлению шумом. Мы можем думать об этом как об «уменьшении громкости» внутренних и внешних звуков, и стимулов. Но, как мы увидим далее, подобная ясность сознания предполагает наличие времени и пространства для взращивания всеохватывающей тишины.

Преодолеть помехи не просто возможно или желательно, это одно из самых важных обязательств, которые мы даем себе и окружающим. Выход за пределы шума, искажающего наше истинное восприятие и намерения, — это глубоко личное стремление, но оно также имеет социальные, экономические, этические и политические последствия.

Совершив кульбит с публичной арены на путь созерцательного самоотрицания, Сайрус Хабиб не просто снизил уровень сложности акустических и информационных стимулов в своей жизни. Он переосмыслил цели и всю свою парадигму успеха. В соответствии с этим он демонтировал некоторые источники своего внутреннего шума. Сайрус понимает, что невозможно попросить каждого вдумчивого человека, связанного с политической сферой или задействованного в других шумных областях современной жизни, стать послушником или уйти монастырь. Тем не менее если мы хотим, чтобы наши жизнь и общество были полны эмпатии, подлинности и внимательности, должны тщательно изучить источники шума. И тут речь может идти не только о буквальном уменьшении громкости, но и о переосмыслении наших взглядов на успех.

Найдите минутку, чтобы вновь обратиться к самой глубокой тишине, которую вы помните.

Вернитесь к своим ощущениям: сенсорному опыту тела, вниманию и глубине слушания.

С самых первых строк этой книги мы поясняли, что глубокая тишина — не просто отсутствие, это присутствие. И тем не менее стоит также изучить вопрос: если мы находимся в состоянии глубокой тишины, что отсутствует? Погружаясь в тишину, за пределы чего выходим?

В ходе множества бесед на эту тему с людьми мы пришли к пониманию, что ощущение тишины все больше подвергается опасности. Шум, присутствующий в нашей жизни, — не только тот, что измеряется с помощью шумомеров и статистики оказания психологической помощи. Это еще и субъективный опыт внешней и внутренней рассеянности. И он растет. Изучая более глубокие качественные характеристики шума, мы заметили нечто, что пронизывает сегодня целые страны и культуры.

Современное общество не просто допускает максимальное производство интеллектуального продукта, мы его буквально превозносим. Не будет преувеличением сказать, что пристрастились к производству шума.

Но почему?

Напрашивается единственный простой ответ: мы не задумываемся о затратах.

Рассмотрим, казалось бы, рядовой пример из офисного, корпоративного мира: групповые электронные письма. Ученый-компьютерщик Кэл Ньюпорт, автор книг Deep Work (Кэл Ньюпорт: В работу с головой. Паттерны успеха от IT-специалиста. — Питер, 2017) и Digital Minimalism (Кэл Ньюпорт: Цифровой минимализм. Фокус и осознанность в шумном мире. Манн, Иванов и Фербер, 2019) считает, что ежегодно они могут обходиться любой компании малого и среднего размера в десятки тысяч человеко-часов ценных размышлений и внимания. Тем не менее основополагающее допущение состоит в том, что если такие электронные письма иногда делают доступ к информации удобнее, оно того стоит. Ньюпорт называет это любовью современного общества к удобству. «Поскольку у нас нет четких показателей затрат на такие стереотипы поведения», — говорит он, мы не можем сопоставить их плюсы и минусы. То есть любых доказательств пользы достаточно, чтобы оправдать дальнейшее использование».

Этот же принцип применим и ко всему обществу в целом.

Мы редко останавливаемся, чтобы спросить: сколько же шума действительно необходимо?

Мы говорили с Сайрусом о том, что политическая жизнь сегодня полна шума и ярости, потому что политикам приходится бороться за скудное внимание избирателей, упреждать атаки противников или реагировать на них, завоевывать электорат, добиваясь того, чтобы их идеи и взгляды были услышаны. Так что мы привыкли считать, что безжалостное похищение человеческого внимания с помощью автоматических звонков, текстовых уведомлений и «кричащей» рекламы — это просто необходимые условия успеха. Поскольку часто недооцениваем ущерб, который чрезмерные умственные стимулы наносят нашей индивидуальной и коллективной психике, мы склонны производить и потреблять их с безрассудной легкостью. Мы редко анализируем их экономическую целесообразность.

В то время как «экономика внимания» приносит прибыль глобальному сообществу и измеряется десятками триллионов долларов, мы только начинаем осознавать ее издержки. Научные исследования показывают, что простое присутствие смартфона в комнате, даже выключенного, лежащего экраном вниз, истощает рабочую память людей и снижает их способность решать проблемы. Другие исследования утверждают, что примерно треть людей в возрасте от 18 до 44 лет испытывает тревогу, если они в течение двух часов не заходят в соцсети. В одном из этих исследований использовались данные МРТ, чтобы сопоставить психологическую зависимость от проверки новостей в соцсетях с уменьшением ценного серого вещества в мозгу — сокращением, сравнимым с тем, что вызывает употребление кокаина. Как написала Джин Твенге, ведущий эксперт по психическому здоровью молодежи, в ежегодном докладе ООН о мировом счастье 2018 года: «95 % подростков в Соединенных Штатах имели доступ к смартфону, а 45 % сообщили, что они в сети «почти постоянно. Хотя, возможно, это и приносит пользу с точки зрения удобства или развлечения, Твенге обнаружила, что в период с 2005-го по 2017 год — за то время, когда смартфоны получили повсеместное распространение, — количество эпизодов глубокой депрессии среди подростков увеличилось на 52 %. Издержки реальные.

Та же динамика «зависимости» применима и к индустриальному звуковому ландшафту. В статье 2019 года в журнале The Atlantic «Почему все становится громче» Бьянка Боскер пишет о проблемах Картика Талликары, жителя спального района Аризоны, который долгие годы страдал от головных болей и бессонницы из-за постоянного электрического гудения центра хранения данных, расположенного неподалеку (13). Полиция, городской совет и представители бизнеса посоветовали ему купить беруши и быть менее чувствительным. Сотрудник дата-центра сказал Талликару, выросшему в Бангалоре, что такие иммигранты, как он, «должны считать, что им крупно повезло оказаться в США». И нечего жаловаться на мелкие неудобства. Талликар со временем обнаружил: в своих мучениях он не одинок. Пострадали и десятки других местных жителей. Но даже когда они объединились в сплоченное движение, правительственные чиновники лишь развели руками. В конце концов, это вопрос экономического развития. Конечно, соглашались чиновники, шум беспокоит. Но такова цена прогресса.

Концепция Кэла Ньюпорта о «пристрастии к удобству» весьма поучительна (12). И все же основной побуждающий мотив здесь лежит глубже, чем просто своевременный и удобный доступ к информации. Он связан с идеей прогресса — набором ценностей, составляющих организующую цель современного общества. Когда бывший генеральный директор Google Эрик Шмидт выступил с утверждением о том, что мы производим столько же информации каждые два дня, сколько люди производили, начиная «с зари цивилизации до 2003 года», он говорил не просто о том, что мы добились этого благодаря увеличению коммуникационных возможностей и вычислительных мощностей.

Он говорил о том, куда мы вкладываем свои энергию и внимание.

Он говорил о том, как устроены наши социальная, политическая и экономическая системы.

В третьем квартале 2020 года экономика США выросла на рекордные 33,1 % в годовом исчислении. С учетом реалий вышедшей из-под контроля пандемии коронавируса, полного отсутствия продовольственной безопасности, бушующих лесных пожаров и массовых протестов против расовой несправедливости, это якобы чудесная и знаменательная цифра большинству людей показалась полнейшим фарсом.

Но несоответствие между этой конкретной экономической вехой и реальным жизненным опытом большинства людей нельзя было назвать искажением действительности. Это лишь явилось отражением того, как мы измеряем прогресс.

Иллюстрация того, почему мы производим так много шума.

Еще во времена Великой депрессии редкие страны проводили какой-либо национальный учет или измерение общей суммы всей экономической деятельности в пределах своих границ. А без этого правительства не могли эффективно мобилизовать свою экономику с помощью фискальных и монетарных мер стимулирования — действий, которые президент Франклин Рузвельт и другие лидеры стремились предпринять для того, чтобы вывести экономику своих стран из упадка. Для управляния экономикой нужно ее измерять. Поэтому правительство США наняло молодого экономиста, будущего лауреата Нобелевской премии Саймона Кузнеца для разработки первой системы учета национального дохода. Она стала предшественницей валового внутреннего продукта, или ВВП.

Этот подход прижился. Вскоре ВВП стал не только инструментом государственного планирования. Он превратился в барометр деловых циклов, деятельности правительства и даже уровня жизни людей. Государственные чиновники начали использовать ВВП в качестве важнейшего ориентира при разработке политики и нормативных актов. Предприятия прибегали к нему как к руководству по расходам и инвестициям. Журналисты и избиратели принялись рассматривать его в качестве показателя успеха или неудачи президента, или премьер-министра. Поскольку он стал очевидным выражением национального богатства, люди начали воспринимать ВВП как «основной показатель» прогресса общества.

ВВП не должен был использоваться для всех этих целей (14). Как указывал сам Кузнец, «благосостояние нации вряд ли можно вывести из измерения национального дохода».

Его предупреждение было пророческим.

Рост ВВП часто идет вразрез с тем, что для нас хорошо.

Во время катастрофического разлива нефти в результате аварии на нефтедобывающей платформе Deepwater Horizon в Мексиканском заливе аналитики банка J. P. Morgan отметили, что экономическая активность, вызванная всеми этими усилиями по ликвидации последствий и очистке, вероятно, перевесит экономические потери для туризма и рыболовства. Крупнейший разлив нефти в истории, вероятно, был зарегистрирован как «чистый прирост» экономического производства страны. Другими словами, крупномасштабное экологическое и человеческое бедствие, согласно нашему основному показателю социального «прогресса», стало однозначно положительным событием. Аналогичная динамика наблюдается и в других сферах жизни. Рост нашего ВВП сопровождается ростом преступности, с более долгой дорогой на работу и производством все большего количества автомобилей, потребляющих бензин. И он замедляется, если мы уделяем время отдыху или приготовлению ужина дома вместо того, чтобы питаться фастфудом.

Проблема в том, что ВВП — это всего лишь подсчет общей рыночной стоимости всех готовых товаров и услуг. Как выразился социальный теоретик Джереми Лент, ВВП «измеряет скорость, с которой общество преобразует природу и человеческую деятельность в денежную экономику, независимо от последующего качества жизни». Итак, если мы вырубаем девственный лес, чтобы изготовить пиломатериалы, которые продаются в магазине Home Depot, это воспринимается как чистый плюс. Стоимость этого девственного леса, существующего вне денежной экономики, имплицитно равна нулю. Такой подход к измерению лежит в основе многих язв нашего общества — от неуважения к природе до недостаточного внимания к проблемам населения. Это попытки все свести к вопросам денежной экономики.

Выступая всего за несколько месяцев до своего убийства в 1968 году, Роберт Ф. Кеннеди сказал о нашем основном показателе общественного прогресса следующее:

«В этот ВВП входят расходы, связанные с загрязнением воздуха, и расходы на рекламу сигарет, а также расходы на скорую помощь жертвам аварий на автострадах (15). ВВП включает расходы на особые замки, которые мы устанавливаем на дверях домов, и траты на тюрьмы, куда сажают людей, взламывающих эти замки. В ВВП учтены расходы, связанные с уничтожением лесов секвойи и утратой природных чудес Америки в результате хаотичной эксплуатации. В ВВП также входят расходы на производство напалма, ядерных боеголовок и бронеавтомобилей для полиции, борющейся с беспорядками в наших городах. ВВП учитывает расходы на производство винтовки Уитмена (1 августа 1966 в Остине, штат Техас, 25-летний студент Техасского университета Чарльз Уитмен убил жену и мать, а затем, забаррикадировавшись на 27-м этаже смотровой башни университета, полтора часа вел прицельный огонь по людям внизу. — Прим. пер.) и ножа Спека (Ричард Спек — американский массовый убийца, изнасиловавший и убивший восьмерых медсестер в чикагском общежитии. — Прим. пер.). А также расходы на производство телевизионных программ, которые прославляют насилие для того, чтобы продавать нашим детям соответствующие игрушки. И все же валовой внутренний продукт не обеспечивает ни здоровья наших детей, ни качества их образования, ни той радости, которую они испытывают, играя в свои игры. ВВП не учитывает красоту поэзии или прочность браков, не учитывает интеллектуальный уровень наших политических споров или порядочность наших должностных лиц. ВВП не служит мерой нашего ума или отваги, нашей мудрости или нашей учености, нашего сострадания или нашей преданности Америке. Короче говоря, ВВП измеряет все, кроме того, что делает жизнь достойной».

К этому перечню всех лучших человеческих достоинств и ценностей, игнорируемых нашими экономическими индикаторами, мы бы добавили еще одну: покой и ясность чистого внимания.

Точно так же, как стоимость девственного секвойного леса в нашей системе измерения ВВП имплицитно равна нулю, ему же равна и ценность тишины.

То, как в современном обществе мы измеряем прогресс и производительность, объясняет, почему наши системы оптимизированы для создания максимального шума. ВВП растет вместе с гудением и ревом промышленного оборудования. Но он также повышается, когда встроенный алгоритм приложения определяет, что вы находитесь в тихом моменте своего дня, и вламывается с отвлекающим ваше внимание уведомлением, повышая статистику использования приложения и увеличивая доходы компании. ВВП растет, когда руководство находит новую возможность заставить сотрудника отвечать на электронные письма в 23:00, превращая «непродуктивную» деятельность, связанную с отдыхом, в поддающийся проверке вклад в денежную экономику. Вероятно, не случайно в соцсетях есть кнопка «Нравится». Это одно из самых хитроумных в истории средств захвата дофаминовых рецепторов, а вместе с ним и человеческого сознания, хотя изначально компания стремилась продемонстрировать инвесторам свою потенциальную прибыльность для того, чтобы выйти на открытый рынок.

«Внимание, — говорит французский философ Симона Вейль, — в высшем своем проявлении есть то же самое, что и молитва. Оно предполагает веру и любовь. Абсолютно незамутненное внимание есть молитва». Во всепоглошающем осознанном внимании есть нечто священное.

И все же трудно оценить в денежном выражении нечто священное — будь то полный жизни девственный тропический лес или переживание благодарности. Тишина имплицитно оценивается равной нулю.

Пустое пространство под, между или за пределами интеллектуального продукта негласно именуется «бесполезным». Вот почему нам не удается защитить подростковую психику от экономической динамомашины iPhone или почему у протеста Картика Талликара против шума соседнего дата-центра не было ни единого шанса.

Вот почему мир становится все шумнее.

В ноябре 2020 года Сайрус Хабиб прямо из кабинета вице-губернатора отправился в 30-дневное безмолвное затворничество, где он молился и анализировал свои мысли, одновременно учась строго выполнять духовные упражнения святого Игнатия Лойолы. Это было время президентских выборов, но Сайрус, непревзойденный политик, даже не успел узнать результаты. У него не было ни телефона, ни Интернета, ни связи с семьей или друзьями.

Что касается акустической и информационной стимуляции, то он сидел на полной элиминационной диете. (Элиминационная диета — это программа питания, рассчитанная на 30 дней. Ее придерживаются для того, чтобы понять, какие продукты не подходят организму. Суть диеты заключается в том, что из рациона исключается определенные группы продуктов, например, зерновые, бобовые, молочные продукты, алкоголь. — Прим. пер.)

И все же Сайрус заметил, что ему все еще приходится бороться с наваристыми, обильными порциями внутреннего шума.

«Меня терзали сомнения, когда я начинал спрашивать себя: «Боже мой, что же я делаю? Неужели совершил ужасную ошибку?»

Несмотря на то что, по словам Сайруса, он стал иезуитом, чтобы «настроить свою жизнь на высокую частоту Божественного», в его сознании царила внутренняя болтовня, которая приводила его в волнение и выбивала из колеи.

Но после нескольких недель тишины он понял, почему столкнулся с таким количеством внутреннего шума. «Я не спрашивал себя: «Счастлив ли я?» Я задавался вопросом: «Как люди относятся к тому, что я делаю?»

Сайрус понял, что продолжает ставить в зависимость свою удовлетворенность жизнью от того, как его воспринимают окружающие. Это было особенно проблематично, потому что к этому моменту он понял, что люди считают его «полным придурком». Ведь он только что превратился из видного государственного деятеля в начинающего члена строгого религиозного ордена.

«Я хочу сказать, это же надо было так учудить!»

Пока Сайрус сидел в тишине с пониманием того, с чем он связывает свое психологическое благополучие, что-то изменилось. «Я достиг точки, когда понял, чего на самом деле желает мое сердце. Если бы я просто спросил себя: «Чего ты хочешь?» Ответ был бы: «Быть именно там, где я нахожусь».

Чтобы добраться до этого места радостного присутствия, потребовалось «уменьшить акустический шум и объем информации, которые я получал», — говорит он нам. Но, по его словам, в конечном итоге речь шла еще и о другом. Ему пришлось принять решение, что он «больше не выступает».

Постоянная необходимость думать о том, что сказать, чтобы оправдать ожидания людей, по словам Сайруса, может создать «помехи, которые вытесняют сигнал. А сигнал — это то, что действительно находится в сердце», — говорит он..

За последнее десятилетие ряд авторов, в том числе Алекс Сучжон-Ким Пан, Крис Бейли и Арианна Хаффингтон, описывали, что деловитость, загруженность работой в настоящее время являются основными символами высокого статуса в нашем обществе. Как и Сайрусу, нам знакомо то чувство, когда тихие размышления уступают место неуверенности в себе, и даже чувству вины. Разве я не должен что-то делать? Разве мне не следует зарабатывать на жизнь? Разве мне не обязательно высказывать свое мнение, оставаться на связи или развивать свой бренд?

Писатель и исследователь Линда Стоун предполагает, что за этим может стоять нечто большее, чем просто наше преклонение перед продуктивностью. Почти 30 лет назад она ввела термин «непрерывное частичное внимание», что, по ее мнению, отличается от многозадачности. В то время как многозадачность вызвана желанием быть эффективным, непрерывное частичное внимание вроде как гарантирует, чтобы мы ничего не упустили в своей жизни (16). Постоянно сканируем ландшафт — в наши дни, как правило, цифровой — в поисках связей, самоутверждения и перспектив. Это непрекращающаяся бурная деятельность, синдром упущенной выгоды во всех его проявлениях. Стоун говорит, что непрерывное частичное внимание имитирует «почти постоянный кризис» в нашей нервной системе. Лежащий в его основе страх остаться вне игры или не соответствовать социальным ожиданиям, объясняет, по крайней мере, частично, почему 69 % миллениалов испытывают тревогу, оставаясь даже на котроткое время без смартфона (17).

Точно так же, как наша экономика построена на идее, что успех определяется ростом ВВП — максимально возможным производством звука, стимулов и товаров, — наш личный успех слишком часто обусловлен аналогичным «ростом»: непрерывным накоплением социального, информационного и финансового капитала. В масштабах общества на макроуровне это звучит так: производство — процветание. На микроуровне индивидуального человеческого сознания посыл следующий: отдохнешь на том свете.

Но что, если наслаждение тишиной — это именно то, что мы должны делать на благо себе и нашего мира?

Что, если существует нравственный императив выхода за пределы шума?

Сайрус отвечает на эти вопросы метафорой. «Если хотите научиться готовить, — говорит он, — вы должны научиться готовить вегетарианские блюда. Потому что научиться готовить мясо — дело нехитрое. Если же вы научитесь вкусно готовить блюда из овощей, узнаете, как правильно использовать специи, приправы и соусы. Ощутите новые вкусы и текстуры».

«Точно так же, — продолжает Сайрус, — после того, как я ушел в безмолвное затворничество, преодолел шум и перестал использовать в качестве костыля отвлекающие факторы и развлечения, обнаружил, что моя жизнь заиграла яркими красками. Я лучше чувствую вкус еды. Во время мытья посуды действительно физически ощущаю тарелку в одной руке и губку в другой».

«У каждого из нас есть возможность — приглашение — стать ценителем всего сущего».

В то время как мы пытаемся представить, что значит выйти за пределы шумного мира, нас поражает фраза Сайруса о «ценителях всего сущего». Для нас это означает взращивание способности находить удовольствие в собственных ощущениях. Восстановление ясности мышления.

По словам Сайруса, найдя способ «детоксикации» от шума, мы «делаем выбор по велению сердца, движимого любовью». Это позволяет нам развивать «благодарность за то, что нас любят, признательность за все красивое вокруг нас — за то, что иначе мы могли бы не заметить».

шум — выдержать и даже научиться ценить ничем не приукрашенную реальность — без всяких толкований, увеселений и убранств — если хотим понять, что для нас важно. Нам необходимо это сделать, если мы хотим восстановить наши отношения с природой и друг с другом.

За десятилетия до того, как выражение «экономика внимания» вошло в популярный лексикон, швейцарский писатель Макс Пикар задумался над вопросом: почему бы нам всерьез не сопоставить издержки и выгоды от всего того шума, который мы производим? «Тишина, — пишет Пикар, — это единственное на сегодняшний день явление, которое «бесполезно». Она не вписывается в мир прибыли и общественной пользы, она просто есть. Складывается впечатление, что у нее нет никакого иного назначения, на ней невозможно зарабатывать». По словам Пикара, в тишине на самом деле больше «помощи и исцеления», чем во всех «полезных вещах» в мире. «Она вновь делает вещи целыми, возвращая их из рассеянного мира в мир целостности». Он заключает: «Она придает вещам нечто от своей собственной святой бесполезности, ибо это и есть суть самой тишины: святая бесполезность».

Примерно через шесть месяцев после того, как Сайрус покинул свой пост и начал обучение у иезуитов, он занялся служением. Работал в общежитии в Такоме, штат Вашингтон, где люди с ограниченными интеллектуальными возможностями живут с обычными людьми и служат друг другу по-братски. Мы связались с ним по телефону во время получасового перерыва в его обязанностях. Сайрус явно старался быть полезным. И все же он, казалось, воплощал в себе этот дух «святой бесполезности», поскольку добровольно занимался уборкой и мытьем посуды, что, согласно ВВП, не относится к деятельности, приносящей доход. Вышел из логики производительности и необходимости постоянно оставаться на связи, логики соответствия ожиданиям других людей, логики мира шума. Находясь в этом общежитии, Сайрус отнюдь не пребывал в монашеском безмолвии.

Но его разум был, на удивление, тих.

«Все вещи в нашей Вселенной постоянно находятся в движении и вибрируют» (1).

В статье 2018 года в журнале Scientific American Тэм Хант из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре обобщил ряд результатов недавних научных исследований в области физики, астрономии и биологии и пришел к такому выводу: «Даже объекты, которые кажутся неподвижными, на самом деле вибрируют, колеблются, резонируют на разных частотах». Автор заключает: «В конечном счете, вся материя — это просто вибрации различных лежащих в ее основе полей».

«Все в жизни — вибрация». Так звучит содержательная и выразительная, хотя, возможно, и апокрифическая цитата Альберта Эйнштейна. Говорил это великий ученый или нет, не так важно, современные физические науки показывают, что утверждение верно.

В связи с чем возникает вопрос: если такова природа реальности, может ли хотя бы что-то быть совершенно неподвижным?

Существует ли вообще такая вещь, как тишина?

Композитор-модернист ХХ века Джон Кейдж посвятил этому вопросу большую часть жизни. Он написал известное музыкальное произведение «4:33», которое состоит из четырех минут и 33 секунд тишины. Смысл был не в том, чтобы дать пианисту передышку. Оно было написано для концертного зала под открытым небом в Вудстоке, штат Нью-Йорк, с целью привлечь внимание публики к гомону цикад и шелесту листвы. Позже, когда пьеса исполнялась в закрытых помещениях, зрители слышали другие окружающие звуки: шарканье ног, покашливание, отвратительное шуршание при разворачивании ирисок. Но идея всегда заключалась в том, чтобы использовать музыку как средство привлечь внимание людей к тому, что происходит вокруг. Возможность заставить их сознательно настроиться на то, что их окружает.

Кейдж был вдохновлен на создание этого произведения несколькими годами ранее, когда посетил безэховую камеру в кампусе Гарварда. Комната была спроектирована как беззвучная и построена из материала, полностью поглощающего все отраженные вибрации. Ее создавали при финансовой поддержке Национального комитета оборонных исследований во время Второй мировой войны для изучения крайней усталости, которую испытывали пилоты бомбардировщиков от шумных поршневых двигателей. Войдя в камеру, Кейдж обнаружил нечто странное. Там не было тихо. Он услышал «два звука, один высокий, а другой низкий» (2). Он описал их ответственному инженеру и спросил, почему комната не является полностью беззвучной, как это следует из рекламы. Инженер объяснил ему значение этих двух звуков, сказав: «Высокий — это работа вашей нервной системы. Низкий — ваше кровообращение».

Опыт и идеи Джона Кейджа указывают на то, что сегодня подтверждают различные научные исследования: вероятно, мы никогда не слышим тишины в чисто объективном смысле «полного отсутствия звука».

В этой пульсирующей, колеблющейся, жужжащей реальности, в которой мы живем, где издают звук даже мельчайшие волоски в наших собственных ушах, от вибраций не убежать.

И это нормально.

Наша концепция тишины — не полное отсутствие звука. Не полное отсутствие мысли. Это отсутствие шума. Пространство между и за пределами акустических, информационных и внутренних стимулов, мешающих нашему ясному восприятию и помыслам.

Недавно мы попросили Джошуа Смита, ученого и исследователя в области биоповеденческого здоровья, десятилетиями изучавшего все эти вопросы, дать свое определение «внутренней тишины». Он напряженно думал, сканируя свой разум в поисках того, что говорится на эту тему в огромном количестве соответствующей научной литературы. Почти с ожесточением он прямо сказал: «Тишина — это то, что кто-то считает тишиной».

Возможно, прозвучало как уклончивый ответ. Но чем больше мы исследовали значение молчания — в течение многих лет беря интервью, беседуя, изучая научную литературу и погружаясь в глубины собственного сознания — тем более убедительным нам казался нам ответ Смита. Мы не знаем, откроют ли когда-нибудь физики или астрономы где-то во Вселенной очаг абсолютной неподвижности. Но действительно уверены, что люди способны ощущать тишину — как личное явление — на Земле, здесь и сейчас.

Такая вещь, как тишина, существует. Она преисполнена жизни, в ней заключено много возможностей. Она естественным образом населяет Вселенную, где все пульсирует, колеблется и жужжит.

Сообщая друзьям, что пишем книгу о тишине, мы часто слышим одну и ту же шутку: «О, это будет куча пустых страниц?»

На самом деле не существует такого явления, как эксперт в той области, о которой невозможно ничего сказать.

Как следует из ответа профессора Смита на наш вопрос об определении «внутренней тишины», глупо пытаться втиснуть это невыразимое присутствие в какие-либо жесткие рамки. Каждый из нас должен заглянуть внутрь себя и исследовать, что же это такое на самом деле.

В течение почти 40 лет акустический эколог Гордон Хемптон путешествовал по миру в поиске самых тихих мест, чтобы записать их, прежде чем они исчезнут. Если в мире и существуют ревностные поклонники тишины, то он как раз один из них. Несколько лет назад мы говорили с ним о своем намерении написать эту книгу, и он сказал, что самой большой нашей задачей будет убедить вас — наших уважаемых читателей — заменить понятие тишины, живущее в вашем сознании, непосредственным опытом того, какие чувства она у вас в действительности порождает. «Слова не заменят переживания», — говорит он.

Тем не менее, беседуя с Гордоном Хемптоном, мы пришли к пониманию того, насколько это ценно — изучать словесные описания людьми их собственных переживаний глубокой тишины. Несмотря на то что слова способны лишь указать на реальность опыта, эти разъяснения могут быть прекрасными и поучительными.

Например, Хемптон описывает собственный опыт тишины так: «время безмятежное».

Он называет ее «мозговым центром души», говорит, что «тишина питает нашу человеческую природу и позволяет нам понять, кто мы есть на самом деле».

Опрашивая множество людей для этой книги, мы были тронуты столь большим количеством личных взглядов на смысл тишины. И здесь вместо того, чтобы пытаться дать одно-единственное определение, мы познакомим вас с целым спектром размышлений.

Предлагаем вам сделать паузу после каждого из них.

Роши Джоан Галифакс — новатор-антрополог, дзен-священник и первопроходец в области ухода за умирающими. Она говорит: «В присутствии тишины обусловленное «я» хрипит и царапается. Оно начинает крошиться, как сухие листья или истертый камень». Молчание — это реальный и практичный способ свергнуть эго с его воображаемого трона в центре Вселенной. Это особенно сложно для жителей Запада. Она пишет: «Мы наполнили наш мир многообразными шумами, симфонией забвения, удерживающей наши собственные мысли и осознание, чувства и интуицию вне зоны слышимости». Она оплакивает все то, что мы теряем, когда заглушаем тишину, и добавляет: «Тишина — это то место, где мы учимся слушать, где мы учимся видеть».

Преподобная доктор Барбара Холмс — учитель медитации и исследовательница, сосредоточенная на вопросах афроамериканской духовности и мистицизма. Она прослеживает свою связь с тишиной через родословную по линии отца — потомка народа гулла из Южной Каролины. «Первая дочь, рожденная в семье, будет той, кто заглянет в другие миры». Вместо слова «тишина» доктор Холмс часто использует термины «неподвижность», «центрирование» и «воплощенная невыразимость». Она прибегает к этим словам потому, что пространство тайны имеет для нее, несомненно, физическое измерение. Она шутит, что людям в наши дни найти тишину гораздо труднее, чем мистикам много веков назад. «Я не ставлю им этого в слишком большую заслугу — в то время либо царила тишина, либо ревели ослы!» (3) Но, предупреждает она, сегодня «можно прожить всю жизнь и так никогда и не жить по-настоящему, кидаясь от одного к другому, не понимая, что важно». И добавляет:

«Большинство вещей, которые я считала важными, — таковыми не являлись… но мгновение неподвижности говорит мне: «Погоди — существует нечто большее…»

В беседе с нами ирландский поэт и теолог Подриг О’Туама говорит, что тишина — это: «достаточно простора в душе, чтобы задаваться странными вопросами». Падрайг вспоминает, как тесно сотрудничал с приходским комитетом, состоящим наполовину из мирян, наполовину из священников. «Это была отличная церковь в Западном Белфасте, проделавшая великолепную, важную и опасную работу во время «Смуты», внеся свой вклад в дело примирения и объединения людей», — говорит он, имея в виду вялотекущую войну, десятилетиями терзавшую его страну. Там был один священник, которым Падрайг особенно восхищался. Этот священник, по его словам, не боялся задавать странные вопросы себе или другим. И это было неотъемлемой частью работы по прочному и эффективному миро-строительству. «Я думаю, что нам всем нужна прививка анархизма, чтобы спросить: «Действительно ли я творю добро?» Он усмехается и продолжает: «Нам даже нужно задаться вопросом: «А что, если это мы ублюдки?» Падрайг говорит: если у вас есть смелость заглянуть в глаза собственным страхам и «задать себе эти странные вопросы», они смогут «перевернуть ваш мир».

Суфийский учитель Пир Шабда Кан говорит нам: «Тишина вовсе не тиха, — в ней есть место жизни, радости и экстазу. Но в ней затихают мысли о себе, и безмолвствует глупость». И добавляет с улыбкой койота: «То, что вы называете тишиной, я бы назвал свободой». В начале своего духовного пути, в 1969 году, Пир Шабда дал обет молчания. В течение четырех месяцев он носил с собой маленькую грифельную доску для редких и кратких сообщений. Он шутит, хотя и рад был получить подобный опыт, он не такой уж «большой его поклонник» и отмечает, что никогда не передавал эту практику никому из своих учеников. «Я своего рода нарушитель спокойствия среди людей, стремящихся уединиться в молчании». И смеется: «Успокоение ума — вот тишина, которая меня интересует, а вовсе не закрытый рот».

Джадсон Брюэр, нейробиолог и психиатр из Университета Брауна — один из ведущих мировых экспертов в области изучения работы мозга и борьбы с зависимостями, тревожностью, вредными привычками.

Мы спрашиваем его о значении тишины, и он рассказывает нам о последнем из семи факторов для достижения Пробуждения в буддизме тхеравады[1], факторе, к которому постепенно готовят все остальные в причинно-следственной цепочке — о невозмутимости. Это «отсутствие толчка или тяги», говорит он. Брюэр объясняет, что, вероятно, не существует такой вещи, как «холодная, жесткая тишина», нет состояния абсолютного отсутствия восприятия или познания, по крайней мере, в живом сознании. Но, по его словам, существует «теплая, мягкая тишина», которую возможно испытать при жизни. Это состояние, когда «мы больше не зациклены» на собственном опыте, больше нет «влечения или отвращения», когда мы выходим за пределы фиксации на ощущении отдельного «я». «Вы можете находиться в эпицентре повышенной активности. Но если человек не раздираем всей этой бурной деятельностью, в нем воцаряется тишина», говорит он. За годы исследований Брюэр получил представление о том, как с точки зрения нейробиологии выглядит встреча с глубокой внутренней тишиной. Он обнаружил, что для обозначения ощущения, которое соответствует «шуму» в голове, есть особое слово: «сокращение». А также существует и слово для ощущения, соответствующего внутренней тишине: «расширение».

Рупа Марья, гастролирующий по всему миру музыкант, автор песен, активистка, врач и доцент медицины Калифорнийского университета в Сан-Франциско, в беседе с нами сказала, что тишина — это «место, откуда исходит музыка». Десятилетиями она практикует молчание, чтобы пробудить и отточить творческие способности. Совсем недавно Рупа начала ценить важность молчания для врача. Работая с народами лакота, дакота и накота из индейской резервации Стэндинг-Рок она осознала, что большая часть того, чему ее учили как врача, особенно это касается разговора с пациентом, изучения его самочувствия, обсуждения диагноза или выдачи рецепта, противоречит целительству. Противоядием, по ее словам, служит внимательное слушание. Необходимо открыть свою душу, чтобы полностью присутствовать рядом с человеком. Противоядие — это молчание.

Тайсон Юнкапорта — ученый-исследователь, резчик традиционных народных инструментов, член клана Апалеч на крайнем севере Квинсленда, Австралия. «Я не могу придумать слово, которое хотя бы приблизительно соответствовало понятию тишины в языке моего народа, потому что его не существует», — говорит нам Тайсон. «Тишину можно рассматривать как способность воспринимать сигнал». Что значит иметь способность воспринимать сигнал? Тайсон описывает это как умение слышать правду. «Если вы настраиваетесь на этот сигнал, то вы настраиваетесь на закон страны — закон, действующий внутри страны». Он отмечает, что «киты издают акустические сигналы, помогающие им прокладывать маршруты миграции, птицы тоже обладают похожей сигнальной системой. А наши биологи утверждают, что у людей подобной системы нет, но у нас есть сигнал, подсказывающий нам, как организовываться в группы. Он внутри нас, и он внутри страны». Во время нашей беседы Тайсон рассказывает, как ему трудно спать и ясно мыслить в Мельбурне, где он сейчас живет.

«Этот гул инфраструктуры, дающий возможность семи млн людей тесниться вокруг меня. Но я думаю о том, как хорошо я сплю, когда я возвращаюсь в свою общину. По ночам там царит настоящая музыкальная какофония. Воют динго. Вспыхивают драки, люди играют в азартные игры и кричат». Он добавляет: «Несмотря на то, что он разлаженный и нестройный, это все же сигнал. Это истинный ответ моего народа на колониальное вторжение в это пространство, это наше сопротивление. Я часть этого процесса, и в этом правда. Я могу спать. И это хорошо».

Джарвис Джей Мастерс говорит о тишине как о вопросе выживания. Более 30 лет он провел в камере смертников в тюрьме Сан-Квентин за преступление, которое, как сейчас об этом свидетельствуют веские доказательства, не совершал. Он уже много лет находится в «правовом вакууме», поскольку его дело проходит через запутанный апелляционный процесс.

Сейчас Джарвис — известный учитель медитации, он принял обеты у тибетских лам и написал две книги.

Джарвис подчеркивает, что шум в тюрьме — это не только непрекращающиеся крики или разухабистая музыка, льющаяся из дешевых радиоприемников, а вибрации страха — неопределенности, насилия и санкционированной государством смерти. Тем не менее в Сан-Квентине Джарвис научился находить тишину.

Он находит ее, выполняя упражнения в своей камере, изучая астрономию и читая буддийские тексты.

Но чаще всего обретает тишину, умело ориентируясь в шуме собственного сознания. «Самой громкой», размышляет он, «была, вероятно, моя реакция на шум.

Я начал подавлять шум, приглушая свою реакцию на шум», рассказывает он. Глубочайшая тишина имеет для Джарвиса моральное измерение. По его словам, он может получить к ней доступ, когда выходит за рамки личных забот и сосредотачивается на сопереживании людям.

Во вступительных словах к этой книге мы просили вас вызвать в памяти самую глубокую тишину, которую вы можете вспомнить. Просили не только подумать о ней, но и почувствовать. И мы спросили вас, можете ли вы ощущать ее не только как отсутствие, но и как присутствие.

Эти разные люди — каждый со своей уникальной историей, жизненными ситуациями и оборотами речи — все указывают на активное переживание тишины. Этот опыт тишины проясняет наше мышление и укрепляет здоровье. Он нас учит, центрирует, пробуждает.

Если мы думаем о тишине как о присутствии, замечаем нечто, казалось бы, парадоксальное: эта тишина дает передышку ушам и порождает безмолвие в голове, и все же это переживание может быть громоподобным.

Такого рода тишина, соглашается Гордон Хэмптон, — это не просто преодоление того, чего мы не хотим. Не только отсутствие шума. Он называет ее «присутствием всего».

Слово Гордона — «все» — включает в себя, действительно все, что, по нашему мнению, присутствует.

Но есть и другие слова.

Одно из них — «смирение». Другое — «обновление». И «ясность». И «расширение». Также это присутствие можно назвать сущностью самой жизни.

Тишина — это смирение. Это позиция не-знания, место отпускания. Тишина — принятие того факта, что не заполнять пространство — это нормально. Хорошо просто быть. По крайней мере, это шанс перестать испытывать необходимость формировать или направлять реальность. Нам не нужно пытаться все контролировать, поддерживая беседу, спор или веселье. Это не просто состояние расслабления. По словам психолога из Университета Торонто Дженнифер Стеллар, смирение — «жизненно важная добродетель, лежащая в основе нравственности, и главное условие социального взаимодействия» (4). Многие традиции мудрости учат, что смирение — одна из высших духовных добродетелей. В том, чтобы отпустить необходимость конкурировать и демонстрировать свои достоинства, есть неотъемлемое нравственное величие.

Тишина — это обновление. Примерно в то время, когда мы писали статью для Harvard Business Review, подруга Джастина Рената сказала: «Тишина способна перезагрузить нервную систему». Тогда она еще не знала, что мы занимаемся этой темой. Не знала о нашем озарении. Слова Ренаты напоминают нам о раннехристианских пустынниках, бежавших из Рима в Египет, чтобы вести аскетическую жизнь в медитации и молитве. Они сосредоточились на поиске состояния «покоя», которое называли quies. Этимологически это слово связано со словом quiescence (англ. состояние покоя, бездействия). Но это не имело ничего общего с «пляжным отдыхом», с которым слово quiescence иногда ассоциируется сегодня. Скорее, по словам Томаса Мертона, это было нечто «возвышенное». Их покой представлял собой «душевное равновесие и самообладание существа, которому больше не нужно смотреть на себя, потому что оно увлечено заключенной в нем совершенством свободой», пишет он. Состояние покоя для этих созерцателей было «своего рода простым пребыванием «нигде» и отречением от собственного разумения, потерей всякой озабоченности ложным или ограниченным «я». Преодолев акустический, информационный и внутренний шум, мы можем отбросить свою обусловленность. Мы способны обновить свое восприятие мира.

Тишина — это ясность. Сайрус Хабиб описывает нам способность различать «то, что на самом деле у человека на душе». Он говорит о молчании как способности «не говорить первое, что приходит в голову, хотя бы в течение 30 секунд». Это похоже на высказывание, которое часто приписывают психологу, пережившему Холокост, Виктору Франклу: «Между стимулом и реакцией есть зазор. В этом зазоре — наша свобода, наша способность ответить на обстоятельства. В нашем ответе — наша судьба, наше счастье». Несмотря на то что мы живем в культуре, склонной подчеркивать «ясность мысли» и «ясность логики», самая подлинная ясность выходит за рамки планов, аргументов и стратегий. Она живет в «зазоре», который светится между ними. Эта ясность за пределами интеллектуального продукта дает нам возможность познать самих себя. Это не основа для отшельничества и удаления от мира, а устойчивая точка опоры, с которой можно направить свою жизнь в правильное русло. Мистик Кабир говорит: «Установите тишину в голове, в чувствах, а также в теле (5). Затем, когда все они замолчат, просто ничего не делайте. В этом состоянии вам откроется истина. Она появится перед вами и спросит: «Чего ты хочешь?»

Представьте на мгновение, что в таком состоянии пребывают большинство людей на Земле. Вообразите, что вместо рассеянности и развлечений, жажды наживы и власти мы можем настроиться на то, что приносит нам наивысшую степень процветания. Представьте, мы все обладаем подобной ясностью.

Тишина — это расширение. Развертывание пространства внимания. По мере погружения в это состояние в нашей душе появляется все больше и больше места для того, чтобы по-настоящему чувствовать. Когда мы достигаем глубокой тишины, границы языка растворяются. И становится важным не то, что мы знаем, что есть что, или кто есть кто, а то, что есть. В глубочайшей тишине мы находим внутреннюю свободу, позволяющую выйти за пределы ограниченности отдельного «я».

Тишина — это сущность самой жизни. Если ничто не претендует на наше сознание, мы можем соприкоснуться с полотном творения. Обладая чистейшим вниманием, имеем возможность настроиться на фундаментальную вибрацию — встретиться с сущностью всего. Если звуки и стимулы языка и мышления сигнализируют о том, что нужно сделать, изначальное осознание сигнализирует об обратном. Ничего не нужно делать. Выходя за пределы болтовни — внутренней и внешней — мы получаем доступ к пробуждающему присутствию. Это целостность.

В буддийской традиции широко используется символ лотоса — цветка белого, розового или голубого цвета. Его лепестки раскрываются один за другим, пока он изящно возвышается над стеклянной поверхностью пруда. Однако лотос растет в самых грязных, болотистых водоемах. Его корень уходит в грунт под водой. Он извлекает питательные вещества из грязи. И описывая присутствие тишины как «целостность», мы не имеем в виду, что это своего рода санитарно-гигиеническая обособленность от шумного мира. Подобно лотосу, это цветущее безмолвие может возникнуть из грязи.

Впервые начав расспрашивать людей о самой глубокой тишине в их жизни, мы думали, что получим ответы, близкие к тому, о чем на первых страницах рассказал Джастину консервативный руководитель производства Джефф — туманные рассветы и отдаленные молодежные ретриты. Хотя мы и дорожим такими пространствами акустического и информационного спокойствия, заметили: большинство людей описывают, что переживали моменты глубочайшей тишины в ситуациях, которые даже отдаленно не напоминают тихие. Мы слышали о тишине, возникающей вслед за внезапным окончанием ожесточенного военного конфликта или потерей любимого человека. Или о тишине, сопровождающей гармонию попадания баскетбольного мяча в корзину. О тишине, которая вдруг наступает в четыре утра на танцевальной вечеринке. Самая пронзительная тишина, которую описывают люди, часто связана с глубиной чувства — своего рода миграцией от верхушки дерева мыслящего разума к стволу и корням чувствующей души и тела. Часто самая глубокая тишина возникает спонтанно в моменты сомнений или смятения.

Именно это имело место в нашем собственном случае.

Ли встретилась с моментом очень глубокой тишины в кабинете доктора Тененбаум. Ее привела туда громкость ее мыслей. Можно сказать, что громкая внутренняя болтовня была специальностью врача-психиатра Т.

Ли не спала 25 дней. После тяжелых родов ее разум наводнили голоса, каждый из которых боролся за микрофон и внимание. Вот краткое описание общего посыла некоторых из них:

Там был голос, «стремящийся к совершенству», назовем его «стремящейся к совершенству сестрой», убежденный, что при наличии правильной стратегии она сможет успешно освоиться в роли матери, играючи вернуться к работе, овладеть искусством воспитания новорожденного, писать рукописные заметки, следить за чистотой на кухне, принимать людей, жаждущих познакомиться с малышкой, худеть, очаровывать мужа и… как духовно развитое существо, она будет делать все это, смакуя нектар каждого мгновения. Она этого хочет, может и должна. Но «стремящаяся к совершенству сестра» была не единственным голосом на этой вечеринке, к ней присоединился настоящий греческий хор иллюзорных голосов.

Еще был «воинствующий дух», быстро дававший отпор любому, кто казался ему недостаточно интеллектуальным и остроуиным. Именно он сделал выговор медработнику с заднего сиденья машины «Скорой помощи» за абсолютно неверную трактовку ее состояния как послеродовой депрессии: «У меня нет депрессии, придурок. Я на подъеме!» Также имелась «поэтесса-трагик», способная предвидеть любую ужасную катастрофу, которая могла постигнуть новорожденную. Она изначально понимала, что эта жизнь может закончиться только трагедией, поэтому, естественно, с одержимостью следила за своим спящим ребенком. Также была «охотница за парадоксами», обладающая даром находить гордиевы узлы в повседневных разговорах. А еще «сумасшедший ученый», приравнивающий безумие к квесту, из которого нужно просто найти выход, и его верный помощник, кропотливо записывающий на кассету каждое наблюдение и откровение — а их были тысячи.

И хотя это далеко не весь список, мы остановимся на одном последнем голосе, самом тревожном из всех — голосе «необузданной паранойи». К счастью, он лишь несколько раз вырывал микрофон, потому что за доли секунды был способен подорвать всякое доверие к миру и буквально разрушить разум. В его присутствии Ли задавалась вопросом о мотивах дружбы, длящейся десятилетиями, и о самой основе своего мировоззрения. Это было безжалостно сверх всякой меры.

Выслушив весь этот хор, д-р Т. задал вопрос: «Вы когда-нибудь теряли своего наблюдателя?» (Внутренний наблюдатель — объективная и независимая часть нашего «я», которая сохраняет нейтралитет и просто безэмоционально и безоценочно наблюдает происходящее. — Прим. пер.)

И после того как он задал этот вопрос, впервые за несколько недель время остановилось, и все стихло. Это было похоже на то, что раннехристианские пустынники называли quies — внезапное состояние сияющего покоя: «здравомыслие и уравновешенность… простое пребывание «нигде» и отречение от собственного понимания». Ли вспоминает, как голоса расступались, словно облака, открывая бескрайние просторы изначального осознания.

Затем последовал четкий ответ: «Да, но только один раз».

Во время этого краткого разговора с доктором Т. Ли столкнулась с тишиной — загадочной и одновременно знакомой. Это присутствие поддерживало ее все это время. Для Ли это откровение означало, что с ней все будет в порядке. И все действительно наладилось — ее не поместили в лечебницу, к ней вернулось здравомыслие, она стала хорошей матерью для дочери, брак выстоял, и само ее существование изменилось к лучшему. Восемь месяцев спустя, когда были отменены последние миллиграммы нейролептиков и транквилизаторов, Ли как будто вышла на поверхность воды. В самых мрачных путешествиях ее спутницей была тишина (6).

Один из моментов самой глубокой тишины Джастина случился в то время, когда он и его самые близкие люди подверглись жесточайшей атаке шума.

В конце февраля 2020 года у Джастина и его жены Мереди только что появились на свет близнецы. Роды были преждевременными. К счастью, малыши родились совершенно здоровыми. Тем не менее медицинские протоколы требовали, чтобы они провели несколько недель в неонатальном реанимационном подразделении, а затем в отделении «промежуточного ухода» за новорожденными. Это было как раз перед тем, как самые первые случаи COVID достигли Нью-Мексико, где они живут, и стремились поскорее выбраться из больницы и вернуться домой до того, как будет введен карантин. Поскольку они были разлучены с трехлетней старшей дочкой, которую оставили дома с бабушкой и дедушкой. Джастин и Мереди также переживали из-за того, что чувствовали себя нерадивыми родителями. Это время было наполнено внутренним шумом.

Но главным образом шум присутствовал снаружи — в акустическом смысле. Для Джастина, уже знакомого с литературой о влиянии шумового загрязнения на людей и, особенно, на маленьких детей, безжалостный звуковой ландшафт отделения интенсивной терапии был невероятным источником стресса.

Монотонный гул кислородомеров.

Пронзительные звуки, сигнализирующие о нарушении сердечных сокращений.

Электронные перезвоны, напоминающие компьютерные аркадные игры 1980-х годов, сообщавшие об окончании процесса подогрева бутылочек и автоматического кормления.

У всех младенцев на лодыжках были надеты маленькие браслеты, они нужны на тот случай, если кого-то из них вдруг вынесут из отделения без разрешения. Один браслет, по-видимому, потерялся в прачечной, поэтому примерно каждые полчаса (в основном ночью) срабатывала система безопасности с ревущей сигнализацией, которая представляла собой нечто среднее между британской сиреной воздушной тревоги времен Второй мировой войны и звуками, которые издает огромный пищащий воздушный шар. Медсестры не могли понять, как ее отключить.

Хотя он и не хотел выглядеть человеком, объясняющим людям, как выполнять их работу, иногда мягко предлагал медсестре или врачу идею, как уменьшить этот шум. И каждый раз сотрудник указывал ему на стену, где висел причудливый контрольный прибор. Он отдаленно напоминал человеческое ухо. Если мочка «уха» светилась зеленым, уровень шума был предположительно безопасным. Желтые линии посередине служили предупреждающим сигналом. А красные огни в центре уха загорались при опасном уровне децибел. Наличие подобного устройства явно свидетельствовало о том, что система здравоохранения осознает важность борьбы с шумом. Однако Джастин и Мереди заметили, что большинство мониторов, даже находясь в эпицентре самого невообразимого шума, никогда не меняли свой цвет. Они производили впечатление либо сломанных, либо специально перенастроенных таким образом, чтобы никогда не реагировать на сильный шум.

Шум этих трех недель был невыносимым. Но неожиданно наступила глубокая тишина.

Однажды днем Мереди закончила кормить грудью и ненадолго вышла. Джастин держал на руках девочку, а в это время мальчик начал шевелиться. Медсестра впервые предложила Джастину подержать обоих младенцев одновременно. Она передвинула стул между их кроватками и помогла ему принять положение «двойной футбольный захват». Он расстегнул и снял рубашку, затем прижал обоих младенцев к груди, кожа к коже.

Через несколько трогательных мгновений Джастин начал чувствовать, что его дыхание синхронизируется с их дыханием. Затем возникло ощущение, будто три их сердца тоже бьются в унисон.

Пиликание и жужжание приборов по-прежнему раздавалось отовсюду, и беспокойство по поводу COVID и возвращения домой к старшей сестре близнецов, а также относительно всех других бесчисленных непредвиденных обстоятельств никуда не делось. Но в ритме синхронизированного биения трех сердец, в плавно согласованном движении трех касающихся друг друга грудных клеток ни гул аппаратуры, ни тревога больше не обладали никакой силой. Как будто их окружила прочная стена, за которую уже ничто не могло проникнуть. Беспокойный ум Джастина утих. Внезапно все стало на свои места.

Ни один из нас не мог создать этот опыт тишины искусственно. Ни одна из этих ситуаций не может быть охарактеризована как спокойная в соответствии с каким-либо объективным анализом. И все же из такого огромного количества звуков и стимулов родилась тишина. Из грязи возникло цветущее совершенство.

Если «все в жизни — вибрации», может ли что-нибудь быть тихим?

Существует ли вообще такая вещь, как тишина?

Мы говорим: да, существует.

Но не обязательно в том смысле, в каком нас иногда приучают об этом думать.

На некоторых романских языках, включая испанский и португальский, слово «ничего» звучит как nada. Как ни странно, в санскрите, одном из древних языков восточной ветви индоевропейской языковой семьи, слово nada означает «звук». Нада-йога — это духовная практика медитации на внутренний звук, «не звучащий звук», который иногда называют «звуком тишины».

Погружаясь в самую глубокую тишину, мы не гасим вибрацию, которая является сущностью жизни. Мы избавляемся от отвлекающих факторов, собственного эго и беспокойства, чтобы лучше на нее настроиться. «Ничто», о котором мы говорим, это: Отсутствие шума. Отсутствие помех. Прямой контакт с сущностью того, что есть.

В этом смысле тишина не статична. Буддийский учитель Тит Нат Хан называет ее «звуком, превосходящим все звуки мира». Архетипический психолог Роберт Сарделло описывает тишину как «мать возможностей», живую целостность, содержащую «пульсирующие» и «стрекочущие» ритмические потоки. «Молчание», — говорит Руми, «это язык Бога».

Эта книга о тишине не адресована людям, живущим в монастырях.

Нас не особенно интересует, как спастись бегством или погасить вибрации реальности.

Нам интересен вопрос, как найти тишину в мире, который, к счастью, пульсирует, вибрирует, танцует и поет.

После инаугурации президента США в 2021 году 22-летняя поэтесса Аманда Горман, стоя перед многотысячной толпой на Национальной аллее в Вашингтоне, округ Колумбия, с элегантной сдержанностью прокомментировала последствия преступной беспечности перед лицом экологических кризисов и санкционированного государством насилия в отношении цветных: «Мы узнали», — сказала Аманда, — что тишина далеко не всегда означает покой».

Она была права.

Когда Ли было слегка за 20, она работала в приюте для женщин, пострадавших от побоев, отвечая на звонки по «горячей линии», обслуживавшей северо-восточную Джорджию. Однажды ей позвонила женщина, которую «заказали по почте» из Китая, как объяснила сама эта женщина на своем новообретенном английском языке. Виновный в этом человек восемь лет держал ее в заложницах на территории своих семейных владений. Она находилась почти в полной изоляции. Те немногие, с кем она общалась, не удосужились задать соответствующие вопросы. Обладая невообразимым упорством, женщина выучила английский язык с помощью программ с субтитрами на телевидении. Она ждала того дня, когда ее обидчик забудет отключить стационарный телефон, чтобы взять его с собой на работу. Когда этот день наконец настал, на другом конце линии оказалась Ли. Она помнит твердость голоса женщины, когда та описывала свою невероятно сложную ситуацию. «Никакой полиции», — говорила она. «Шеф полиции — его лучший друг». Им пришлось искать другой путь. И — благодаря мужеству и рассудительности женщины — они это сделали. Нет ни малейших сомнений в том, что именно молчание окружающих сделало возможным это немыслимое заточение. «Разрушим стену молчания» — этот лозунг до сих пор остается объединяющим для женщин, подвергавшихся жестокому обращению.

В течение, как минимум, полувека существовало представление о молчании как о халатности, соучастии или даже насилии.

В 1977 году легендарная Одре Лорд, называвшая себя темнокожей лесбиянкой, матерью, воином и поэтом, воскликнула: «День за днем вы проглатываете самые разные тирании и пытаетесь создать свою собственную, пока не заболеете и не умрете, так и не прервав своего молчания». В том же эссе она описала свое мучительное трехнедельное ожидание между постановкой диагноза и операцией по поводу рака молочной железы.

Находясь в ситуации неопределенности и размышляя о своей жизни, она говорила: «Больше всего я сожалела о своем молчании». И предупреждала: «Мое молчание меня не защитило. Ваше молчание вас тоже не защитит».

Если бы вы прогулялись по Нью-Йорку в конце 1980-х годов, через 10 лет после того, как Лорд написала эти строки, вы бы обнаружили, что ее чувства воплощены в одной из самых важных и эффективных кампаний в современной истории. Вы бы увидели, что повсюду расклеены копии культового плаката «Молчание = Смерть», его белые буквы под розовым треугольником резко контрастировали с черным как смоль фоном. Это был воодушевляющий образ движения против СПИДа. Активисты неустанно работали, чтобы люди осознали масштаб эпидемии, которая унесет жизни 33 миллионов человек по всему миру. Молчание в этом контексте означало неспособность или отказ действовать.

Мы можем обнаружить это чувство и в истоках экологического движения. Название изменившей мир книги Рэйчел Карсон Silent Spring («Безмолвная весна») служит отсылкой к безнадежному пейзажу из стихотворения Джона Китса, своего рода апокалиптической тишине, где «Осока в озере мертва, /Не слышно птиц». (La Belle Dame Sans Merci, пер. Вильгельма Левика). Карсон прекрасно знала, что бездушные дельцы от химической промышленности попытаются дискредитировать и заглушить ее голос. Она писала близкой подруге о своем нравственном долге: «Отдавая себе отчет в том, что я делаю, тем не менее я понимаю, что не видать мне было бы душевного покоя в будущем, если бы хранила молчание».

Сегодня связь молчания с халатностью или даже соучастием отчетлива как никогда. В статье, опубликованной в газете New York Times, актриса Лупита Нионго рассказывает, что подвергалась сексуальным домогательствам со стороны Харви Вайнштейна. Она писала о «заговоре молчания», который позволил «хищнику рыскать в течение стольких лет».

Подобная «тишина» — отказ говорить и действовать перед лицом несправедливости — реальна. И мы всем своим существом выступаем против него.

Тем не менее мы пришли к пониманию, что «тишина» молчаливого благодушия перед лицом несправедливости не есть тишина в прямом смысле этого слова. Почему? Потому что отказ замечать злоупотребления и реагировать на них является полной противоположностью ясному восприятию и чистым помыслам. Если наши глаза и сердца открыты, в нашем сознании есть место для того, чтобы уделять внимание происходящему вокруг нас, мы не можем отводить глаза по неведению. Молчание безучастности — функция страха. Это искажение восприятия и намерения, порожденное тревожным цеплянием за свои самые узкие личные интересы. Подобная так называемая «тишина», как мы полагаем, является как причиной, так и следствием шума в нашем сознании.

Задумайтесь о том, как шумный мир попустительствует несправедливости. Если мы поглощены мыслями о лайках в соцсетях, звездах реалити-шоу и непродуктивной погоне за прибылью, как мы можем проявить неравнодушие к злоупотреблениям и сосредоточиться на их устранении? Если мы зациклены на собственной внутренней болтовне, как нам сохранить внутреннее пространство, необходимое для эмпатии, переживания боли, радости и вдохновения, лежащих за пределами наших личных шкурных интересов?

Мы приступили к написанию этой книги, потому что были подавлены тем состоянием, к которому пришел наш мир. Мы интуитивно чувствовали, что многие неразрешимые проблемы связаны с проблемой шума. Для того чтобы находить и принимать более эффективные и долговременные решения, нам нужно смириться и слушать, нам необходимо постоянно обновлять свою энергию. И требуется ясность мышления, чтобы различать — на личном и коллективном уровне — что есть истина, и чего мы в действительности хотим.

Принимая во внимание тот факт, что благодушие перед лицом несправедливости — настоящее зло в нашем мире, правильнее называть его шумом, а не тишиной. Истинная тишина — та, что наделяет способностью присутствовать здесь и сейчас, отличать истину от лжи и сочувственно относиться к природе и человечеству — служит противоядием от шумового искажения, которое приводит к эгоцентризму и равнодушию. Это ресурс для выявления наших скрытых предубеждений, понимания других точек зрения и устранения несправедливости.

Молчание по своей природе может стоять на страже справедливости.

В апреле 1968 года Мартин Лютер Кинг-младший должен был присоединиться к Тит Нат Хану и католическому монаху Томасу Мертону для совместного ретрита — нескольких дней межконфессиональной молитвы, тихого созерцания и разговоров о прекращении войны во Вьетнаме и построении справедливого общества. Доктор Кинг в последний момент принял решение отказаться от участия, чтобы поехать в Мемфис и выразить солидарность с бастующими работниками санитарных служб. Это решение стало роковым. В поездке он был убит.

Когда Мертон прибыл в монастырь для ретрита, с ним связались представители газеты The New York Times с просьбой дать комментарий по поводу убийства. Он отказался — вошел в период глубокой тишины. В письме с соболезнованиями недавно овдовевшей Коретте Скотт Кинг он написал: «Некоторые события слишком велики и ужасны, чтобы о них говорить». Преподобная доктор Барбара Холмс сравнивает его тогдашнее пронзительное молчание с пустым и раздражающим поведением общественных деятелей, предлагающих «помнить и молиться» после недавних массовых расстрелов в школах. «Единственный ответственный выбор — молчать», — говорит Холмс, размышляя о Мертоне. «Мне нечего сказать по поводу этого злодеяния» (1).

Несмотря на то что Мертон был видным интеллектуалом и борцом против расизма, милитаризма и жадности, он считал глубокую тишину созерцательной жизни частью борьбы за справедливость. Как он писал в разгар движения за гражданские права и против войны во Вьетнаме: «Я превращаю монашеский обет молчания в протест против лжи политиков, пропагандистов и агитаторов, а начинаю говорить я лишь для того, чтобы отрицать, что моя вера и моя церковь когда-либо могут объединиться с этими силами несправедливости и разрушения».

У Ганди был похожий взгляд на моральные аспекты молчания. В недавней статье в The Hindu, одной из крупнейших индийских газет, Раджив Кадамби, политолог Глобального университета Джиндал, исследует вопрос о том, почему Ганди не сразу осудил Соединенные Штаты за атомную бомбардировку японских городов Хиросима и Нагасаки в 1945 году. Могло ли это быть, задается вопросом Кадамби, «тактическим молчанием в ожидании развития событий?» Кадамби говорит, что каким бы непостижимым это ни казалось, отказ Ганди озвучить свою реакцию в то время породил слухи о том, что «всемирный апостол ненасилия и критик западного империализма» каким-то образом поддержал применение атомной бомбы. Ганди нарушил свое молчание, чтобы сказать только следующее: «Чем больше я думаю об этом, тем больше чувствую, что не должен говорить об атомной бомбе. Я должен действовать, если у меня хватит сил» (2).

Ганди был мастером того, что Кадамби называет «магическим качеством молчаливого действия». Кадамби предполагает, что молчание Ганди, основанное на йогическом принципе ахимсы (ненасилия в намерениях, мыслях и поступках), было попыткой «вырваться из круговорота насилия в ответ на насилие».

Каждый понедельник Ганди соблюдал «день молчания». Помимо медитации и созерцания он продолжал писать письма, выборочно принимал посетителей, внимательно слушал на встречах и молчаливо посещал важные саммиты. Он соблюдал еженедельный «обет молчания» даже в моменты напряженности и потрясений во время многолетней работы по демонтажу оккупации Индии Британской империей. Когда другие, включая близких друзей, умоляли его сделать исключение и выступить, он отказывался. Eженедельный «день тишины» был центральным элементом всей его работы. «Мне часто приходило в голову», — писал он, — «что искатель истины должен молчать».

А когда наступали вторники и Ганди возвращался к выступлениям, он часто произносил особенно взвешенные и проникновенные речи, без бумажки, льющиеся в каком-то восторженном потоке. Он приносил свое спокойное сознание на напыщенную и многоречивую политическую арену. В автобиографии Ганди писал: «Человек немногословный редко проявляет легкомыслие в своем выступлении, он будет взвешивать каждое слово». Ганди сетовал на характер большинства собраний, на которых присутствовал: «людям не терпелось поговорить», а председателю «докучали записками, спрашивая разрешения выступить». Он заметил, что «всякий раз, когда дается разрешение, оратор обычно превышает лимит времени, просит больше времени и продолжает говорить без разрешения. Вряд ли можно сказать, что все эти разговоры приносят пользу миру. Это пустая трата времени».

Однажды, после 15-дневного молчания, всего за несколько месяцев до своего убийства, он поделился следующим соображением:

«Невольно возникает ощущение, что почти половина страданий мира исчезла бы, если бы нам, беспокойным смертным, была знакома добродетель молчания. До того как к нам пришла современная цивилизация, нам было даровано, по крайней мере, шесть-восемь часов тишины из 24. Современная цивилизация научила нас превращать ночь в день, а золотое молчание в разнузданный гам и шум. Как было бы здорово, если бы в нашей суетливой жизни мы имели возможность каждый день хотя бы на пару часов уединяться и готовить свой разум к тому, чтобы слушать Голос Великого Безмолвия. Ведь Божественное Радио всегда поет. Если бы мы только могли приготовить себя к тому, чтобы его услышать… Но услышать без тишины невозможно».

Наблюдая за шумом и яростью сегодняшней политики, мы думали о примере Ганди как о тихой силе социальных преобразований. Он тоже жил в культуре контрапункта и использовал молчание как способ разорвать порочный круг конфликтов и открытого насилия. Для Ганди «золотое молчание» было не средством ухода от борьбы, а скорее способом преобразования мироустройства. Политическую жизнь он считал продолжением своего духовного труда «искателя истины», и, соответственно, молчание было для него источником как практической, так и духовной ясности.

Вы можете обнаружить силу социально ответственного молчания Мертона и Ганди и в нашем современном мире. На самом деле очень часто ее можно встретить в самых неожиданных местах.

Летом 2020 года Шина Малхотра — писательница, профессор Калифорнийского государственного университета и специалист в области гендерных исследований — вышла на демонстрацию Black Lives Matter в северной части Лос-Анджелеса после убийства Джорджа Флойда. Демонстрация проходила сразу после первых месяцев карантина в связи с пандемией COVID‐19 и всего через несколько недель после начала одного из крупнейших протестных движений в истории США. «Когда события вызывают столько гнева, когда дело доходит до точки кипения, трудно сразу перейти к тишине», — говорит она, описывая, как проходила демонстрация. — «Но мы это сделали — мы перешли от выкрикивания лозунгов к тому, чтобы встать на колени в тишине». Присутствующие на демонстрации сотни людей встали на колени и стояли так девять минут: ровно столько времени Дерек Шовен давил коленом на шею Джорджа Флойда перед его смертью.

Шина рассказывает, как разворачивалась тишина: «Ты чувствуешь себя подавленным. Ты ощущаешь это на физическом уровне. Ты проживаешь эти долгие девять минут в своем теле. В какой-то момент, по-прежнему продолжая стоять на коленях, ты просто поражаешься тому, насколько бесконечно это длится, как будто прошла уже целая жизнь, а это все так и не заканчивается. Но потом ты начинаешь оглядываться, а вокруг тебя толпа. Люди всех цветов кожи. Ты замечаешь темнокожих подростков со своими матерями. Каково должно быть у них на душе? Насколько реальна эта угроза их существованию? Эта мысль проникает в сознание».

В горниле тишины Шина слой за слоем поднимала на поверхность сознания подспудные мысли и чувства. «Я пережила весь спектр эмоций. Грусть. Гнев». А потом, продолжает она, «гнев трансформировался в сострадание к окружающим меня людям. Оно перешло в душевный подъем, что-то вроде: «Мы все здесь. Мы все здесь вместе. И это пребывание здесь вместе исполнено большого смысла». Затем, все еще находясь в этом состоянии, я посмотрела на стоящих по периметру полицейских и подумала: Что они сейчас чувствуют?»

«Тишина похожа на океан», — говорит нам Шина. «Она способна менять форму. Тишина создает условия для изменения формы эмоций. Она дает благоприятную возможность для поглощения энергии окружающих вас людей». Вспоминая тот летний день в Лос-Анджелесе, она говорит о неком позитивном коллективном преображении: «Чувствовался сдвиг в энергетике всей толпы. Именно тишина позволяет этому случиться».

Шина с коллегой, профессором Эйми Каррильо Роу, отредактировала антологию под названием Silence, Feminism, Power: Reflections at the Edges of Sound («Молчание, феминизм, сила: размышления на грани звука») (3), которую они посвятили покойной Одре Лорд. Несмотря на свое уважительное отношение к правозащитникам и ученым, десятилетиями призывавшим к отмене цензуры и угнетения, они также размышляют о важности освобождения от «чисто оппозиционных взглядов», рассматривающих «молчание как неисследованную силу угнетения, которую необходимо сбросить». Они подчеркивают, что «тишина дает нам возможность дышать. Она освобождает нас от необходимости постоянно реагировать на то, что говорится».

Эта книга содержит эссе Шины, в котором она вспоминает о своей борьбе с раком яичников: описывает, что в процессе лечения сделала ряд открытий о роли и месте безмолвия в борьбе за справедливость. «Точно так же, как огонь способствует трансформации формы из материи в газ, так и тишина создает условия для воображения невообразимого. Предоставляет возможности для размышлений, повторного озвучивания и неозвучивания, чтобы мы могли прийти к другому способу общения, который находится за пределами языка», — пишет она.

Работа на Капитолийском холме — это мастер-класс по искусству отличать сигналы от шума. В те годы, когда Джастин был помощником по юридическим вопросам трех членов Конгресса, он старался научиться ориентироваться в назойливом несмолкающем гомоне телефонных звонков, фоновых сплетен, набата, призывающего в зал голосований, жужжащих оповещений о новом письме и болтовне лицемерных лоббистов, раздающих приглашения на разгульные приемы в ночных клубах. Но со временем Джастин обнаружил, что некоторые громкие и резкие голоса, с которыми он сталкивался, на самом деле не могут классифицироваться как шум. Наоборот, это были сигналы. Он часто разговаривал с активистами, выражавшими бурное негодование по поводу загрязнения рек и бедственного положения беженцев из сирийского Алеппо. Эти голоса не были нежелательными отвлекающими факторами, они сигнализировали о необходимости действий. Их требовалось услышать.

Для Джастина игнорирование подобных сигналов было бы отказом от ответственности. Конечно, то, что он описывает, относится не только к федеральным службам. Это реальность для психотерапевтов, пожарных, учителей, управляющих магазинами, дворников, руководителей высшего звена, медицинского персонала и людей множества других профессий, ориентированных на оказание помощи и услуг. Это реальность для всех тех из нас, у кого есть дети или кто заботится о стареющих родителях и близких. Мы не можем игнорировать сигналы, которые не терпят промедления. Так как же нам сохранить ясность мышления и энергию в этой атмосфере всеобщей взвинченности и суеты?

Радикальный философ Славой Жижек однажды подверг критике осознанность, заявив, что она позволяет людям уйти от стресса, не вникая в его глубинные причины. По его словам, осознанность обеспечивает возможность жить в мире, не ощущая ответственности за него. Мы разделяем его точку зрения. Не можем позволить стремлению к внутреннему спокойствию препятствовать нашим внешним обязанностям.

Тогда какая же у нас альтернатива?

Мы верим, что вплести тишину в полноценную жизнь возможно. Если хотим жить в текущей реальности — и при этом быть сильными и сосредоточенными, чтобы сделать эту реальность лучше, — нам нужны пространства полного покоя, с минимумом звука и отвлекающих символов. Те пространства, где нам просто не нужно ничего говорить.

Мы пришли к выводу, что тишина необходима для обновления. Она — необходимое условием для того, чтобы поступать правильно на постоянной основе. В последующих главах мы дадим множество рекомендаций относительно того, как обрести акустический, информационный и внутренний покой, при этом продолжая исполнять свой человеческий долг. Но в этой связи нам хотелось бы поделиться с вами вот каким советом: равняйтесь на профессионалов. Обратитесь к тем, кто долго и успешно справляется с этими вопросами в трудных обстоятельствах.

Черри Эллисон — одна из таких людей. Более пяти десятилетий она находится в поисках разумного баланса между необходимостью говорить и молчанием, между ответственностью и обновлением.

«На меня, как на афроамериканку, выросшую в Соединенных Штатах, постоянно оказывалось давление с целью заткнуть мне рот», — рассказывает нам Черри в недавнем интервью. Она изо всех сил старалась не поддаваться давлению. «Вы можете меня уволить, можете снизить мне зарплату. Но вы не можете отнять у меня мою правду», — решительно заявляет она. Тем не менее Черри рано осознала, что в тишине действительно что-то есть — в той тишине, что приходит по ее доброй воле. «Я не понимала, сколько требуется сил, чтобы находиться в этом безмолвном месте», — говорит она нам. «Открытие этой тишины помогло мне не надирать никому задницу, никого не проклинать, помогло не вылетать с работы. Так что я смогла продолжать свое дело». Дело, которое она стремилась продолжать, и для которого была предназначена, это борьба за интересы жертв насилия, справедливое отношение к ним. За эту работу Черри, которой сейчас за 70, недавно получила награду Lifetime Achievement Award («За достижения всей жизни»).

Черри — бывший исполнительный директор одного из крупнейших центров семейного права в стране. Этот центр, расположенный в Окленде, штат Калифорния, предоставляет убежище жертвам домашнего насилия, сексуальных посягательств, детям и пожилым людям, с которыми жестоко обошлись, а также тем, кто пострадал в результате торговли людьми. Это наполненное жизнью пространство, обычно пахнущее лавандой, где проходят оживленные разговоры, звучат смех и музыка и повсеместно стоят коробки с салфетками для неизбежных здесь слез. Черри всегда нравилось, что здесь присутствует полный спектр мнений, особенно если человек говорит от всего сердца. «Чтобы там работать, требуется смелость», — рассказывает она. «Вы сидите, сочувствуете и слушаете свое сердце. И если вы это делаете, вас легко довести до искренних слез».

Для Черри очень важны настоящие слезы, хотя она не всегда была уверена, что сможет выполнять эту работу. Она привыкла «контролировать эмоции» в течение рабочего дня, как ее учили в юридической школе. Но Черри обнаружила, что усилия, которые она прикладывает, чтобы сохранять дистанцию, чтобы беречь себя от от «глубокой боли», даются ей очень тяжело:

«Ты смотришь жертве в лицо и чувствуешь ее отчаяние, а потом она уходит, и тут же появляется следующая… Нет паузы, чтобы ее история проникла в твое сознание… Они идут одна за другой!.. И так весь день».

Ее сотрудники могли бы прибегнуть к той же стратегии «контроля эмоций», но Черри была полна решимости добиться того, чтобы они не совершали ее ошибок. По ее словам, сидя в тишине и слушая сердцем, Черри и ее сотрудники находятся в непосредственных отношениях с людьми, которым стараются помочь. Это необходимо для того, чтобы не забывать: они служат, а не спасают. Черри советует своим сотрудникам: «Молчите, слушайте и попытайтесь увидеть живого человека». Она напоминает своей команде, что им необходимо предоставить клиенткам возможность выбора, рассказав обо всех доступных вариантах. А затем «расслабиться и смотреть, как они утверждаются в своих правах». Она вспоминает, как пришла к этому осознанию: «Когда я наконец остановилась и поговорила с жертвой по-человечески, вместо того, чтобы строить отношения по принципу: «Здравствуйте, я ваш адвокат». О, Боже мой!

Сколько же всего мне открылось!» Она продолжает:

«Они делились таким объемом знаний, информации и опыта. Это сделало меня гораздо лучше, обогатив как профессионала».

Возглавив в 2011 году Центр семейного права, Черри поставила эксперимент. Прежде чем приступить к делам, она просила сотрудников немного посидеть всем вместе и поразмышлять в тишине. Иногда они начинали встречу со стихотворения или вдохновляющей цитаты. Кто-то мог задать животрепещущий вопрос. Или они просто молча сидели, выполняя дыхательные упражнения. Она предложила разнообразить эти утренние «посиделки» и каждый раз менять председателя этих собраний. Тогда коллеги Черри создали условия для тишины. И высвободили свою человечность. В то время подобная практика выходила далеко за рамки корпоративной культуры. Но Черри, хотя и чувствовала себя уязвимой в качестве нового директора, решила воспользоваться этим шансом: «Я действительно начала получать удовольствие от роли Старейшины».

Размышляя о важности молчания, Черри говорит: «Неважно, в какой области вы работаете. Тишина — очень мощный инструмент». Ежедневная практика, которую она ввела, укрепила их команду, сделала ее сплоченнее. Это воспитывало у сотрудников культуру заботы о себе. Помогало прислушиваться к голосу своего сердца. Команда придерживалась этой традиции на протяжении всего того времени, когда Черри была руководителем, и даже после ее выхода на пенсию они продолжают этим заниматься.

Даже в самых шумных сферах жизни, среди постоянного раздражающего шквала разнообразных звуков, можно найти путь к тишине. Зачастую он, на удивление, прост.

Когда Тим Райан впервые баллотировался в Сенат штата Огайо, священник его католической церкви подарил ему комплект ключей от алтаря. Хотя Тим и был благодарен за этот знак внимания лишь после того, как обстановка вокруг выборов накалилась, он по-настоящему оценил значение этого подарка и дальновидность дарителей. Местные партийные боссы решили, что он слишком молод, чтобы пробиться в верхнюю палату законодательного собрания. По мере того как контрагитация, сплетни и предвыборные препятствия множились, он все чаще использовал храм в качестве ежедневного тихого убежища, где можно восполнить запасы энергии и сохранить мотивацию. Тим в этом нуждался. Церковь всегда была для него важным местом, именно здесь он вырос, здесь его дед когда-то был помощником священника, здесь у него родилась «изначальная связь с тишиной». Но именно опыт предвыборной кампании заставил осознать фундаментальную потребность в молчании как связи с питающим источником.

Когда мы разговаривали с Тимом Райаном, ныне видным членом Конгресса от Демократической партии, он рассказал нам о роли тишины в его сегодняшней жизни. Тим описывает тишину как важный источник энергии и терпения, который подпитывает его способность адекватно реагировать на важные сигналы. «В тишине вы обретаете ту внутреннюю убежденность, что необходима для решения больших задач… и для того, чтобы жить той жизнью, которой вы хотите жить. Это должно выходить изнутри наружу», — говорил он нам. «Если у вас в голове и вокруг нет ничего, кроме шума, вам будет сложно настроиться. Это за гранью понимания. Это выше рационального анализа».

Мировой шум нарастает.

Но то же самое происходит и с сигналами, относится и к индикаторам того, что действительно требует нашего внимания.

Наблюдается не только растущее количество нежелательных помех, но и рост реальных и важных криков о помощи. Будь то тревожные новости о беженцах, экологических кризисах или личное обращение за помощью близких, погрязших в депрессии и отчаянии, — многие звуки и стимулы современного мира оправданы. Это не «отвлекающие факторы», а сигналы SOS, призывающие к действию.

Всматриваясь в современный мир, можно заметить малоизученную связь между сигналом и шумом. Чем больше шума мы производим, тем многочисленнее и отчаяннее становятся сигналы о помощи. Что находится под угрозой, когда наши нервы взвинчены из-за звуков, раздающихся вокруг? Какова цена перегрузки нашего внимания? Что поставлено на карту, когда мы главным образом поглощены болтовней в своей голове? Несомненно, есть один общий ответ: мы меньше способны заботиться друг о друге и окружающей среде. Нравственный императив тишины носит не только личный характер. Он планетарен.

Художница-перформансист, теолог и активистка Триша Херси проводит четкую связь между культурой шума и проблемами апатии, эмоционального выгорания и даже психологической травмы. Она организовала «Школу отдыха» — в духе легендарных «Школ свободы» 1960-х годов — чтобы научить активистов, находящихся на переднем крае сегодняшней борьбы за справедливость, делать паузы для центрирования и обновления. Она рассматривает тишину как смелый и красивый акт сопротивления тому, что она называет «культурой молоха». «Давайте посмотрим, сможем ли мы эксплуатировать человека как машину и заставлять его работать до 20 часов в день, каждый день, на протяжении веков», — говорит она, проводя линию от рабства к современной парадигме доминирования, которая обесценивает нашу потребность в тишине, отдыхе, сне и мечтах. — «Молох держит нас в порочном кругу травмы. Отдых способен этот круг разорвать», — заявляет она. Глядя на культуру, в которой мы живем, — культуру, прославляющую активное производство интеллектуального продукта, — она превозносит силу тишины и рекомендует развивать часто упускаемый из виду жизненный навык: дремать. «Чувства вины и стыда, которые вы испытываете по поводу дневного сна, совершенно излишни. Они неуместны. Отдых — это первичная потребность и божественное право».

В революционной книге How to Do Nothing: Resisting the Attention Economy («Как ничего не делать: Сопротивление экономике внимания») (4) Дженни Оделл показывает, как культура, прославляющая вечную загруженность и максимальный шум, отделяет нас от природы, что в конечном итоге приводит к экологическим кризисам. По ее словам, одержимая ростом экономическая система, а также «колониалистское мышление, одиночество и наплевательское отношение к окружающей среде — все они совместно воспроизводят друг друга». Современная одержимость интеллектуальными продуктами, значительно усиленная ростом популярности жизни онлайн, означает переход от физического «присутствия» на Земле к бестелесному «присутствию» в сети Интернет. Оделл прописывает лекарство — «местечковость», или то, что она называет биорегионализмом. Это стремление обращать внимание на то место, где вы живете, — на флору и фауну, климат, рельеф местности, на то, как ландшафты взаимодействуют с культурами. Оделл изучает местность, наблюдая за птицами. Каким бы образом вы ни изучали окружающее вас пространство, несомненно одно: оно требует тихого внимания. В беседе с Лив О’Киф из Калифорнийского общества местных растений она делится: «Биорегионализм дает нам ощущение дома, способ вовлечься и почувствовать себя частью чего-то большего в то время, когда все настроены друг против друга и распылены». Говоря с нами, она добавляет: «Это единственный известный мне способ гарантированно выйти из этого близорукого, ограниченного, перевозбужденного и напуганного, замкнутого «я», которое культивируется в сети Интернет.

Так какова же роль безмолвия в деле справедливости? Как нам уравновесить необходимость проявлять решительность с настоятельной потребностью спокойного и ясного видения? Как нам своевременно реагировать на крики о помощи, избегая при этом искажающего воздействия шума и излишней суетливости? Как нам выпутаться из хитросплетения интеллектуальных концепций, чтобы мы могли почувствовать боль человека или хотя бы собственную?

Херши, Оделл и другие современные голоса вторят тому, что Ганди подчеркивал еще 75 лет назад: поиск тишины — это нравственная необходимость. Как когда-то святой Бернар, покровитель цистерцианцев[2], размышлял над посланием пророка Исаии: «Молчание — это дело справедливости» (5).

Но это дело требует постоянного бдения и внимания.

Мы задали Сайрусу Хабибу, с которым познакомили вас в главе 2, вопрос о связи между молчанием и справедливостью. Он указывает нам на одно слово: «различение» Проводит следующую аналогию: «Если вы ссоритесь с человеком, которого любите, лучше всего не говорить первое, что приходит в голову. Неподвижность и молчание», даже если это занимает всего 30 секунд, могут помочь вам понять, как действовать дальше». Сайрус считает, что та же самая логика применима к работе на макроуровне по внесению системных изменений. Будучи высокопоставленным политиком, Сайрус привык к такому способу социальных действий, когда все решает быстрота движений, мгновенное реагирование на события и то, как вы выглядите в пресс-релизе. Но различение, подчеркивает он, связано с более медленной, часто невидимой работой по определению того, что есть истина. И с готовностью что-то исправить, — действительно исправить, а не накладывать лейкопластырь. Он развивает эту свою способность к различению с помощью монашеского обета глубокого молчания, выделяя истинный сигнал из окружающего шума и гама. И описывает это умение отличать одно от другого как своего рода место встречи созерцания и действия.

Сайрус приводит пример того, как иезуиты разбирались с вопросом возмещения ущерба за рабство. В 1838 году группа иезуитов из Мэриленда продала 272 темнокожих в рабство владельцам плантаций Луизианы, чтобы выплатить долги тогда еще новообразованного Джорджтаунского университета. В последнее 10-летие наконец-то их настигла расплата за эти злодеяния. В 2019 году местное религиозное общество и потомки рабов совместно заложили фундамент для программы возмещения ущерба. В 2021 году было объявлено о первоначальном выделении 100 миллионов долларов на инвестиции, направленные на улучшение жизни потомков 272 пострадавших мужчин, женщин и детей (6).

Эти усилия намного опережают действия правительства Соединенных Штатов по решению проблемы наследия рабства. Сайрус подчеркивает, что инициатива иезуитов подверглась критике по весьма простой причине: она медленная. Даже после четырех лет изучения вопроса и диалога они все еще находятся в стадии накопления практического опыта. Пройдут еще годы, прежде чем начнутся какие-либо реальные действия. В то время как Сайрус, юрист по образованию, признает, что иногда его все еще раздражает подобный темп, он говорит нам: «В этом-то и состоит суть дела».

«Этот процесс проходит через «многочисленные периоды тишины», — рассказывает он. Ключевым элементом работы по возмещению ущерба является тихое слушание. Это значит, что нужно выслушивать потомков порабощенных людей, пытаться понять, как поступить справедливо и эффективно, и как построить подлинное партнерство и доверие. Это также означает прислушиваться к себе. Сайрус подчеркивает, что этот процесс происходит благодаря многочисленным молитвам и размышлениям — строгому внутреннему поиску сигналов, дающих понять, как правильно поступить.

«Почему так долго?» — спрашивает Сайрус. И сам же отвечает: «Это связано с необходимостью различения».

В квакерской традиции этот процесс различения часто называют «молотьба» — отделением зерен от плевел. Хотя квакеры известны молчаливыми религиозными собраниями, на которых рекомендуется говорить только тогда, когда вами движет Дух, они также подчеркивают практический аспект молчания. У квакеров есть особый вид собраний — «деловые собрания». Там они ищут ответы на мирские вопросы. Например: как разрешать споры между членами общины? Или: как принимать совместные финансовые решения? Если атмосфера накаляется, обсуждение заходит в тупик или вопрос еще больше запутывается, председатель собрания, «клерк», объявляет время группового молчаливого созерцания. Это основной инструмент «молотьбы».

«Некоторым такая тишина может показаться некомфортной», — говорит Роб Липпинкотт. «Но я бы предположил, что этот момент обретает силу именно тогда, когда становится неудобным». Роб — квакер по праву рождения, он читал лекции по педагогике в Гарварде, был старшим вице-президентом PBS (PBS — Служба общественного вещания, некоммерческая организация и самый известный поставщик образовательных телевизионных программ для общественных телевизионных станций в США. — Прим. пер.). Он также занимал многие другие должности в общественной и некоммерческой сфере. Роб отмечает, что во время конфликта его участники, как правило, все больше и больше говорят, пытаясь выставить себя в лучшем свете и сориентироваться в ситуации. Несогласие обычно увеличивает громкость. Но квакерская традиция поощряет противоположную реакцию: совместное молчание. Они используют тишину, чтобы изменить динамику процесса поиска «единства». Роб уточняет: «На самом деле это не совсем консенсус, а своего рода обоюдное согласие. Это не глубокое 100 %-е согласие. Больше похоже на «Я не буду чинить препятствий».

«Когда клерк призывает к тишине», — продолжает Роб, — «я собираюсь в своем центре. Делаю вдох. Теперь могу сосредоточиться. В чем настоящая проблема? В чем суть конфликта? Я чем-то расстроен? Присутствует ли где-то в рассуждениях изъян?» По его словам, если период тишины проходит, как положено, все останавливается. Не слышно даже шороха бумаги. «Тишина позволяет мне отказаться от своего инстинкта «бросаться с места в карьер», продолжает Роб. «Она наделяет меня умением ждать пока высказывается кто-нибудь другой. И это чужое мнение зачастую становится для меня самым интересным», — делится он. И сообщает, что нередко этот другой говорит в точности то же самое, о чем думал он, только яснее. «Это как: «Ух ты! Сдорово сформулировал, с языка снял». Это упражнение на духовное единение».

В книге Consolations: The Solace, Nourishment and Underlying Meaning of Everyday Words («Умиротворение: утешение, окормление и скрытый смысл повседневных слов») поэт Дэвид Уайт предлагает следующее:

В тишине сущность говорит с нами о сути вещей и требует своего рода одностороннего разоружения, наша собственная природа постепенно проявляется по мере того, как защитная оболочка распыляется и распадается (7). Освобождаясь от этой брони, мы становимся по-хорошему ранимыми, проницательнее и чувствительнее по отношению к людям.

В мире геополитики фраза «одностороннее разоружение» обычно означает отказ от ответственности за собственную защиту, сложение оружия, необходимого для отстаивания своего суверенитета. Часто мы действительно используем слова, чтобы блюсти свою идентичность, сохранять самобытность, защищать свою точку зрения. А иногда они нужны для того, чтобы подать необходимый сигнал и удержать позиции в неизбежных для мира контрапункта стычках.

Но что происходит, если мы просто складываем это оружие, отказываемся от необходимости иметь собственное мнение или защищать свою точку зрения, чтобы доказать, что мы чего-то стоим? «Здоровая ранимость», говорит Уайт. «Присутствующее неведение». Изысканность восприятия. Раскрытие нашей глубинной природы.

Говоря о сознательном вмешательстве молчания в конфликтную ситуацию, Роб Липпинкотт не описывает это как своего рода цензуру. Он говорит о широте мышления. То, что нужно высказать, по-прежнему можно сказать, но без давления. В клаустрофобном тупике мнений вдруг открывается потайная дверь. Вы чувствуете свежий ветерок.

Это похоже на ясность сознания и ощущение присутствия, которые описывает Шина Малхотра — те, что расцвели в незабываемые девять минут молчания на демонстрации Black Lives Matter в Лос-Анджелесе. Или, как говорил Сайрус, на медленную и тихую работу по различению истины и лжи, которую сегодня выполняют иезуиты. Безмолвие играет свою роль в деле справедливости. Оно незаменимо при решении проблем, как больших, так и малых.

В то время как вера квакеров, прежде всего, построена на практике молчания, квакеры также высоко ценят принцип «говорить власти правду». Первое известное упоминание этой фразы в печати относится к публикации 1950-х годов под названием «Говорить власти правду: квакерский поиск альтернативы насилию», целью которой было вдохновить людей бросить вызов гонке ядерных вооружений и милитаризму времен холодной войны. В разговоре с Робом мы исследовали это простое утверждение: Самое сложное в том, чтобы говорить власти правду. Это значит — распознавать саму правду. «Прислушиваться к истине — это действительно послушание, основное правило медитации», — говорит нам Роб. — Если я погрузился в глубины тишины и теперь нечто представляется мне истинным, я должен этим поделиться».

Как и в случае с воодушевляющими речами, которые Ганди произносил по вторникам после выхода из еженедельных молчаливых ретритов, возникающие из тишины слова обладают определенным нравственным измерением. Ганди использовал особый санскритский термин сатьяграха, чтобы описать духовную силу движения, одним из идеологов которого он являлся. Это слово передает особое качество речи, возникающее из целостности невыразимого.

Подобно квакерскому значению фразы «говорить власти правду», слово сатьяграха переводится как «сила, рожденная из истины». Ясное восприятие. Четкое действие. Мост между тишиной и справедливостью.

Все это не означает, что тишина автоматически решит все проблемы XXI века. Конечно, также жизненно важно выполнять мирскую работу по установлению справедливости: бросать вызов угнетателям, радикально сокращать выбросы парниковых газов, строить справедливую экономику. Все эти сдвиги необходимы. И тем не менее сами по себе они недостаточны. Если мы не справимся с глубинной суетностью и смутой в человеческом сознании, даже самая просвещенная политика не разрешит социальные и экологические кризисы, с которыми мы сталкиваемся сегодня. До тех пор, пока мы не переосмыслим наши концепции «успеха» и «прогресса», не пересмотрим нашу одержимость ВВП и не ограничим звуковые стимулы, тирания того, что Триша Херши называет «культурой молоха», будет продолжать существовать.

Когда Фейт Фуллер была маленькой девочкой, она любила блуждать в густых лесах Беркширских гор, что в западном Коннектикуте. «На самом деле у нас не было соседей, — рассказывает нам она, — и жизнь дома была… сложной». Она была намного младше, чем трое остальных детей, поэтому росла как единственный ребенок в семье. «Лес был моим товарищем. Я чувствовала, что в лесу меня видят, узнают и понимают». Фейт уходила гулять на целый день: бродила по ледяным ручьям, собирала сокровища, отдыхала, лежа на животе и наблюдая за ярко-красными клеверными клещами, устилающими лесную почву. «С шести до десяти лет между мной и лесом не возникало разногласий», — вспоминает она.

Став взрослой, Фейт обратилась к медитации и нашла для себя еще один надежный путь к погружению в тишину. Более шести десятилетий она стремилась к этим состояниям и наслаждалась ими. Тишина стала для нее источником общения и обновления.

Но Фейт никак не ожидала, что тишина вернется к ней вместе с врачебным предписанием и однажды спасет ей жизнь.

В 2015 году, когда Фейт ехала домой с работы, ее машина лоб в лоб столкнулась со встречным автомобилем. По ее словам, это авто вылетело на полосу встречного движения, спровоцировало ДТП с ее автомобилем, от чего он потерял управление, съехал на обочину, пронесся сквозь кусты и врезался в бетонную стену. «Мое плечо было стерто в порошок, разбилось на мельчайшие осколки», — рассказала нам она. Но мозг Фейт был тоже сильно поврежден. «Восстановление после тяжелой черепно-мозговой травмы в этом смысле похоже на второе рождение, вы инфантильны, поначалу едва способны говорить, вам трудно следовать указаниям, а если они сложны, вы просто говорите: “К черту, я не могу”». Фейт сказала, что ее мозг в то время представлял собой нечто рыхлое и уязвимое.

На первых порах черепно-мозговая травма Фейт была слишком серьезной, чтобы напрямую общаться с медицинским персоналом. Ей не хватало не только слов, но и чувства времени и места, — Фейт даже не понимала, кто она такая. Она реагировала лишь на свое имя и присутствие своей жены (?) Мариты, руководившей процессом лечения. Медицинская бригада каждый день оценивала прогресс Фейт. «Я прилагала все силы для того, чтобы отвечать или реагировать. Но это было так утомительно», — вспоминает Фейт. — Тогда я отключалась и погружалась в ничто. Но ничто не пугало.

Оно поддерживало и питало меня. Это было то место, где мне требовалось быть».

Фейт описывает предшествовавший аварии период, как «очень, очень и очень насыщенный, — но не пустяками, а осмысленными вещами». Тем не менее даже тогда Фейт понимала, что есть предел нагрузкам, которые она способна вынести. «В то время моя жизнь была чем-то вроде бурлящего потока», — говорит она, вспоминая горные речки своего детства. «Но у ручья есть источник. Этим источником является огромная, безбрежная тишина, и бурлящий поток исходит прямо из этой огромной, безбрежной тишины. И если я буду слишком долго плескаться в потоке и не вернусь к этой тишине, — ручей пересохнет».

Будучи соучредителем и президентом международной фирмы по обучению коучингу, Фейт постоянно путешествовала по миру — от Сан-Франциско до Дубая, от Токио до Стамбула, консультируя руководителей организаций, обучая и управляя группами консультантов. Она изо всех сил старалась выделять время для медитации и отдыха на природе, но ее поток иссякал. «Я отправилась посмотреть на следы от заноса, когда меня снесло с дороги», — говорит она. «Забавно, какое-то время я действительно этого не понимала. Но меня снесло с дороги в прямом и переносном смысле».

Лечащие врачи Фейт строго придерживались протокола лечения, чтобы избежать чрезмерной стимуляции ключевых областей выздоравливающего мозга. Она отдыхала в помещении с приглушенным светом и хорошей звукоизоляцией, где все медработники разговаривали шепотом. В течение нескольких недель после травмы врачи отговаривали Фейт от работы, общения, использования смартфона и в целом от получения большого количества информации. Но для Фейт в этом предписании присутствовало нечто большее, чем простое физиологическое обоснование, которое давали ей врачи. Первые несколько дней после аварии — до того, как у Фейт появилось чувство времени и места, — были, по ее словам, «довольно приятными, потому что не существовало внутреннего диалога… повествования о себе». Она смеется: «Конечно, у меня был поврежден мозг, и меня обильно накачали наркотиками. Но тишина была глубокой. Это океанический опыт».

Фейт считает, что отдых от обычных звуков и раздражителей создал в ее сознании свободное пространство. Благодаря этому просвету к ней приходило исцеление. Когда мы недавно разговаривали с Фейт, она высказалась совершенно недвусмысленно: «Тишина позволяет мозгу восстановиться».

Исцеление Фейт после аварии пробудило в ней благоговение перед тишиной и стремление к ней. «Океанический опыт» был новым, но не совсем не знакомым. С течением времени это вдохновляло ее все чаще возвращаться к «истоку» — находить достаточно времени для тихих размышлений, медитации и прогулок в лесу, подобных тем, которые совершала в детстве. Она, Марита и две их любимые собаки переехали из шумной Области залива (Область залива — городская агломерация, которую Сан-Франциско образует вокруг залива Сан-Франциско. — Прим. пер.) в сельскую часть Орегона, где много певчих птиц и меньше отвлекающих факторов.

Исцеление Фейт также вызвало у нее вопрос, на который ни один врач или научный эксперт не смог удовлетворительно ответить:

Какова биологическая основа способности тишины исцелять тело и прояснять разум?

Это вопрос исследователи только сейчас начинают изучать.

Тишина — на акустическом уровне — на протяжении всей истории мало интересовала науку. Она была контрольной переменной в лабораторных исследованиях, а вовсе не основным предметом научного интереса. На самом деле большинство ученых, обнаруживших ценную информацию в отношении тишины, сделали это случайно.

Взять, к примеру, доктора Лучано Бернарди. Профессор кафедры внутренних болезней итальянского Университета Павии и исполненный энтузиазма музыкант-любитель, в начале 2000-х годов он взялся за проект своей мечты: исследовать классический постулат греческих философов о том, что музыка способствует хорошему здоровью. Он изучил влияние шести видов музыки — с разным темпом, ритмом и мелодической структурой — на сердечно-сосудистую и дыхательную системы своих испытуемых. Доктор Бернарди случайным образом располагал треки с шестью различными музыкальными произведениями разных жанров и устраивал двухминутные «паузы» тишины, чтобы возвращать испытуемых к исходному состоянию. Но случилось нечто странное. Слушая эти паузы, испытуемые не возвращались к исходному состоянию. Они расслаблялись. На самом деле, поскольку в течение этих беззвучных пауз они расслаблялись гораздо глубже, чем во время звучания даже самых медленных, успокаивающих музыкальных произведений, Бернарди пришлось переосмыслить саму основу своего эксперимента. В конце концов он пришел к выводу, что тишина в большей степени способствует хорошему состоянию сердечно-сосудистой и дыхательной систем, чем музыка (1). В 2006 году исследование Бернарди стало самым скачиваемым материалом в Heart, рецензируемом журнале для специалистов в области кардиологии. Несмотря на то что на интуитивном уровне тот факт, что тишина способна успокоить кровеносную систему, вполне понятен, никто раньше не продемонстрировал этого эмпирически. Бернарди же непреднамеренно ускорил этот сдвиг. На сегодняшний день общепризнано: молчание — это больше, чем просто контрольная переменная.

Фактически сегодня тишина становится все более популярной областью научных исследований. С тех пор как было опубликовано исследование Бернарди, нейробиологи из Стэнфорда определили, что интервалы тишины между музыкальными произведениями активируют части нашего мозга, связанные с расслабленным вниманием, которое улучшает рабочую память. Опираясь на растущий интерес к практике осознанности, исследователи из университетов по всему миру использовали функциональную магнитно-резонансную томографию (фМРТ) — технологию визуализации, позволяющую отслеживать кровоток в мозге, чтобы продемонстрировать, как практика безмолвной медитации помогает улучшить внимание, смягчить проявления депрессии и снизить тревожность. Ряд научных работ продемонстрировал, что безмолвная медитация помогает лучше различать важные и избыточные стимулы — «сигнал и шум». В то время как в прошлом врачи расходились во мнениях относительно ценности «когнитивного отдыха» для восстановления после сотрясения мозга и других черепно-мозговых травм, новые результаты подтверждают важность протоколов лечения, подобных тому, который способствовал излечению Фейт. Растет признание того, что избегание «когнитивного напряжения» — чрезмерного умственного возбуждения — способствует регенерации нейронов и восстановлению функций мозга.

Эти передовые научные открытия подтверждают то, что на протяжении тысячелетий из поколения в поколение передавала народная мудрость. А более 150 лет назад один из самых выдающихся медицинских специалистов мира активно выступал за тишину как за необходимое условие хорошего здоровья.

Осенью 1854 года Флоренс Найтингейл, одаренная девушка из богатой английской семьи, вызвалась выполнить поручение в одном из самых убогих и депрессивных мест, которые только можно себе представить (2). Она руководила штатом медсестер в военном госпитале в Скутари (современный Стамбул), обслуживавших раненых солдат во время Крымской войны. Больница была построена над канализацией, которая регулярно прорывалась, вынуждая тяжелобольных пациентов утопать в нечистотах. От болезней, которыми они заразились в госпитале, — брюшного тифа, холеры и дизентерии — умерло в 10 раз больше солдат, чем от ранений, полученных в бою (3). Гангренозные раны оставались без внимания, и даже самые элементарные гигиенические нормы того времени игнорировались. Бюрократы британской армии были по большей части безучастны. Перед ними стояла задача победить в войне.

В те времена улучшением условий жизни солдат в госпиталях занимались в основном религиозные учреждения и благотворительные организации. Найтингейл, которая была первой женщиной-членом Королевского статистического общества, обошла армейскую бюрократию, мастерски представив визуальные данные. На красочной одностраничной круговой диаграмме она продемонстрировала резкое снижение инфицирования и смертности после внедрения ее протоколов ухода за пациентами. Затем она смогла быстро провести масштабные реформы, такие как требования к уборке и мытью рук, обеспечив при этом базовое питание для раненых солдат. Условия разительным образом улучшились. В этой атмосфере зловония и смерти казалось почти немыслимым, чтобы кто-то уделял первоочередное внимание акустическому шуму. Но Найтингейл вплотную занялась этим вопросом.

В 1859 году, размышляя о своем опыте Крымской войны, Найтингейл писала: «Таким образом, неоправданный шум свидетельствует о безответственном и безразличном отношении как к больным, так и к здоровым» (4). При лечении солдат от симптомов, описанный ею как «нерегулярное сердцебиение, потливость, глубокая усталость, прерывистое дыхание, постоянное учащенное сердцебиение» — состояния, которые теперь обычно связывают с посттравматическим стрессовым расстройством, Найтингейл выступала за тишину как за самое важное лекарство. После своего пребывания в Крыму она написала тысячи писем и десятки книг, отчетов и планов, направленных на создание более гуманных и эффективных систем ухода за больными, особенно из городской бедноты. В этих документах она часто описывала, что «тревожный шум» в больницах вызывал определенный набор состояний, подрывающих здоровье и препятствующих выздоровлению: высокое кровяное давление, бессонницу, повышенную тревожность.

Хотя Найтингейл и была обеспокоена общим уровнем громкости, она разработала свою сложную систему различения всевозможных видов шума. Прежде всего она выступала против «шума, создающего ожидание в умах», например, против разговоров шепотом, неразборчивой болтовни в коридоре. Это шумы, заставляющие голову работать, или, по ее словам, лишающие пациента ощущения «закрытости». Она ссылается на тот шум, что воздействует на наше сознание, — шум, который задерживается как в теле, так и в психике.

Так почему же Флоренс Найтингейл, находясь в в гниющей бездне ампутированных конечностей и умопомрачительной грязи, так сосредотачивалась на, казалось бы, ничтожной проблеме шума? Все потому, что она кое-что поняла о природе шума. Он вырывает нас из присутствия в моменте здесь и сейчас, необходимого для исцеления. Он создает нагрузку на наши адаптивные способности, представляет собой движущую силу реакции «бей или беги» и почти универсальную угрозу ощущению благополучия.

Современные исследования подтверждают это предположение.

Двадцать лет назад Розалинда Ролланд, исследователь из океанариума Новой Англии, пыталась понять, как факторы окружающей среды влияют на репродуктивную и эндокринную функции морских млекопитающих, находящихся под угрозой исчезновения. Она со своей командой во время путешествия на лодках научила собак обнаруживать запах китовых фекалий в океане. Затем в канадском заливе Фанди ныряльщики собрали образцы китовых экскрементов для анализа уровня гормонов. Команда Ролланд изучила, как различные условия в водной среде, включая шум, изменяют химический состав образцов. В 2001 году они стали свидетелями резкого — почти за одну ночь — снижения уровня гормонов стресса в исследуемых образцах. Однако в следующем сезоне они обнаружили, что уровень гормона стресса вернулся к прежним нормам. Ролланд изучила все возможные факторы, включая измерение с помощью гидрофона уровней звука, передаваемого через воды залива. Она и ее коллеги нашли лишь одно правдоподобное объяснение внезапного снижения уровня стресса: временная пауза в морских перевозках в связи с приостановкой мировой торговли, которая произошла после терактов 11 сентября. Нечто подобное произошло весной 2020 года, когда глобальные океанские перевозки резко сократились на фоне пандемии COVID‐19. И хотя никто не взял на себя инициативу организовать еще одну экспедицию с собаками по поиску фекалий китов, исследователи моря всего мира вооружились своими гидрофонами (5). Многие слышали возрождающееся пение китов — главный показатель здоровья, — которое долгое время подавлялось в шумных водах с их интенсивным движением.

Мы очень похожи на наших собратьев-млекопитающих в океане. И для нас существует четкое физиологическое объяснение связи между шумом и стрессом.

Достигая наших барабанных перепонок, звуковые волны заставляют вибрировать косточки внутреннего уха, вызывая рябь и волны в жидкости спиралевидной полости, — она размером с горошину и называется улиткой (6). Крошечные волосовидные структуры внутри улитки преобразуют эти движения в электрические сигналы, которые слуховой нерв передает в мозг. Нейробиологи обнаружили, что эти сигналы идут к миндалинам, двум миндалевидным скоплениям нейронов, которые, возможно, формируют основную биологическую основу нашей эмоциональной жизни. Тут имеются в виду наши быстрые импульсы, такие как реакция «бей или беги». Когда сигналы попадают в миндалевидное тело, оно запускает процесс, посредством которого мы выделяем гормоны стресса. Слишком большое количество раздражителей приводит к чрезмерному стрессу, о чем свидетельствует присутствие в нашей крови химических веществ стресса, таких как кортизол. Но на этом последствия стресса не заканчиваются. В так называемых «безопасных социально-бытовых условиях» (7) наши крошечные мышцы среднего уха активируются и мы настраиваемся на средние частоты, такие как звуки человеческого голоса. Но когда мы находимся в режиме «бей или беги», эти крошечные мышцы деактивируются, в первую очередь мы слышим более низкие частоты, такие как рык хищников из прошлого. А также более высокие, что появляются у человека или животного, кричащего от боли. Средние частоты воспринимаются хуже. Другими словами, находясь в условиях стресса, мы фактически перестаем слышать друг друга.

«Шум вызывает стресс, особенно если мы мало или совсем его не контролируем», — объясняет Матиас Баснер, профессор Пенсильванского университета, занимающийся вопросами восприятия звука и отдыха. «Тело выделяет гормоны стресса, такие как адреналин и кортизол, что приводит к изменениям в составе крови и кровеносных сосудов, которые на самом деле становятся жестче после одной ночи воздействия шума», — делится с нами Баснер, описывая путь стресса, который вызвал шум. В течение многих лет нас беспокоило, что чрезмерный шум может привести к потере слуха, а это серьезная проблема, которая влечет за собой одиночество. Но многие научные статьи последнего времени продемонстрировали, что риски включают сердечно-сосудистые заболевания, артериальную гипертензию, инсульт, ожирение, диабет (8), снижение когнитивных функций и способности к обучению, депрессиюи нарушения сна, а также различные осложнения, вызываемые любым из этих состояний (9).

Как и киты, испытывающие стресс в заливе Фанди, мы страдаем от реальных физиологических последствий повышения уровня шума. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) в настоящее время ставит шумовое загрязнение на второе место после загрязнения воздуха с точки зрения ущерба для благополучия человека. Недавнее исследование ВОЗ показало, что только в Западной Европе из-за болезней, инвалидности и ранней смерти ежегодно теряется от 1 до 1,6 млн человеколет жизни (10). В 2019 году французская некоммерческая организация Bruitparif, отслеживающая уровень шума, опубликовала отчет, в котором анализируются «карты шума», созданные сетью акустических датчиков. В отчете сделан вывод о том, что средний житель любого из самых шумных районов Парижа и его пригородов теряет «более трех человеколет здоровой жизни» из-за комбинации условий, которые вызваны шумом автомобилей, грузовиков, самолетов, поездов и другой промышленной техники. Париж занимает девятое место в недавнем рейтинге 50 самых шумных городов мира (11). Это заставляет задуматься: сколько человеколет здоровой жизни в среднем теряет житель трех самых шумных городов мира — Гуанчжоу, Дели и Каира, — по которым такой статистики не существует? И что насчет все более шумных быстрорастущих городов в развивающихся странах, где почти не существует мероприятий по шумовому мониторингу?

Как и в других случаях загрязнения, бремя шума непропорционально тяжело ложится на простых людей. По словам журналистки Бьянки Боскер, «шум — это не только звук, он неотделим от вопросов силы и бессилия» (12). Недавнее общенациональное исследование, проведенное в США, показывает, что в бедных городских кварталах обычно на два децибела громче, чем в районах для богатых. Это регистрируется по логарифмической шкале. Согласно данным этого исследования, города с большей долей темнокожих, латиноамериканцев и азиатских жителей постоянно сталкиваются с более высоким уровнем шума.

К сожалению, чем больше шума, тем меньше люди спят. А недостаток сна оборачивается гораздо более серьезной проблемой, чем, возможно, любой из нас себе представляет. Исследователь сна и нейробиолог Мэттью Уолкер прямо говорит: «Чем короче ваш сон, тем короче продолжительность вашей жизни». С появлением персональных устройств для отслеживания физической активности, таких как Fitbit, революционное исследование 2015 года показало, что нарушения сна в пять раз чаще беспокоят темнокожих участников исследования. Эта «разница в длительности сна» способствует многочисленным проблемам со здоровьем: сердечно-сосудистым заболеваниям, ожирению, слабоумию, диабету и раку. В своем бестселлере Why We Sleep: Unlocking the Power of Sleep and Dreams (Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях. — КоЛибри, 2022.) Уолкер пишет: «Лучший мост между отчаянием и надеждой — это хороший ночной сон» (13). Но если мы постоянно живем в шумном окружении, нам может быть трудно, а то и вовсе невозможно, пересечь этот мост.

Не то чтобы предупреждения Флоренс Найтингейл повсеместно игнорировались. Врачи Фэйт, например, осознали тот факт, что акустический шум — это стресс для тела и разума и чтобы исцелиться, пациенту нужно его избегать. Но такие протоколы лечения — исключение. Несмотря на данные современных исследований о влиянии чрезмерной слуховой стимуляции на здоровье, в большинстве наших больниц очень шумно. Об этом говорит опыт пребывания Джастина в отделении интенсивной терапии новорожденных (ОИТН). Среднестатистическое отделение интенсивной терапии (ОИТ) по уровню шума часто соответствует «оживленному ресторану», а не 35 децибелам, рекомендованным Всемирной организацией здравоохранения. Одно исследование показало, что «пики выше 85 дБА возникали во всех местах, до 16 раз в час в ночное время и еще чаще в течение дня» (14). Согласно исследованию Университета Джона Хопкинса, проведенному в 2005 году, уровень шума в их больницах с 1960 года поднимался в среднем на четыре децибела за десятилетие, что, как они подозревают, верно почти для всех современных больниц (15). Шум часто возникает, когда срабатывает сигнализации. Конечно, в больнице сигнализация нужна. В идеале она является для клиницистов сигналом о том, что необходимо делать. И тем не менее на ситуацию также влияет проблемная «зависимость от удобства», когда мы не учитываем реальные издержки чрезмерных сигналов тревоги. Недавно мы узнали о кардиомониторе, который имеет 86 различных звуковых уведомлений. Восемьдесят шесть. Чтобы отличить одно от другого, потребовался бы специалист по акустике, и даже если бы это было возможно, ведущие исследования показывают, что от 72 % до 99 % сигналов тревоги в больницах являются ложными (16). Работники устают от сигналов тревоги (17). И в итоге пропускают реакцию на сигнал тревоги из-за сенсорной перегрузки. Хотя изучить влияние растущего шума на медицинский персонал и возможно, сложнее количественно оценить далеко идущие физиологические и психологические последствия для пациентов.

А что бы на это сказала Флоренс Найтингейл?

Фейт знала, что находится в надежных руках. Ее медицинская команда прекрасно осознавала важность тишины. Фейт описала свои ощущения того времени так: «меня бережно упаковали в самый мягкий материал, похожий на пушистую вату». Тишина была целительна. И все же, по мере выздоровления, Фейт по-прежнему боролась с другими видами шума — информационным и внутренним.

Несмотря на десятилетия буддийской практики и умению управлять умственной болтовней, Фейт быстро обнаружила, что ей постоянно хочется схватиться за телефон или открыть ноутбук. «Мне не разрешали работать», — вспоминает она. — «Врачи всегда злились на меня, потому что я не могла ничего не делать!» Иногда ей казалось, что надо бы наседать на медиков поменьше. «Они просто хотят дать твоему мозгу передышку», — говорила она себе. Но вместо этого всего через несколько недель после выздоровления уже думала рабочей поездке в Европу. «Я не способна отключиться, и это самая трудная часть врачебного предписания», — вспоминает она.

И хотя может показаться, что Фейт была просто неисправимым трудоголиком, она действовала, как многие люди. Мы существа, ищущие информацию. Это естественно, что мы постоянно хватаемся за интеллектуальные продукты. В Главе 2 мы познакомили вас с Адамом Газзали и Ларри Розеном, нейробиологом и психологом (18), которые подробно изучили, как в современном мире работает наш «древний мозг». Они объясняют, что мы «стремимся к информационному вознаграждению во многом благодаря тому же принципу, что заставляет животных искать вознаграждение в виде ягод и сока, хотя это не имеет решающего значения для выживания». Другими словами, физиологические механизмы человеческого мозга не всегда делают различие между нажатием на пикантную гиперссылку под новостным сюжетом и сбором созревшей ежевики во время поиска пищи в лесу. «Информация запускает те же самые древние механизмы вознаграждения», — объясняют Газзали и Розен. Неудивительно, что мы поглощаем массу новостей, электронную почту и сплетни. Для нашего древнего мозга это непреодолимо вкусно.

По мере того как состояние Фейт улучшалось, ее врачи постепенно ослабляли режим покоя. Фейт расслабилась и ее склонность к сбору информации начала набирать обороты. Она вернулась к привычному информационному потоку. «Я была обязана и полна решимости вернуться к нормальной жизни, чтобы меньше думать о симптомах болезни, например, о двоении в глазах». Вернувшись к этому крещендо звуков и стимулов, Фейт заметила: «И хотя я выздоравливала, тишины внутри становилось меньше».

Опыт Фэйт возвращает нас к мысли о том, что между различными видами шума существует тонкая связь. Акустические, информационные и внутренние отвлекающие факторы усиливают друг друга.

По словам Газзали и Розена, для того, чтобы понять, как работает это взаимное усиление, важно рассмотреть влияние двух конкурирующих сил: внимания «сверху вниз» и внимания «снизу вверх». Первое, нисходящее, внимание — это собственные мысли о наших личных целях: как обеспечить семью водой и едой, написать роман или выполнить рекомендации врача. Второе, это восходящее внимание, — тот стимул, на который мы реагируем, будь то падающая ветка дерева, сигнал автомобиля или наше имя, выкрикиваемое в толпе. Газзали и Розен говорят, что постоянное нахождение на связи привело к тому, что мы стали чувствительнее к восходящим помехам, чем когда-либо прежде. Это сделало наш мир более шумным — как внутри, так и снаружи. «Уведомления гаджетов и социальные стереотипы, заставляющие нас машинально реагировать на внешние отвлекающие факторы «снизу вверх», также способствуют появлению все большего количества внутренних отвлекающих факторов», — утверждают они.

В беседах с нами Газзали и Розен описывают это состояние как «дилемму помех».

Нам оно представляется дилеммой шума.

В современном мире «помехи снизу вверх» обычно начинаются с того, что что-то пищит или вибрирует у вас в кармане. Каким бы безобидным ни казалось это тихое гудение или мелодия звонка, они вызывают ментальные проекции, которые, как ряска, затягивают поверхность вашего сознания. Осознаем мы это или нет, но «помехи снизу вверх» часто превращаются в порочный круг как внешнего, так и внутреннего шума.

Газзали и Розен приводят следующий наглядный пример. Допустим, вы едете по оживленному шоссе и получаете сообщение (восходящие помехи). Вы сосредотачиваетесь на том, чтобы безопасно добраться до места назначения (ваша нисходящая цель). Но как бы вы ни старались не обращать на них внимания, вибрация начинает ощущаться, по их словам, «как тлеющий уголек в кармане, сопровождась все нарастающей тревогой: «кто же может писать мне в этот час, и что они хотят мне сообщить?» (Это отвлечение «снизу вверх» вашего собственного сознания.) В итоге вы отвлекаетесь, пропускаете свой поворот и вам приходится снова брать телефон, чтобы перестроить маршрут. Все это необходимо проделать, чтобы вернуться к вашей первоначальной цели «сверху вниз».

Одно простое жужжание — этот отвлекающий фактор «снизу вверх» — порождает каскад внутренних и внешних помех. Шум порождает шум.

Понимание этой динамики помогает нам лучше осознать роль шума в познании. В 1970-х годах новатор в области психологии окружающей среды Арлин Бронзафт обнаружила, что результаты тестов по чтению учащихся средней школы Манхэттена, чьи классы выходили окнами на линию наземного метро с повышенным уровнем шума, почти на год отставали от результатов учеников, классные комнаты которых находились на противоположной стороне здания и были более тихими (19). Поскольку стрессовая реакция на шум хорошо известна, стало очевидно, что периодические шумовые всплески — почти такие же, как на концерте хэви-метала, бесспорно проблематичны. Но дело здесь не только в растревоженном миндалевидном теле. Глядя сквозь призму рассуждений Газзали-Розена, мы можем видеть, что периодическое восходящее вмешательство визжащих поездов, вероятно, снижало концентрацию внимания учеников, и они переключались на свои мысли, вместо того, чтобы слушать учителя. Внешний шум, вероятно, подпитывал шум внутренний, нарушая внимание и, в свою очередь, вызывая трудности с познанием и памятью.

В то время как исследование влияния поездов метро является примером простого акустического вмешательства, пример Газзали и Розена с гудящим смартфоном водителя идет гораздо дальше. Такая однозначно современная стимуляция посредством цифровых технологий странным образом напоминает нам о Флоренс Найтингейл, пишущей при свечах в своем величественном доме в викторианском Лондоне. Почему? Потому что общим знаменателем жужжащих, звенящих, чирикающих разновидностей восходящего шума, с которыми мы сталкиваемся на просторах сегодняшнего звукового ландшафта, является то, что они создают «ожидание в умах». Подобно разговорам шепотом и неразборчивой болтовне в коридоре в лазарете XIX века, оповещения о новостях и уведомления о лайках в социальных сетях давит на нас, лишая того, что Найтингейл назвала ощущением закрытости.

Недавнее исследование среди нескольких сотен подростков в Нидерландах показало, что пользователи соцсетей со временем становятся менее внимательными и импульсивными (20). Другое исследование с участием 1600 взрослых американцев выявило, что всего лишь месячный отдых от социальных сетей существенно улучшает эмоциональное благополучие, уменьшает чувство одиночества и увеличивает ощущение счастья (21). Об этом сообщают сами люди.

«Именно внутренний шум, внутренние помехи самые коварные», — в недавнем разговоре с нами заявил Ларри Розен. Особенно для молодых людей использование высокотехнологичных платформ сопряжено со множеством «социальных обязательств» — необходимостью регулярно узнавать новости, обновлять свой профиль и быстро отвечать на сообщения, чтобы никого не оставить без ответа. Эти обязательства могут показаться банальными, но они наполняют сознание рассеянной болтовней. Розен видит в них главную причину растущей современной тревожности, которую он описывает как «стресс в сознании».

Недавно мы говорили с Джадсоном Брюэром, доктором медицинских наук, знаменитым нейробиологом и психиатром. Мы обсуждали взаимосвязь между тревожностью и внутренним шумом. «Связь прямая», — заявляет он. — «Тревожность — это не просто поток повторяющихся мыслей, но и застревание в них». Брюэр подчеркнул, что эти «повторяющиеся мысли» возникают, если у нас недостаточно информации для того, чтобы точно предсказать будущее. Мы склонны на них зацикливаться, погружаясь в беспокойство.

«Страх + неуверенность = тревожность», — резюмирует он.

С экспоненциально растущим объемом информации в мире, казалось бы, должно быть меньше неуверенности и, в свою очередь, меньше беспокойства. Но все не совсем так. «Это все равно, что пить из пожарного шланга», — говорит Брюэр, описывая современный поток информации. У нас недостаточно оперативной памяти, чтобы все это использовать. Более того, наблюдается безудержный рост ложной информации и дезинформации, а увеличение количества недостоверного контента приводит к большей неуверенности, снижению доверия и, соответственно, продуцирует большее беспокойство. Брюэр подчеркивает, как кликбейт-заголовки, реклама на основе технологий искусственного интеллекта и другие хитроумные средства непрерывного вовлечения щекочут наши дофаминовые рецепторы — центры вознаграждения, которые должны продвигать поддерживающее жизнь поведение: прием пищи и размножение, — так, как никто раньше и представить себе не мог. «Дофаминовые пути существовали всегда», — говорит Брюэр. — «Это наш самый старый механизм выживания. Но их никогда прежде не задействовали таким образом». Пытаясь развенчать один очень опасный ложный тезис, он добавляет: «Многие люди пишут о дофамине как о молекуле счастья. Он таковым отнюдь не является. Спросите любого из моих пациентов, пристрастившихся к кокаину. Эта зависимость делает их беспокойными, замкнутыми параноиками — в этом нет счастья».

Наши экономическая и социальная системы все чаще строятся на порочных кругах внутреннего и внешнего шума.

В настоящее время растет понимание последствий шума для ясности ума и благополучия людей. Как пишет в бестселлере Chatter (Итан Кросс. Внутренний голос. Почему мы говорим с собой и как это на нас влияет. Манн, Иванов и Фербер, 2021) психолог из Мичиганского университета: «Вербальная руминация концентрирует наше внимание исключительно на источнике нашего эмоционального расстройства, тем самым похищая нейроны, которые могли бы служить нам лучше» (22). Он объясняет, что «мы подавляем свои исполнительные функции» — свою способность уделять внимание нисходящим целям, — «тем, что решаем «двойную задачу»: делая то, что мы хотим, и одновременно прислушиваясь к своему огорченному внутреннему голосу». Внутренний шум — в любом возрасте — включает всю эту страдальческую болтовню «я» о себе в его прошлых, настоящих и будущих обстоятельствах, будь то реальных или воображаемых.

Также растет признание физиологических последствий внутреннего шума. Стив Коул, профессор медицины Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, задокументировал, как ощущение хронической угрозы, которое часто возникает при сверхактивном внутреннем диалоге, приводит к гиперэкспрессии генов воспаления. Как отмечают он и его коллеги, это также может означать снижение экспрессии клеток, необходимых для защиты от вирусов и других патогенов. Резюмируя результаты самых передовых исследований, Кросс говорит: «Если в течение продолжительного периода времени наши внутренние диалоги достаточно часто активируют нашу систему предотвращения угроз, они посылают в наши клетки сообщения, запускающие экспрессию генов воспаления, которые должны защищать нас в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе они причиняют вред». Как подчеркивает Кросс, «гены подобны клавишам пианино». Впадая в руминацию, мы создаем диссонирующие мелодии.

Итак, учитывая все, что мы сейчас знаем о причинах и последствиях шума, что же можно сказать о биологической основе способности тишины исцелять тело и прояснять разум?

Все нежелательные помехи внутреннего и внешнего звукового ландшафта обладают одним общим элементом. Говоря простым языком, это — стресс. Шум вызывает реакцию «бей или беги», выводя наши физические и когнитивные системы из равновесия. Различные виды шума подпитывают друг друга, создавая пагубный порочный круг, от которого страдает наше чувство благополучия и истощается наше физическое здоровье.

В то время как десятилетия исследований демонстрируют важность борьбы с шумом для хорошего здоровья и мыслительного процесса, мы признаем, что один аспект вопроса Фейт до сих пор остается без ответа. Когда она осознала, что тишина позволяет ей выздороветь, то поняла: речь идет не только об отсутствии шума. Это было также нечто активное.

Профессор Имке Кирсте из Медицинской школы Университета Дьюка недавно провела необычное исследование, на два часа в день помещая мышей в безэховые камеры — миниатюрные версии той, которую в 1951 году Джон Кейдж посетил в Гарварде. Вместе с командой она изучила реакцию мышей на пять типов звуков: писки своих детенышей, белый шум, сонату Моцарта для двух фортепиано ре мажор, звуки окружающей среды и тишину.

Внутри безэховой камеры мыши могли слышать исключительно писк детенышей, белый шум или виртуозов классической музыки без помех и прочих окружающих звуков. Что касается воздействия тишины, исследователи позволили камере творить чудеса, устраняя внешний шум и поглощая все отражения звука и электромагнитных волн внутри. После применения каждой звуковой переменной команда измеряла рост клеток в гиппокампе (области мозга, наиболее тесно связанной с памятью) каждой мыши. Кирсте и ее команда в конечном итоге отвергли свою гипотезу о том, что самые высокие результаты покажут писки детенышей. На самом деле именно тишина вызывала у мышей самую сильную реакцию, способствуя образованию наибольшего количества новых и устойчивых нейронов. Слушание тишины заметно ускоряло рост жизненно важных клеток мозга (23).

Тем не менее, согласно анализу Кирсте, сила тишины не связана с расслаблением. Вопреки здравому смыслу она заметила, что благотворная тишина на самом деле воспринималась как некий стресс.

Из четырех стимулов, пишет она, тишина «возбуждала больше всего, потому что для естественных условий является крайне нетипичной и поэтому должна вызывать тревожность». Хотя Кирсте и согласна с тем, что большинство источников стресса подрывают рост и заживление клеток мозга, она рассматривает особый «стресс» непривычной тишины как нечто иное — то, что можно даже назвать «хорошим стрессом» или «эустрессом». Термин «эустресс» был придуман в 1970-х годах эндокринологом Гансом Селье для описания интенсивных нагрузок, которые на самом деле улучшают функционирование. Кирсте поясняет, что здесь происходит: «Исследования методом функциональной нейровизуализации показывают, что попытки слышать в тишине активируют слуховую кору, ставя «звуки тишины» (отсутствие ожидаемого звука) на один уровень с реальными звуками».

Короче говоря, есть что-то активное в том, чтобы ничего не слушать. Это не просто «уход в себя». А скорее положительное усилие.

Мы снова и снова возвращаемся к словам Кирсте — «пытаться слышать в тишине», — потому что они подразумевают нечто важное как для нас, крупных млекопитающих, так и для мышей. Они напоминают нам о практике нада-йоги, о слушании «не звучащего звука», также о результатах МРТ-исследований людей, занимающихся глубокой медитацией, которые неослабно концентрируют внимание в пространствах, практически лишенных звуков и стимулов. Интенсивное состояние сфокусированной восприимчивости также является своего рода усилием. Это требует концентрации. Это хороший стресс.

Идея тишины как активной, а не пассивной силы, нашла отклик у Фейт. «Это творчество Вселенной, протекающее через ваш разум, вы никогда не захотите его останавливать!» — сказала она. Но когда наш ум наконец успокаивается, мы замечаем, что полностью сконцентрированы, начав действительно воспринимать тишину. Точно так же, как делала в своем детстве она.

«Что такое тишина в сознании?»

Мы задавали этот вопрос нейробиологам, врачам, ученым-психологам и получали ответы, поразительно похожие на ответы современных физиков и ведических мистиков: живой разум, как и живая Вселенная, всегда вибрирует, кипит, гудит, бурлит. Она всегда собирает и синтезирует чувственные данные. Быть буквально «безмолвным» — в смысле отсутствия мыслей, восприятия, активности — значит быть, одним словом, мертвым.

Тем не менее многие эксперты, с которыми мы разговаривали, согласны с тем, что в живом человеческом сознании существует такая вещь, как тишина. Это состояние присутствия, находящееся далеко за пределами шума. Откуда им это известно? Потому что испытали на себе.

Когда мы делились с учеными-исследователями и клиницистами тем, что многие, если не большинство людей, описывают свою глубочайшую тишину как нечто, что зародилось отнюдь не в тихих условиях, никто не удивлялся. А Джошуа Смит, профессор биоповеденческих наук, рассказал нам об участнике одного из своих исследований по снижению стресса, который нашел непревзойденный внутренний покой, вырезая деревянные скульптуры ревущей бензопилой.

Тишина в сознании — это реальное явление. Тем не менее подобрать ему определение действительно трудно.

Итак, учитывая ограниченные научные возможности, описать и категоризировать это состояние внутренней тишины, для того, чтобы исследовать контуры этого феномена, мы сначала обратимся к другому авторитету, нашему другу Джамалу, 14-летней звезде баскетбола среди школьников.

Почему Джамал является экспертом? Подростковый возраст, как вы, возможно, помните, — это время пика внутреннего шума, тот период жизни, когда большинство из нас ищут себя во внешнем мире. В среднем школьном возрасте мы в основном полагаемся на людей и внешние обстоятельства, чтобы понять, кем мы являемся, а кем нет. Мы склонны «рисоваться». Ученики постоянно ждут оценки, а это мощный двигатель внутреннего шума.

Но, несмотря на то, что Джамал находится на этом жизненном этапе, он уже близко знаком с внутренней тишиной.

«Когда я в ударе, я чувствую, что просто не способен промахнуться… как будто каждый мой бросок должен непременно попасть в цель», — рассказывает он нам. «Я знаю, что я в ударе, и мои партнеры по команде это знают, и они отдают мне пас, а когда они в ударе, то и я ощущаю себя уверенно. Вот как это работает». Он переносит нас прямо в атмосферу последней четверти игры чемпионата — бешено бьющееся сердце, поскрипывание кроссовок, ликование толпы. «Ты живешь от одной передачи до другой, вместо того, чтобы сосредотачиваться на том, что случилось в прошлом, или на том, что еще ждет впереди. Ты должен оставаться в настоящем». По словам Джамала, когда он находится в этом состоянии, его «разум молчит».

Рассмотрим штрафные броски. Джамал описывает их как «практически дармовые очки». Но он осознает, что может упустить эти легкие очки, если не попадет в то самое тихое место внутри себя. «Я делаю глубокий вдох, чтобы просто сосредоточиться на том, что происходит… чтобы мое сердце перестало выскакивать из груди. Я не хочу с этим торопиться», — рассказывает он. У Джамала есть ритуал, позволяющий в такие моменты обрести тишину: «Обычно я совершаю один дриблинг (дриблинг — это искусство ведения мяча в баскетболе. — Прим. пер.), затем вращаю мяч руками, а потом бросаю». Обратная связь мгновенная. Если он торопится, позволяет внешним факторам себя отвлекать, если хотя бы на долю секунды беспокоится о мнении людей, мяч отскакивает от кольца. Если его разум молчит, раздается чарующий звук мяча, со свистом влетающего в корзину.

Мы спросили Джамала, помнит ли он время, когда это состояние «нахождения в ударе» было недостижимо. «Да, это была последняя игра в сезоне», — говорит он с некоторой долей обреченности. И рассказывает о внезапном окончании своего сезона 2020 года всего за четыре дня до того, как калифорнийские школы объявили период карантина по случаю COVID. «Я много думал об этой игре». Несмотря на атмосферу общей неопределенности, спортзал был битком набит его одноклассниками и их родителями — людьми, которые обычно никогда на игру не приходили. Они хотели держаться вместе и поддержать хозяев поля. Здание наполнилось бешеной энергией. Но в то время еще никто не подозревал, что мы столкнулись с полномасштабной пандемией. В начале игры он помнит, как промахнулся и внутренний голос сказал: «О чем только думают люди?» Ему казалось, что его долг — показать себя в выгодном свете, ведь под угрозой был его имидж. Он не мог «разогреться», потому что был не в состоянии подавить внутреннюю болтовню.

Итак, даже если у ведущих нейробиологов мира нет краткого описания природы состояния внутренней тишины, у Джамала оно есть. Это быть «в ударе» на поле. У кумиров Джамала, Стефена Карри (Уорделл Стефен «Стеф» Карри — американский профессиональный баскетболист, выступающий за команду Национальной баскетбольной ассоциации «Голден Стэйт Уорриорз» и сборную США. — Прим. пер.) и Леброна Джеймса (Леброн Рэймон Джеймс — американский баскетболист, выступающий за команду Национальной баскетбольной ассоциации «Лос-Анджелес Лейкерс». — Прим. пер.) тоже есть своя формулировка: быть на кураже. Психологический термин, наиболее подходящий для описания этого активного аспекта «тишины в сознании», — это состояние потока.

Михай Чиксентмихайи — новатор в области позитивной психологии, популяризировавший термин «поток», — когда-то руководил масштабным исследованием восприятия потока во всем мире (1). Он и его коллеги обнаружили, что независимо от возраста, пола, культуры или языка люди использовали тот или иной вариант термина «поток» для описания определенного состояния. «Ощущение потока возникает не только у развитой элиты», — писал Чиксентмихайи. «Об этом, по сути, одними и теми же словами рассказывали бабушки из Кореи, жители Таиланда и Индии, подростки в Токио, пастухи навахо, фермеры в итальянских Альпах». Чиксентмихайи и его команда обозначили это субьективное явление, с трудом поддающееся изучению или определению. И оно с незапамятных времен играет центральную роль в жизни людей.

Между тишиной и потоком существует интуитивно понятная связь. Совершая штрафной бросок или получая мяч от товарища по команде, Джамал явно выходит за пределы шума. Но есть и менее очевидная общность. Чиксентмихайи и другие ученые отмечают, что поток возникает, когда мы находимся в состоянии эустресса. Подобно мышам, помещенным в безэховые камеры в исследовании профессора Кирсте, мы входим в состояние потока в «золотой середине» между дистрессом и скукой, когда ввязываемся в выполнение трудной, но посильной задачи, например, как если бы команда Джамала состязалась с равным по силе противником (2). Чиксентмихайи и его давняя коллега Жанна Накамура описывают эту «золотую середину» так: «Воспринимаемые трудности или возможности для действий, расширяющие (не превосходящие, но тем не менее по полной использующие) существующие навыки». Это происходит, когда мы направляем все свое сознательное внимание на стоящую перед нами проблему, тем самым входя в состояние первозданного внимания.

Впервые начав спрашивать людей: «Какую самую глубокую тишину вам когда-либо довелось испытать?» мы думали, что делаем что-то не так. Почему, недоумевали мы, нам рассказывают о потных рейвах и покорении горных вершин в суровых погодных условиях? «Может быть, люди не поняли вопроса?» — размышляли мы про себя. — «Звучит довольно шумно». Но со временем поняли, что ошибались. Они описывали переживание внутренней тишины.

Несмотря на то что мы испытываем субьективные психические состояния, в опыте разных людей можем выделить некоторые четкие характеристики. Чиксентмихайи описывает несколько определяющих черт потока, одна из которых касается основного аспекта внутренней тишины. Это то, что он называет «потерей рефлексивного самосознания». По его словам, «потеря самоосознания влечет за собой не потерю себя и уж точно не потерю сознания, а скорее только потерю сознания себя». Он поясняет: «То, что соскальзывает ниже порогового уровня сознания, — это концепция себя, информация, которую мы используем, чтобы понять, кто мы есть». Это источник не только удовольствия, но и личностного роста. Вот что пишет Чиксентмихайи: «Если мы не заняты собой, у нас появляется шанс расширить представление о том, кто мы есть. Потеря самоосознания может привести к выходу за пределы себя, к ощущению, что границы нашего бытия раздвинуты».

Итак, вот еще один способ описать то, что происходит в состоянии внутреннего покоя: мы перестаем говорить с собой о себе.

Это происходит отчасти по необходимости. Если мы погружены в эустресс потока, у нас не хватает резервов внимания, чтобы сомневаться, волноваться или хвалить себя. По оценкам Чиксентмихайи, наши фильтры внимания будут обходить около 99,999 % собранных битов информации (3) для того, чтобы отфильтровать примерно 0,001 % релевантных стимулов (4). Исследователи предполагают, что при ограниченном внимании более сложные формы мышления — такие как рефлексия и осознанность — обходятся слишком дорого. У нас просто нет свободных когнитивных способностей, чтобы зацикливаться на прошлом, будущем или статусе эго.

Это вовсе не означает, что погружение в поток ведет к угасанию ощущения себя. Чиксентмихайи описывает происходящее как своего рода эволюцию самоощущения. Одно «я» отступает, другое «я» появляется на свет. Отступающее «я» лишено свободы своими представлениями о себе и себялюбием. Такой человек постоянно спрашивает себя: «Какое положение я занимаю? Что они подумают? Что это для меня значит?» Вот где застрял Джамал после того, как промахнулся в последней игре сезона 2020 года. Новое «я» — то, что возникает в потоке, то, что «в ударе» на поле, — одновременно более «дифференцировано», оно несет в себе здоровые индивидуальность и уникальность. А также оно более «интегрировано», способно ощущать единение с другими и общность с тем, что выходит за пределы личных интересов. Совершая броски и обходя защитников, Джамал по-прежнему остается Джамалом, но это более актуальная и цельная версия самого себя. Даже на пике тревожной поглощенности собой — средний школьный возраст — Джамал способен, подобно Гудини, проскользнуть сквозь решетку «рефлексивного самоосознания» и войти в психическое состояние, которое представляется обширным, почти вечным.

Это тишина в живом сознании.

В 2014 году в статье в Wall Street Journal писатель и ученый Митио Каку заявил: «Начинается золотой век нейробиологии». По его словам, «за последние 10–15 лет мы узнали о мыслящем мозге больше, чем за всю историю человечества».

Просмотрите ведущие газеты, подкасты, иллюстрированные издания и научные журналы за последнее 10-летие, и вы обнаружите аналогичные триумфальные выводы. Достижения в физике, компьютерных науках, статистике и других областях знаний позволили создать необычайно широкий спектр новых технологий с головокружительным набором аббревиатур — фМРТ (фМРТ — функциональная магнитно-резонансная томография. — Прим. пер.), ПЭТ (ПЭТ — позитронно-эмиссионная томография. — Прим. пер.) ЭЭГ (ЭЭГ — электроэнцефалограмма головного мозга. — Прим. пер.), КТ (КТ— компьютерная томография. — Прим. пер.), ГСМ (ГСМ — глубокая стимуляция мозга. — Прим. пер.), ТЭС (ТЭС — транскраниальная электростимуляция. — Прим. пер.) Все это в совокупности дало возможность специалистам не только наблюдать физическую архитектуру мозга, но и изучать нейробиологические последствия мыслей и функций нервной системы. Эти разработки имеют огромное значение для нашего понимания мозга, а также практической способности улучшать жизнь людей. В частности, это касается новых медицинских методов лечения, таких как мозговой имплантат для пациентов с болезнью Альцгеймера и роботизированный экзоскелет, позволяющий ходить людям с параличом нижних конечностей.

Тем не менее, несмотря на все достижения, мы не должны обманывать себя, полагая, что близки к разгадке хотя бы одной из больших загадок человеческого сознания. Когда мы говорили с нейробиологами о возможностях технологий нейровизуализации для расшифровки психических состояний внутренней тишины, они, как правило, были непреклонны в своих заявлениях. Например, у нас до сих пор нет ничего похожего на «мобильный фМРТ-аппарат», чтобы ненавязчиво наблюдать мозг в активном состоянии потока, подобном тому, в котором находится Джамал, забрасывая мяч в корзину. По словам Адама Газзали, даже наблюдение за активностью мозга в режиме реального времени мало что говорит о том, что на самом деле испытывает человек в данный конкретный момент. Возможно, кто-то переживает судьбоносное прозрение или все время возвращается к мучительному воспоминанию. Но эти события «могут пройти незамеченными для регистрирующей аппаратуры», — рассказывает нам Газзали. В то же время приборы могут зафиксировать яркое «событие», которое даже не находит отражения в нашем сознании. Мы спросили Газзали, можно ли использовать самые передовые на сегодняшний день технологии нейровизуализации для идентификации сигналов или символов «тихого» сознания.

«Более или менее тихого», — уточнил он со смешком.

Хотя мы все еще далеки от возможности напрямую связать конкретную измеримую активность мозга с соответствующим жизненным опытом, нейронаука тем не менее все лучше и лучше понимает «географию» мозга. Мы приблизились к тому, чтобы определять, какие области и сети мыслительного органа больше всего связаны с тревожностью, беспокойством и самореферентным мышлением. Эти достижения имеют важные последствия для понимания значения шума и тишины в сознании.

Марк Лири, профессор психологии и неврологии Университета Дьюка, однажды размышлял: «Если бы человеческое «я» было оснащено кнопкой отключения звука или выключателем, оно бы не помешало нашему счастью, как это часто бывает» (5). Вдохновленные наблюдением Лири, мы решили ответить на вопрос: существует ли нейробиологический механизм, который мог бы выполнять функции «кнопки отключения звука» для мозга? Если да, то где нам его найти?

Недавно мы побеседовали с Арне Дитрихом, нейробиологом из Американского университета в Бейруте, который специализируется на нейрокогнитивных механизмах мозга, подобных тем, что вступают в силу в мозгу Джамала, когда он играет в мяч. Он ввел термин «транзиторная гипофронтальность» для описания того, что происходит во внутренней тишине состояния потока (6). Слово «транзиторная» подчеркивает временность этой формы сознания. «Гипо» описывает замедление активности в «лобной области» — или в префронтальной коре (ПФК) головного мозга, где мы формулируем наше ощущение отдельного «я». Согласно Дитриху, состояния потока и другие формы расширения сознания, включая психические состояния, вызванные психоделическими и энтеогенными веществами, способствуют переживанию единения. Это происходит потому, что области мозга, в которых мы формулируем наше ощущение себя и времени, дезактивируются. Дитрих спешит указать на иронию этого факта, хотя эти состояния часто называют «более развитой формой сознания», они возникают благодаря снижению активности в нашей самой развитой и самой воспеваемой области мозга, ПФК.

Если оставить в стороне эволюцию или регресс, то Дитрих говорит о пути к тишине в сознании. Он рассказывает о биологическом механизме преодоления внутренней рассеянности, от которой страдает современный мир.

Он ведет речь о потенциальной «кнопке отключения звука».

Однако это не единственная идея относительно того, что составляет нейробиологическую основу безмолвного разума. В то время как префронтальная кора деактивируется во время некоторых видов потоковой деятельности, связанных с физической нагрузкой, другие ее разновидности, такие как арифметика или джазовая импровизация, по-видимому, требуют большего исполнительного контроля и увеличения активности в ПФК. Таким образом, «кнопка отключения звука» на самом деле может означать не просто отдых одной части мозга. Возможно, речь идет о запуске многих замысловатых процессов.

В предыдущей главе мы поделились описанием Адама Газзали и Ларри Розена разнонаправленных сил внимания — сверху вниз и снизу вверх. Некоторые исследования потока описывают не просто снижение активности ПФК, а своего рода синхронизацию между различными сетями внимания. Как, например, в случае с Джамалом, когда он ставит перед собой задачу совершить результативный трехочковый бросок (цель сверху вниз), при этом не спуская глаз с приближающегося защитника (снизу вверх). Эти исследования также подчеркивают роль сетей системы вознаграждения, включающих нейротрансмиттеры, такие как дофамин, которые, по-видимому, усиливают сосредоточенное внимание, одновременно уменьшая импульсивность и рассеянность. Эта теория «синхронизации» предполагает, что шумное сознание успокаивает элегантная последовательность различных функций и действий (7).

Некоторые из самых важных подсказок о местоположении потенциальной «кнопки отключения звука» были получены в результате проведенных за последние несколько десятилетий исследований в отношении пассивного режима работы мозга.

До недавнего времени большинство экспертов представляли мозг «в покое» похожим на расслабленную мышцу: живым, но в основном неподвижным и потребляющим мало энергии. В 2001 году Маркус Райхл, невролог из Медицинской школы Вашингтонского университета, и его коллеги перевернули это предположение с ног на голову. Они обнаружили то, о чем подозревали некоторые ученые: мозг всегда очень активен и расходует огромное количество энергии. На самом деле области мозга, связанные с пассивными состояниями, — сеть работы мозга по умолчанию (the default mode network (DMN) — используют практически такое же количество энергии, как и зоны мозга, задействованные, скажем, в решения тригонометрических уравнений.

Расслабленный мозг неожиданно оказывается не только энергозатратным. Он также довольно шумный.

В книге How to Change Your Mind (Майкл Поллан. Мир иной. Что психоделика может рассказать о сознании, смерти, страстях, депрессии и трансцендентности. — АСТ, 2020.) Майкл Поллан кратко резюмирует новейшие достижения науки так: «Сеть режима по умолчанию, по-видимому, играет роль в создании ментальных конструктов, или проекций. Наиболее важное значение здесь имеет наше «я», или эго. Вот почему некоторые нейробиологи называют это «я-сетью» (8). Поллан говорит о рефлексивном самоосознании — и обо всех нарративах о себе, беспокойстве, руминации и самомнении, которые оно включает. Это приводит к сбивающему с толку комментарию о человеческой природе: Наша «сеть по умолчанию», DMN, определяется шумными мыслями о «себе».

Недавние исследования показали, что DMN отрицательно коррелирует с сетями внимания мозга. Другими словами, если DMN активируется, структуры и процессы, лежащие в основе наших способностей к концентрации внимания, угасают, а если же сети внимания активны, прекращает свою работу DMN. Поллан предлагает в качестве метафоры качели. На одном конце находится наша DMN, на другом — внимание. Это означает, что действия, требующие наших сетей внимания, например те, что вызывают ощущение потока, будут снижать активность DMN, а вместе с ней и все эти самореферентные мысли и озабоченность собой.

Нейробиолог и психиатр Джадсон Брюэр в ходе исследования обнаружил, что самые шумные аспекты человеческого сознания связаны с активностью в двух основных областях мозга, связанных с DMN: ПФК и задней поясной извилине (ЗПИ). В то время как ПФК отвечает за вербальное восприятие нашего имени и интеллектуальной идентичности, ЗПИ в большей степени ответственна за «ощущение» собственного «я». ЗПИ ассоциируется с невыразимым шумом самоосознания — своего рода физически ощущаемым отвращением, иеющим отношение к приступами чувства вины или беспокойства по поводу того, как мы выглядим в глазах окружающих. Брюэр, опытный медитатор, прекрасно осознает разрыв между опытом от первого лица и отчетом о нейронной активности от третьего лица. Поэтому он руководит исследованиями, в которых применяется инновационная методология «обоснованной теории», сочетающая нейровизуализацию с личными описаниями того, что происходит. Например, он предлагает участникам исследования провести короткие медитации (всего в несколько минут) в аппарате фМРТ или ЭЭГ, а затем спрашивает их: «Опишите свои ощущения». В подавляющем большинстве случаев Брюэр обнаружил, что сеть по умолчанию загорается в те моменты, когда участники исследования описывают попадание в умственное или эмоциональное состояние сужения. Например, если в процессе медитации начинают ощущать обиду или раздражение, а затем изо всех сил пытаются «подавить эти эмоции». Напротив, он обнаружил, что DMN, и особенно ЗПИ, ослабевают, если субъекты входят в ментальные и эмоциональные состояния, связанные с расширением — ощущая легкость, приятное возбуждение и сердечную доброту.

В своих исследованиях Брюэр задействовал в качестве контрольной группы людей, не занимающихся медитацией. Этих участников обучали медитации по утрам, а днем отправляли в сканирующее устройство, чтобы те попрактиковались в новых навыках. «На самом деле во многих отношениях они представляли больший интерес, чем опытные медитаторы» — рассказал он в недавнем интервью учителю медитации и писателю Майклу Тафту. По словам Брюера, некоторые из начинающих медитаторов «буквально переключали активность своего мозга» в области ЗПИ с красного (активация) на синий (деактивация) (9). Они научились это делать всего за девять минут — «всего лишь за три прогона по три минуты каждый» — нейровизуализационной обратной связи. Они адаптировались на месте. Брюэр предполагает, что эти люди начинали понимать, каково это самостоятельно переходить из одного состояния в другое. Эти испытуемые научились временно снижать активность ЗПИ, что открывает многообещающие возможности для управления «я-сетью».

Если всего один сеанс медитации, приводит к психическим состояниям, подавляющим наши шумные настройки, длительная практика медитации может способствовать появлению более устойчивых психических признаков тишины. В исследовании 2021 года Кэтрин Девани, молодая ученая из Гарварда, вместе с группой исследователей дали людям, которые давно практикуют Випассану и испытуемым из контрольной группы два вида задач. Это были задания на сосредоточение (требующее тяжелой работы от сетей внимания) и отдых без явных задач (приглашение к активации DMN). Они обнаружили, что в состоянии покоя медитаторы демонстрировали меньшую активность DMN, чем контрольная группа (10). Девани и ее соавторы резюмируют свои выводы следующим образом: «Долговременная медитативная практика способствует здоровью мозга и психическому благополучию, а также достижению контроля над руминативным DMN». Брюэр также обнаружил, что медитаторы со стажем могут со временем перепрограммировать свой мозг так, чтобы сделать DMN менее активным даже во время периодов отдыха (11).

Это хорошие новости. Мы в силах приглушить громкость своего состояния. Мы можем выработать необходимые для этого навыки и, по мере практики, добиться того, что наше внутренняя среда будет все реже сужаться и все чаще расширяться. Работая с ПФК и ЗПИ, мы имеем возможность найти не просто временную «кнопку отключения звука», но и способ исключить повседневный шум из сферы вашего сознания.

Все эти исследования указывают на нечто парадоксальное в отношении тишины в сознании. Они разрушают наше привычное представление о том, что отдых обязательно должен быть тихим. Представьте, что вы выключили телефон, телевизор, компьютер и любой другой источник внешних информационных раздражителей, которые вас окружают. Это хорошее начало. Но если вы все еще сидите на диване с ведерком мороженого, предаваясь своим худшим паранойям и эгоистическим фантазиям, то на самом деле это не тишина в сознании. «Погружение в себя» может быть самым шумным состоянием из всех.

Мы не посягаем на старые добрые мечтания. Как признают Кэтрин Девани и ее соавторы, «не все блуждания ума являются руминацией». Свободный полет мысли — скажем, воспоминания, воображение новых возможностей, наблюдение за пушистыми облаками, которые превращаются в кроликов, драконов и снова в кроликов… Все это имеет мало общего с мрачными окольными путями эгоцентричного руминативного мышления. Но Девани и ее коллеги пришли к выводу, что такие практики, как медитация или простое сосредоточение внимания на тишине, помогают бесперебойно и надежно превозмогать шум. «Первичные выводы», пишут они, «свидетельствуют о положительном влиянии медитации на подавление DMN».

То есть, даже если идеальной «кнопки отключения звука» не существует, мы можем научиться приглушать шум.

(Самотрансценденция, согласно Виктору Франклу, «выход за свои пределы» — к другому человеку или к смыслу. — Прим. пер.)

«Ощущение потока, единение с дыханием». Вот как опытный медитатор и одна из участников исследований Джадсона Брюэра с применением нейрообратной связи в режиме реального времени с помощью фМРТ описала особенно яркий момент своего опыта. По показаниям монитора, этот конкретный момент соответствовал заметному снижению активности ее ЗПИ.

Несмотря на то что мы обычно связываем поток с физически активными состояниями, такими как забивание мяча в корзину Джамалом, связь с сидячей медитацией вполне оправданна. Суть состояния потока, так же как и концентрации внимания на дыхании, в том, чтобы заземлиться в настоящем моменте. В обоих случаях речь идет о единстве разума и тела. На самом деле Чиксентмихайи часто писал о медитации как о способе подготовки к состоянию потока.

В исследованиях с применением фМРТ Брюэр и другие ученые часто предлагали участникам заниматься различными видами медитации, в том числе медитацией «любящей доброты», которая вызывает чувства сострадания и милосердия по отношению к себе и людям. На первый взгляд такие практики не обязательно обладают такой же «потоковостью», как, скажем, осознанное дыхание. Тем не менее в исследованиях они привели к аналогичному снижению активности ЗПИ.

В недавней беседе Джадсон Брюэр обратил наше внимание на то, что практики осознанности и любящей доброты на самом деле имеют общий ключевой элемент, напрямую связанный с потоком.

«Что вы чувствуете, когда думаете о том моменте, когда кто-то проявил по отношению к вам доброту?» — спросил нас Брюэр, говоря о ключевом размышлении в практике любящей доброты. — «Это сжатие или расширение?»

«А что вы чувствуете, когда просто отдыхаете, осознавая дыхание или объект, и не отвлекаетесь на болтовню своего разума? Это сжатие или расширение?»

Для нас ответ на каждый вопрос был очевиден: расширение. Исследование Брюера показывает, что при выполнении любой из этих практик сознание человека приобретает одно общее качество. Это не просто эустресс физического потока — когда мозг настолько сосредоточен на поставленной задаче, что у него не хватает ресурсов, чтобы поддерживать хотя бы малую толику самопотакания или беспокойства. Это ощущение расширения за пределы жесткой привязанности к восприятию отдельного «я».

Расширение успокаивает разум.

Появляется новая область междисциплинарных научных исследований, сосредоточенных на самотрансцендентных переживаниях (СТП) (12), которые включают в себя психические состояния потока, осознанности, благоговения и мистических переживаний. И это лишь некоторые из них.

Дэвид Брайс Яден и его сотрудники из Школы медицины Университета Джонса Хопкинса в недавней статье описывают СТП как «преходящие психические состояния снижения самозначимостии/или усиления чувства сопричастности» (13). Они выделяют два подкомпонента СТП: «аннигиляционный» компонент, «который имеет отношение к растворению телесного ощущения «я». Он сопровождается разрушением границ личности — человек начинает остро осознавать сопричастность к людям, единение в ними. Самотрансценденция — это своего рода «оптимизация размеров». Это уменьшение важности эгоцентрического «я» и усиление чувства взаимосвязи с окружающим миром. Мы одновременно меньше и больше — всего лишь капля в океане, но тем не менее его часть.

СТП почти всегда приносят нам это субъективное ощущение расширения.

Они также обычно делают кое-что еще: они затыкают нам рты.

Возьмем, к примеру, благоговение. Профессор психологии из Калифорнийского университета в Беркли Дачер Келтнер, основатель Greater Good Science Center (Центр науки о великом благе) и его коллега Джонатан Хайдт определяют благоговение как сочетание двух факторов (14). Это «ощущение необъятности» и «потребности в приспособлении». Первый — необъятность, это когда «вы окружены вещами огромными или выходящими за рамки вашей системы отсчета. Речь может идти и пространственной необъятности, временной или смысловой». Это восхищение ослепительной грозой. Любование потусторонней суровостью Гранд-Каньона. А порой это осознание необъятности и величия Вселенной, возникающие во время участия в священном ритуале или размышления над теорией струн. (Согласно теории струн, весь мир состоит не из частиц, а из бесконечно тонких объектов. Они совершают колебания, что аналогично движению струн. — Прим. пер.) Единственная соответствующая случаю реакция — это «Аааа», или «Оооо», или «Мммм», или, что лучше всего, полное подчинение тишине.

Вторая характеристика благоговения — потребность в приспособлении — переживание или осознание «превышает возможности ваших знаний. Вы не в состоянии этого осмыслить». Как объясняет Келтнер: «Вы потрясены и безмолвны». Это неспособность разбить реальность на четкие и аккуратные категории. Людвиг Витгенштейн, австрийский философ и первопроходец как в области философии математики, так и в области мышления, в конце своего великого произведения Tractatus Logico-Philosophicus (Людвиг Витгенштейн. Логико-философский трактат. — АСТ, Neoclassic, 2018) резюмировал это так: «О чем нельзя говорить, о том следует молчать. То, о чем невозможно ничего сказать, мы должны обходить молчанием» (15). Его слова подобны благословенному падению турбированного двигателя логических выкладок в любящие объятия космической мистерии.

Это столкновение со знанием, превосходящим наши привычные рамки, напоминает нам о работах швейцарского психолога Жана Пиаже. Он отмечал, что развитие детей происходит тогда, когда возникает потребность в расширении их картины мира (16). Они выходят за пределы своих прежних парадигм, потому что должны. Или, точнее, они превосходят и охватывают их. Короче говоря, если мы не можем осмыслить, объяснить, мы, в конечном итоге, развиваемся. Это относится не только к подростковому возрасту, как полагали Пиаже и другие мыслители его эпохи, а происходит на протяжении всей нашей жизни, что подтверждается теоретиками и психологами новой волны (17).

Саммер Аллен, коллега Келтнера по Greater Good Science Center, пишет, что переживание благоговения «отвлекает наше внимание от самих себя, заставляет чувствовать себя частью чего-то большего, чем мы сами, и делает нас более щедрыми по отношению к другим». Психологически, пишет она, преимущества самотрансценденции посредством благоговения «создают у людей ощущение, что у них больше свободного времени (18). А также усиливают чувство сопричастности, укрепляют критическое мышление и скептицизм, способствуют позитивному настрою и уменьшают жажду потребления». Все эти атрибуты говорят о том расширении, которое Джадсон Брюэр обнаруживает при снижении активности ЗПИ. Если нам нечего сказать и над нами не довлеет чувство собственного «я», мы все реже подвергаемся сужению. Как подчеркивает Келтнер, чувство благоговения способно «успокоить физиологию стресса, активировать блуждающий нерв, вызвать выброс окситоцина, активировать дофаминовые сети в мозге». Он продолжает, говоря, что эта биологическая реакция может «помочь вам исследовать мир, сделать вас добрее и преисполнить изумлением и трепетом».

Деактивация «я-сети» возвращает нас к нравственным аспектам молчания — к идее Ганди о том, что «почти половина страданий мира исчезла бы, если бы мы, беспокойные смертные, познали добродетель молчания». Или к чувствам Шины Малхотры, сравнившей тишину с океаном, перемещающим энергию и передающим эмпатию даже сквозь многотысячную толпу. Или к тишине, описываемой Робом Липпинкоттом, к которой прибегают на своих деловых встречах квакеры, стремящиеся выработать единое понимание в своих «упражнениях в духовном единении». Отступая от обычного опыта мозга, связанного с шумом, сужением и разделением, и входя в состояние тишины, расширения и сопричастности, мы обеспечиваем возможность преображения — не только самих себя, но и наших отношений, социума и общества.

В статье 2017 года Яден с соавторами пишет о самой глубокой разновидности СТП — м истическом опыте. «Некоторые люди сообщают, что во время мистических переживаний ощущение самого себя может полностью исчезать, создавая лишенное различения чувство единства с окружающим миром». Такие переживания называют: религиозный опыт, космическое сознание, Сознание Христа, сатори, самадхи, опыт недвойственности и трансцендентальный опыт. В то время как каждое из этих переживаний имеет собственный характер и оттенки смысла, основанные на традиции, из которой оно произошло, нейробиологи и психологи указывают на их общие качества. Их объединяет способность к долгосрочному сдвигу мировосприятия человека.

Более века назад Уильям Джеймс, ученый из Гарварда, который сегодня широко известен как отец американской психологии, выделил четыре главных характерных признака мистического опыта (19). Одно из них — н оэтическая природа. Переживания кажутся реальными и правдивыми, и «все последующее время сохраняют любопытное ощущение реальности». Еще одно их свойство — к ратковременность. Эти переживания скоротечны, но, если они повторяются, возможен элемент «непрерывного развития». Далее идет бездеятельность воли — ощущение смятения или покорности. Субъект чувствует себя так, будто «находится во власти какой-то Высшей силы».

Четвертая и самая важная их общая черта, по мнению Джеймса, — это неизреченность: ощущение, что этот опыт «не поддается выражению».

Согласно Джеймсу, мистический опыт не просто встряхивает сознание, но и приводит к пробуждению человека. Говоря о мистических переживаниях перед переполненной аудиторией в Эдинбургском университете на рубеже XX века, Джеймс сказал: «Единственное, о чем недвусмысленно свидетельствует (мистический опыт), так это о том, что мы можем испытать единение с чем-то большим, чем мы сами, и в этом союзе обрести свой величайший покой». Психология поиска этого «величайшего покоя» до конца жизни Джеймса оставалась одним из главных его научных интересов.

Тем не менее Джеймс, как и другие ученые, полагал, что мистический опыт чрезвычайно труден для изучения. Это происходит потому, что мистические переживания, как правило, случаются спонтанно в условиях, существенно удаленных от высокотехнологичной сканирующей аппаратуры и оборудования. Даже новаторские эксперименты «обоснованной теории», описанные Джадсоном Брюэром, не слишком помогают, если речь заходит о расшифровке нейробиологических механизмов подлинного мистического опыта. Как признавал Джеймс, они невыразимы.

Недавно мы обратились к Грейс Бода и попросили рассказать о самой глубокой тишине в ее жизни.

Глаза Грейс наполнились слезами: «Я помню это так, как будто все происходило вчера, потому что это навсегда изменило мою жизнь».

«Мне шесть лет. Я учусь в первом классе. У нас перемена», — вспоминает она. «Во дворе школы только что скосили траву, и поэтому мы все занимаемся тем же, чем и всегда, когда видим только что скошенную траву: мы собираем ее в большую кучу, чтобы сделать гнездо и поиграть в птиц».

«Итак, вся эта малышня машет руками как крыльями и клекочет. Птицы-мальчики конкурируют за сферы влияния, а птички-девочки охотятся за червями, а моя работа, поскольку я самая маленькая в своем первом классе, — быть птенцом», — вспоминает она. — «И вот я просто стою там и клекочу, а еще я должна была чирикать, но на самом деле я просто витаю в облаках и ищу четырехлистный клевер, и я просто занимаюсь этим, а потом ни с того ни с сего, совершенно на ровном месте, раз! Я выхожу из своего тела».

Грейс начинает говорить медленнее, как бы взвешивая каждое слово: «Я ощущала себя так, как будто мое осознание распространяется абсолютно на все. Я помню момент шока типа: «Ух ты, я это все!» Для этого не существует слов. В своем шестилетнем возрасте я подумала: «Должно быть, это Бог!»… и я просто поняла: «Я в этом присутствии».

Грейс описывает присутствие чистой доброты, и поскольку она была всем, она тоже была этим присутствием. Она вышла за пределы «себя» и соединилась с целостностью. Хотя кое-что от нее все же требовалось. «Также присутствовал вопрос», — рассказывает она, — «не на словах, но я знала, что это был вопрос: «Ты готова? Ты действительно готова?» Ее ответ в то время был однозначным: «Я знала всеми фибрами своей души, каждой клеточкой своего существа, что это абсолютно, всецело: «Да. Я готова! Да! Да!»

«И затем прозвенел звонок на урок: БУМ! Внутри меня щелкнул переключатель. Это было похоже на лопнувшую резинку. Я просто вернулась к осознанию своего тела и себя — маленькой девочки на школьном дворе во время перемены, и все мои друзья кричат, клекочут, щебечут и бегут мимо меня, чтобы выстроиться в очередь на вход и вернуться в класс» «И я помню, что подумала тогда про себя: «Я никогда не буду прежней».

Она старалась понять, что показывает ей этот мистический опыт. «Я была воспитана в католической семье, поэтому подумала, что меня призывают стать священником. Но когда я рассказала об этом священнику в своей церкви, он погладил меня по голове и, конечно же, ответил: «Девочки не могут быть священниками». Это могло бы оказать на нее разрушительное воздействие. Но ничего подобного не произошло. «Я просто перестала об этом говорить», — рассказывает она. — «Я никогда не сомневалась в своем опыте, потому что это было такое прямое, сильное и мощное переживание», подобно тому, что Уильям Джеймс описал как ноэтику (ноэтика обращается к «глубинным внутренним состояниям знания истины, которая непостижима интеллектом…» Уильям Джеймс. — Прим. пер.). «Я ни на секунду не сомневалась в его реальности».

Грейс, которой сейчас 60 лет, стала опытным бизнес-тренером и духовным наставником для людей, ищущих ясности, направления или смысла в жизни. «Это было инициацией и посвящением», — говорит она об этом опыте первоклассницы. — «С тех пор было много переживаний, но то, самое первое, задало направление моей жизни и изменило все мое существо так, что я даже не берусь это описать, так, что все остальное за этим последовало».

Она не может много об этом говорить, потому что этот опыт был, как сказал бы Уильям Джеймс, невыразимым. «Поскольку это широко раскрыло мое сердце, ни одно из слов не подходит. Все слова рассыпаются в прах, потому что любое слово по определению противоположно чему-то другому».

Говоря об этой глубочайшей тишине, Грейс может назвать ее только «местом в сознании». На протяжении 50 с лишним лет оно служит источником, из которого она черпает, это место «внутренней тишины, внутренней наполненности, внутренней целостности и внутреннего единства». «Место», открытое Грейс, является восторженной тишиной в сознании — фундаментальным очищением от шума на всех уровнях восприятия.

Итак, напрашивается вопрос: Есть ли смысл пытаться найти нейробиологическое объяснение такого события?

Возможно, нет.

На наш взгляд, смысл мистического опыта, подобного этому, не может быть выведен исключительно из внешних событий. И тем не менее можно уважать тайну, занимаясь при этом исследованием того, что происходит в мозге и нервной системе человека, находящегося в таком состоянии.

Итак, что же такое тишина в сознании?

Это снижение активности префронтальной коры? Задней поясной извилины? Всей сети режима по умолчанию?

Это активное состояние потока на баскетбольной площадке, когда вы оставляете позади всех защитников и все мысли?

Это пассивное состояние, при котором мы ощущаем безграничность существования и должны отказаться от наших старых ментальных моделей, чтобы к нему приспособиться?

Это редкое мистическое переживание, когда мы получаем космическую «оптимизацию размеров», устраняющее наше чувство разобщенности и самомнение нашего эго?

Да. Наука указывает на все вышеперечисленное.

Благодаря огромным достижениям в области нейровизуализации и нашем понимании биологических основ разума и сознания мы способны исследовать гораздо больше аспектов значения тишины, особенно внутренней тишины. И это здорово. Это может помочь нам осмыслить мир.

Но то, что мы живем в «золотой век нейронауки», вовсе не означает, что мы пришли к какому-либо механистическому пониманию загадок тишины в сознании. Как сказал Людвиг Витгенштейн, один из самых строгих логических умов в истории человечества, есть вещи, которые мы никогда не сможем проанализировать, никогда не будем в состоянии вербально или логически объяснить. Есть предел тому, что нам способны поведать шумомеры, гидрофоны, фМРТ и ЭЭГ.

И это нормально.

По его словам, есть некоторые вещи, которые мы должны «обходить молчанием».

Найдите минутку, чтобы проделать совместно с нами мысленный эксперимент. Или скорее эксперимент по исследованию собственных чувств.

Представьте себе, что вы только что решили провести следующие пять лет своей жизни в полной тишине.

Нет необходимости заботиться о какой-либо логистике. Вы не беспокоитесь о том, как вам зарабатывать на жизнь или обеспечивать близких. Все практические приготовления сделаны.

Какова ваша первая мысль?

Когда вы воображаете, что это происходит на самом деле, какие чувства у вас возникают? Как реагирует ваше тело? Есть ли предчувствие одиночества? Чувство облегчения? Или вы испытываете нечто совершенно иное?

Если вам будет нечего сказать, как, по вашему мнению, изменится ваш внутренний ландшафт? В отсутствии слов куда может устремиться ваш разум?

Пока вы представляете, что на самом деле осмелились войти в это море тишины, мы хотим, чтобы вы рассмотрели еще один вопрос. Хотя, нам кажется, что мы уже знаем ваш ответ. Вам страшно?

Имя Пифагора может вызывать пугающие воспоминания об уроках математики в средней школе. Для многих в наши дни знаменитый греческий философ накрепко связан с геометрической теоремой, где нужно найти длину стороны прямоугольного треугольника. Но Пифагор может научить нас гораздо большему.

Около 2500 лет назад — примерно в то же время, когда по Земле ходили Гаутама Будда и Конфуций, — Пифагор Самосский сделал то, что сегодня некоторые из нас сочли бы невозможным. Он преодолел кажущуюся пропасть между наукой и духовностью, объединив мистическое созерцание со скрупулезным исследованием.

В дополнение к открытию и доказательству известной теоремы, носящей его имя, Пифагор был пионером в понимании числовых пропорций и пяти правильных многогранников в геометрии. И до сих пор это основополагающие понятия современной математики. Он изобрел систему музыкальной настройки, в которой пропорции частот между нотами основаны на соотношении 3:2. Многие ученые считают ее уникально гармонирующей с пропорциями в природе. Пифагор был первым, кто разделил земной шар на пять климатических зон, что и поныне используется в метеорологии. Он правильно определил утреннюю и вечернюю звезды как одну и ту же планету Венеру. Широко распространено мнение, что он был первым человеком в письменной истории, распространявшим учение о том, что Земля не плоская, а имеет форму шара.

Тем не менее Пифагор не был тем, кого мы сегодня назвали бы исследователем-эмпириком. Он возглавлял школу мистерий — общество для исследования эзотерических вопросов о природе реальности. Учащиеся школы изучали духовную науку о метемпсихозе, или «переселении душ», основу для понимания реинкарнации. Они разработали сложные доктрины нумерологии и астрологии, указывавшие на порядок в природе, на измеримую космическую гармонию. Так, например, Пифагор постулировал идею о музыке сфер. Представление о том, что планеты движутся в соответствии с определенными математическими уравнениями, создающими в небесах красивую, хотя и неслышную мелодию.

Пифагорейская школа была революционной. Она сломала жесткий патриархат того времени и стала интеллектуальным домом первой известной женщины-математика и астронома, Гипатии Александрийской. Школа просуществовала еще сотни лет после смерти своего основателя и заложила основу большей части западной философии, оказав влияние на идеи Сократа, Платона и всех учителей, последовавших за ними. Школа, в свою очередь, повлияла на математиков и астрономов, в том числе на Коперника и Ньютона, которым предстояло сформировать современную науку.

Некоторые полагают, что Пифагор был первым человеком, исполнившим формальное призвание философа — «любить мудрость». Согласно Мэнли П. Холлу, исследователю школ мистерий мира, под термином мудрость Пифагор имел в виду нечто конкретное: «понимание источника или причины всех вещей» (1). По его мнению, для достижения мудрости требовалось «возвысить интеллект настолько, что он интуитивно познает невидимое, проявляющееся вовне через видимое», приобретая «способность соприкасаться с духом вещей, а не с их формами».

Если бы вы захотели стать учеником ближнего круга пифагорейской школы, вам пришлось бы следовать целому ряду правил, включая ограничения в питании, режимы обучения, личную этику и выбор образа жизни. Если бы вы стремились получить доступ к эзотерическим учениям, должны были бы взять на себя одно обязательство, хотя оно и было жестче всех остальных: вам пришлось бы пройти через пятилетний период молчания.

«Учитесь молчать», — наставлял Пифагор своих учеников. — «Пусть ваш безмолвный разум слушает и впитывает тишину». Гуманист XV века Иоганн Рейхлин объяснил, что Пифагор считал молчание «первым зачатком созерцания» — предпосылкой всякой мудрости. По словам Холла, у Пифагора была собственная практика глубокого молчания. Он регулярно удалялся на долгие месяцы в свой уединенный храм без свитков, письменных принадлежностей, писцов или товарищей. Он подкреплял свои силы лишь лично изобретенным целебным отваром из семян мака, кунжута, нарциссов, мальвы, высушенной кожицы морского лука и пастой из ячменя, гороха и дикого меда.

Почему Пифагор считал молчание ключом к мудрости? Почему он требовал, чтобы ближний круг его учеников проводил пять лет без разговоров, прежде чем они приступят к формальному обучению? Никаких записей об этих требованиях к членам внутреннего круга его школы не сохранилось.

Но давайте посмотрим, сможем ли мы восстановить ход его рассуждений.

Вернитесь на мгновение к «эксперименту с чувствами» из начала этой главы. Представьте, что вы один из новообращенных.

Как пять лет молчания могут изменить структуру вашего разума?

Во время медитативных ретритов, длительного пребывания на природе и других созерцательных практик, находясь в тишине, мы получили некоторые подсказки. Молчание заставляет нас взглянуть в лицо самим себе. Не отвлекаясь, мы должны научиться справляться с собственным внутренним шумом. Это позволяет нам настроиться на то, что происходит как внутри нас, так и вне нас. Когда у нас нет необходимости высказывать суждения, предположения и демонстрировать достижения, ум магнетически, подобно компасу, разворачивается к истине.

Но мы не утверждаем, что это простой процесс. В глубокой тишине мы поначалу сжигаем груды привычных шаблонов, мыслеформ, фантазий, амбиций, похотей и заблуждений. В тишине мы оба испытывали сильное желание сбежать, сделать хоть что-нибудь, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту.

В английском языке есть слово diversion, обозначающее «отвлечение» и «развлечение». В испанском и других романских языках аналогичное слово divertir означает «забавлять» или «развлекать». Это слово поднимает вопрос: От чего мы стараемся отвлечься в погоне за приятным времяпровождением? От скуки? Потери? Сознания собственной смертности? Свыкнуться с глубокой тишиной — значит сидеть в комнате наедине со всеми этими неудобствами и будоражить, а, в конечном счете, морить голодом те части мозга — такие как медиальная префронтальная кора и задняя поясная извилина, — которые специализируются на защите и приукрашивании отчетливого ощущения «я».

В книге The Genealogy of Morals (Фридрих Ницше. Генеалогия морали. — Азбука, 2014.) Ницше пишет о horror vacui, «ужасе пустоты» или страхе, который испытывает человек в условиях дефицита данных или умственной стимуляции. Это явление реально. В исследовании, проведенном в 2014 году, Тимоти Уилсон, социальный психолог из Университета Вирджинии, оставил студентов и местных добровольцев одних в пустой комнате без мобильных телефонов и развлечений на 15 минут (2). У испытуемых был выбор: они могли либо сидеть в тишине и в одиночестве, либо нажать кнопку, которая вызывала болезненный удар электрическим током. В то время как все участники эксперимента изначально заявляли, что они бы сами приплатили, чтобы не подвергаться удару током, 67 % мужчин и 25 % женщин в конечном итоге предпочли удар током, лишь бы только не сидеть в тишине.

А речь шла всего о 15 минутах. Представьте себе пять лет.

В христианской мистической традиции есть термин для встречи с нетерпеливой дикостью влечения и отвращения во время длительного глубокого молчания. Этот момент называется «темной ночью души». В буддизме тоже есть такое явление, его описывают как «колодец пустоты».

Тишина в этом смысле действительно пугает.

Но что же мы находим на другой стороне?

Швейцарский писатель и философ Макс Пикар говорит, что тишина — это «первичная, объективная действительность, которая не сводится к чему-либо еще. Ее невозможно ничем заменить, нельзя ни на что обменять. За ней не стоит ничего, имеющего отношения к ней, кроме самого Творца» (3).

У немецкого поэта и философа Иоганна Вольфганга фон Гете есть специальный термин именно для этой категории реальности: «фундаментальный феномен». Гете подчеркивал, что в эту категорию «фундаментальных феноменов» — явлений, не зависящих ни от чего другого, входят и другие элементы, включающие «любовь, смерть и саму жизнь». Даже среди этой внушительной компании тишина должна стоять на первом месте. Тишина — это явление, из которого рождается все остальное. Пикар пишет: «Нельзя представить себе мир, в котором нет ничего, кроме языка и речи, но можно вообразить мир, где нет ничего, кроме тишины». Далее он говорит, что тишина «есть положительный, совершенный мир в себе», она «содержит в себе все», «ничего не ждет» и «всегда целиком присутствует в себе и полностью заполняет пространство, в котором появляется».

Как объясняет Гете, «если нашим чувствам открываются фундаментальные феномены, мы испытываем некую робость и даже страх». А как же может быть иначе? Все эти «фундаментальные феномены», которые описывал Гете, — любовь, смерть, жизнь — могут быть страшны сами по себе. Наши маленькие «я», удовлетворенные развлечениями и заблуждениями, скребутся, царапаются, и дрожат, сталкиваясь с необъятностью реальности. Молчание, мать фундаментальных феноменов, может быть самым страшным. Тем более что мы привыкли к настоящему круглосуточному шведскому столу с разнообразными сенсорными развлечениями, которым является наш современный мир.

«Фундаментальный феномен» Гете и «ужас пустоты» Ницше — довольно абстрактный способ описания отношений между тишиной и страхом. Давайте посмотрим на более доступное объяснение: фильмы ужасов.

Допустим, вы наблюдаете, как полюбившегося вам главного героя преследуют ненасытные хищники или безумные парни с бензопилами по сосновому лесу в кромешной мгле. Такие сцены в кино часто не сопровождаются никаким звуком, чтобы вызвать у зрителя больше ужаса. Это потому, что тишина приводит к потере ориентиров. В тишине меньше защитных ограждений, за которые можно держаться, меньше подсказок, способных дать вам понять, что происходит.

В фильме Альфонсо Куарона «Гравитация», в 2013 году получившем премию «Оскар», космический мусор на высокой скорости врезается в космический корабль, оставляя героиню Сандры Буллок кувыркаться в одиночестве в скафандре в иссиня-черном космическом вакууме. Самым страшным в эффектном разрушении космического корабля — ее единственного спасательного круга — становится то, что действие происходит в полной тишине. Звуковые волны взрыва не распространяются в пространстве. Сцена жуткая не только потому, что она необычная, она зловещая еще и потому, что создает у вас ощущение, что вы понятия не имеете о том, что происходит на самом деле.

Страх тишины — это страх неведомого. Но это также и страх того, что может стать известным.

Это относится к рядовым житейским ситуациям в той же мере, как и к внеземным кинематографическим ужасам. Спросите, к примеру, 15-летнего подростка о том, что его пугает в повседневной жизни, и вы, скорее всего, услышите о «неловком молчании». Ну, когда вы остаетесь наедине с человеком и вам совершенно нечего сказать. Нет никаких готовых реплик. Ни единой общей темы. Только жгучая острота чьего-то неизменного присутствия. Мы необязательно преодолеваем этот дискомфорт по достижению совершеннолетия. Брат Ли, Роман Марс, создатель и ведущий подкаста 99 % Invisible, рассказывает нам, что запись «звукового фона помещения», которую используют для сглаживания переходных моментов при монтаже — обычно самая неудобная часть любого интервью. Требуется, чтобы все в комнате молчали около одной минуты. Непременно кто-то — и он признается, что часто это бывает он сам — нарушает молчание, чтобы сказать: «Ну, наверное, достаточно», хотя прошло всего 30 секунд.

Трудно быть в вакууме с другим человеком.

Но еще труднее находиться в нем в полном одиночестве.

Примерно за 1700 лет до того, как на экраны вышел первый фильм ужасов, Антоний Великий, отец-пустынник и родоначальник всех христианских монашеских традиций, дал Фредди Крюгеру 100 очков вперед. Мистик III и IV веков провел 20 лет в одиночестве в египетской пустыне. И хотя он почти наверняка испытывал блаженство самотрансценденции, некоторые документы его опыта тишины напоминают сюрреалистические фильмы ужасов 1970-х годов. На картине XVI века «Искушение Святого Антония» Маттиаса Грюневальда, которая является частью Изенгеймского алтаря, праведник изображен с длинной густой бородой в синем плаще, его распинают скрежещущие зубами свирепые чудовища. Они тянут его за волосы и тыкают в него устрашающего вида палками, и все это на апокалиптическом фоне сожженных ветвей и туманного неба. Глядя на картину «Искушение», духовный психолог Роберт Сарделло так комментирует символику зверей: по мере вхождения в тишину, мы «сталкиваемся с беспокойством, страхом, фантазиями, глупыми мыслями и жужжащими импульсами» (4). В глубинах тишины эти мысли и импульсы могут быть нестерпимыми.

Важно отметить, что Святой Антоний не совершает попыток убить этих демонов на картине. Он даже не убегает от них. Глядя на Святого Антония, вы получаете ясное сообщение о том, что нет смысла пытаться убежать или отбиться от этих страшных существ. «Мы [зрители] подозреваем», — говорит Сарделло — «что они каким-то образом являются необходимой частью нашей целостности».

В напряженной тишине мы выводим на поверхность наших свирепых зверей. Мы призываем голодных хищников, таящихся в глубинах нашей собственной психики. Если мы проживем свою жизнь в окружении шумных отвлекающих факторов — в развлечениях, — то позволим своим демонам буйствовать исподтишка, сея хаос из незримых мест. Входя в глубокую тишину, необязательно стремимся убить этих демонов. Мы поднимаем их из глубин, чтобы вывести на свет, может быть, даже приручить.

В недавней беседе с нами Роши Джоан Галифакс обратила внимание на то, насколько тишина может быть одновременно пугающей и питающей. В книге Being with Dying («Быть с умирающим») она пишет: «Если мы прекращаем всякую деятельность и сидим спокойно, трудности часто становятся заметнее. Мы можем даже стать еще чувствительнее к страданиям и ощутить себя на грани срыва» (5). Она продолжает: «Однако, вероятно, разрушение угрожает всего лишь нашему эго — нашей идентичности как маленького, отдельного «я» — и здоровая наша часть должна это только приветствовать». Прямое столкновение с тишиной она считает исцеляющим лекарством. Как пишет Галифакс в книге Fruitful Darkness («Плодотворная тьма»): «Если у нас есть мужество, мы принимаем тишину как лекарство, которое излечивает нас от наших социальных недугов, страданий эгоцентричного отчуждения. В тишине, в священной тишине, мы стоим нагими, как деревья зимой, и все наши тайны просвечивают сквозь нашу кожу. И, как зимнее дерево, мы кажемся мертвыми, но мы живые» (6).

Иногда погружение в тягостную тишину — не наш выбор. Порой тишину нам навязывает сама жизнь.

Утром 7 апреля 2021 года Джастин узнал, что один из его самых близких друзей неожиданно умер во сне, за считанные дни до своего 35-летия. Это был друг, с которым Джастина объединял принадлежавший только им язык, общий образ жизни. Он мог заставить Джастина смеяться сильнее, чем кто-либо на свете, из центра его живота — так сильно, что тот забывал обо всех своих тревогах и снимал защиту. Они были лучшими друзьями с третьего класса, когда впервые начали вместе петь песни «Битлз» на заднем дворе и участвовать в дружеских состязаниях. Он был тем, кто сможет сформулировать самое длинное и сногсшибательное описание идеально приготовленного бутерброда с жареной рыбой. На протяжении 10-летий они сохраняли редкую способность быть рядом друг с другом и ничего не говорить.

Получив эту новость ранним утром, стоя в халате на заднем дворе у большого можжевелового дерева, Джастин почувствовал неописуемо сильное желание поговорить с другом, сказать что-то напоследок, рассмешить его, выразить свою любовь. Но эта возможность была недоступна. Дверь захлопнулась. Идти было некуда, оставалась только тишина. Так что Джастин так и стоял, погруженный в нее. Через 20 минут, которые, по ощущению, растянулись на долгие часы, тишина стала осязаемой. Она была густой, переполняла его до такой степени, что складывалось впечатление, что он вот-вот лопнет — от горя и признательности, беспокойства и благодарности. Казалось, у тишины есть свой цвет — коричневато-зеленая масса. Ему ничего не оставалось делать, как держаться за нее. Чувствовать ее. Рыдать в нее.

Тишина — это основное вместилище скорби. Это пространство, где мы можем наиболее полно предаваться своим чувствам и воспоминаниям. Хотя порой бывает заманчиво просто сбежать и попытаться отвлечься, тишина — если мы в силах с ней остаться — имеет свойство «переваривать» потерю. Когда мы не находим слов, рождается смысл. Писатель и еврейский мистик Эстель Франкель помогает лучше понять, почему культуры всего мира чтят роль молчания в нашем индивидуальном и коллективном горе:

Согласно еврейской традиции тем, кто навещает скорбящего, велено молчать и не разговаривать, если к ним не обращаются (7). Удержание священного пространства тишины позволяет скорбящим пребывать в своем горе. В безмолвии мы не рискуем опошлить переживания родственников умершего своими благонамеренными, но часто неловкими словами.

Во время написания этой книги Ли также пережила неожиданную потерю. В ноябре 2020 года от COVID‐19 умер ее отец. Это было во время всплеска пандемии в Огайо, когда число погибших в США уже превысило 250 000 человек. Как и многие другие, он умер в одиночестве в отделении интенсивной терапии.

В дни до и после его смерти, когда стало ясно, что об авиаперелетах и посещении больниц не может быть и речи, Ли неподвижно сидела в своей гостиной, глядя на потрескивающий огонь в камине. Ее дочь Ава и муж Майкл периодически пристраивались к ней на диване или на полу. Говорили мало. Отец Ли ушел из семьи, когда ей было четыре года. Отец отсутствовал всю ее жизнь. Историй было не слишком много.

Знакомые пространно рассуждали о потере родителя. Но, учитывая отношения между отцом и дочерью, их, по выражению Франкель, «благонамеренные, но часто неловкие слова» были для Ли болезненны. Они напоминали о том, что на самом деле она оплакивала отца всю свою жизнь. В тишине Ли поняла, что сейчас она скорбит о потере отношений, которых никогда не было и уже никогда не будет. В конце концов, нашлись слова, чтобы описать это горе. Но первым, что утешило Ли, было молчание.

Уильям Блейк писал: «Чем глубже печаль, тем больше радости». Он советует нам испытать весь спектр горя, чтобы мы также могли насладиться всей палитрой радости. Вот почему присутствие тишины — это присутствие самой жизни. Ощутить ее — значит принять «лекарство», которое описывает Роши Джоан. Проникнуться ею — значит открыться всему разнообразию человеческого опыта. Это не «теневая сторона» молчания, а выражение нашей целостности, как говорит Сарделло о мытарствах Святого Антония. Несмотря на то что это крайне неприятно — предаваться отчаянию и даже страху — скорбь, проживаемая в тишине, может стать благодатной почвой, на которой расцветет радость.

Надпись на стене древнегреческого храма Аполлона в Дельфах состоит из двух слов, которые иногда приписывают Пифагору: «Познай себя». Мы обнаружили, что в иудейских, христианских, мусульманских, буддийских и даосских священных текстах, в каждом по-своему, содержится это наставление. Все они советуют изучать собственные мысли, слова и действия, чтобы подготовиться к пониманию того, что лежит за пределами познания.

В Главе 2 мы описывали, сколько тягостных сомнений и тревог пережил Сайрус Хабиб во время своего первого обета молчания в качестве послушника-иезуита. Он исследовал себя с помощью тишины и обнаружил источник своих страданий. Его удовлетворенность жизнью целиком зависела от того, что, по его мнению, думают о нем люди. После того как он впитал в себя тишину, в его сознании спонтанно возник вопрос: «Чего ты хочешь?»

Затем последовал подлинный ответ: «Быть именно там, где я есть».

Как показывает исследование, проведенное с участием студентов Университета Вирджинии, которые менее чем через 15 минут охотно подвергали себя воздействию электрошока, время, проводимое в тишине, не всегда способствует самопознанию. Погружение в тишину способно усилить внутренний шум. Встреча с глубочайшей тишиной — это, по выражению Сайруса, активный процесс различения «сигнала» того, «что на самом деле происходит в вашей душе», в отличие от «статики» социально обусловленного мозга. Мы так часто избегаем этой работы отнюдь неспроста — труд требует мужества.

Вот что пишет об этом Пабло Неруда:

То, что Неруда называет «тоской извечного непонимания себя», является, как нам кажется, всепроникающим защитным механизмом от первородного страха понять, что мы не те, кем себя считаем. Поэт говорит о том, что мы склонны оберегать себя от того, что могли бы обнаружить, если бы попытались разобраться в себе. Совсем не обязательно, что откроем в глубинах своей психики что-то «плохое». Мы можем просто столкнуться с чем-то странным или неудобным, с тем, что не в силах с легкостью объяснить или контролировать. Часто нам проще отвлечься с помощью некой разновидности кнопки электрошока, вместо того, чтобы действительно заглянуть внутрь себя и задать себе сложные вопросы о том, что у нас на сердце, чего мы действительно хотим. Тем не менее, по словам Неруды, путешествие к «пониманию самих себя» необходимо, чтобы «прервать эту тоску». Возможно, это даже необходимое условие для обретения радости.

В иудео-христианской традиции есть загадочная фраза, описывающая то, с чем мы сталкиваемся, когда внимательно смотрим внутрь себя. Эстель Франкель пишет об этом так: «Писание также называет голос Бога говорящим безмолвием — kol dmamah dakah». — И уточняет: «Эта еврейская фраза, которую чаще всего переводят как «веяние тихого ветра», выражает исключительно важный парадокс божественного откровения: голос Бога, kol, — это голос dmamah — тишины и неподвижности».

Отрывок из Ветхого Завета, откуда произошло это выражение, звучит так:

В этом стихе есть что-то гипнотическое, даже в переводе. Там присутствует перкуссия. Описание землетрясения, пожара и сильного ветра лишь добавляет остроты, учитывая то, что сегодня мы наблюдаем негативные последствия изменения климата и глубокие социальные сдвиги. Илия сталкивается с серьезными испытаниями, и они слой за слоем разрушают его обыденное сознание. Затем, после всех бедствий, он различает божественное присутствие — в «веянии тихого ветра». Библеисты иногда также переводят это присутствие как «голос хрупкой тишины».

Сестра Симона Кэмпбелл — юрист, который участвует в борьбе с нищетой, исполнительный директор некоммерческой организации и католическая монахиня. Она публично бросила вызов своей церкви, не сойдясь с официальной позицией по вопросам репродуктивного здоровья женщин и экономической справедливости. Она знает, каково это быть измученной конфликтами и безжалостными мирскими событиями. Сестра Симона описывает, что для нее служит источником жизнестойкости и ясности мышления. Она сидит в тишине, расслабляется и прислушивается к тому, что она называет «тоненьким голоском». Но это, отмечает она, не является типичной практикой осознанности. Это непредсказуемый акт веры. «Углубленное слушание», — говорит сестра Симона, — «рискованное дело, потому что очень часто оно призывает каждого из нас каким-то образом измениться». А перемены могут быть пугающими.

Это тоже часть «лекарства», о котором говорит Роши Джоан. Взгляд внутрь себя в тишине требует мужества, чтобы лучше осознать то, что было скрыто. Несмотря на то что разговор о «веянии тихого ветра» подразумевает библейское божественное откровение, на самом деле мы говорим здесь о чем-то более знакомом и доступном: интуиции. Илия был великим пророком, но каждый из нас способен воспринимать тихие знамения и откровения своего собственного сознания. Это то, что Сайрус описал как способность различать «то, что на самом деле у человека на душе». Это неотъемлемая часть познания себя.

Расспрашивая людей о самой глубокой тишине в их жизни, мы часто слышали истории о трансцендентных, но мимолетных переживаниях: спонтанных мистических событиях, подобных проблеску бесконечности, пережитому на детской площадке шестилетней Грейс Бода. О неожиданном восторженном прозрении, которое случилось на церковной скамье или в позе Шавасана в конце занятия йогой. О околосмертных переживаниях при занятиях экстремальным спортом или о том чувстве, когда твое собственное «я» словно растворяется в измененном состоянии сознания. Это моменты, когда сердце начинает сильно и быстро биться, и происходит это не после хорошей кардионагрузки. Это телесная реакция на потерю привычного «я». В этих преходящих переживаниях многие описывают своего рода тишину, которая почти подобна поднятию космической завесы. Блистательная ясность и телесный трепет.

Исследуя духовный, трансцендентный опыт, включая мистические переживания, состояние потока и моменты благоговения, мы заметили поразительное сходство между этими краткими событиями и периодами длительного молчания, подобными тем, что требовал от своего ближайшего круга учеников Пифагор. Это обращение внутрь себя и невозможность отвлечь внимание. Это «оптимизация размеров», то, что Дэвид Брайс Яден из Медицинской школы Университета Джонса Хопкинса называет «сглаживанием выпуклости себя» — уменьшением важности эгоцентрического «я» (9). И то, что Уильям Джеймс назвал ноэтическим качеством, или то, что он описал как «проникновение в глубины истины, недоступные дискурсивному интеллекту». Точно так же, как и в подвиге длительного молчания, эти условия часто присутствуют в интенсивных мимолетных переживаниях — Просто они максимально сжаты.

В дискуссии с Майклом Полланом и Дачером Келтнером на конференции Wisdom 2.0 («Мудрость 2.0») в Сан-Франциско в 2019 году Роши Джоан исследовала один из менее известных аспектов благоговения (10). «Я думаю, что одной из черт благоговения, на которую не всегда обращают внимание, является страх», — сказала она, — «когда мы открываемся неведомому, непознаваемому, тайне, изначальному. На самом деле здесь присутствует момент угрозы нашему эго», — продолжает она. — «Когда эго грозит разрушение, оно сделает все возможное, чтобы этого не произошло». Другими словами, бояться вполне естественно. Благодаря своим обширным исследованиям благоговения Келтнер подсчитал, что около 21 % переживаний людей обусловлены чувством страха. Этимология слова awe («благоговение»), уходящего корнями в древнеанглийский и древнескандинавский языки, указывает на «страх и ужас, особенно перед божественным существом». По мере того, как значение слова в английском языке развивалось, источники благоговения множились, появилось и такое значение: «торжественное и благоговейное удивление, окрашенное скрытым страхом, вдохновленное величием природы».

Благоговение — то, что в предыдущей главе Келтнер описал как условия «воспринимаемой необъятности» и «потребности в приспособлении» — дает нам понимание того, почему тишина пугает. Благоговение бросает вызов самим основам того, что нам известно. Оно призывает нас измениться. Как мы видели в предыдущей главе, общим нейробиологическим знаменателем различных самотрансцендентных переживаний (СТП) является значительное снижение активности в медиальной префронтальной коре и задней части поясной извилины, — областях мозга, связанных с нашим чувством отдельности. Это поднимает важный вопрос: Какая часть «я» на самом деле пугается подобных переживаний? Совсем не обязательно, что боитесь именно вы. Это шумная сеть режима по умолчанию, ограниченное эго-я. Это «я-сеть» чувствует надвигающуюся угрозу.

Эстель Франкель, психотерапевт, опытный преподаватель еврейского мистицизма и музыкант. Она смотрит на музыку как на метафору работы со страхом. «Существуют разные октавы страха», — рассказывает она нам. «Нижняя октава — это чувство самосохранения. Механизм выживания. А высшая октава — трансцендентность. Вы берете свой личный страх, а затем в молитве, в медитации доводите его до монументальности. Это по-прежнему своего рода страх, но, по сути, — трепет от демонтажа собственной самости».

«Страх» на нижней октаве «сжимает нашу вселенную», — продолжает она. — «Благоговение, высшая октава, ее расширяет. Индивидуальное «я» выходит за пределы себя. Вместо постоянного трепа у нас отвисает челюсть. Мы безмолвны». Итак, не имеет значения, что вызывает в нас благоговение, — будь то спонтанное и мимолетное переживание необъятности и чуда или длительный и сознательный обет молчания — результат, на удивление, одинаков. Это пугающее подавление привычного шума и настройка на более значительные и полноценные переживания.

Если бы Пифагор был жив сегодня, он, вероятно, не считался бы подходящей кандидатурой на должность в крупном университете. С его астрологическими и нумерологическими доктринами и необычными диетическими рекомендациями он не соответствует образу серьезного университетского преподавателя. И тем не менее он смог превратить тонкое понимание того, как работает природа, в идеи. И эти идеи привели к реальным улучшениям в жизни людей, что, по-видимому, никому не под силу сделать сегодня. Мистик-ученый-учитель показал, что значит соединить возвышенное и земное, духовное и материальное, и до сих пор фигурирует практически во всех современных учебниках по математике для восьмого класса.

Прозрения Пифагора противоречат современной трактовке мудрости. В распространенном сегодня мировоззрении — парадигме роста ВВП и максимального производства интеллектуального продукта — реальность выглядит, как результат сбора и анализа огромного количества данных, бесконечных дискуссий, публикаций в рецензируемых журналах и публичного разглагольствования. Даже в сферах духовности и религии мы демонстрируем мудрость, анализируя Священные Писания и рассуждая о философии. У того, что мы сегодня называем мудростью, есть общий знаменатель: думать, писать, говорить.

У пифагорейцев процесс обретения мудрости состоял совершенно из других элементов — опустошение, открытие, наполнение. Пифагорейцы, безусловно, отличались чрезвычайно строгими порядками и подходами. Они обсуждали и анализировали. И все же их общая теория прояснения сознания больше похожа на мистический восторг, чем на хваленые секреты продуктивности современных новаторов.

Это своевременный и важный урок.

Мы живем в эпоху, когда человечество устало от наносного. Мы изнемогаем от лекарств, воздействующих на симптомы, а не на глубинные причины заболевания. До нас постепенно доходит, что долгосрочные решения проблемы изменения климата, общественного раскола и массовой заболеваемости не возникнут в виде даже самого сенсационного приложения, чудодейственного снадобья или мудреного алгоритма. Мы сталкиваемся с истощением запасов самых свежих лайфхаков и теряем доверие к умнейшим политическим стратегиям, основанным на принципе силы. Сегодня становится очевидным, что нам нужно то, что больше всего ценил Пифагор: Понимание сути вещей. Нам нужны ответы, которые всплывают из этой глубины.

Исходя из подобных соображений, нам следует принять во внимание рекомендацию Пифагора, одного из самых продуктивных гениев во всей письменной истории:

Погрузитесь в тишину.

Наполнитесь ею.

Пусть она вас пугает.

Позвольте ей вас перестроить и расширить ваше осознание.

«Слово — серебро. Молчание — золото».

На первых страницах этой книги мы поделились интерпретацией этой максимы шотландским философом и математиком Томасом Карлейлем: «Речь принадлежит времени, молчание — вечности».

Хотя разговоры о серебре и золоте, времени и вечности могут звучать как сравнение одного с другим — кто сильнее. Но речь здесь идет совсем не об этом. Карлейль не умаляет святости речи. Как серебро — драгоценный металл, так и время — священная тайна. Тем не менее время — это тайна, которой мы, люди, управляем. Речь, как и время, имманентна. А тишина, как вечность, трансцендентна.

Сегодня, в условиях массового распространения умственной стимуляции, совершенно очевидно, что мы сталкиваемся с дефицитом тишины. Так как же нам найти контрапункт такому количеству размышлений и разговоров? Как наполнить нашу суетную, пропитанную шумом жизнь здоровой дозой вечности?

Духовные и философские традиции всего мира особо выделяют баланс речи и молчания в качестве состояния потока между этими двумя мирами. В то время как религиозные традиции часто считают свои писания, такие как Библия, Коран и буддийские сутры, священными, подавляющее большинство религий мира также признает священность пространства, где слова и концепции растворяются в неведении. Например, еврейские мистики дорожат «черным огнем» каждого слова Торы, но они придают равное значение открытым, белым пространствам Торы — тому, что называется «белым огнем» — вневременному царству бессловесной тишины.

Мы уже отмечали, что многие великие религиозные и философские течения рассматривают молчание не просто как путь к мудрости. В глубочайших созерцательных практиках разных традиций безмолвие признается сущностью самой мудрости. Руми (Мавлана Джалал ад-Дин Мухаммад Руми — выдающийся персидский поэт-суфий (1207–1273). — Прим. пер.) назвал тишину «голосом Бога», а все остальное — «плохим переводом». Черный Лось, великий знахарь-провидец из народа оглала-лакхота, спросил: «Разве молчание не является самим голосом Великого Духа?» В «Дао Дэ Цзин» говорится, что «имя, которое вы можете произнести, не является настоящим именем», а каббалисты говорят о «безмолвной, плодородной пустоте» как об «Источнике» и «божественном лоне всего сущего».

Практически каждая религиозная и духовная традиция, от садху Индии (Садху Индии — религиозные аскеты, придерживающиеся принципов безбрачия, аскетизма, непричинения вреда живым существам. — Прим. пер.) до обрядов посвящения аборигенов Австралии, провозглашает тишину священным духовным опытом. В чем же дело? Почему традиции мудрости подчеркивают, что молчание — это не только путь к просветлению, но в конечном счете и само просветление.

В Ланкаватара-сутре, одном из самых значительных памятников буддизма махаяны, Будда учит «не привязываться к словам как к полностью соответствующим смыслу, потому что истина не в буквах» (1). Он говорит, что, «если вы указываете другому человеку кончиком пальца на некий предмет, кончик пальца может быть ошибочно принят за предмет, на который он указывает». Если мы хотим постичь «высшую реальность», продолжает он, мы должны рассмотреть возможность того, что в ней есть нечто большее, чем что-то, о чем можно ск азать словами.

Мастер дзэн Тит Нат Хан интерпретирует эту сутру следующим образом: «Палец, указывающий на луну, — это не луна. Палец нужен, чтобы знать, где искать луну, но, если вы примете палец за саму луну, вы никогда не познаете настоящую луну. Учение — это просто средство для описания истины» (2), — говорит он. — «Не путайте его с самой истиной». Несмотря на то что эти буддийские учения и признают, что слова занимают ценное место в нашей жизни, они воздают должное более широкому уровню бытия.

Существует целая наука о том, как работают наши слова. Они отделяют названное от неназванного, чтобы мы имели возможность отличить одно от другого. На самом деле «слово» переводится на иврит как milah, что означает «обрезать или резать». С помощью слов мы разделяем и расчленяем для того, чтобы описывать и указывать. Весь наш мир зависит от способности указывать на то, что мы имеем в виду — как пальцем на луну. И все же существуют иные уровни реальности — ниже, между и выше того, что мы можем сформулировать. И они преодолевают различия, помогая давать определения вещам. Мы попросили еврейского мистика Эстель Франкель помочь нам вникнуть в эту концепцию поглубже. «Когда я нахожусь в своем мыслительном режиме, все распадается. Я в своем «знании». Она продолжает: «Но предаваясь молчанию, я пребываю в своем «неведении» — и это за пределами концептуального мышления».

Представьте, что вы смотрите на мир и ощущаете его как младенец.

Вообразите, что сталкиваетесь с большой слюнявой собакой или раскидистым цветущим деревом. Вы не слышите мнения посредников, не обращаете внимания на ярлыки и предвзятые представления. Соответственно, не знаете, кто находится перед вами. Опыт ребенка определяется не тем, что есть что, а тем, что есть. В своей сегодняшней жизни, чувствуя перемену погоды или слыша незнакомый звук, можете ли вы настроиться на уровень переживаний, которые — подобно восприятию ребенка — простираются глубже, чем все, что вы «знаете»?

Майкл Тафт, учитель медитации и писатель, первым предложил нам термин для описания этого явления: «наложение понятий».

Он описывает, что происходит, когда мы сталкиваемся с большинством объектов: мы думаем о них вместо того, чтобы использовать наши органы чувств и внимательно их наблюдать, ощущать. В первую очередь мы делаем это, если объект нам знаком. «Вот как развивался человеческий мозг — экономя энергию», — уверяет нас Тафт. — «Если бы вы шли на работу и пытались с полной сенсорной включенностью подходить к каждому объекту на своем пути… бы никогда не добрались до работы. Наверное, могли бы стать очень счастливым человеком, но вы бы никогда никуда не успели». Тафт говорит о ценности выхода за пределы нашего «наложения понятий» — нашей ментальной стенографии — туда, где мы можем обрести «сенсорную ясность». Если мы хотя бы ненадолго погружаемся в состояние «неведения», можем соприкоснуться с луной непосредственно через наши органы чувств. Мы не удовлетворимся нашим «представлением о луне», не спутаем ее с указывающим на нее пальцем.

Задержавшись в состоянии «неведения» и обладая сенсорной ясностью, мы обнаруживаем, что находимся в более непосредственных отношениях с тем, что есть, а не со своими представлениями, воспоминаниями, страхами или предпочтениями в отношении этого.

Пожалуй, никто не выразил суть этого учения так лаконично, как Брюс Ли в фильме «Выход дракона». В процессе тренировки Ли спрашивает одного из своих учеников, чему тот научился. Ученик подносит палец к подбородку и говорит: «Сейчас подумаю». Ли дает ученику затрещину и говорит: «Ты не думай! А чуууувствуй. Это как палец, указывающий путь к луне. Не концентрируй внимание на пальце, а то пропустишь божественное зрелище». Ли направляет своего ученика от наложения понятий к сенсорной ясности.

Джастин впервые столкнулся с метафорой пальца и луны, когда в возрасте 19 лет взял в руки старую книгу о дзен. Он был заинтригован медитацией, но все еще не знал, как вырваться из парадигм американского пригородного воспитания, где принято много общаться друг с другом, быть политически активными и постоянно смотреть телевизор. Образ пальца и луны был приглашением на более глубокий уровень тишины, редкое подтверждение того, что нет необходимости что-то делать, доказывать, постоянно добиваться прогресса в достижении надуманных жизненных целей. Мучимый в детстве частыми приступами беспокойства — руминацией о прошлом и тревогами о будущем — он счел это учение утешением. Для ума, привыкшего беспокоиться о времени, это было приглашением расслабиться в вечности.

Когда Ли впервые начала посещать ретриты по медитации, многие учителя подчеркивали важность установления четких и твердых намерений перед тем, как приступить к длительной практике. Она приняла это к сведению. На самом деле она отнеслась к этому даже слишком серьезно. Ли часами вела дневник. Для каждого ретрита она четко формулировала тему для размышления — токсичные паттерны в романтических отношениях, плюсы и минусы того, чтобы стать матерью, следующие шаги на карьерном пути и т. д. В тот день, когда муха пробралась в неподвижный зал для медитации, Ли чувствовала себя твердой как скала. Но муха села на голову ей, потом соседке, потом еще одной, затем снова вернулась на голову Ли. Это бесило. Вся ее невозмутимость рассыпалась в прах каждый раз, когда муха возвращалась. Сознание Ли было поглощено фантазиями о том, как отогнать жужжащую маленькую угрозу (причем желательно, чтобы этого никто не заметил). Через некоторое время она поняла, что вообще не продвинулась в реализации того намерения, которое у нее было в начале дня. Муха все испортила. Внезапно она остановилась и позволила абсурдности всего этого проникнуть в свое сердце. Она посмеялась над собственной самонадеянностью. В очередной раз допустила, что смыслом ретрита должны стать ее личные устремления, а ведь ретрит был посвящен настоящему моменту. Ли сосредотачивалась на том, чем, по ее мнению, является ретрит, а не на живой реальности собственных ощущений. Муха вытащила ее из шума.

«Медитация» почти всегда означает тишину. Несмотря на жужжание мух, это слово вызывает образы спокойного сидения на подушке в стремлении выйти за пределы «наложения понятий» в голове. И найти гармонию в том, что есть.

«Молитва» ассоциируется с чем-то более активным: с определенным образом сложенными руками и произносимыми вслух словами. Обычно она понимается как вербальный акт просьбы или, по крайней мере, формулировка своего желания. Это слово может вызывать сильные чувства. Даже среди самых благочестивых существуют разные взгляды относительно того, благоразумно ли просить у высших сил то, чего мы хотим лично для себя. Кто мы, в конце концов, такие, чтобы влиять на высший порядок вещей.

В 1945 году британский писатель и философ Олдос Хаксли опубликовал книгу под названием The Perennial Philosophy (Олдос Хаксли. Вечная философия. — АСТ, 2014), в которой стремился выявить мистическое ядро великих мировых религиозных традиций (3). В книге Хаксли описывает молитву не просто как одну практику, а как четыре. Это (1) прошение, когда мы просим что-то для себя, (2) ходатайство, когда просим за кого-то другого, (3) поклонение, когда воздаем хвалу божественному и (4) созерцание, когда опустошаем себя и просто слушаем. Хаксли описывает созерцание как «бдительную пассивность, во время которой душа открывается навстречу имманентной и трансцендентной божественной Основе всего сущего». Созерцание не предполагает, что мы можем каким-либо образом изменить порядок вещей. Суть его состоит в том, чтобы отбросить «наложение понятий» и настроиться на то, что есть. Хотя созерцание похоже на медитацию, оно несколько отличается от наблюдения за нашими мыслями, ощущениями или поднимающимися и опускающимися волнами нашего дыхания. Речь идет о том, чтобы обрести покой в себе, это поможет нам подготовиться к тому, чтобы передать нашу личную свободу воли великой тайне. Это не просто умение отличать палец от луны, но, возможно, даже вхождение в ее свет. Размышляя о значении созерцания, Хаксли делает следующий вывод: «Самая высокая молитва — самая пассивная».

Анонимный духовный шедевр XIV века The Cloud of Unknowing («Облако неведения») дает совет о том, как погрузиться в созерцание, которое Хаксли рассматривал как самый пассивный вид молитвы. «В первый раз, когда вы будете практиковать созерцание», — говорит анонимный автор, — «вы испытаете только тьму, подобную облаку неведения» (4). Вместо того чтобы попытаться разобраться в ситуации и сориентироваться с помощью чувств и интеллекта, вам следует забыть обо всем. Автор советует просто настроиться на «легкое раскачивание», отдаться этому ощущению. Откажитесь от любых представлений о собственной жизни и парите в любви к источнику самой жизни.

Послание этого духовного текста заключается в том, что высшая реальность — то, что вы могли бы назвать природой, божественным, Богом — находится за пределами нашего разума. Она познается только путем непосредственного переживания любви. Не с помощью речи или мышления, а скорее посредством глубоко восприимчивого внимания.

Францисканский монах и социально активный мистический учитель Ричард Рор подчеркивает, что парение в облаке неведения не означает недооценки или обесценивания «мыслящего разума», который «функционирует с помощью понятий, образов, слов и т. д.». Речь идет просто о признании того, что наш привязанный ко времени разум не способен вознести нас к вечности. «Бог находится за пределами понимания концепций», — говорит он. — «Чтобы подняться выше, мы должны принять «парадокс, тайну или мудрость неведения и невыразимости».

В дзенской традиции есть история о Будде, прибывшем с проповедью на Пик Стервятника (Пик Стервятника был любимым местом уединения Будды и сценой для многих из его бесед. — Прим. пер.). Монахи, бодхисаттвы, дэвы, небесные существа и животные собрались, чтобы его послушать. Все стоят в сосредоточенном ожидании его слов. Будда встает, держа в руке единственный белый цветок так, чтобы все могли это видеть. Он вертит цветок между большим и указательным пальцами. Вот и все. Вся проповедь состоит из простого жеста с цветком.

Ученик Махакашьяпа нарушает серьезность общей атмосферы и слегка улыбается. В этот момент ему передается учение. Без единого слова он становится просветленным.

Примерно через 500 лет после времен Будды Иисус стоит перед учениками у Галилейского моря в то время, когда многие из них заняты поиском пищи и удовлетворением других материальных потребностей. Как записано в Евангелии от Матфея, в Нагорной проповеди Иисус говорит: «Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут, но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них» (Матф.6:28–29. — Прим. пер.).

Иисус призывает своих учеников не беспокоиться, а доверять изобилию творения. И он конкретно показывает, как это сделать: посмотрите на лилии. Будьте как цветок.

Для того чтобы выжить, нам может понадобиться нечто большее, чем солнечный свет и вода. Но истинная наша сущность в той же божественной простоте.

Какая радикальная идея. Если вы хотите узреть высшую мудрость, взгляните на существ, которые даже не разговаривают. Сделайте их образцами для подражания.

На протяжении всей истории религии происходило уравновешивание катафатического[3]способа познания — посредством слов, идей и различий — и апофатического[4]пути: с помощью молчания, символов и единства. Точно так же, как речь и безмолвие, или время и вечность, и катафатический, и апофатический пути занимают свое особое место и играют важную роль (5). Но со времен Реформации и Просвещения в большинстве западных религиозных традиций произошел поворот к тому, чтобы отдавать приоритет словам, изображениям и различиям. Акцент европейского Просвещения на рационализме и главенство печатного слова подтолкнули церковных лидеров к катафатическому подходу в проповедях и анализе Священных Писаний, а не к восторженной встрече с невыразимым. Как может конкурировать неосязаемый, интуитивный путь молчания в мире рациональности и словесного соперничества?

Учения Будды и Иисуса, которые мы описали выше, учения о лотосах и лилиях, указывают на апофатическую сущность, лежащую в основе мировых традиций мудрости. Ричард Рор подчеркивает, что религия нуждается в этой живой связи с невыразимым. Именно эти «ничем не ограниченные качества» делают мистическую духовность «динамичной, творческой и ненасильственной». Они резко контрастируют с жесткой уверенностью и шумными суждениями фундаменталистских и фанатичных религий.

Учения о лилиях и лотосах иллюстрируют идею Олдоса Хаксли о том, что «самая высокая молитва — самая пассивная». Эти учения с такой кротостью указывают путь к присутствию в настоящем моменте и показывают нам, как выйти за пределы шума постоянных мыслей и нашей озабоченности прошлым и будущим.

И все же, при всем уважении к Хаксли, мы не совсем согласны со словом «пассивный».

Безусловно, в безмолвном созерцании присутствует восприимчивость. Цветок не «активен» в смысле создания звука или движения. Но подражание цветку — это поистине радикальное отклонение от обычного человеческого состояния. Это действие трудно назвать «пассивным».

Совет Пифагора ученикам: «Пусть ваш молчаливый разум слушает и впитывает тишину», — странным образом напоминает нам об открытиях профессора Имке Кирсте, сделанных в ходе эксперимента с мышами. Она доказала, что «попытка слышать в тишине активирует слуховую зону коры головного мозга», и процесс слушания при полном отсутствии звуков стимулирует развитие клеток мозга. Когда мы входим в состояние самой интенсивной восприимчивости, наше сознание расширяется. В глубоких состояниях спокойного внимания мы переживали описанный Кирсте эустресс. Несмотря на то что слушание глубокой тишины — рецептивная практика, — оно активно. Как недавно сказал нам Джош Шрей, мифолог и ведущий подкаста The Emerald: «Молчание сосредоточенного внимания одновременно бодрит и расслабляет».

Ранее мы размышляли о слове nada: о том, что в некоторых романских языках оно означает «ничто», а на санскрите — «звук». Практика Нада-йоги — практика интенсивного активного слушания — приглушения внутреннего и внешнего шума, в идеале до нуля, чтобы дать возможность услышать суть всего, пульс жизни. Согласно некоторым представлениям, это высший творческий акт человека.

В индуистских традициях самым священным видом знания, включая четыре Веды, является шрути, продукт божественного откровения. Более поздние тексты считаются смрити — предметом подробного рассмотрения и глубокого изучения. В то время как смрити означает «предание», шрути — «услышанное». Приоритет шрути подразумевает, что процесс, при помощи которого мы получаем глубокие знания, не был результатом размышлений или даже мимолетного озарения в медитации. Эти знания были получены с помощью слушания. Спокойному уму было позволено поглотить то, что есть. Это случилось благодаря тому, что уделялось глубочайшее внимание природе, воздуху, основным вибрациям жизни. Древние риши (риши — мудрецы в индуизме, которым боги открыли ведийские гимны. — Прим. пер.) настроились.

Центральным элементом еврейского богослужения является молитва под названием Шма — утверждение, что «Бог един». Слово «шма» буквально означает «слушать» или «слышать». Во время молитвы прихожанам велят закрыть глаза, чтобы «исключить влияние зрительных стимулов, чтобы вы не видели 10 000 тысяч вещей», — говорит нам Эстель Франкель. — «Слушать. Слушать единство. Слышать его», — рассказывает она. Смысл активной настройки на звуковые сигналы, по словам Франкель, заключается в том, чтобы сосредоточить все внимание на «растворении в божественном». Иудаизм, как считает Франкель, это слуховая религия. Высшее осознание в иудаизме происходит посредством самого живого слушания точно так же, как в индуизме — через шрути. «В звуке вы можете слышать множество звуков», — говорит она, — «но все они в вашем восприятии становятся одним». Это восприятие целостности — еще один способ описать высшую форму молитвы.

Мы не будем претендовать на то, что точно понимаем, как высочайшие мудрецы древней Индии или величайшие учителя-каббалисты смогли настроиться на получение вневременного откровения или «растворяться в божественном». Но вот обоснованная догадка: практика.

Они тщательно готовились к пребыванию в тишине.

Как говорит Шрей: «Риши жили в согласии с природой. Они много пели. Придерживались определенной диеты. Все это помогало им настроиться… У них существовал определенный режим для того, чтобы подготовить сосуд, способный услышать божественный звук». Шрей объясняет, что практически все традиции мудрости подчеркивают этику и мораль, избегая лжи, чрезмерного материализма или причинения вреда людям. И дело тут не в желании поддерживать общественный порядок. «Этическая практика необходима для того, чтобы человек испытал гармоничную тишину», — говорит он. — «Если вы много лжете, окажетесь в плену у внутреннего шума».

Не похоже, чтобы древним мудрецам Индии или великим учителям иудаизма — или мастерам созерцания любой другой традиции — просто однажды случайно повезло услышать божественное откровение. Они готовились. В разных традициях мудрецы строили всю свою жизнь вокруг цели достичь места за пределами любого шума, места, где больше нет служения эго, места, где, по словам Шрей, все тело может стать похожим на камертон.

Самый глубокий вид слушания в некотором смысле пассивен. Это акт получения. Суть его, перефразируя Хаксли, в том, чтобы «открыться» космосу. И все же практика упорядочивания всей своей жизни с тем, чтобы суметь преодолеть шум, быть способным полностью сконцентрироваться на величии настоящего момента, бесспорно, активна.

Найдите минутку, чтобы еще раз вернуться к эксперименту по исследованию собственных чувств, который мы описали в предыдущей главе.

Представьте, как пять лет молчания изменят архитектуру вашего сознания.

Лично мы, воображая себе подобную глубину молчания, конечно, же, допускаем, что будем тратить гораздо меньше энергии на формулирование аргументов и мнений. Мы будем меньше заниматься «наложением понятий», поиском различий и присвоением имен: меньше внимания уделять указующему пальцу и больше — телесному осознанию луны. Мы предполагаем, что пять лет приблизят нас к состоянию риши древней Индии, которые слышали фундаментальные вибрации жизни.

Даже проводя немного времени в тишине, мы часто замечаем, как наш разум начинает уходить от наших собственных предпочтений, ярлыков и сценариев «что, если…» к более высокой степени присутствия. Иногда видим проблеск этой «перезагрузки» всего лишь в короткий момент молчания.

Осознание ценности настройки на свободные безмолвные пространства — центральный элемент традиционной японской культуры. Вы найдете это в японской эстетике, архитектуре, церемониях и общении. Это не просто стилистическое предпочтение, а выражение апофатического способа познания.

В японском языке слово Ма сочетает в себе символы кандзи (кандзи — китайские иероглифы, используемые в современной японской письменности. — Прим. пер.), обозначающие «ворота» и «солнце». Вместе эти идеограммы создают образ: золотой свет, льющийся сквозь решетки при входе в храм.

Распространенное определение Ма — «негативное пространство». Его также называют «промежутком» или «паузой», или даже самой тишиной.

Ма, как и тишина, есть нечто большее, чем отсутствие. Ма, возможно, лучше описать как «чистую потенциальную возможность». Оно протекает сквозь пространство и время. Расширяет восприятие.

Ма описывает интервалы между нотами в музыке — промежутки, делающие ритм и мелодию различимыми. Это временное и вибрационное присутствие, из которого возникают и куда возвращаются все звуки. «4’33”» Джона Кейджа — это чистое выражение Ма.

В традиционном японском искусстве аранжировки цветов, икебане, Ма описывает динамический баланс между формами, красками, текстурами цветов и пустыми пространствами между и вокруг каждого тщательно размещенного предмета. Объекты, ветки, цветы и пространство Ма — одинаково важны. Восхищенному зрителю предлагается сделать шаг назад и ощутить целостность творения.

Точно так же Ма — ключевой элемент японской каллиграфии, хайку, живописи, садово-паркового искусства, традиционного повествования, танцев и театра. Цель состоит в том, чтобы сделать «невидимую энергию» Ма такой же драматичной или захватывающей дух, как и обрамляющие ее диалог или художественная композиция.

Формальная чайная церемония, которая начинается с молчаливого поклона, длится до четырех часов и проходит в атмосфере молчаливого внимания — тоже ритуал Ма. Суть ее состоит в общем признании величия тишины. Как подчеркивает ученый Окакура Какузо в классическом эссе 1906 года «Книга чая», формальная церемония происходит в тишине для того, чтобы соединить обыденное и священное. Речь идет о том, чтобы наполнить обычные акты еды, питья и омовения благоговением утонченного осознания.

Показателем того, что в культуре Японии Ма занимает центральное место, служит тот факт, что человека без Ма называют мануке, дурак.

Корни Ма уходят глубоко в национальную почву. Частично это понятие восходит к принципам пустоты и безличности — они общие для различных школ буддизма. Источник Ма — религия коренных народов Японии, синтоизм, подчеркивающая как гармонию в отношениях, так и баланс с природой. Синтоизм — это анимистическая религия, где все элементы — вода, деревья, скалы, ветра — являются духами, наделенными властью. Без достаточного количества Ма дух может решить не спускаться на Землю.

Ма укоренилась также и в сельском хозяйстве. Если вы посадите семена слишком близко друг к другу, хорошего урожая не ждите. Вам придется выполнять мабики, прореживание и удаление лишней растительности с тем, чтобы освободить место для Ма. Пустое пространство — необходимое условие для зарождения жизни. Это позволяет каждому из необходимых элементов — воде, солнечному свету, почве и воздуху — достигать растущего саженца. И, конечно, пространство особенно ценно на маленьком и густонаселенном архипелаге.

Мы не стремимся поставить японскую культуру на пьедестал. Если вы когда-либо гуляли по шумным, людным, гиперкоммерческим, переполненным образами из аниме центральным улицам Токио, то знаете, что это одно из самых шумных и информационно перегруженных мест на Земле. Тем не менее в сегодняшней Японии все еще можно найти элементы традиционной культуры, которая считает тишину священной. Вы увидите, что люди все-таки стремятся к тому, чтобы между ними было пустое пространство.

За несколько лет до автокатастрофы, все еще находясь в стадии активного трудоголизма, Фейт Фуллер регулярно посещала Японию, чтобы проводить тренинги. Она вспоминает, что при встрече с учениками всегда задавала дежурный вопрос: «Как вы поживаете сегодня утром?»

За этим ее вопросом обычно следовало долгое молчание, прежде чем кто-то в конце концов ни начинал отвечать.

«Я всегда думала: «Они меня не понимают. Надо бы сформулировать это по-другому», — рассказывает нам Фейт. Пока однажды ее японская коллега Юри Мори-кава дружески не ткнула Фейт локтем в бок. Она посоветовала Фейт ждать. «Найдите минутку, чтобы побыть в тишине с человеком, которого вы приветствуете».

Юри наставляла Фейт в искусстве Ма.

Когда Фейт спрашивала: «Как вы поживаете сегодня утром?» студенты часто воспринимали ее вопрос как возможность заглянуть внутрь себя и почувствовать, как они на самом деле себя в тот момент чувствовали. Это занимало некоторое время. Поскольку молчание в разговоре с человеком, с которым они только что познакомились, не вызывало у них затруднений, позволяли безмолвному пространству стать частью разговора.

Сейчас Фейт над этим смеется. Даже будучи человеком, много путешествовавшим по миру и тщательно изучавшим межкультурную коммуникацию, в данном случае она столкнулась с совершенно новым для себя явлением. Она получила много «ударов локтем».

Со временем Фейт поняла, что эта культурная особенность на самом деле — выражение чего-то глубокого. Она обнаружила, что ощущение комфорта на фоне молчания другого человека придает встрече эффект присутствия и подлинности. Это противоядие от тирании самых быстрых и громких. Если у нее получалось преодолеть свой культурно обусловленный импульс выступить вперед и заполнить пустоту, она могла позволить себе пойти навстречу золотому солнечному свету. И уступала место чистой потенциальной возможности.

Общество не всегда было таким шумным, как сегодня. Но стремление человечества обрести тишину среди внутреннего и внешнего шума тем не менее существовало издревле.

«Внутренний шум», — говорит Папа Франциск, — «не позволяет радостно принимать никого и ничего». Приветствие человечества и природы — утверждение жизни — требует готовности парить в неведении, быть подобным цветку, пребывать в таинстве тишины.

Необязательно быть религиозным человеком или приверженцем тайного философского общества, чтобы впустить в свою жизнь частичку вечности. В следующих главах мы приступим к практической работе по обретению тишины в мире шума. Рассмотрим, как обрести не только «повседневную тишину», основанную на таких областях знания, как психология и организационный дизайн, но и «восторженную тишину», адаптируя учения мистиков к современной жизни.

Ругань.

Лязг стальных дверей.

Гоготание старых телевизоров и дешевых радиоприемников, сливающееся в какофонию из отрывков музыки и спортивных репортажей.

И от всего этого отделяет только проволочная сетка в один слой.

К 2007 году появилось множество фактов, указывавших на то, что Джарвис Джей Мастерс не совершал преступление, за которое его поместили в камеру смертников тюрьмы строгого режима Сен-Квентин. Верховный суд штата Калифорния издал необычное распоряжение: прокуратуре предписывалось полностью пересмотреть фактуру дела и подготовиться к новому суду. Группа активистов распространила скрупулезно собранные материалы, свидетельствовавшие о невиновности Джарвиса. На самом деле на него просто свалили вину за предумышленное убийство тюремного надзирателя, которое случилось за 20 лет до этого.

Между тем за время заключения Джарвис приобрел репутацию своего рода праведника, спокойного и мудрого человека, к которому прислушивались даже сотрудники тюрьмы.

С поступлением его дела в апелляционную инстанцию Джарвиса перевели из одиночки в «Коррекционном Центре» (на официальном новоязе так именуется тюремный блок особо строгого режима) в Восточный корпус, где заключенным живется немного свободнее — там больше места для прогулок, есть право время от времени звонить по телефону и возможность пользоваться тюремной лавкой, которая торгует конфетами и лапшой быстрого приготовления.

Джарвис провел в одиночке Коррекционного Центра (КЦ) в общей сложности 22 года — дольше, чем кто-либо за всю историю тюрьмы Сен-Квентин. Перевод из КЦ в Восточный корпус был его личной победой, на подготовку которой ушли долгие годы.

Однако после перевода в Восточный корпус на Джарвиса обрушился весь этот шум. Впервые за несколько десятков лет у него случился острый судорожный приступ. Он понял, что в одиночке справляться с царящим снаружи гамом ему помогала массивная дверь камеры. Теперь ему предстояло еще глубже погрузиться в свою духовную практику.

Благодаря заглавию недавно опубликованной биографии Джарвиса, в наши дни его называют Буддистом из камеры смертников (1). Еще в 1991 году он принес монашеский обет тибетскому духовному наставнику Чагдуду Тулку Ринпоче. В течение нескольких десятилетий Джарвис был учеником американской буддийской монахини и писательницы Пемы Чодрон, которую любовно зовет мамой. Джарвис опубликовал автобиографию и сборник стихов о смирении ума в трудных условиях, за который получил премию американского ПЕН-клуба. Как начинающий бодхисаттва (в буддизме это человек, стремящийся к пробуждению. — Прим. пер.), он делает все возможное, чтобы избавлять от страданий всех живых существ. Со временем он понял, что этим можно заниматься даже в суровых условиях тюрьмы строгого режима Сен-Квентин.

В разговоре с нами Джарвис, дело которого все еще пересматривается в апелляционной инстанции, подчеркнул, что шум Сен— Квентина воспринимается не только слухом. В нем вибрирует страх — один из самых разрушительных внутренних шумов. Люди страшатся предстоящих судов, дисциплинарных взысканий и повседневного общения с надзирателями и злобными сокамерниками. У некоторых это экзистенциальный ужас перед надвигающейся смертной казнью. И практически у каждого, в том числе и Джарвиса, это отголоски детских травм и фантомные боли от жестокости и безразличия в семье или в государственном приюте.

«В этих стенах ты должен заставить свой разум смолкнуть, иначе рехнешься» — говорит Джарвис.

В 1981 году, впервые оказавшись в камере в 19-лет-нем возрасте, он поднял руку вверх и сразу же уперся ладонью в потолок. Джарвис вспоминает, как подумал: «Меня будто заживо похоронили». Камера казалась гробом. Он понимал, что, если ничего не изменится, сумасшествие ему обеспечено.

Наш последний по времени телефонный разговор проходил на фоне постоянного ора — то возмущенного, то радостного — стоявшего на другом конце провода.

«Парни всегда поднимали шум, стоило мне только начать медитировать», — шутит Джарвис. — «Я думал, это какой-то вселенский заговор». Сейчас он посмеивается над этим, поскольку понимает, что они и знать не знали, когда именно он собирается медитировать. Со временем осознал, что главным источником шума был его собственный внутренний диалог. «Шумно было как раз в моей голове. Пожалуй, моя реакция и была громче всего остального шума», — говорит он. — «Одно дело — уразуметь это, и совсем другое — пойти другим путем». Но Джарвис понимал: чтобы выжить в Восточном блоке, он обязан найти способ решить эту проблему. «Я начал подавлять этот шум утихомиривая свои реакции на него», — делится он.

Сейчас его не смущает даже самый дикий шум в Восточном блоке. Джарвис знает, как с этим справиться. Его способы обретения покоя не ограничиваются сидячей медитацией. К примеру, он писал свою книгу «Обретение свободы» в основном во время важных футбольных матчей, когда никому не было дела — где он и что с ним (2). Он обретает тишину, занимаясь прыжками и йогой в камере. Она наступает для Джарвиса, когда тот изучает астрономию и вычисляет время следующего солнечного затмения, которое можно будет наблюдать во время прогулки. Его положение требует ежеминутного управления своими ощущениями и реакциями. И именно так он остается недосягаемым для шума.

Джарвис вспоминает, как несколько десятилетий назад приятельница Мелоди познакомила его с медитацией. «Ты что, с ума сошла? Хочешь, чтобы меня тут убили?» — спросил он, и объяснил, что в тюрьме ни в коем случае нельзя закрывать глаза. Понадобилось много лет, чтобы Джарвис пришел к практикам самосозерцания.

«Большинству здешних парней слово медитация просто непонятно. Они никогда не скажут: «Ух ты, как это клево!» — говорит Джарвис. — «Сперва они думают, что ты просто прикидываешься. Потому что не верят, что можно пребывать в таком покое… Так и ждут, что ты сделаешь какую-нибудь ошибку» — продолжает он с улыбкой.

В Сен-Квентине Джарвис не пытается убеждать людей поступать так же, как и он, но бывает, что к нему обращаются за наставлением. «По собственному опыту знаю, что для начала нужно как следует влипнуть», — говорит он. Как правило, так и происходит — Джарвис получает шанс познакомить кого-то из заключенных с тишиной, когда у того случаются проблемы. Он описывает типичный сценарий: человека со вспыльчивым характером вот-вот отправят в карцер за переругивания с надзирателями. Джарвис признается, что в свое время сам бывал в такой роли. Еще одна ситуация, способная подвигнуть заключенного на перемены, — утрата близкого человека. Горе уравнивает всех. «Как у тебя это получается, братка? У меня сейчас столько всего накопилось!» — спрашивают его. Джарвис не заставляет заключенных читать сутры и заучивать мантры, он объясняет им, как обрести немного покоя, когда находишься в отчаянии. По его словам, реальный перелом наступает, когда они отдают себе отчет в том, что у разговоров, жалоб, обвинений и причитаний есть свои пределы. Обычно такое понимание выражается словами вроде «Отныне я буду помалкивать, братан». И это очень неплохо для начала, говорит Джарвис. И добавляет, что каждому человеку нужно достичь этапа, на котором «уже не захочется вести себя по-старому».

Размышляя о своих практиках работы с шумом в Сен-Квентине, Джарвис замечает, что они помогли ему нарастить необычайно важный внутренний ресурс — отзывчивость. По мере обретения душевного покоя он стал обращать больше внимания на происходящее вокруг. Раньше не слишком задумывался о биографиях парней, вместе с которыми играл в баскетбол или занимался в качалке. Но шум в сознании стихал и он начал замечать следы шрамов на их руках и лицах.

Почувствовал, что у каждого такого шрама своя история, и приступил к осторожным и деликатным расспросам. Кто-то так и не решился открыться ему, но другие откровенно рассказывали о побоях и безнадзорности в детстве. Джарвис начал сознавать, что у тишины есть моральный аспект. Используя его, он мог выйти за рамки собственного опыта и развивать эмпатию.

На ранних этапах занятий медитацией, когда Джарвису очень мешал весь этот гвалт в Восточном блоке, он ловил себя на осуждающих мыслях. «Я думал: «Да эти парни просто обезумели». Но с течением времени вспомнил, что «они же сидят в камерах смертников, по полтора метра на три каждая». Он понял, что «с помощью этих криков и воплей люди выплескивают наружу часть своего «я»». И решил, что в подобных условиях такое поведение можно считать вполне нормальным.

В один прекрасный день Джарвис внезапно задался вопросом: «От чего страдают эти парни?» Он задумался над особенностями каждого из них, после чего посмотрел на вещи шире и осознал, что думает об источнике всех страданий. «Что же здесь происходит на самом деле? Когда и с чего начались их муки?» Затем он мысленно вернулся к самому себе: «А от чего страдаю я сам?» В этот момент Джарвис понял, что не слишком уж отличается от них. Он решил прислушиваться. «Чтобы действительно слышать, нужно утихомирить свое сознание», — говорит он.

После пары лет занятий медитацией Джарвис осознал, что позволяет шуму ожесточать его. Он старательно пытался делать вид, что находится в монастыре, и всеми силами изгонял из своего сознания звуки Сен-Квентина. Джарвис заключил, что должен перестать противиться реальности. Он обязан впускать в свою душу окружающих. И он стал позволять «всему этому шуму и гаму» смещать свою внутреннюю ориентацию в направлении звуковых раздражителей. «Мое восприятие стало мягче», — говорит он. После короткой паузы Джарвис заключает: «Я призвал шум приглушать шум».

Наш первый разговор с Джарвисом состоялся в конце 2020 года. Тогда он рассказал нам о том, как в начале года ощутил неизведанную прежде полнейшую тишину. Он болел СOVID‐19, и болел очень тяжело. Волна заболевания захлестнула Сен-Квентин спустя пару месяцев после начала пандемии. Первые несколько дней Джарвис обнадеживал заключенного-диабетика из соседней камеры. Но затем «он заболел и умер у меня на глазах», — говорит он. — «Я страшно перепугался, ведь к тому времени заболел и сам». Ситуация в Сен-Квентине была катастрофической. Газета The New York Times писала:

«Заключенные старшего возраста вывешивали на дверях своих камер рукописные плакаты «Пониженный иммунитет», чтобы надзиратели входили к ним только в масках (3). Некоторые отказывались выходить из камер, опасаясь заразиться. Как сказал один из заключенных, в последние несколько дней слышно, как надзиратели кричат в свои рации: «Человек на полу!», когда видят, что больной узник не в состоянии встать на ноги».

Джарвис страдал от высокой температуры и изнуряющих головных болей. Это было спустя всего три месяца после начала первой волны ковида в США и все методики лечения тогда лишь разрабатывались. Джарвис вспоминает, как к нему пришел врач и вручил пузырек таблеток с описанием побочных эффектов на задней этикетке. «Я посмотрел на нее и думаю «Эти таблетки меня точно доконают!» Боли в печени, головные боли, боли в сердце, повышенное артериальное давление, риск инфаркта, онемение конечностей… Хотелось спросить: «Что это ты мне дал, мужик?» В полубессознательном состоянии от переутомления, болезни и огорчения он безотрывно смотрел на этикетку, раз за разом перечитывая список побочных эффектов, и обращал свои мысли ко всем, кто сейчас страдает тем же недугом. А потом к нему пришли слова: «Сейчас дело не в тебе». В ту же секунду в сознание Джарвиса вошли все люди с хроническими заболеваниями вроде его соседа, который стал первой жертвой COVID‐19 в Сен-Квентине. «Огромному количеству людей сейчас гораздо хуже, чем тебе», — сказал себе Джарвис.

Он подумал о «сердечниках, у которых прямо сейчас случаются инфаркты». Подумал обо «всех матерях, которые прямо сейчас теряют своих детей». Его душа распахнулась. Он соединился с ними в страдании и понял, что является частичкой чего-то гораздо большего. Вот его слова:

«Как будто я утешаю несметное число страдающих и постоянно слышу: «Ты не один такой… Ты не одинок… ты прорвешься». И это просто оглушило меня. Я даже не понимал, бодрствую или сплю, — такая царила тишина. Мне нужно было ощутить ее, чтобы выкарабкаться из болезни».

Мы очень долго обсуждали с Джарвисом смысл этого опыта — его необычного, неожиданного и целительного свидания с тишиной. «Я не называю подобные вещи чудесами», — говорит он, рассказывая о своем озарении. — «Но мне было дано постичь и принять этот дар».

Как обрести тишину в мире шума?

Ответ на этот вопрос у каждого свой. Иногда на него отвечают спонтанно, но обычно он бывает результатом сознательных усилий. У каждого из нас разные способы обретения тишины. Даже учитель медитации Джарвис скажет вам, что она — не единственный способ.

Все мы по-разному принимаем решение, как проводить свое время, какой образ жизни вести. Возможности, которые есть в этом плане у матери-одиночки, работающей полный день за минимальную зарплату, отличаются от возможностей пенсионера, студента или владельца небольшой компании. Этими отличиями и обусловлены способы обретения тишины в повседневной жизни.

Джарвис занимает одно из крайних мест на этой шкале самостоятельности. Он проводит в стенах своей камеры по 23 часа в сутки. Тюремное начальство контролирует практически все аспекты его жизни, включая возможность принять душ. Он не в силах управлять уровнем шума в окружающем пространстве и другими отвлекающими факторами. И тем не менее Джарвис научился искусно управлять шумом в собственной жизни. Он может выбирать периоды тишины. Модулирует гулкие вибрации беспокойства и страха. И хотя моменты блаженного покоя немногочисленны, погружается в них целиком и полностью. Возможно, самое главное состоит в том, что человек способен осознавать моменты благословенной тишины, которые дарует ему жизнь. Так, в частности, было с Джарвисом, когда он читал этикетку на пузырьке с лекарством и услышал слова: «Сейчас дело не в тебе». Джарвис очень благодарен за то, что постиг и принял это.

Самым очевидным было бы искать «эксперта по тишине» среди монахов-затворников или удалившихся в скиты отшельников. Но так мы упустили бы нечто очень важное. Мы обратились к Джарвису именно потому, что он живет на фоне адского шума. Одно дело — обретать тишину в гималайской обители и совсем другое — находить ее посреди тревог, страхов, болезненных переживаний, на фоне загрязненного звукового ландшафта.

Для Джарвиса ключом к обретению тишины стало то, что он определился со своей областью контроля (4). Впервые подумав «я похоронен заживо», он инстинктивно понял, что подобный ход мыслей чреват катастрофой, пусть даже и содержит в себе зерно истины. Джарвис обязан был контролировать себя, проявить волю и искоренить такие мысли. Так он и сделал. Задолго до того, как начал учиться буддистским практикам осознанности, Джарвис сделал своим личным девизом название знаменитой песни Джорджа Клинтона из группы Funkadelic — Free Your Mind And Your Ass Will Follow («Освободи свое сознание, жопа подтянется»). Для него это значило, что надо найти точку опоры, позволяющую управлять мыслями. Только тогда он сможет обрести некое подобие контроля над своим положением. Только тогда он обретет некую свободу.

Обычно мы скептически воспринимаем это слово — «контроль».

Обитаем в стохатическом мире, который формируется мириадами зримых и незримых факторов, от микробов в кишечнике до решений ФРС по процентной ставке (аналог ключевой ставки Банка России. — Прим. пер.) и расположения небесных тел. Тем не менее представление об области контроля может оказаться очень полезным, когда мы стараемся сориентироваться в мире шума.

Однажды Ли предложила Джастину воспользоваться концепцией области контроля для выхода из затруднительного положения, в котором тот оказался. В то время его клиентом был настоящий человек-вулкан — влиятельный, но на редкость беспокойный политический деятель, выступавший за социальные реформы. Эта работа соответствовала убеждениям Джастина и была хорошей возможностью улучшить финансовое положение его растущей семьи. Но при этом она порождала в его мире неослабевающий шум. Отчасти этот шум состоял из обычных вещей: непомерного количества электронных писем, текстовых сообщений, телефонных звонков и видеоконференций. Но были и некоторые тонкости вроде нездоровых ожиданий круглосуточной доступности и тенденции превращать обычное общение в напряженные, не на шутку ожесточенные споры. Во избежание конфликтов Джастин постоянно держал под руками включенный мобильник. Он стал то и дело непроизвольно хвататься за него в надежде сгладить трения такой очевидной готовностью услужить. Не помогло. Джастин утраивал свои усилия, а шум в его сознании нарастал. В его внутреннем диалоге вновь и вновь возникали трудные разговоры и воображаемые катастрофические сценарии. Нервы Джастина были напряжены, как высоковольтная линия электропередачи.

Джастину было не впервой напряженно работать, и он уже давно изучал медитацию и учил других. Так что в его распоряжении был внушительный арсенал механизмов преодоления стресса. По меньшей мере, он так считал.

Каждый раз, когда он уходил в короткую медитацию или использовал приемы когнитивного рефрейминга, ему казалось, что дальше все пойдет как по маслу. А потом возвращался к своему клиенту, и его опять накрывало волной внутреннего шума. Он обратил внимание на то, как именно эти поведенческие паттерны превращаются в цикл самоподкрепления. Нежелательные разговоры и постоянное хватание за телефон вели к нарастанию беспокойства и переживаний. Измотавшись до предела, он пытался прикрыть свои неприятности еще большими количествами шума — жаловался на жизнь в телефонных разговорах с друзьями или искал утешения в запойных просмотрах сериалов и поедании блюд латиноамериканской кухни в несметных количествах.

В этом водовороте Джастин обратил внимание на нечто весьма тревожное. Теперь он не искал тишины, даже когда это было возможно. Не хотел оказаться лицом к лицу с самим собой. Он думал, что лучше попробовать отвлечься, чем посмотреть правде в глаза.

В телефонном разговоре Ли спросила Джастина, как он представляет себе лучший выход из этой ситуации. Каким ему видится идеальный сценарий? Джастин взял паузу и сделал несколько глубоких вдохов. Ему нужен был не отпуск и не баланс между работой и отдыхом. Он истосковался по особому чувству, своего рода источнику энергии, — по тому чувству, когда ранним утром стоишь на берегу перед исполненным спокойствия океаном. После этого Ли спросила, чего он больше всего опасается. Джастин сказал, что боится, что ему и впредь придется терпеть шум вдали от того самого океанического чувства обнуления (в психоанализе — это ощущение вечности, безграничности, неразрывной связи с миром. — Прим. пер.)

Ли предолжила Джастину использовать образ мишени для стрельбы из лука. Ее яблочко — то, что ему подконтрольно, следующий круг то, на что он может повлиять, а внешний — все остальное. Фокусируйся на первых двух, сказала она.

В то время Джастин не мог позволить себе просто «забить на эту работу», не мог просто отказаться от нее, по крайней мере, в ближайшей перспективе. Поэтому он начал более целенаправленно разбираться с тем, что находится в сфере его контроля, и что — в сфере его влияния. Иными словами, где именно он остается достаточно самостоятельным, чтобы вернуть себе необходимый покой.

В рамках этого подхода Джастин стал обращать пристальное внимание на свои телесные ощущения и внутренний диалог при появлении шума. Вместо эпизодических занятий медитацией и центрированием он начал планомерно применять определенный набор стратегий обретения тишины в повседневной жизни. Этот набор включал в себя уже давно освоенные им дыхательные упражнения, короткие прогулки и регулярные пешие вылазки на природу без телефона. А еще он подумал, что можно повлиять на ситуацию, если выразить обеспокоенность перспективами своего контракта с клиентом. Джастин обозначил последствия всего этого шума для своего психологического и физического здоровья и предложил заказчику пересмотреть ряд их договоренностей. Разговор сложился лучше, чем он ожидал. Джастин вновь обрел право на некоторую тишину в сложившихся жизненных обстоятельствах.

И самое важное: он обнаружил, что в сфере его контроля на самом деле находится нечто очень ценное: мог, как выразился Джарвис, «утихомиривать шум путем усмирения своих реакций на шум». Для этого нужно было искуснее работать со своими ощущениями и реакциями. Сам по себе шум не был злодеем. Разумеется, он был раздражающим и даже мучительным, но показывал, что нужно изменить в данной ситуации. Отстранившись, Джастин понял: самым худшим в этом внутреннем шуме было то, что он свидетельствовал о его неправильном отношении к клиенту и к этой работе как таковой. Он был слишком нацелен на результат. И во власти Джастина было изменить ситуацию.

Понимание того, что мы можем, а что нет, приносит некоторое облегчение. Сложные системы вроде фондовых рынков преимущественно выпадают из сферы нашего личного влияния — они находятся в круге мишени «все остальное». Такие темы, как местные выборы или поведение партнера, обычно попадают в область нашего влияния. Но, если вы не Ангела Меркель, Уоррен Баффетт или Бейонсе, количество подконтрольных вам вещей, скорее всего, невелико. И это нормально. Небольшое пространство в самом центре мишени на самом деле и есть все, что нам нужно, потому что самая важная работа делается в его пределах.

Для преодоления шума этого мира недостаточно обзавестись высококачественными берушами или выехать на «цифровой детокс» в лесную хижину без средств связи. Как показывает опыт Джастина, это требует определенных навыков работы души и разума. И точно так же, как мастерство лучника возрастает по мере его тренированности, эти навыки совершенствуются по мере их применения.

От жизненного шума никуда не деться. Тем не менее можно стремиться к безмятежному внутреннему звуковому ландшафту, покою сознания. Нужно лишь определить, что находится в области нашего контроля, и действовать, направляя свою жизнь в нужное русло. А все остальное пусть идет своим чередом.

В следующей главе мы начнем рассматривать ряд конкретных стратегий обретения тишины. Но прежде чем применять их, нужно разобраться с тем, когда они необходимы, иначе говоря, где действительно бывает чересчур шумно.

У повседневных практик Джарвиса нет жесткой схемы. В работе с шумом он придает особое значение ключевому стартовому элементу — концентрации внимания, которая нужна, чтобы понять, когда и как использовать контроль и влияние. Он исследует свои мысли и телесные ощущения. Подчеркивает, что нужно прислушиваться даже к самым слабым сигналам, чтобы иметь возможность непрерывно держать курс и корректировать его по мере необходимости.

В Главе 4 мы проводили различие между сигналами и шумом, т. е. между теми звуками и стимулами, которые указывают на необходимость действия, и теми, на которые нет нужды реагировать. Некоторые важные сигналы мы можем отыскать внутри себя, в сознании и теле. Они указывают на то, что мы впустили в себя слишком много шума, перевозбудились или излишне отвлечены. Важно распознавать эти сигналы и уметь поступать соответственно. Джарвис приводит нам пример. «В данный момент меня достает всякая мелочовка», — говорит он. «Получаю завтрак, смотрю на свой поднос, а масла там нет». Он изображает в лицах:

«А масло где?»

«А тебе не дали масла, Джарвис», — говорят мне.

Или еще хуже: «Масло у тебя на подносе». А его там нет.

«Каждый раз меня это достает. Застает врасплох. Делаю из мухи слона, понимаете?»

Для Джарвиса главным сигналом является «зацикленность на всякой мелочовке». Хорошая новость заключается в том, что после многих лет тренировки он умеет мгновенно перестраиваться: поставил себе задачу осознавать свои мысли, чувства и поступки, воспринимать сигналы, сообщающие, что он «зацикливается». Хотя такая осознанность необычна для обитателей тюрьмы Сен-Квентин (да и за ее пределами тоже), Джарвис считает ее необходимой для выживания. Его веселое настроение сменяется серьезностью, когда он говорит нам: «Вся твоя жизнь может измениться за пару секунд, особенно здесь… Через две секунды я могу оказаться в карцере».

Другим важным сигналом избыточного шума для Джарвиса служат его «заморочки», когда он с головой уходит в мысли: «что правильно, а что нет?», «кто виноват?» или «почему жизь складывается именно так, а не иначе?». «Логика прямо зашкаливает, понимаете?» — усмехается он. Проблема не в мышлении как в таковом, а в мучительном самокопании. «Уж что-что, а растревожить себя у нас получается просто прекрасно», — говорит Джарвис. — «В этом мы профессионалы. И да, обычно мы мудрствуем, потому что нам небезразличны окружающие, потому что нам небезразлично то, за что мы боремся», — добавляет он. Эти сигналы — не проблема. Они сообщают нам нечто важное. Джарвис не рекомендует подавлять такие сигналы. Он советует уделять им пристальное внимание и соответствующим образом управлять своими реакциями.

Подобно Джарвису, оба автора этой книги изучают собственные сигналы. Мы обращаем внимание на верные признаки излишней внешней стимуляции и внутренней болтовни: раздражительность, нервозность, стереотипность мышления и поступков, рефлекторное защитное поведение и нежелание прислушиваться к другим (что подтвердят наши супруги и близкие). Часто эти сигналы сопровождаются ощущением напряженности в области шеи, диафрагмы, бедер или поясницы. Иногда появляется спертое дыхание и ощущение нехватки времени. Такие физические ощущения сами по себе — важные сигналы. На окраинах нашего сознания живут шумные эмоции — те самые, которые мы обычно стараемся максимально вытеснить, например, злость и отчаяние. Эти эмоции могут вызывать у Ли ночные приступы паники. А Джастин до боли стискивает челюсти. Наши непроизвольные реакции на эти сигналы могут оказаться и не к месту, и не ко времени, но это важнейшие индикаторы глубокого внутреннего разлада. И их нельзя игнорировать, иначе они снова появятся. Если нам что-то нужно изменить, можно рассчитывать, что эти сигналы будут становиться все громче и все больше завладевать вниманием.

Можно ждать появления этих сигналов, а можно искать их по собственной инициативе. Можно произвести инвентаризацию шума, задав себе вопросы:

А сейчас что это за шум? Акустический? Информационный? Внутренний?

Что я ощущаю? Какие сигналы появляются?

Как этот шум ощущается в моем теле? Как он проявляет себя в моих настроении, мироощущении, видении главного?

Как этот шум отражается на моей работе и поступках? На характере моих отношений с окружающими?

Поняв, что на самом деле представляет собой жизненный шум, можно задействовать имеющиеся средства для проведения изменений, пусть даже небольших. Это цикличный процесс — постирать, отжать, повторить. Или задаться целью определить, что мы можем контролировать, на что влиять, заметить сигналы и повторить.

Джарвис дает нам основополагающие принципы обретения тишины среди оглушительного шума. Он исследует природу шума — акустического, информационного и внутреннего. Делится приемами точного восприятия поступающих сигналов и их правильного истолкования.

В следующих главах мы возьмем это за основу и представим вам практическое руководство по обретению тишины. Расскажем о способах инвентаризации внутренних и внешних звуковых ландшафтов и рассмотрим полезные идеи, которые помогут снизить уровень шума при общении с разными людьми. Мы обратимся к практикам управления шумом в моменте, ритуалам обретения тишины, поговорим о возможносятх встретиться с той восторженной тишиной, которая способна преображать жизнь человека.

Ли обязана сделать одно признание.

Она курила.

Собственно говоря, это еще не все признание. Дело в том, что она обожала курить, мягкое прикосновение сигареты к губам, «приход» от первой затяжки, смотреть на колечки дыма, плывущие в лучах солнца. Вопреки семейному преданию, Ли научилась медленно и глубоко дышать благодаря курению, а не занятиям йогой.

При этом оснований, чтобы бросить это привычку, тоже хватало: назойливый кашель, постоянно растущие цены на сигареты, пахнущие дымом волосы… И, разумеется, главное — желание прожить долгую жизнь без проблем со здоровьем.

Размышляя о том, почему она так долго не бросала, Ли выделяет одно большое преимущество курения: оно создает островки тишины. По самым приблизительным подсчетам общая продолжительность таких островков составляла два с половиной часа в сутки. Это больше похоже на остров приличных размеров.

В последние несколько десятилетий большинство курильщиков рассталось с этой привычкой, одновременно лишившись и санкционированных обществом пауз в течение рабочего дня.

Не так давно ученые из Эдинбургского университета совместно с шотландским отделением ведущего британского центра социологических исследований провели качественный анализ причин курения в среде современной молодежи (1). В качестве названия для своей публикации они выбрали показательное высказывание одного из опрошенных: «Говоришь им, что куришь — получаешь больше перерывов». Исследователи установили, что «В некоторых видах трудовой деятельности, в частности, в индустрии гостеприимства и колл-центрах, курение влечет за собой существенное преимущество в виде коротких перерывов, и в некоторых случаях является единственным способом получить право на перерывы». Авторы уточняют: «Как правило, это касается низкоооплачиваемых должностей, не требующих квалификации, где работник в принципе ограничен в своих правах».

Одну минуточку! Огромное количество людей делает сознательный выбор в пользу вдыхания канцерогенов просто потому, что это единственный способ ненадолго оторваться от однообразной работы. Это красноречивее всяких слов говорит о том, что потребность людей в периодах тишины и покоя не удовлетворена.

Отсюда и вопрос: а есть ли здоровая альтернатива перекурам?

Сформулируем иначе: когда вы понимаете, что вам становится невмоготу от шума на работе или дома, ваша голова переполнена заботами, что вы делаете, куда и идете и как восстанавливаетесь?

Как обретать эти островки тишины, столь необходимые нам ежедневно?

У вас может быть пять минут на то, чтобы отойти от компьютера. Всего 15 секунд, когда ваш ребенок увлечен своей игрушкой. Не заостряйте внимание на продолжительности тишины, думайте о ее качестве, какой бы скоротечной она ни была. Насколько глубоко вы можете погружаться в пространства между всеми этими звуками и раздражителями?

В этой главе мы познакомим вас с различными стратегиями обретения островков тишины в течение дня. Не воспринимайте их как строгие предписания, скорее это направляющие идеи и вдохновляющие примеры. Только вы в курсе своих жизненных обстоятельств, предпочтений и потребностей. Лишь вам известны ваши области контроля и влияния. Советуя воспользоваться тем, что нам кажется полезным и интересным, мы в то же время просим не забывать, что, если возникает активная реакция отторжения, она заслуживает пристального внимания. Все, что вызывает сильную реакцию, может чему-то научить вас. Пока мы не подошли к обретению глубочайшей, преобразующей жизнь тишины, это будет в следующей главе. Но помните, что эти минутные практики, маленькие островки тишины, постепенно наращивают нашу способность осознавать и принимать глубочайшую тишину, когда она настает.

Равным образом мы еще не подошли к практикам управления шумом в отношениях, семьях и организациях. Обо всем этом мы тоже расскажем в дальнейшем. Мы начинаем с индивидуальных практик, в основном в нашей области контроля, чтобы заложить основы того, что за этим последует.

Прежде чем приступить к изучению этих практик, хотим дать вам несколько советов.

Во-первых, мыслите широко. Помните человека, который обретает глубокий внутренний покой, работая бензопилой? Его внутренний шум растворяется в реве мотора и облаках щепок. «Тишина — это то, что кто-то считает тишиной», — напоминает нам Джошуа Смит. Поэтому при изучении практик обретения тишины не забывайте — то, что одному кажется шумом, может быть тишиной для другого. И если вы в чем-то непохожи на других, это нормально.

Во-вторых, изучите множество практик. Шум этого мира принимает множество форм и действует на самых различных уровнях. Из этого естественным образом вытекает потребность иметь широкий набор инструментов для ориентации на самых разных территориях. Исходя из шума, с которым вы сталкиваетесь, вашего местонахождения, настроения и того, что происходит в области вашего контроля, вы каждый раз можете выбирать разные инструменты.

В-третьих, обращайте внимание на все до единого сигналы. Нам необходимо в равной мере учитывать, как сигналы сознания и тела, указывающие на избыточный шум, так и на позитивные внутренние сигналы, говорящие о покое, ясности и тишине. Последние порой бывают трудноуловимыми. У большинства людей отлично получается различать нежелательные или неприятные раздражители. Ученые-когнитивисты называют это негативным уклоном (или позитивно-негативной асимметрией). И часто это бывает жизненно важным. Но не менее ценны и позитивные сигналы. Они свидетельствуют о том, что у нас все в порядке, и подсказывают, что получается хорошо, и как это дальше развивать.

И, наконец, в‐четвертых, делайте то, что вам в радость. Отчасти наше решение написать эту книгу объясняется тем, что практики осознанности для многих стали обязанностью, а порой и поводом для самобичевания. Ли сразу же вспомнила об этом, когда познакомилась с Зеной, мамой девочки из волейбольной команды ее дочки. Они сразу же подружились. Зена недавно стала партнером в одной из крупных юридических фирм Сан-Франциско. Она работала по 70 часов в неделю, умудряясь при этом в одиночку растить двух дочерей. Узнав, что Ли пишет книгу о тишине и покое, Зена принялась распекать себя за то, что не занимается медитацией: «Да конечно, я понимаю! Медитация нужна мне как воздух! Я просто обязана этим заниматься! Вот уже целую вечность все собираюсь и собираюсь начать. Не понимаю — ну почему я так и не собралась?!»

Такого рода чувство вины — распространенное явление в наших кругах. Но так не должно быть. Практики, о которых мы рассказываем, могут и должны приносить расслабление, внутренне обогащать и — мы не боимся сказать это — радовать. Хотя определенная дисциплинированность от вас, скорее всего, потребуется, выбирайте те практики, на которые вы с удовольствием соглашаетесь, и не корите себя за то, что не выполняете те, которые не нравятся.

Изучая содержание следующих страниц, держите в голове эти четыре совета и прикидывайте, какими идеями и примерами сможете легко и органично воспользоваться, сделав их частью своей жизни.

Недавно мы беседовали с курильщиком, который сообщил реально плохие новости. Большинство из тех, кто выходит на перекур в наши дни, на самом деле не наслаждаются глубокими затяжками или солнечным светом. Они копаются в своих смартфонах. Наши идеализированные преставления о последнем социально приемлемом виде безделья оказались всего лишь ностальгией.

Поэтому мы считаем, что настало время создать новый, здоровый, общепризнанный вид перерывов. Назовем это «затишье». Проводить его можно было бы по-разному, в зависимости от потребностей каждого нового дня. Возможно, это будет пауза на глубокое дыхание или сосредоточенное чтение, или на иммерсивные движения, или просто на слушание. Но, вне зависимости от формы, «затишье» должно стать частью каждого дня.

Наставник випассаны и писатель Филлип Моффитт, некогда работавший главным редактором журнала Esquire, проницательно анализирует причины, по которым людям не удается побыть в тишине.

Люди часто принимают стресс за активность.

«Мы начинаем бессознательно верить, что жизнь имеет смысл, только если сознание получает практически постоянный поток стимулов», — говорит Моффитт. «Даже если эта стимуляция ощущается умом и телом как постоянное давление или изматывающий стресс, мы начинаем думать, что эта бесконечная стимуляция и есть реальная жизнь. А это неправильно. Сознание может стимулировать что угодно — как здоровые вещи, так и нездоровые». Моффитт подчеркивает, что разум обычно «кормится» мыслями собственного производства, невзирая на их корректность или ценность. Изначальная мысль может быть вполне безобидной.

Но вскоре за ней следуют другие, а за ними еще и еще. К счастью, говорит Моффетт, «движение мыслей можно прервать, и как только оно прерывается, сознанию становится легче. Выйдя из этого «потока раздражителей» наши сознания и тела естественным образом возвращаются в более спокойное состояние», — считает он.

Моффитт предлагает пример здоровой замены перекуру. Он говорит о «прерывании» — упражнении, которое он регулярно использует в работе с учениками. Суть в том, чтобы поставить себе задачу на определенный промежуток времени, скажем, час или полтора. Вы устанавливаете таймер, и с началом его работы обращаете внимание на свои сосредоточенность, настроение и любые физические ощущения. При сильной концентрации просто завершаете выполнение своей задачи. А при недостаточной концентрации немедленно прекращаете свое занятие. Прерываетесь. Делаете нечто полезное для ума и тела — пьете чай, делаете дыхательные упражнения, потягиваетесь или совершаете движения. «Я говорю людям: «Сходите прогуляться ненадолго, встаньте и потянитесь, закройте глаза на 30 секунд», а главное сознательно не обращайте никакого внимания на свои мысли. Может, вам и кажется, что перерыв не нужен, но на самом деле вам реально необходимо прервать это нагромождение одних мыслей на другие. В общем, сделайте что-то, что успокоит ваше сознание».

Пусть эти идеи породят великое разнообразие вариантов ваших собственных здоровых замен перекуру. В рамках вашей сферы контроля и сферы влияния.

Если бы вы гуляли по Филадельфии летом 1787 года и вышли к Индепенденс-холлу, обратили бы внимание на нечто необычное. На улице перед зданием, в котором отцы-основатели страны собрались писать Конституцию, была навалена огромная куча глины (1). Построить этот земляной шумозаградитель распорядились делегаты Конституционного Конвента. Они посчитали, что грохот повозок, крики уличных торговцев и отголоски разговоров будут мешать их напряженным обсуждениям и работе над текстами. Они вовсе не собирались соблюдать идеальную тишину. Как показывают свидетельства историков, яростных громкие споров более чем хватало. С учетом нравов той эпохи, были вполне возможны эмоциональные всплески с руганью и швырянием друг в друга разными предметами вроде комков бумаги и огрызков яблок. Тем не менее налицо было исходное согласие в необходимости иметь тихое место для трудных коллективных размышлений. Для этого и был предназначен большой земляной вал.

Перенеситесь на 235 лет вперед, и вы обнаружите, что американские законодатели находятся в совершенно иной реальности. Во время работы помощником по юридическим вопросам у трех членов Конгресса США Джастин постоянно убеждался в том, что на Капитолийском холме слишком шумно, чтобы думать. В телевизорах гремят каналы Fox News или MSNBC (в зависимости от партийной принадлежности хозяина кабинета), сигнальные звонки оповещают о пленарном голосовании, отраслевые лоббисты фамильярничают и втираются в доверие на приемах с бесплатной выпивкой, в общем и целом — акустическая среда Конгресса наших дней разительно отличается от той, в которой работали создатели Конституции. И это уже не говоря об информационном шуме, который обрушивается на современных законодателей: бесконечные срочные электронные письма от активистов, встречи с избирателями, обсуждения предвыборной стратегии, конференц-звонки с фандрайзерами, пресс-конференции и хроническая необходимость поддерживать связи, пиариться и работать со СМИ. Уровень помех в сегодняшнем Конгрессе на несколько порядков выше, чем могли представлять собой несколько уличных торговцев в Филадельфии XVIII века. В отличие от Конституционного Конвента сегодняшний Конгресс не считает тишину обязательным условием ясности мышления. Произвести шум — значит отличиться.

Несколько лет назад Джастин участвовал в небольшом опыте по изменению культуры Капитолийского холма. В рамках программы новых ментальных практик, запущенной членом палаты представителей Тимом Райаном с партнерами, Джастин начал обучать медитации ответственных работников Капитолия. Он вспоминает, что самое первое занятие пришлось на особенно напряженный понедельник, в разгар бюджетных баталий и ожесточенных дискуссий вокруг соглашения о Транстихоокеанском экономическом партнерстве. Присутствовало около 40 штатных сотрудников аппарата Конгресса. Среди них были и продвинутые демократы с Западного побережья с приличным опытом занятий йогой, и консервативные республиканцы с Юга и Среднего Запада, пришедшие к пониманию практической пользы медитации в стрессовых ситуациях на работе. Для здания, в котором обычно царит самосегрегация по идеологическим и социальным признакам, общее настроение было, на удивление, сплоченным.

Джастин почти физически ощущал исходящую от аудитории энергетику, типичную для Капитолийского холма: люди на взводе, головы забиты мыслями о работе, карьере и предстоящих позднее сегодня голосованиях. Многие из них наверняка задаются вопросом: «А что я здесь делаю, вообще-то?»

Джастин поприветствовал собравшихся и посвятил несколько минут общему знакомству с практикой медитации. Зрелище перед его глазами было потрясающим: залитый неоновым светом маленький конференц-зал с типичной для госучреждения мебелью и американским флагом, битком набитый высокопоставленными чиновниками, причем некоторые сидят на полу со скрещенными ногами.

Началась 20-минутная сидячая медитация. В помещении воцарилась тишина, и что-то изменилось. Бешеные скорости мыслей вашингтонских аппартчиков начали замедляться. По мнению Джастина, это не было результатом медитации как таковой, а объяснялось тем, что люди просто сидят вместе и ничего не говорят.

Мы не строим иллюзий относительно того, что, сподвигнув горстку федеральных чиновников на 20 минут молчания, можно обеспечить общее прозрение, столь необходимое для коренных изменений в системе. Но для нас ценность этого небольшого эксперимента состоит в том, что он наглядно продемонстрировал наличие возможностей даже там, где их, казалось бы, нет.

Мы можем хранить молчание вместе.

Иногда слово «тишина» увязывается со словом «одиночество», и это вполне понятно. Звуки и стимулы — часть человеческих отношений. В присутствии людей мы этим и занимаемся: болтаем, усмехаемся, пререкаемся, сочувствуем. При этом некоторые из самых пронзительных моментов тишины в жизни мы тоже переживали в присутствии других: моменты общего горя или головокружительного счастья, моменты потрясения или изумления. В подобные моменты мы обычно отбрасываем свои социальные обязательства — не вербализуем, не ищем объяснений, не задумываемся, не анализируем.

Но ценность общей тишины состоит не только в тех редких ситуациях, когда мы теряем дар речи.

У людей есть веская причина, чтобы регулярно собираться вместе и медититровать в тишине, хотя, казалось бы, намного удобнее делать это в одиночестве, дома. Если коротко, в совместной тишине присутствует определенная алхимия. Из серых будней может выступить золото. Когда два человека или больше отбрасывают «наложение понятий» и совместно переходят к более глубоким и тонким формам восприятия, появляется уникальное чувство расширения.

Могущество тишины возрастает, когда это совместная тишина.

В предыдущих главах мы изучали стратегии, направленные на обретение тишины в одиночестве. Теперь же мы рассмотрим групповые способы преодоления шума и способы обретения общей тишины.

Из представленных ниже стратегий понятно, что основная работа по обретению совместной тишины состоит в осмыслении и усовершенствовании социально-культурных норм. Под словом «культура» обычно понимаются национальные особенности искусства, литературы или кулинарии. Но к культуре также можно отнести общие повседневные поведенческие нормы: гласные и негласные правила, обычаи, вкусы, ритуалы, стандарты, предпочтения и ожидания, которые проявляются в общении между людьми. Специалисты в области организационного развития обычно говорят, что культура компании всегда присутствует и дает о себе знать вне зависимости от того, насколько сотрудники отдают себе отчет в ее существовании. То же можно сказать и культуре дружеского круга, семьи или пары. Поскольку, как правило, нормы образуются сами собой и развиваются безотчетно, полезно периодически рассматривать их более внимательно, чтобы лучше понимать особенностей их формирования и проявлений. Установки по умолчанию лучше проверить.

В наши дни Конгресс США как рабочая среда явно руководствуется нормами шумного поведения. Постоянно включенный телевизор стал обычным явлением. Можно громко разговаривать, когда кто-то рядом пишет, или просматривать сообщения в телефоне во время разговора с другим человеком. Послать сообщение в неурочные часы и ожидать немедленного ответа считается стандартной рабочей процедурой. Люди обычно бывают слишком заняты мыслями о сиюминутных рабочих вопросах, чтобы отстраниться и задуматься об искажениях и перекосах звукового ландшафта и информационного поля. Экспериментальное занятие Джастина выглядело таким необычным как раз потому, что общее молчание совершенно не вписывается в доминирующую культуру Капитолийского холма. В отличие от этог для участников Конституционного Конвента 1787 года было нормой молчаливое обдумывание. Обеспечить полную концентрацию внимания было их общей целью. Большой земляной вал служил им и обществу напоминанием о том, что они собрались заниматься важным делом, не отвлекаясь от этого ни на минуту.

Так же, как и на Капитолийском холме, в наши дни шум считается нормой в обществе в целом. Впрочем, культура тишины по-прежнему существует. Представьте монастырь, библиотеку или небольшую ферму на отшибе. В подобных условиях люди устанавливают четкие правила и требования относительно шума, отражающие предназначение и ценность данного места. И эти нормы не одобряют орущих телевизоров или компульсивной проверки френдленты в социальной сети. Для обретения общей тишины вам не нужно вступать в монашеский орден, зависать среди книжных полок или переезжать в сельскую глубинку. Вы можете поспособствовать формированию норм и правил, которые внесут элементы тишины в вашу нынешнюю жизнь — на работе, дома и в кругу друзей. Правда, для этого потребуется применить творческий подход. И, что еще важнее, потребуется мужество, чтобы указывать на недостатки и обеспечивать нормальное обсуждение способов взаимодействия.

Они предвкушали этот переезд уже несколько лет. Мама Ли, Рикки, и ее жена Бетти переехали из Огайо в Северную Калифорнию. Они собирались пожить некоторое время в семье Ли, пока не подыщут себе недорогое жилье для пожилых людей. Найти его в Сан-Франциско и окрестностях было бы настоящим чудом, но они посчитали, что попробовать стоит, особенно с учетом всех плюсов общения с внуками.

Прошло совсем не много времени, и все привыкли к определенному распорядку. «Моя мамуля» и «моя Бетти», как ласково называла их Ли, были замечательными гостьями. Они собирали детям завтраки и убирались в доме. Они вызывались подвозить членов семьи на своих машинах и помогали внучке Аве готовить уроки. Они наполняли дом смехом и ароматом свежеиспеченных шоколадных бисквитов. На одного ребенка теперь приходилось четверо взрослых, и Ли решила, что у нее теперь наконец появится время для работы над этой книгой.

Если не принимать во внимание милую болтовню Бетси, они с Рикки были скорее тихонями. По большей части они держались особняком и получали удовольствие от чтения, собирания пазлов и решения кроссвордов. Они не пользовались спикерфонами и голосовыми помощниками в присутствии людей. Им не приходило в голову врубить музыку, если только все окружающие не высказались за «танцульки». Рикки и Бетси были очень деликатными. Чего нельзя сказать об их электронных устройствах.

Практически из любой точки дома Ли могла слышать эти позвякивания, попискивания, посвистывания и пощелкивания клавиатур. Последнее просто выводило ее из себя. Ли понимала, что ради собственного спокойствия ей следует поговорить об этом, но никак не решалась. Она хотела, чтобы гостьи чувствовали себя совершенно как дома, хотела проявить истинно южное гостеприимство, которому ее учили с детства. Их плановое двухнедельное путешествие на машинах через всю страну растянулось на целых полтора месяца из-за вынужденной остановки в Аризоне — Бетти понадобилась срочная офтальмологическая операция. Они заслужили покой и комфорт. Ли решила оставить свои проблемы при себе.

Но шум усугублялся. Особенно тяжело Ли переносила эти громогласные рингтоны мобильников — навязчивый гитарный рифф 1980-х годов (у ее мамули) и слащавый перебор арфы (у ее Бетси). Они раздавались примерно каждые полчаса. Обычно это были звонки от телемаркетеров или автообзвоны.

Ли показалось, что нашла выход. Она же прекрасно разбирается в том, как настроить списки нежелательных вызовов и в приложениях для блокировки автообзвона, поэтому предложила свою помощь. Но ей сказали, что беспокоиться не о чем — «Зачем париться? Можно же просто повесить трубку, если это телемаркетер».

Ли сделала глубокий вдох и успокоилась. После чего сказала Рикки и Бетси, что понимает: судя по всему, им действительно нравится все это позвякивание, попискивание и посвистывание их девайсов, а автообзвоны ничуть не беспокоят. Она уважает их вкусы и предпочтения. Но вместе с тем у нее все хуже и хуже получается сосредотачиваться, работать, беседовать с людьми и получать удовольствие от еды. «А не хотите ли вы изменить настройки своих девайсов?» — заботливо поинтересовалась Ли. Они на мгновение задумались. «Ну, конечно, милая. Если это так важно для тебя».

Сработало.

Мы понимаем, что это некий парадокс. Но работа по обретению общей тишины часто начинается с разговоров. Подчас их требуется очень и очень много.

Продуманное информационное взаимодействие имеет важное значение, поскольку у людей могут быть очень разные понятия о шуме и тишине. Рикки и Бетти руководствовались собственными нормами, которые прекрасно их устраивали. Проблемы появились только после того, как культура их отношений встретилась с той культурой, которая существовала в семье Ли. В идеале в разговорах о шуме и тишине нужно учитывать различия между людьми и не настаивать на каком-то одном единственно правильном решении.

Такие разговоры дают возможность вывести на первый план соответствующие ценности людей. В нашем небольшом примере из быта Ли Рикки и Бетти никогда прежде не говорили о шуме и необходимости тишины. В их отношениях не существовало соответствующей нормы — в этом просто не было нужды. Но поскольку они остановились в чужом доме на неопределенный срок, разговор об этом назрел.

Адаптация к новой норме потребовала от Рикки и Бетти незначительных изменений в поведении, на которые они любезно согласились. Ли также поняла, что с точки зрения отношений было важно донести до них последствия выполнения ее просьбы. И она обеспечила позитивную обратную связь. Внесенные ими коррективы имели для нее большое значение. Она начала уделять больше внимания работе. И стала меньше волноваться. Со временем все заметили, что качество жизни в их семье чуточку повысилось.

Мы понимаем, что такие разговоры не всегда протекают настолько же гладко, как у Ли. Подчас они даже могут угрожать карьере. Так, попытка изменить шумные обычаи офиса на Капитолийском холме может быть сложной и рискованной затеей, подразумевающей изменения в устоявшихся рабочих процессах или удары по обостренному самолюбию. Когда COVID‐19 заставил нас оставаться дома и превратить свои жилища одновременно и в офисы, и в классные комнаты, многим пришлось проводить беседы о нормах поведения в быту. Разговаривать об этом было трудно даже с близкими людьми, хотя, наверное, с ними это было особенно нелегко. Но в результате теперь мы подготовлены к обсуждению шума — как звукового, так и информационного, — в широком разнообразии вариантов окружающей обстановки.

Особенности этих непростых разговоров о нормах и культуре поведения зависят от среды, в которой они происходят. В области трудовой деятельности они обычно вращаются вокруг таких тем, как постоянная готовность быть на связи, допустимость ухода в оффлайн и возможность работы без внешних отвлекающих факторов. В разговорах с домашними и друзьями часто обсуждаются вопросы о том, насколько приемлемы смартфоны или включенные телевизоры во время совместных трапез. Вне зависимости от среды, в которой происходят эти разговоры, собеседники могут затрагивать более глубокие вопросы культуры поведения. Не лучше ли помолчать вместе, чем постоянно пытаться вставить свое слово? Насколько нормально отвлекаться на другие дела, когда с тобой чем-то делится человек?

Мы обнаружили, что вне зависимости от обстановки и ситуации есть несколько общих принципов работы по обретению совместной тишины.

Во-первых, загляните внутрь себя.

Начало разговора о совместной тишине не означает, что настал удобный момент для обвинения окружающих в их шумных привычках. Лучшая отправная точка разговора о групповых нормах — проверить себя. Какова ваша роль в создании акустического, информационного и даже внутреннего звукового ландшафта членов группы? Возможно, стоит спросить себя: «А не создаю ли я шум, который негативно сказывается на других?» Может быть, вы ненамеренно оставляете сигналы звонков и оповещений на максимальной громкости, как это было в случае Рикки и Бетти. Может быть, вы «размышляете вслух» или привычно перебиваете других. Вполне возможно, что вы импульсивно постите в социальных сетях или рассылаете обременительные сообщения и электронные письма, которые требуют ответа. Может быть, включаете в общественных местах музыку или подкасты, не считаясь с окружающими, или же переключаетесь на звонок с работы, когда помогаете дочке с домашним заданием. Раньше мы и сами грешили всем этим. Просто обратите внимание на то, как вы создаете шум для себя и окружающих. Уделите немного времени вопросам о том, действительно ли вам так необходима какая-то ваша шумная привычка? Или это просто обойденный вниманием порыв, настройка по умолчанию, которую нужно изменить. Если ваш самоанализ не приводит к однозначным выводам, попросите доверенного человека из вашего окружения откровенно указать вам на возможности стать лучше.

Во-вторых, определитесь со своими «золотыми правилами».

Подумайте о том, что лежит в сфере вашего контроля, и как можно применить это для минимизации шума вокруг. Начните с формирования собственных норм, которые будут регулировать создание вами звуков и раздражителей дома, на работе и в прочих жизненных ситуациях. Можете считать эти личные нормы своими золотыми правилами уменьшения шума или более сознательного привнесения тишины. Поступайте так, как вы хотели бы, чтобы поступали с вами. Можно начать с небольших личных экспериментов. Если все получается, можно превратить их в принципы своего поведения.

Сьюзан Гриффин-Блэк — содиректор компании EO Products, которая производит средства личной гигиены из натурального сырья. Она говорит, что уже много лет назад дала обет «не отвлекаться на телефон и компьютер, когда со мной разговаривают и не хвататься за разные дела, когда я с другим человеком». Она придерживается этого золотого правила, несмотря на наличие персонала из 150 сотрудников, семьи и кучи общественных обязанностей.

Итак, подумайте, в чем состоят ваши главные ценности в плане уменьшения шума и обретения тишины. Какое личное золотое правило отражает их? Или, наоборот, подумайте, какие шумные привычки причиняют вам самое большое беспокойство. Какое золотое правило можно к ним применить?

Разработав личные нормы, вы будете лучше подготовлены к обсуждению групповых норм и правил. У вас появится моральное право инициировать процесс изменения культуры дома или на работе.

В-третьих, заботьтесь о других.

Подумайте, как вы можете отстаивать тишину там, где это уместно, и что попадает в сферу вашего влияния. Может быть, ваша позиция в компании позволяет привлечь внимание к бедственному положению инженеров или копирайтеров, которым, несомненно, нужно отгораживаться от офисного гвалта. Может быть, вы решите, что вашему племяннику-интроверту пойдут на пользу перерывы в шумных семейных торжествах, и вы мягко поговорите с ним об этом. Если находитесь в относительно привилегированном положении, скажем, как взрослый или руководитель коллектива, используйте свое влияние, насколько это возможно и разумно, для сохранения общего когнитивного и эмоционального пространства. Вы не можете вводить общие групповые нормы в одностороннем порядке исходя из собственных представлений о правильном и неправильном, но при этом можете внимательно отслеживать новые идеи и возможности в области управления звуковым ландшафтом и совершенствования окружающей обстановки, руководствуясь интересами тех, кому не достает влиятельности.

Не забывайте об этих трех принципах, когда мы будем изучать процессы обретения совместной тишины на самых разных примерах. В этой главе мы начнем рассмотрение наших рабочих будней с пяти идей для преодоления коллективного шума. А также поговорим о постороении культуры молчаливого взаимопонимания. Понятно, что в части рабочей среды полные аналогии невозможны, но, изучив стратегии, применяемые поборниками тишины на работе, вы сможете поразмыслить над возможностями их адаптации именно к своей ситуации.

Продолжая учить медитации обитателей Капитолийского холма, Джастин начал острее воспринимать шум этого места. Углубленная работа была большой редкостью. Не было никаких попыток помочь людям, буксующим в потоке звуков и раздражителей. Казалась нелепой сама мысль о том, чтобы свести конфликтующие стороны для работы по примирению и урегулирования разногласий в осознанной и тихой обстановке.

Но почему? Если на самом деле в еще в XYIII веке в американской государственной власти существовала традиция молчаливой сосредоточенности на работе, то как получается, что никто не ставит под сомнение современные нормы шума?

Как-то раз во время проведения занятий по медитации на Капитолийском холме Джастин решился произнести, возможно, «самое неприличное для этого места слово».

«Уступите».

Смысл практичски всего, что происходит в Конгрессе, состоит в победе: одержать верх в споре, выиграть выборы, оказаться умнее и хитрее соперников. Для изменения норм шума потребуются не только разговоры.

Но тогда Джастин заговорил о том, что слово «уступить» может на самом деле быть лекарством от очень многого, что мучает работающих в американском органе законодательной власти. «Пусть заботы и сомнения на минутку уступят место дыханию и настоящему моменту», — сказал он. — «Давайте посмотрим, могут ли жесткие бойцовские качества и сложные отношения уступить место бесхит ростности бытия».

В Конгрессе, как и во множестве других организаций, пока еще не занимались системными исследованиями норм и требований рабочей среды. Наверное, было бы достаточно просто выявить общие ценности в увязке с несколькими нормами, как это было с Рикки и Бетти, Майклом Бартоном и молодым аналитиком, Рупой и бабушкой их племени лакота, Ли и инженерами НАСА, Том и его начальницей, и многими другими.

Для того чтобы установить точки общей озабоченности и обозначить культурные нормы, которые откроют путь вперед, может потребоваться время.

Но в некоторых случаях, как с Капитолийским холмом, проблемы залегают еще глубже.

Мы не говорим, что знаем, как сместить гиперконкурентные ценности такого крайне шумного места, как американский Конгресс. Но кое-какие шажки в этом направлении возможны, исходя из идей, изложенных в этой главе.

Присоединяйтесь. Открыто говорите о шуме и тишине.

Экспериментируйте. Двигайтесь поэтапно. Слушайте.

Хотя и очень редко, но все же Джарвису удается поделиться тишиной с сокамерниками. Однажды вечером, много лет назад, причиной этому стала луна.

Он находился в Коррекционном центре, и его соседи раскричались при виде полной луны на небе. В это время она находилась достаточно низко, чтобы увидеть ее из окошка камеры. «Я и не думал, что луну можно увидеть настолько близко!» — говорит Джарвис.

Все знали, что он любит астрономию. Поэтому посыпались вопросы: «Что это она такая большая? А дальше, что с ней будет?» Джарвис понял, что это шанс, и воспользовался им. «Я сказал им: «Ну да, такая вот луна, но только она запаздывает минут на пять», а потом меня понесло». Джарвис изобразил, что знает точную скорость и траекторию Луны. Он велел им внимательно следить за тенями на ее поверхности и красочно описал особенности, которые нужно наблюдать. А потом объяснил самое главное условие правильного наблюдения за луной: «Вы должны соблюдать полную тишину. Каждый раз, когда что-то спрашиваете, я сбиваюсь с толку».

Парни притихли, словно послушные ученики церковно-приходской школы.

Это было поразительно, вспоминает Джарвис. Он заставил целый ярус — это 15 заключенных — молча смотреть в небеса на протяжении почти 20 минут. Он говорит, что обычно в Сен-Квентине никто не умолкает дольше, чем на 10 секунд.

Это зрелище настолько захватило одного из надзирателей, что он тоже устремил взгляд наверх. Так они и застыли — группа парней из отделения смертников и сотрудник тюрьмы, который должен держать их в узде.

Наблюдая луну.

Вместе.

В тишине.

Возможно, транс и продолжился бы, если бы один из парней не решил, что с него хватит.

«Да эта сука и услыхать-то ничего не может!» — воскликнул он, имея в виду непроницаемый вид луны. Он сообразил, что его обманом заставили молчать так долго. «Игра закончилась, но я получил от них целых 20 минут тишины!» — говорит Джарвис.

В древнем буддийском тексте «Сутра Белого Лотоса» есть притча о богатом человеке, дом которого охвачен пожаром. В доме множество детей, которые не понимают, что находятся в опасности. На самом деле они не знают, что такое огонь, и даже, собственно говоря, что такое дом. Человек не может ни перенести всех их в безопасное место, ни убедить покинуть дом самостоятельно, поэтому он говорит детям, что снаружи есть три игрушки — повозка, запряженная бараном, повозка, запряженная оленем и повозка, запряженная быком. Дети спешно покидают дом. Выйдя наружу, они не находят трех повозок. Вместо них они видят одну-единственную колесницу, украшенную всевозможными драгоценностями и запряженную белым буйволом, которая ожидает, чтобы отвезти их в безопасное место. Смысл этой истории не в поощрении полуправды или баловства детей. Эту притчу обычно используют, чтобы показать, что некоторые практики не являются иллюстрациями истинной сущности. Это скорее удобный способ избавления от страданий, возможность оказать помощь на пути к просветлению. В буддизме это называется упайя — т. е. искусные средства. В упайя учитывается важность уважения к местонахождению человека, к той точке на пути, где он в данный момент пребывает, — к его способности понимать, готовности слушать.

Призывая прямо говорить о необходимости тишины при любой возможности — как это было в случае разговора Ли с ее мамой и Бетти — мы тем не менее отдаем себе отчет в том, что в жизненных ситуациях с маленькими детьми, подростками, спутниками, соседями, друзьями и родственниками лобовая атака на шумные нормы отнюдь не всегда оправдана. В мире, где большинство из нас привыкли жить среди постоянных разговоров и электронных раздражителей, обычно приходится изыскивать искусные средства для того, чтобы убедить близких и друзей убавлять громкость и спокойно относиться к тишине. Выше говорилось, что наша сфера контроля выглядит несколько иначе, когда дело касается отношений с близкими. Обычно это скорее влияние, а не контроль.

Джарвис применил упайю к соседям по Сен-Квентину. Он позволил себе предаться фантазиям о происходящем с луной, чтобы использовать редкую возможность побыть в тишине. Ни мы, ни Джарвис не призываем вас пускаться на разного рода выдумки с целью завладеть мимолетным вниманием друзей, соседей или близких. Мы призываем вас проявлять творческий подход.

Иногда, гуляя по горной месности с пятилетней дочкой, Джастин говорит: «Сегодня в ветре есть что-то особенное. Давай постоим и прислушаемся к нему. Слышишь, как он резвится в верхушках ясеней?» Порой Джастин замечает, что дочь использует аналогичный прием. Он громко разговаривает на прогулке, и его дочка указывает на большое дупло в стволе тополя. «Это феин дом, папуля. Там феи живут. Тебе нужно вести себя тихо, чтобы не тревожить их». И Джастин послушно умолкает.

Мы часто используем искусные средства, чтобы обретать тишину. Иногда находим способы выманить себя из затягивающей работы или необязательного общения. Убеждаем себя, что сейчас самое лучшее время года для того, чтобы понаблюдать, как меняется цвет листвы клена, или что компьютер глючит не просто так. Похоже, Меркурий в убывающей фазе, и пора на некоторое время прекратить электронное общение. Ли часто шутит, что ее нынешнее «я» регулярно попадает врасплох, когда выясняется, что ее прошлое «я» записало будущее «я» на ретрит на следующий уикенд. Так что — да, иногда бывает нужен творческий подход, чтобы понять, как преодолеть наши шумные наклонности.

Начиная спрашивать людей о глубочайшей тишине в их жизни, мы ожидали ответов об индивидуальном опыте. Никак не предполагали, что на самом деле в большинстве случаев тишина будет общей. Со временем мы осознали, что разделяли большинство наших самых сокровенных моментов с другими. К примеру, Джастин вспоминает, как впервые взял на руки своих новорожденных близнецов.

На последующих страницах мы продолжим изучать способы коллективного понижения акустического, информационного и внутреннего шума, акцентируя внимание на том, что значит обрести общую тишину у себя дома, в сводное время и в обществе родных и друзей. Мы рассмотрим вопросы, которые требуют более глубокого изучения: что значит подготовить почву для тишины вместе и как осознанно определиться с культурными нормами, учитывающими наши подлинные потребности. Мы изучим семь различных идей для возделывания жизненных и домашних пространств, которые приведут нас к восторженной тишине.

Идея 1: Лажа!

Rosin Coven (англ. Канифольное Сборище) — музыкальный коллектив «с несметным множеством» участников, который не попадает в какую-то одну жанровую категорию. Впрочем, если проявить определенную настойчивость, солистка и соосновательница группы Миднайт Роуз (англ. Роза Полуночи) дает такое определение «Мы — ведущая языческая лаунж-группа мира» (лаунж — легкая музыка со значительным влиянием джаза, этники и и импровизации, которую обычно исполняют в камерных аудиториях — барах, пабах и т. п. — Прим. пер.). При всей неочевидности жанровой принадлежности группы исполнительское мастерство ее участников не вызывает вопросов. Большинство из них имеют музыкальное образование, некоторые играли в больших оркестрах. Звуковая палитра Rosin Coven весьма богата — виолончель, контрабас, тромбон, скрипка, ударные, вокал и разные прибамбасы, позаимствованные на кухне или в лавке старьевщика. Как подтвердит вам любой участник музыкального ансамбля, одновременно продемонстрировать таланты всех участников коллектива невозможно. На самом деле залог успеха в умении делиться местом. «От этого в огромной степени зависит, насколько хорошо звучит группа. У нас никому не нужно постоянно находиться в центре внимания», — говорит Миднайт Роуз.

За 25 лет совместного сочинительства и аранжировки материала в Rosin Coven образовался условный сигнал для ситуаций, когда коллектив идет вразнос и звуковой ландшафт выступления становится перенасыщенным. В таких случаях кто-нибудь кричит: «Лажа!» Этот возглас сродни рывку вытяжного троса парашюта. «Это значит, что нужно действительно сбавлять обороты, чтобы появились паузы и тишина», — объясняет Миднайт Роуз. В свое время французский композитор Клод Дебюсси сказал: «Музыка — это тишина между нотами». Как известно, легендарный басист группы Parliament Бутси Коллинз говорил, что в этом же промежуточном пространстве «живет фанк». (Parliament — американская группа в жанре фанк, особенно популярная во второй половине 1970-х годов. Фанк — предельно синкопированный ритмичный ритм-энд-блюз. — Прим. пер.). Оба этих высказывания подтверждают базовый посыл условного сигнала, существующего в группе Rosin Coven. Это призыв «дать по тормозам» в случае, когда музыкальность утрачена. Он инициирует процесс срезания излишних слоев звука, успокоения нервов и обострения восприятия.

Вдумавшись, мы пришли к выводу, что пишем эту книгу, чтобы выкрикнуть: «Лажа!» в адрес всего мира.

И это возвращает нас к вопросу о нормах и культуре. Возглас «Лажа!» — эксцентричная норма, отражающая эксцентричную культуру группы Rosin Coven. Таким образом у них принято обращать всеобщее внимание на возникшую проблему. Возникает уместный вопрос: Как можно воскликнуть «Лажа!», когда оркестр жизни начинает играть вразнобой, а громкость зашкаливает?

Во многих семьях не допускают и мысли о том, чтобы сказать: «Что-то у нас становится слишком громко». Это может показаться скорее личным выпадом, чем стремлением повысить качество личной жизни. Как следствие, человек боится сказать, что ему нужна тишина и, похоже, не имеет никакой возможности сократить просмотр телевизора, урезать рабочие графики или меньше общаться. Однако здесь могут пригодиться кое-какие эксперименты в духе «красного шарфа». Может быть, вы с близкими проведете собственный эксперимент. Возможно, придумаете какое-то свое забавное кодовое слово. Что бы вы ни предприняли, экспериментаторский настрой и немного юмора могут расширить рамки групповых норм, и тишины в вашей жизни станет больше.

Бывают моменты совместной тишины, о которых не надо говорить много. Например, мы не будем рассказывать вам о совместной тишине в минуты сокровенной близости двух людей. О тишине, с которой двое встречают известие о немыслимом горе. Такого рода состояния по определению глубоко личные для каждого человека. Единственная рекомендация, которую осмеливаемся дать для таких случаев, состоит всего из двух слов: «Обращайте внимание». Наблюдайте, как осмысление зарождается в тишине наряду со словами.

В том, что касается совместной тишины с близкими, мы всего лишь начинающие. Работать над улучшениями в этом деле придется пожизненно. Для нас это еще и в большой степени работа с упайей[6]— поисками «подручных средств» для обретения моментов молчаливого единения, подобных случаю с Джарвисом и его сокамерниками, наблюдавшими луну.

Во самом начале мы заметили, что могущество тишины возрастает, когда она совместная. А ее содержание привело нас к выводу, что тишина наращивает силу связей между людьми. Тишина расширяет пространство совместной осознанности. Она вдохновляет на более глубокие общие чувства, неизбежно делает наши отношения все добрее и внимательнее.

Совместная тишина выглядит парадоксальной идеей для культуры, в которой молчание ассоциируется с одиночеством, а связи между людьми — с содержанием их разговоров. Однако все мы понимаем: для того, чтобы реально побыть вместе с человеком и исполниться доверием к нему, необходимо на какое-то время отказаться от болтовни и оказаться вне пределов шума.

В эпоху нарастающей изоляции возвращение себе подлинной тишины должно стать приоритетом, причем не только для отдельных людей, семей и групп, но и для общества в целом. Мы согласны с утверждением Блеза Паскаля о том, что проблемы человечества проистекают из «неспособности тихо посидеть в одиночестве». Но мы бы добавили, что проблемы усугубляются, когда нет возможности тихо посидеть в обществе человека.

Далее мы сосредоточимся на больших группах людей и рассмотрим, как сделать могущество тишины фактором широкомасштабных преобразований в политике, культуре и вообще в мире.

Квакер из Ричарда Никсона вышел никудышный. На множестве документальных аудиозаписей времен его президентства он матерится, как извозчик. Во время Второй Мировой войны Никсон уклонился от службы на фронте по соображениям квакерского пацифизма, но впоследствии, будучи 37 президентом США, он осуществлял эскалацию войны во Вьетнаме и предпринял разрушительные и неправомерные бомбардировки Камбоджи. Во время расследования Уотергейтского дела (Уотергейт — политический скандал в США 1972–1974 годов, закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. — Прим. пер.) выяснилось, что он организовал слежку за своими политическими противниками и собирал на них компромат. Судя по всему, этот человек не слишком беспокоился по поводу соблюдения важнейшей заповеди религии, в которой воспитывался — «Возлюби врагов своих». И все же, будучи вторым по счету американским президентом-квакером (первым был Герберт Гувер), Ричард Никсон сделал одно дело, достойное адепта религии, благоговеющей перед тишиной. При нем впервые в истории страны был принят нормативный акт, регулирующий шум. Закон о борьбе с шумом 1972 года имел целью предоставить американцам право на относительно тихую окружающую среду (1). В соответствии с этим законом был создан Отдел по контролю и уменьшению шума (ONAC) — новый федеральный орган, который координировал исследования в области борьбы с шумом и установление акустических стандартов (2). Хотя этот новый орган и не получил права регулировать шум в авиации и на железнодорожном транспорте, но проведенная им кампания по информированию общественности об этих проблемах в конечном итоге заставила аэропорты, авиакомпании и грузоперевозчиков относиться к шуму серьезнее.

В 1970-х годах дискуссия о вреде шума для здоровья еще продолжалась. Против государственных нормативов шума выступали лоббисты промышленности и транспорта, но властям все же удалось продавить их принятие на законодательном уровне. Выступая в поддержку движения за снижение шума в 1968 году, министр здравоохранения США Уильям Стюарт сказал: «Должны ли мы дожидаться, пока будут доказаны все причинно-следственные связи? В здравоохранении абсолютные доказательства могут опоздать. Дожидаться их равнозначно ожиданию катастрофы или продлению ненужных страданий».

В рамках своей политики отказа от госрегулирования администрация Рональда Рейгана прекратила финансирование федеральных программ борьбы с шумом и свернула их (3). Тем не менее ONAC остается похвальным примером государственных профилактических мер, направленных в первую очередь на благополучие людей.

Основу никсоновской политики контроля над шумом составляла идея, которая до сих пор в целом не услышана американским правительством, и, если уж на то пошло, правительствами большинства стран мира: незамутненному человеческому вниманию имманетна определенная ценность, и общество заинтересовано в сохранении и защите этой ценности.

История никсоновских реформ в области шума актуальна и в наши дни. На фоне постоянного возрастания роли интернет-гигантов в нашей экономике и общественной жизни не стихают яростные споры о политическом значении человеческого внимания. В частности, политики пытаются определиться со способами защиты неприкосновенности частной жизни, обеспечения свободы слова, борьбы с дезинформацией и ограничения растущего монополизма крупнейших технологических компаний.

Все это критически важные вопросы. Но мы считаем, что есть еще более важный, всеобъемлющий вопрос, решение которого также назрело: как можно объяснить обществу важность сохранения незамутненного человеческого внимания?

Почти одновременно с никсоновскими реформами в области шума нобелевский лауреат Герберт Саймон написал слова, которые мы процитировали в начале этой книги: «Обилие информации создает дефицит внимания». На следующих страницах мы рассмотрим, что значит структурировать политику и экономику с целью минимизировать акустический, информационный и внутренний шум современного мира через применение законов и норм, государственные инвестиции, прозрачное ведение бизнеса и мобилизацию общественных движений.

Разумеется, невозможно урегулировать проблему шума во всей ее полноте на уровне законодательных или регулирующих актов. Поэтому в этой и следующей главах мы будем мыслить несколько шире и глубже, представляя себе общество, которое уважает тишину.

Мы вообразим, к примеру, на что будет похож общественный дискурс, следующий логике дружеских встреч квакеров, где принято высказываться, когда слова считаются полезными для тишины.

Мы исследуем целый ряд гипотез. Что будет, если в законодательных органах и руководстве корпораций по достоинству оценят значение сохранения незамутненного внимания? Что случится, если общество согласится, что решение сложных проблем вроде глобального потепления и неравенства требует не только аналитических разработок и дискуссий, но еще и пространства для умозрительных представлений о будущем, которое нам нужно на самом деле?

Что произойдет, если японский принцип Ма — принцип могущества безмолвных пространств «между» — станет предметом дискуссий в обществе?

Хотя все это может показаться фантастикой, налицо перемены в существующей системе, которые способны побудить к такого рода трансформациям. В частности, мы по-новому рассчитываем внешние последствия экономической деятельности, оцениваем плюсы и минусы новых нормативных актов, определяем целесообразность государственных инвестиций и обсуждаем серьезные общественные вызовы.

В основу пяти идей, о которых вы прочтете ниже, положен общественно-политический контекст США, однако эти подходы вполне соотносятся с реалиями самых разных стран или могут быть адаптированы под них. Акустический, информационный и внутренний шум — глобальная проблема. Каждая страна должна придумывать и опробовать собственные способы борьбы с ним.

В Главе 5 упоминались новаторские труды Арлин Бронзафт в области психологии окружающей среды. Именно она установила, что результаты тестов по чтению учащихся средней школы Манхэттена, чьи классы выходили окнами на линию наземного метро с повышенным уровнем шума, сильно отставали от результатов учащихся, которые занимались в более тихих классах на противоположной стороне здания. Вот уже почти 50 лет, минувших с публикации того знаменательного исследования, она размышляет над способами понижения излишней громкости. Арлин была советником пяти мэров Нью-Йорка по вопросам шумового загрязнения окружающей среды, техническим консультантом федерального правительства и выступала за воссоздание серьезных регулирующих органов, подобных Управлению по борьбе с шумом.

В конце 2020 года, вспоминая о 10-летиях своей работы в этой области, Бронзафт заговорила о ключевом элементе контроля над шумом современного мира. «Вторжение шума можно реально прекратить одним-единственным словом: «уважение», — сказала она в интервью.

В наши дни это слово употребляют к месту и не к месту, и тем не менее оно передает нечто очень важное: признание достоинства другого человека и приверженность сохранению права окружающих на их понимание смысла жизни и благополучия.

При всей его простоте замечание Бронзафт является квинтэссенцией той работы, которая нам предстоит. Мы обязаны уважать право каждого человека на внутренний мир, собственные представления и даже на сомнения. Такого рода глубокое уважение утрачивается при современных способах коммуникации. Эта утрата вносит свою лепту как в нарастание общего шума, так и в постепенную утрату нашей способности приходить к консенсусу.

Спустя 50 лет после принятия Закона о борьбе с шумом природа самого шума претерпела радикальные изменения. В свете массированной атаки информационного шума задача разработки регулирующих мер стала неизмеримо сложнее. И тем не менее замечание Бронзафт об уважении актуально не только для акустического, но и для информационного и даже внутреннего шума. Прямо сейчас люди работают над тем, чтобы пропитать социальную, экономическую и технологическую системы ценностью уважения.

«Зал открыт!» — раздается голос.

Джойс ДиДонато уже на сцене. Похоже, она сидит в медитации.

В сером блестящем платье в пол она неподвижна, словно статуя. Ее силуэт выглядит немного размытым в затейливом сценическом свете главного концертного зала Кеннеди-центра. Она полностью сосредоточена на своем дыхании, но обстановка не слишком способствует самосозерцанию.

«Столько всякой суеты», — вспоминает она.

Пусть Джойс и выступала много сотен раз на главных сценах мира и собрала практически все высшие награды в оперном искусстве, но порой ощущения дебютантки все еще дают о себе знать. «Нервы, волнение, адреналин. Сердце колотится. Ладони потеют», — говорит она.

Ее голос исполнен какой-то сверхъестественной чистоты, а сценическое присутствие — полного спокойствия. И все же, по словам Джойс, она проделывает огромную внутреннюю работу, чтобы справиться с шумом. «Моя задача как исполнительницы состоит в избавлении от всего, что мне мешает. Мне нужно сделать так, чтобы музыка беспрепятственно доходила до слушателя. Это значит — преодолеть внутренний шум, внутренние сомнения». Мысль о том, что громкое пение со сцены перед многотысячной аудиторией является производным тишины, выглядит странной. Но Джойс говорит именно об этом. «Мне нужно обрести определенную тишину, чтобы музыка зазвучала по-настоящему, искренне и полноценно. Я должна поработать над внутренней тишиной. Это занимает много времени. Я не отдавала себе отчета, насколько щумно у меня в голове».

В течение примерно получаса зал заполняется публикой. Садясь на свои места, зрители с удивлением обнаруживают, что занавес поднят и знаменитая меццо-сопрано уже сидит на сцене. «Шум нарастает, а вместе с ним и эта энергетика, с трудом сдерживаемое чувство предвкушения», — говорит Джойс. «Потом свет гаснет. И возникает такое впечатление, будто кто-то просто выключил звук». В воздухе повисает напряженное внимание.

А затем раздается один-единственный удар по струнам лютни в нижнем регистре.

«Лютня вообще-то очень мягкий инструмент, не слишком громкий, так что это довольно необычный способ скомандовать «смирно». Затем проходит еще секунд 20 тишины, пока я наконец не встану с места и не начнется музыка». Джойс говорит, что она просто в восторге от такого постепенного и необычного начала: «В нем гораздо больше осознанности».

Концерт, о котором она рассказывает, состоялся в ноябре 2019 года в Вашингтоне. Он был последним в трехлетнем турне по 44 городам 23 стран мира. Оно называлось «В войне и мире: гармония через музыку» (1). Этот замысел посетил Джойс внезапно, «как удар молнии». По ее словам, это случилось, когда она собиралась в турне совершенно иного рода, «для продвижения альбома редких неаполитанских песен». Все уже было организовано, концерты запланированы, но, когда в Париже произошли террористические акты с трагическими последствиями, «в моей душе что-то перевернулось», говорит Джойс. Она услышала внутренний голос: «Нельзя выступать перед аудиторией из 500 человек, которым это будет интересно чисто академически… Этому миру нужно что-то другое». Потрясенная терактами во Франции и нарастающей озлобленностью в американской политической жизни, Джойс решила выяснить, как люди обретают покой во времена шумных потрясений.

В ходе турне она задавала многим один и тот же вопрос: «Как вы обретаете мир среди хаоса?» Она публиковала ответы в программках своих концертов, чтобы пригласить людей к диалогу и сделать так, чтобы ее турне не стало очередным «проходным музыкальным событием». Этот вопрос и ответы зрителей на него вызвали к жизни более широкую дискуссию, которая стала фоном этого турне.

Джойс задумывается о своем ответе на этот вопрос: как она обретает мир среди всего этого хаоса? Ее концерты несут послание нашим современникам, но музыкальные произведения, которые составляют их программу, создавались в прошлых эпохах. Она говорит, что чувствует связь и с людьми, которые исполняли их на протяжении веков, и с их тогдашними слушателями. «Ты как будто оказываешься на ниточке, которая уходит в глубь времен», — говорит она. Джойс выходит за рамки обычного понимания времени, особенно в моменты тишины. «Эта тишина усиливается и строится на фундаменте всех предшествующих ей моментов тишины».

Она рассказывает, как в завершение концерта «голос умолкает, передавая мелодию скрипичному соло, которое постепенно уступает место продолжительному финальному оркестровому аккорду. Он исподволь затихает, а кажется, будто длится вечно».

И наступает величественная тишина.

«В зале 2000 человек», — говорит Джойс. «Это 2000 разных впечатлений. И кажется, будто налицо невысказанное коллективное молчаливое согласие — не шелохнуться, даже не дышать». Она продолжает: «Аудитория насыщает атмосферу этим электричеством. Это не предвкушение, как тишина перед началом. И это не нервозность. Они просто находятся в тишине. Они полностью доверились своему впечатлению и купаются в нем».

«Время как будто остановилось. Это такая заветная тишина», — говорит Джойс.

И это торжество осознанности и мира происходит всего в нескольких кварталах от Белого дома, ставшего на излете президентства Трампа средоточием неуверенности и скандальности.

После вступления наступает восторженная тишина. Затем, все так же постепенно, исчезает и она.

Следуют бурные продолжительные аплодисменты. Когда стихают последние крики «Браво!», зал вновь погружается в тишину.

Джойс обращается к публике. Сначала она признает очевидное — наличие страдания и хаоса в этом мире. Продолжая, она достигает почти оперного крещендо на словах «Наш мир не обязан быть таким». Она говорит, что жизнь может и должна «быть наполнена огромными возможностями, невероятной красотой и неумолимой правдой». Затем она делает паузу и вновь застывает на сцене: дает возможность своим словам найти отклик у аудитории.

Когда мы спросили Джойс о речи, которую она произнесла, было похоже, что она едва помнит свои слова. Нельзя сказать, что это были не ее слова, что она говорила бессвязно. Скорее эти слова словно вырвались наружу. Как будто все это турне было организовано ради этих слов и тишины — в тот день, в том месте и для той аудитории.

Джастин прекрасно помнит ее слова. Он был там. Слушая то, что говорила Джойс о борьбе и надежде, он ощутил самую глубокую тишину из тех, которые ему доводилось ощущать в больших группах людей:

коллективное согласие, о котором говорила Джойс, и присоединился к нему.

Покойная уже судья Верховного суда Рут Бейдер Гинзбург тоже присутствовала на этом концерте. Он состоялся менее чем за год до ее кончины. Это был напряженный период в работе Верховного суда, и она рассматривала множество спорных дел. «Ей предстояли очень серьезные решения», — вспоминает Джойс. «Наутро после того выступления она выразила мне свою большую благодарность. В течение двух часов Рут не думала о делах, скопившихся на ее столе. В этом пространстве она смогла подышать, восстановиться, преисполниться сил и вернуть свежесть взгляда».

Вместе с Джойс мы размышляем о том, какую огромную ответственность перед собой и страной несла тогда судья Гинзбург. Мы размышляем о том, насколько редко случается обнаружить вместилище, в котором возможны такие обновления. Пространство, общественное или светское, в котором люди приходят к молчаливому общему согласию.

Джойс говорит: «Слишком многое в нашем обществе построено на производительности: будь жестче, будь на шаг впереди, будь в курсе, давай-давай… Поэтому мы и обманываемся, считая, что это единственный путь. Но потом возникает потребность остановиться и испытать нечто настоящее, истинное. Полагаю, это во власти культуры, искусства, исполнительского мастерства. Такое случается не всегда. Но когда это действительно происходит, мы получаем шанс вылезти из головы и нырнуть в глубины своего естества».

В медитации или молчаливом созерцании Джойс крайне редко проникалась восторженной тишиной. Но, говорит она нам: «Много, очень много раз эта восторженная тишина исходила от коллектива… Появлялась некая сонастроенность, и она чудесным образом усиливалась».

Детство Дева Путу Берата проходило в играх и музицировании с друзьями под сенью пяти гигантских баньянов в его родной деревне Пенгосекан неподалеку от Убуда. «У нас на Бали есть много церемоний», — улыбается он. И это мягко сказано. Приношения и ритуалы — центральный элемент балийской жизни.

Любимая церемония детства Девы называлась Парад Нгрупук (2). Она проходила вечером в канун Нового года. Это был этакий намеренно созданный хаос. Обитатели деревни выходили со своих участков на улицы с огромными чучелами мостров и демонов. Они били в барабаны и громко шумели на все лады, чтобы отпугнуть злых духов. «Это громкая и серьезная музыка», — говорит Дева, сильно понизив голос. «Типа — тата!тата!бам!тата!бам!тадам!»

Он стоял рядом с отцом, прославленным барабанщиком, который часами отбивал этот ритм, чтобы изгнать зло и подготовить людей к очищению, которое проходило следующим утром. Ньепи, День тишины, первый день нового года — самый главный день лунного календаря (3).

В Ньепи запрещено заниматься обычными повседневными делами. В течение 24-х часов действуют совершенно иные правила: нельзя разводить огонь, в том числе для готовки и освещения, работать и заниматься домашними делами. Нельзя выходить из дома. И последнее, но немаловажное — нельзя есть и предаваться развлечениям. «Ты обязан молчать, сидеть дома и думать», — говорит Дева. — «Ты позволяешь природе сделать паузу на один день, и себе позволяешь сделать паузу на один день».

Дева говорит, что в наши дни в его деревне царит невообразимый шум. Движение дизельных грузовиков и мотоциклов с их постоянными гудками практически не дает расслышать пение птиц. Но в Ньепи все замирает: дорожное движение запрещено, аэропорт закрыт и даже сотовая связь отключена.

«В окружающем мире тихо», — говорит Дева. — «Но в наших головах и сердцах столько всего…»

В этот день очищения от людей ждут благодарности за то, что у них есть, а не ворчания по поводу запретов. Дева и его близкие спрашивают себя: «А если бы у меня не было работы, еды? А если бы у меня не было дома или возможности позволить себе электричество?» Эти вопросы напоминают людям о том, что нужно быть благодарными.

Дева говорит, что для обычных людей вроде него, которые не «особо сильны в медитации», в порядке вещей провести Ньепи в спокойных беседах с близкими, если только это не беспокоит соседей. В семье Девы принято использовать это время для укрепления отношений. Они обсуждают, насколько хорошо понимают друг друга и ладят между собой. Близкие возвращаются к данным друг другу обещаниям и обновляют их. Они мечтают о своем семейном будущем. Эти беседы задают тон следующему году жизни Девы и его родных.

Особенно любимая Девой часть Ньепи наступает поcле того, как они с женой и детьми раскладывают матрасы на участке возле дома и, расположившись на них голова к голове, просто слушают пение птиц и рассматривают небесные просторы.

Мы были почти уверены, что Дева назовет Ньепи исчезающей традицией. Но он говорит, что все обстоит ровно наоборот: люди соблюдают ее ревностно, как никогда. «Когда я был ребенком, Ньепи не имел большого значения», — говорит Дева. В те времена власти поручали обеспечивать соблюдение правил Ньепи пекаланам — местным сторожам, поддерживающим общественный порядок в повседневной жизни. В наши дни они по-прежнему патрулируют улицы, но, по словам Девы, особой необходимости в этом нет. «Думаю, народ понял, что такое Ньепи», — говорит Дева. — «Сегодня вокруг столько людей, мы такие нервные, у нас столько работы и всяких дел… Думаю, нам действительно нужен Ньепи».

Дева утверждает, что он и его земляки высоко ценят этот ритуал.

«Мы говорим: «Спасибо тебе, Ньепи. Спасибо тебе».

В предыдущих главах мы выяснили, что означает обрести личную тишину, а также тишину в обществе друзей, коллег и близких. Мы представили себе такое общественное устройство, при котором уважают внутренний мир человека и прислушивается к невысказанному.

Но что значит жить в обществе, которое уважает тишину?

Если коллективное согласие на концерте Джойс или ежегодный день тишины, который соблюдает Дева, вовсе не редкие случаи, а, напротив, составляющие повседневной жизни?

Где искать ту культуру, которой присуще взаимопонимание и благоговение перед тишиной?

Не так давно мы произвели изыскания в этом направлении вместе с Тайсоном Юнкапорта, автором книги «Песок говорит: как туземное мышление может спасти мир» (4). Ответ Тайсона было однозначен: «Такой культуры не существует».

«Нет ни одной туземной культуры на планете, которая не была бы заражена все тем же шумом», — говорит он. — «Есть люди, которые все еще соблюдают такие обычаи», — продолжает Тайсон, имея в виду традиционное знание и способы общения с природой. — «Но и они тоже еле держатся».

«Шум повсюду. В грудном молоке любой матери на планете содержится диоксин, даже среди джунглей Амазонки, причем особенно там. У нас нет ни одного идеального места. Все вокруг загрязнено шумом», — говорит он.

«Шума настолько много, что поддерживать незагрязненные отношения с человеком попросту невозможно. Связи между людьми отравлены шумом».

Тайсон прерывается, признает, что это звучит неутешительно, а потом говорит прямо обратное тому, что мы рассчитывали услышать.

«Я в восторге от того, что мне довелось жить в эти времена. Все кажется безнадежным, но нет — это скорее счастливая возможность. Наша задача — воссоздать системы, в которых будут жить наши потомки. Я говорю о связующей памяти. Эту планету накрыла могучая бессмысленная махина, и то, как мы на это реагируем, оказывает влияние на дивную культуру возрождения, которая грядет».

Мы живем в эпоху акустического, информационного и внутреннего шума, когда минимум треть естественных «звуковых экосистем» утрачена, когда каждый квадратный дюйм поверхности Земли так или иначе доступен онлайн, когда о благополучии страны судят по количеству производимых ею звуков, стимулов и материальных благ, а успешность человека измеряется успешностью его личного брэнда на актуальной цифровой платформе. С учетом этого Тайсон, наверное, прав. В наши дни незамутненное внимание до некоторой степени недостижимо.

Но Тайсон утверждает, что есть нечто значительное и чудесное, что можно делать даже в этом мире шума. «Можно вызывать воспоминания», — говорит он.

Можно вызывать воспоминание, чтобы сохранять его в памяти. Даже при отсутствии идеальной золотой тишины в этом шумном мире можно контактировать с тишиной былых времен. Можно ухаживать за остатками корней и веток в надежде, что однажды в будущем они вновь расцветут.

В этой книге мы знакомили вас с тем, что значит «вызывать воспоминания» и в великом, и в малом. Мы узнали, что такое тишина и осознанность, которые кажутся совершенно неуместными в нашу эпоху шума и обособленности. Величественный концертный зал в одном из центров мировой политики и небольшая деревня среди рисовых полей — разные миры, как в буквальном, так и в переносном смысле. Но это два примера того, как можно «вызвать воспоминание» о тишине.

Мы спрашиваем Тайсона о самой глубокой тишине в его жизни. Его ответ служит своего рода дружелюбным возражением по существу нашего вопроса. Он рассказывает, что в языке аборигенов его племени Вик-мунгкан нет слова, даже приблизительно передающего обычное понятие тишины. «Пустота — чисто теоретическое понятие», — говорит Тайсон. — «Современный «поиск тишины, — представление о том, что можно выйти за пределы всех связей, отзвуков и стереотипов нашего мира, — по большей части иллюзия».

Однако в языке его народа есть понятие, характеризующее тишину, как явление, которое означает нечто большее, чем отсутствие шума.

Он называет это понятие способностью воспринимать сигнал.

«Это звучит довольно субъективно, поскольку принято считать, что-то, что является сигналом для одного человека, может восприниматься другим как шум», — оговаривается Тайсон.

Но он утверждает, что это подлинный сигнал, более глубокий, чем индивидуальная повестка отдельно взятого человека. «В самой основе, на самом нижнем ярусе находится закон страны, закон, действующий внутри этой страны, а также силы, которые обеспечивают рост и предусматривают пределы роста всего сущего. Это и есть сигнал».

На несколько мгновений Тайсон задумывается, а затем переходит к сути того, что он имел в виду, говоря о восприятии сигнала, как о настройке на истинно верное.

В разговоре с нами Тайсон подчеркивает, что этот подлинный сигнал не только в землях. Он еще и в людях. «Киты издают акустические сигналы, помогающие им прокладывать маршруты миграции, птицы тоже обладают похожей сигнальной системой, а наши биологи утверждают, что у людей подобной системы нет, но у нас есть сигнал, подсказывающий нам, как организовываться в группы».

Слова Тайсона напомнили нам о самом первом озарении, результатом которого стала эта книга. За пределами всего шума этого мира и всех помех в наших головах существует этот подлинный сигнал, на который все мы способны настроиться.

Вызвав это явление в памяти и выстроив в соответствии с ним свою жизнь, можно обрести нечто большее, чем личное спокойствие, возросшую производительность или какую-то иную разновидность того, что Тайсон иронично называет самореализацией. Можно обрести понимание того, как жить в согласии друг с другом. Можно рассмотреть ориентиры для исцеления наших культуры и общества. А еще можно научиться жить в гармонии с природой. «Закон страны нетороплив», — напоминает Тайсон. Он живет в веках и тысячелетиях, а не в ритме обновления новостных лент или трендов в социальных сетях. На головокружительных скоростях этот сигнал неразличим. Его не услышат люди, зацикленные на себе.

Могущество тишины можно описать тысячью способов. Так, Тайсон называл это способностью воспринимать сигнал или настройкой на истинно верное. О многих других вариантах обозначения тишины мы рассказывали на страницах этой книги. Например, с точки зрения нейробиологии, можно говорить о выходе за пределы сети работы мозга по умолчанию. С позиций религии — нарисовать картину апофатической сущности вне понятий и наименований. Или обратиться к поэзии, как Сайрус Хабиб, называющий себя ценителем сущего. Или же обратиться к собственному опыту, неопосредованному нарративом или анализом, например, безмятежному наблюдению за океанским отливом или ощущению прохладного ветерка на коже.

Динамичную сущность тишины хорошо передает слово «расширение», — когда разворачивается пространство внимания и ослабевают путы обособленной самости. Слово «расширение» — ключ к пониманию того, почему тишина так редко встречается в нашем мире, почему мы живем под покровом «могучей бессмысленной махины шума», как выразился Тайсон.

В беседе с нами нейробиолог Джадсон Брюэр говорит, что практически все его научные исследования — а это несколько 10-летий изучения взаимосвязей мышления и поведения с биологическим механизмом головного мозга — приводят к диапазону человеческого опыта между сжатием и расширением. По его словам, в состоянии сжатия мы навешиваем ярлыки, зацикливаемся на прошлом и будущем, попадаем в плен собственного «я». В состояниях расширения пребываем во внутренней тишине, где способны выходить за эти жесткие рамки.

Брюэр указывает, что на самом деле в нашем обществе принято восхвалять состояния сжатия. Или, как сказала Джойс ДиДонато: «Слишком многое в нашем обществе построено на желании повысить производительность: будь жестче, будь на шаг впереди, будь в курсе, давай-давай». Брюэр замечает, что мы склонны стремиться к эмоциональному подъему и возвеличивать его. Хотя ничего плохого в эмоциональном подъеме нет, это зажатое состояние. «Эмоциональный подъем не означает счастье», — говорит он.

Существует более глубокий и устойчивый вид радости, основанный на чем-то еще помимо преходящего восторга. Аристотель говорил о виде счастья под названием эвдемония — о благополучии, которое является следствием добродетели и честности (5). Это блаженство, которое мы ощущаем, когда выходим за рамки интересов собственного «я». Безбрежное и пронзительное счастье, исполненное ясности и спокойствия. Ганди говорил об этом блаженстве в более широком понимании как о согласованности между манаса, вача и кармана — это санскритские слова, означающие, соответственно, ум, речь и действие. Ему приписывают высказывание:

«Счастье — это когда то, что ты думаешь, говоришь и делаешь, находится в гармонии». В свете этого становится понятным, почему, даже будучи одним из самых активных и известных мировых политиков, Ганди проводил столько времени в молчании. Этого требовало его понимание счастья.

В каждой культуре присутствует свое понимание достойной жизни. Каждое общество по-своему отвечает на вопрос о том, что нужно для процветания его членов. На написание этой книги нас вдохновила интуитивная догадка о том, что надо сделать нашей путеводной звездой не сжатие, а расширение. Пора переходить от фиксации на скорости, зрелищности, конкуренции и коллекционировании ментального и материального хлама к признанию ценности осознанности, ясности ума, золотых пространств между мыслями и словами и далеко за их пределами.

Мы рассмотрели широкий диапазон идей, способствующих развитию идей тишины в мире, полном шума. Начали с индивидуальных практик определения своих областей контроля и влияния, вроде тех, о которых рассказывал Джарвис. Затем выяснили, как можно обрести первозданную тишину на работе и разделить минуты покоя с близкими и друзьями. Наконец, мы изучили возможности культивирования тишины на уровне общества в целом.

Однако на самом деле все эти стратегии сводятся к одной очень простой мысли, с которой мы познакомили вас на первых страницах этой книги:

Замечайте шум.

Настраивайтесь на тишину.

Погружайтесь в тишину как можно глубже, даже если она длится всего несколько секунд.

Взращивайте пространства глубокой — а временами и восторженной — тишины.

Именно так можно начать слышать истинный сигнал. Это самый прямой путь к углублению нашей осознанности, как персональной, так и коллективной.

В начале этой книге мы говорили о том, что самые непреодолимые проблемы не будут решены путем их постоянного дообсуждения или доосмысления. При всем уважении к интеллекту и жужжащей материально-технической базе прогресса мы попросили вас допустить возможность того, что решения самых серьезных проблем могут быть найдены где-то еще: в этом пространстве расширения, в промежутках между ментальным хламом.

Мы не утверждаем, что с тишиной эти решения появятся автоматически. Нам все еще нужно противостоять репрессивным социальным системам, радикально снижать выбросы парниковых газов и строить экономику, основанную на принципе справедливости. Все эти коренные перемены необходимы. Просто дело в том, что сами по себе они недостаточны. Нам нужно также преодолеть подспудную нервозность коллективного человеческого сознания. Чтобы привести в порядок этот мир, мы должны вернуть себе возможность взращивать тишину, находиться в тишине, слышать сигнал. Мы должны найти путь к скромности, обновлению и уважению к жизни. В этом залог решения стоящих перед нами задач.

Не принимайте наши слова на веру.

Обратитесь на минутку к воспоминанию о самой глубокой тишине в вашей жизни. Возвращайтесь туда, где вы сейчас, с кем вы сейчас, к происходящему вокруг. Вспомните телесное ощущение от той глубочайшей тишины. Возможно, ваши ощущения были активными, как состояние потока. Или пассивными, как состояние покоя. Не спешите. Подышите. Проверьте, возвращается ли к вам то давнее чувство.

Теперь представьте себе, что это же чувствуют и ваши близкие. И ваши соседи, и ваши коллеги по работе. Вообразите, что это чувствуют самые влиятельные политики и деятели культуры вашей страны. Представьте, что, по меньшей мере на секунду, каждый проникается этим чувством единения и простора.

Представьте, что все люди остановились и проникаются этим.

Как такой опыт помог бы нам изменить наши способы разрешения конфликтов? Находясь в такой тишине, будем ли мы ожесточенно спорить? Или все-таки станем более чуткими и понимающими?

Как это изменяет наше представление о прогрессе? Продолжаем ли мы цепляться за идею «достойной жизни» как бесконечного накопления ментального и материального хлама? Или же мы расслабляемся, раскрываемся и замедляемся, стремясь к большей гармонии с природой и друг другом?

Как тишина изменяет наши способы принятия решений, степень ответственности, времяпровождение? Как может тишина повлиять на то, что мы храним в наших сердцах?

Представьте себе, что будет, если все человечество проникнется этой золотой тишиной.

Что возможно, когда мы помним?

Что происходит, когда все мы на одной волне?

Ниже вы найдете краткие описания некоторых основных практик и приемов, о которых рассказывалось на страницах этой книги. Диапазон этих идей простирается от индивидуальных практик обретения островков тишины до масштабных перемен в жизни общества. Рядом с каждым заголовком приводится номер страницы, на которой можно найти более детальное описание соответствующей практики.

Просто послушать, с. 251

Зайдите в спокойное место. Целиком обратитесь в слух. Не надо обдумывать то, что вы слышите, просто вслушивайтесь в окружающий звуковой ландшафт. Если вокруг достаточно тихо, проверьте, ощущаете ли вы «внутренний звук» вроде вибраций или звона в ушах. Просто слушайте, без обозначений и суждений. Не забывайте о наставлении Пифагора позволить «безмолвному разуму слушать и впитывать тишину». Вспомните, что ученые из Университете Дьюка установили, что «попытки слышать в тишине активируют слуховую кору», стимулируя развитие клеток мозга. Как изменяются ваши мысли и чувства, когда вы сосредотачиваетесь только на слушании?

Прогуляться со своим списком дел, с. 295

Распечатайте свой список дел и отправляйтесь в самое глухое место на природе в пределах вашей досягаемости, например, на лесное озеро или в горы. Добравшись до места назначения, посвятите час или больше самососредоточению и перенастройке своих ощущений. Почувствовав, что нервы успокоились и вы отчасти прониклись тишиной, достаньте список дел и вычеркните из него все, что не является реально необходимым. Обратите внимание, как быстро то, что казалось вам очень важным, потеряло значение при новом взгляде на вещи. Как говорит Гордон Хемптон: «Ответы дает тишина».

Экспериментировать, с. 339

Подумайте, что вам действительно важно и нужно в плане тишины на рабочем месте. Начните разговор. Задумайте эксперимент. В некоторых организациях есть «пятницы без электронных писем» или «среды без совещаний». В других — от сотрудников не ожидают доступности по выходным дням или после пяти вечера. Подчас необходимой сосредоточенности сотрудников способствует перепланировка служебных помещений. Проведите свой эксперимент. Извлеките выводы. Доработайте. Повторите. Не бойтесь потерпеть неудачу. Рассчитывайте обрести знание, а не мгновенный успех. Кажущиеся незыблемыми нормы шума можно трансформировать, применив творческий подход и немного поэкспериментировав.

Лажа! С. 370

Что делать, если звуковой ландшафт жизни становится чересчур неблагозвучным и громким? В талантливой и очаровательно эксцентричной музыкальной группе Rosin Covin существует алгоритм действий на этот случай. Когда звук становится перенасыщенным и теряет музыкальность, кто-нибудь из членов коллектива выкрикивает: «Лажа!» Этот возглас сродни рывку вытяжного троса парашюта. «Это значит: нужно действительно сбавлять обороты, чтобы появились паузы и тишина», объясняет солистка группы Миднайт Роуз. Придумайте непринужденный способ сигнализировать домашним или друзьям о том, что настало время помолчать.

Общедоступные заповедники тишины, с. 397

Вспомните общедоступное пространство вроде заповедного леса, сада роз, сквера между небоскребами или уютной библиотеки, где вы смогли успокоиться и вернуть ясность сознания. В наши дни, когда подавляющему большинству людей явно не хватает возможностей для притязаний на тишину в силу материального положения или социального статуса, публичные заповедные пространства делают ее демократичнее. Подумайте, что вы можете сделать для увеличения их количества. Возможно, будете активно выступать за их бюджетное финансирование, а может быть, придумаете совершенно новое публичное пространство и объедините усилия с представителями общественности для его создания.