© Измайлов Л.М., текст, 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Вот он и подошёл, этот непростой девяностый год. Сплошные перестройки и ускорения. А ведь известно, что два ремонта приравнивается к одному пожару. А перестройка – это ещё хуже ремонта.

Слава сам себе придумал пословицу: «Слава всем. Слава и КПСС, и Слава труду, и Слава Родине, а Славе кто?» Никто.

Дело плохо. Народ обнищал, правда, в магазинах и покупать-то нечего, но даже когда есть что, так не на что. Конечно, у Славы деньги есть. Слава давно уже не нуждался. С детства.

Сейчас Слава, а вернее, Вячеслав Александрович – известный артист-юморист и даже, не боюсь этого слова, сатирик, а когда-то Слава жил на окраине Москвы, в бараке, где ни водопровода, ни парового отопления. Колонка метров за сорок от дома, а туалет – за пятьдесят метров. И вот весь дом по утрам бегал в этот туалет. И воду в вёдрах носили от колонки домой. Но ничего, как-то жили и не тужили.

Счастливое советское детство. Прибежал из школы, схватил хлеб с сахаром и бежать на площадку, в футбол гонять. По пять-шесть часов гоняли.

Недалеко, рядом со школой стадион был, там ребята постарше гоняли мяч. За мальчиков наш Вовка Моисеев играл. Хорошо играл, здорово. Даже его старший брат играл хуже. Вовка так пенальти бил – ни один вратарь взять не мог. Он бил вроде как в правый угол, а мяч летел в левый. У Славика так не получалось. Но он, Славик, помладше был. Вовке лет четырнадцать было, а Славику – десять.

Дрались каждый день. Один двор на другой. А в школе пацаны с финками на урок приходили. И Славик дрался. А куда денешься? Подойдёт возле школы хмырь какой-нибудь и задирается:

– Ты чё уставился?

– А ничё.

И всё – пошла драка.

До первой кровянки. Кровь из носа пошла – драка заканчивается. И Вовка Моисеев младших лупил.

А однажды Славик психанул. Вовка ему щелбан дал ни за что ни про что. Дело было в коридоре. И Славик вдруг накинулся на старшего Вовку и начал молотить его кулаками. Вовка закрыл голову руками от неожиданности. Славик его отметелил. Откуда только силы взялись. Сам от себя не ожидал, потом боялся на улицу выйти. Его, конечно, потом побили Вовка с братом, но больше Вовка его, когда был один, не трогал.

Так у Славика и осталось на всю жизнь – терпел, терпел и вдруг взрывался и шёл напролом, не думая о последствиях.

Как всё-таки много в жизни хорошего.

Иду по Сокольникам, а над прудом ива – плакучая. Её ветки, как косы, спускаются к воде, и цвет какой-то необыкновенный, и сразу вспоминаются строчки:

Как же хорошо сказано.

Я удовольствие получаю от того, что хорошо сказано. Читаю Пушкина.

Какое же удовольствие – читать эти строки.

А это: «И речка подо льдом блестит»…

Создал же Бог это чудо человеческое – Пушкина.

Я знаю, многие люди получают удовольствие, не сравнимое ни с чем, от богатства. Я – от красоты. Вот увидел когда-то две главы Эльбруса на фоне солнечного неба, до сих пор забыть не могу.

А то ещё приятно было в руке держать рубль советский, юбилейный. Он такой тяжёленький был, такое ощущение в руке приятное было. Доллар, конечно, радует, причём всех, но тяжести такой приятной нет, ну нет, и всё.

А от рубля была радость, была. А ещё какое же удовольствие, когда в кино, в темноте, в первый раз рукой возьмёшь её руку, и такое томление в груди. Вот уж удовольствие. Сердце колотится, а она руку не убирает, горячая рука. А ты ведь, прежде чем положить свою руку на её, нервничал, боялся, а вдруг она свою уберёт? А она не убрала. И уже не важно, что там на экране, а важно, что её рука в твоей и слегка даже пожимает твою.

Дальше много чего будет: и поцелуй, и всё остальное, но такого трепета уже никогда. Ах, какая же красота – любить!

А ещё счастье, когда ничего не болит. Но это уже из области фантастики. Всё реже и реже. Теперь – практически никогда. Но раньше-то было. Как же верно сказал Толстой: «Счастья нет, есть только отблески его».

То есть счастье было в прошлом, а сейчас только воспоминания.

Нет, неправильно. Вот в жару входишь в прохладную морскую воду, и вот оно – счастье, здесь и сейчас. И не в морскую, в реку, в пруд. Прохлада после жары, и поплыл – легко, приятно, счастье!

А если пить хотел и вдруг – кружка холодного пива. Первые три глотка – счастье! Есть оно, счастье.

А ведь он, Толстой, пиво любил, что ж он, не ощущал, что ли, как хорошо? Пятый, шестой глоток – это уже не то, но первые три – счастье в чистом виде.

А почитать Бунина. Это ж такое удовольствие, как это человек умел складывать так слова, что через сто двадцать лет читаешь, и просто счастье. Его нет, а ты с ним говоришь, с умным человеком, – это же счастье, понимать, как он красиво писал.

Нет, много чего хорошего есть в жизни.

Радость общения с любимыми людьми. Вот хоть о ерунде говоришь, а тебе про него всё интересно, потому что он свой, родной, – и вот она, радость.

А какая радость не видеть того, кого видеть не хочешь. Это же тоже счастье. Нет его – и хорошо.

Господи! Спасибо тебе за жизнь. Так в ней всё интересно. Подольше бы не кончалась.

Завидовал ли я ему? Нет. «Нищий не завидует Абрамовичу. Нищий завидует другому нищему, которому подали больше». Какой-то умный человек сказал. Не я. Кто, не помню, но хорошо сказано.

Однажды на концерте у Славика был в качестве зрителя Сергей Петрович – ну очень крутой, авторитетный бизнесмен. Наверное, самый крутой из всех авторитетных в Москве.

Не знаю, где его Славик зацепил, но Сергей Петрович приехал. Не один, со свитой. Дружбаны, кореша – все расположились в первом ряду. Это знак высокого уважения к авторитету. В других рядах он не сидел, хотя бы потому, что у него, при его росте, ноги между рядами не помещались.

Я тоже был на этом концерте. В тот день Славик исполнял мой номер. Номер был написан недавно, имел успех, Славику номер нравился, и вот он заодно пригласил и меня. И даже после исполнения номера поднял меня и объявил как автора. И мне бурно поаплодировали. Номер был действительно смешной, от лица авторитета, который рассказывал, что всё, что происходило в стране в 90-х годах, всё это его заслуга, и даже Ельцина на танк подсаживал именно он – авторитет.

Сергею Петровичу номер тоже понравился, собственно, он был про такого же, как он сам.

Короче, после концерта поехали в ресторан к Сергею Петровичу. И поскольку концерт был сборный, со съёмкой, то пригласили и других артистов.

И вот сидим мы за одним столом. На столе всё, что только можно пожелать, и даже фирменный молдавский двадцатилетний коньяк.

А сидят совсем не слабые артисты: Славик, Ян Арлазоров, Михаил Грушевский, Александр Градский, остальные люди Сергея Петровича, директор ресторана, пресс-секретарь главного и ещё кто-то, уже не помню кто.

Грушевский шутил напропалую, пытаясь выделиться. Пошутил по поводу Градского и чуть не получил в лоб. Градский таких фамильярных шуток не переносил. Пили, ели, веселились.

Сергей Петрович решил сказать тост за артистов. Среди прочего сказал:

– Мы помним, как Градского притесняла советская власть… – хотел польстить Градскому.

И вдруг Градский говорит:

– Когда это она меня притесняла? Ни фига она меня не притесняла.

Повисла пауза. Сергей Петрович запнулся. Никто никогда ему не перечил. Но для Градского никаких авторитетов не было.

И тут Славик с места сказал:

– Как она могла притеснять его, если он тогда у полковника Богословского капитаном в КГБ работал.

У Градского на лице появилось такое недоумение, что все начали жутко хохотать. Больше всех хохотал Сергей Петрович. Обстановка разрядилась.

Про Богословского, который ездил всё время в Париж, ходили слухи, что он стучит, но про Градского даже подумать такого было невозможно. И Градский сам стал громогласно хохотать.

На следующий день Сергей Петрович послал два ящика коньяка. Один – на дачу Градскому, другой – на квартиру Славику. Как узнал адреса, это нам неизвестно.

Я же говорю, крупный, авторитетный бизнесмен. И эта встреча, и продолжившаяся дружба сыграли большую роль в судьбе Славика.

Завидовал ли я Славику? Никогда. Завидуют обычно сопоставимым с тобой людям. Бессмысленно завидовать президенту, что у него зарплата больше и привилегий полно. Завидуют обычно соседу, что у него квартира лучше. Завидуют коллеге, что у него зарплата больше. Завидуют другу – у него жена красивее.

Славик изначально был талантливее меня. Когда мы познакомились, он уже был талантливым артистом. Он всегда на публике проходил значительно лучше, чем я. И платили ему всегда больше.

Один только раз я прошёл лучше его. Мы выступали у врачей в небольшом зале, и я прочитал в первый раз номер «Качество». Он по тому времени был очень острый и с хорошим юмористическим приёмом. Ругал всё иностранное, хвалил наше, но получалось, что наше просто жуть. Врачи умирали со смеху.

Сразу после концерта Славик потребовал номер себе, и я, естественно, отдал ему текст, хотя идея номера была Писаренкова, и надо было бы, по совести, отдать ему. Но Славику я не мог отказать, тем более что Писаренков был конферансье и монологов не читал. Но всё равно обиделся.

А номер «Качество» Славик так и не прочитал со сцены. Сначала он был слишком острый, а потом уже и время его прошло. Так что я один его и читал с большим успехом.

И даже читал его на праздновании Нового года в «Современнике».

Пригласила меня Галина Борисовна Волчек. Я сидел за одним столом с Высоцким, Галей и Мариной Неёловой. От такого соседства я просто онемел и молча слушал, о чём они говорят.

А говорили они о Таганке. Опять в театре какая-то смута. Он советовался с Галей. Потом я выступал, прочитал своё «Качество», имел успех. А Гриша Горин, который сидел с Квашой, потом пожурил меня за пошлость в конце номера. Удивительное дело, то, что тогда считалось пошлостью, сегодня – просто детский лепет.

Как далеко мы продвинулись в вопросах пошлости.

Вот и наступил он, 1990 год. Нелегкий год. Обычно в советское время перед Новым годом было множество концертов. Работали по три в день. Не сольных, а номером. Тогда было много сборных концертов.

Певцы, юмористы, оригинальники, фокусники – и обязательно концерт вёл конферансье. Он объединял весь концерт, рассказывал об артистах, так сказать, «продавал» их, шутил, сыпал анекдотами.

Уже в 80-х их заменили дикторы телевидения. Дикторов народ любил. Они, дикторы, только объявляли номера, не шутили, не развлекали, но их любили и смотрели на них с удовольствием.

В 90-х ещё кое-какие конферансье оставались: Лев Шимелов, Сергей Дитятев. Какие-то разошлись по бандитам, обслуживали их вечеринки и веселили по жизни главарей.

А к концу 90-х закончились и сборные концерты. По чисто экономическим причинам. Оплатить с десяток артистов не представлялось возможным. Это в советское время государство платило по ставкам, 9 рублей 50 копеек, 13 рублей, максимально – 16 рублей за выступление. За сольный концерт – два раза по шестнадцать.

Я помню, был в Лужниках концерт Лещенко и Хазанова. По отделению. Двенадцать тысяч зрителей. Битком. Хазанов получил за этот концерт две ставки – 26 рублей.

Ну а теперь уже и нет конферансье совсем. Есть ведущие корпоративов. И несть им числа. Ведут вечеринки театральные и киноартисты, разговорники-юмористы. И певцы ведут. Например, Сюткин, – хорошо, кстати, ведёт. А лучше всех – Басков. Он ведёт у всех олигархов и высоких чиновников. И споёт, и пошутит.

И вот, значит, идёт он, 1990 год. И перед 8 Марта, когда раньше было полно концертов, сижу я дома. И нет у меня ни одного концерта, и, кстати, деньги на исходе.

И вдруг звонит мне Славик и говорит:

– А не хочешь ли ты принять участие в моём концерте в Лужниках?

– Ой, как хочу!

И вот я выступаю в антураже у звезды.

Концерт длился три часа. А я в этом концерте работаю двадцать минут. Мне этого хватает, чтобы довести зал до скандежки, это когда все вместе хлопают в такт.

Но Славику мой успех не мешает. Славику вообще ничей успех не мешает. Его публика так любит и такая у него энергия на сцене, что ему никто помешать не может.

Это он кому хочешь помешает. После него любой юморист проваливается.

И хотя я выхожу в середине его концерта, меня принимают хорошо, потому что Славик представляет меня как своего автора и друга. И публика меня принимает как родного.

Вот так мы и выступаем два дня, и каждый день зал битком. Вот такой он, Славик.

Почему он меня позвал? Потому что Славик – человек благодарный. Славик помнит, что когда-то я ему помог стать звездой. Нет, он бы и без меня стал звездой, но чуть попозже. Я просто ускорил приход его звёздности.

Я хорошо ему писал, лучше, чем всем другим. Он был талантливым артистом, и ему хотелось писать как следует. Потому что он исполнял мои монологи так, как никто другой их исполнить не мог.

Бывало, что я сам пробовал читать только что написанный монолог, и публика его не принимала, а Славик брал его, поколдует над ним, найдёт какой-то особый ключик, и зал умирает со смеху.

Конечно, хотелось, чтобы ему мои тексты нравились, чтобы он похвалил меня.

Приводить эти тексты здесь не имеет смысла. Как говорил Григорий Горин: «Юмор – продукт скоропортящийся». То, что когда-то казалось очень смешным, сегодня не вызывает даже улыбку.

Я помню, когда Хазанов исполнял наш с Хайтом монолог «Арбуз», учащегося кулинарного, публика умирала со смеху. И не зря он этот монолог исполнял на семидесятилетии Брежнева.

Там речь идёт об учащемся, который, поев с девушкой арбуза, пошёл её провожать, а туалета нигде нет. Вот на этом и строится весь юмор. Тогда эта тема была шокирующей. Поверьте, я сам читал этот монолог в Политехническом музее, и меня не отпускали со сцены.

На другой день маститый сатирик Борис Ласкин обошёл все редакции и с возмущением рассказывал там о том, какой я пошляк.

А Мария Владимировна Миронова позвонила Хазанову и сказала, что это всё равно, если бы они с Менакером играли миниатюру про то, как она наелась горохового супа и что из этого вышло.

Если вы сегодня прочтёте этот монолог, он вам покажется детским лепетом. А тогда – огромный успех и возмущение коллег.

Так вот, после первых заседаний Верховного Совета я написал Славику совершенно убойный монолог про эти самые съезды. И Славик с огромным успехом его исполнял. Но сегодня зритель даже не поймёт, о чём это.

А в 90-х годах я написал Славику монолог от лица бандита. В то время, когда все знали воров в законе и главарей банд, монолог имел бешеный успех. Кого сегодня это может волновать, кто сегодня помнит люберецких, измайловских, ореховских, тамбовских и казанских?

А тогда я сел в такси возле дома, таксист сказал мне:

– Слыхал, нашего Шишкаря короновали.

Он не знал, кто у нас премьер-министр, но знал, кого короновали.

Вот такое было время.

Время, конечно, было интересное. Восторг и ужас.

Хазанов в 1991 году ходил в те три дня к Белому дому, а жена его, Злата, кормила там народ пирожками.

Ростропович приехал в Москву в самый разгар событий. У него не было визы, и его всё равно впустили в страну. Они поехали в Белый дом, после чего и появилась та знаменитая фотография. Солдатик спит на плече виолончелиста, а он держит на коленях автомат.

«Машина времени» поучаствовала в концерте у Белого дома, а потом поехала на гастроли в Кисловодск. Я с ними встретился в Ессентуках, где тогда отдыхал с женой. До концерта водил всю эту команду на источник попить минеральной водички. Водичка ребятам понравилась, но пили они немного, я предупредил, что пара стаканов поставит концерт под угрозу срыва.

В начале 90-х с концертами было совсем плохо. Всё было плохо, и почти у всех. Народ стоял от Большого театра до Детского мира, продавая шмотки и всё, что угодно.

Сегодня это кажется невероятным. Сплошная шеренга продавцов от Большого до Дзержинки. И это в самом центре столицы нашей Родины.

Денег не было. Я ездил куда-то на Нагорную улицу на склад, брал там коробки с французской дамской обувью, потом развозил эту обувь по магазинам, сбывал.

Надо было как-то выживать, и я затеял сделать театр. Объединились с Аркановым, и я оформил в Союзтеатре наш театрик ПЛЮС – профессиональные любители юмора и сатиры.

Вместе мы, я, Арканов, Дабужский, Грушевский, Львович, Лукинский, Христенко и ещё пара-тройка артистов, ездили по стране, собирали большие залы, вплоть до дворцов спорта. Так хоть что-то зарабатывали. У нас был директор, замдиректора, бухгалтер, ну и мы, артисты.

Денег наш Союзтеатр никаких не давал. Что заработаем, то и делим. На свои доходы выпустили плакаты. Большие фото, цветные, с фамилиями и именами.

Однажды мы приехали с Аркановым выступать в какую-то школу. Директор привёл нас в зал. И в углу этого зала лежала стопка наших плакатов.

– А это что такое? – спросил я у директора.

– А это ваш директор дал мне плакаты, чтобы я их продал школьникам.

Можете представить: мы на свои деньги сделали эти плакаты, а он их продаёт! Воришка.

После концерта, взяв с собой заместителя, я поехал к нашему директору. Встретили его у подъезда.

Я сказал ему:

– Есть два варианта: или ты подаёшь заявление об уходе, или я пишу заявление в милицию.

Так мы избавились от воришки. Он написал заявление об уходе.

Через пару лет я его случайно встретил, он работал артистом в каком-то фольклорном ансамбле.

Вот так мы и жили. Но не все так нуждались. Задорнов, который к 1990 году один собирал дворцы спорта, так и продолжал собирать их и, конечно, хорошо зарабатывал.

Вообще-то с Задорновым у нас были особые отношения. Я в 1969 году уже работал на кафедре в МАИ инженером, но в основном занимался самодеятельностью на факультете. А в ДК МАИ я работал руководителем авторской группы. То есть со студентами мы писали тексты для сатирического коллектива.

Вот туда, в эту авторскую группу, и стал ходить Миша Задорнов, который перевёлся к нам из Рижского института. Он был сыном известного писателя, Николая Задорнова, автора романа «Амур-батюшка», лауреата Сталинской премии.

И женился Миша хорошо, на дочке первого секретаря компартии Латвии, впоследствии – Председателя Совета национальностей СССР Калнберзиня. Жена Миши, Велта, замечательная женщина, училась в МГУ, и Миша приехал к жене. Очень быстро они получили квартиру в доме на Малахитовой улице.

И вот он пришёл ко мне знакомиться. Весёлый, жизнерадостный и очень громогласный, он приходил ко мне на авторскую группу, рассказывал анекдоты и сам оглушительно хохотал над ними. Показал мне свои очерки о Дальнем Востоке. Хорошие очерки. Думаю, если бы он не встретил меня в 1969 году и не увлёкся юмором, он бы стал серьёзным и маститым прозаиком. Но он стал писать юмористические рассказы, все их показывал мне, пока в 1978 году не стал печататься в «Клубе 12 стульев» «Литгазеты».

Миша создал в МАИ театр «Россия», с этим театром объездил всю страну, и даже за один спектакль театр получил премию Ленинского комсомола.

Миша и писал, и ставил спектакли. Один, «Шпион в МАИ», он написал по моей идее, которую я не успел сам осуществить, поскольку в 1973 году поступил на Высшие сценарные курсы и ушёл из МАИ.

Где-то году в 1978-м Миша наконец стал печататься в «Клубе 12 стульев», а года с 1980-го он стал сниматься в передаче «Вокруг смеха». И когда он прочитал на всю страну миниатюру «Два девятых вагона», его полюбило полстраны.

Позже, выходя ко мне на сцену, Миша, понимая, что не все ранее его запомнили, сразу напоминал зрителям, что это он, именно он, рассказал по телику о двух девятых вагонах.

В то время мы с Аркановым стали брать двоих молодых юмористов с собой на гастроли. Это были Ефим Смолин и Михаил Задорнов.

Если уж так, честно разбираться, то в 1980 году Смолин писал лучше Задорнова. А в передаче «Вокруг смеха» они приблизительно были на равных. Но после «Двух девятых вагонов» Миша стал Смолина обгонять. Дело в том, что Смолин мог поссориться с кем угодно, а Миша мог наладить отношения тоже с кем угодно. И к 1990 году Миша, раскрутившись благодаря «Вокруг смеха», стал собирать стадионы.

А в начале 80-х эти двое молодых ездили с нами. Прекрасные были поездки от бюро пропаганды литературы.

Чаще всего мы ездили в Баку. В поездку было пять-семь концертов. Полные залы, приёмы у местных друзей. Гусман Юлик всегда приходил к нам на концерты и обязательно учил нас, как нам организовывать выступления и как их называть. Но это особенность Юлика, он всегда всех учит жить.

Он там, в Баку, в те времена был король, наверное, самый известный человек в городе, естественно, после Гейдара Алиева.

В какой-то момент Задорнов стал выделяться в нашей группе. Все выступали по двадцать минут, а он стал стоять на сцене все сорок.

Я возмущался, потому что после него трудно было работать следующему артисту.

Я говорил:

– Иди последним и стой сколько хочешь.

Нет, последним он идти не хотел, последними идти труднее всего, до тебя уже публика насмеялась, устала. В общем, мы с ним ссорились, но это всё мелочи жизни.

А так – было весело, всё время разыгрывали друг друга. Но надо признать, Миша уже перерос наш уровень.

На один концерт должна была прийти семья первого секретаря Алиева. Естественно, с охраной. Мы с Аркановым сказали Задорнову:

– Вот ты в своей миниатюре про «ручечку» выкинешь руку в зал, охрана тебя и пристрелит.

Миниатюра «Ручечка» была придумана авторами и исполнителями Берманом и Юриковым, но Мишу это никогда не останавливало: всё, что ему нравилось, он брал без разрешения.

Миша стоял у микрофона и рассказывал, что у одной тётечки была золотая ручечка. Она, тётечка, умерла, её похоронили, а двое дядечек пришли на кладбище, раскопали могилочку и вдруг видят, на них смотрит тётечка. Они спрашивают:

– Тётечка, а где твоя золотая ручечка?

И тут Миша очень громко кричал в микрофон:

– А вот она! – и выкидывал вперёд руку.

В зале шок, потом – хохот.

Когда мы с Аркановым нарисовали ему перспективу с выстрелом, Миша призадумался.

Перед концертом он нашёл главного охранника и сказал ему, что будет читать «Ручечку» и будет выкидывать руку вперёд.

– Ну и что? – спросил охранник.

– Так вы меня можете пристрелить, – заволновался Задорнов.

– Не исключено, – сказал охранник мрачно.

Миша совсем заскучал.

А вот начинается концерт, подходит Мишина очередь выступать. Он читает «Ручечку», мы стоим за кулисами и предвкушаем бурные события.

Миша доходит до конца миниатюры, на словах «А вот она…» медленно вынимает руку из-за спины и осторожно протягивает её вперёд.

В зале – тишина, никакой реакции, зато мы все за кулисами умираем со смеху.

Эту историю впоследствии рассказывал со сцены Ефим Смолин. И так как он ездил на гастроли со взглядовцами, то и они эту историю слышали, и потом у меня в концерте, в зале «Октябрь» эту историю рассказывал со сцены сам Влад Листьев. Он ездил с концертами по стране и всюду рассказывал этот наш розыгрыш.

Вот такая жизнь была весёлая. Но всё это я веду к тому, что за 80-е годы Миша раскрутился до звезды.

На сцене он был бесподобен. Концерт у него длился часа четыре. Часа два с половиной он читал свои тексты. А они у него были и острые, и смешные, а ещё полтора часа он читал народные репризы, почерпнутые у крокодильца Монахова и собранные по всей стране.

Соревноваться с ним было невозможно никому из нашего жанра. Трудно соревноваться с целым народом и его фольклором.

Надо сказать, что к концу 80-х Миша стал писать хорошо. Очень трудоспособный автор. Сидел над каждой репризой, переписывал по пять раз свои тексты, добиваясь попадания в десятку. И успех у него был бурный. Он бы и со своими текстами проходил хорошо, ну а уж народными доводил зрителей до истерики.

Был один случай. Задорнов, году в 1985-м, пригласил нас со Смолиным в пансионат «Ёлочка». Мы там выступали и пару дней бесплатно жили. В зале одни комсомольцы. Начинал концерт я и доводил публику до скандирования. Потом Смолин развивал успех до громового хохота. А третий, Задорнов, доводил публику просто до истерики. Извините, но одна зрительница на этом концерте просто описалась.

Когда мы утром пришли на завтрак в столовую, все отдыхающие встретили нас аплодисментами. Пустячок, а приятно. Помню до сих пор.

Да, в 1990 году Михаил Задорнов стал звездой юмора.

Конечно, ему уже не удалось повторить рекорд, который установил Хазанов в 1989 году. Те времена прошли.

Геннадий Хазанов тогда, в Киеве, выступал в десятитысячном дворце спорта десять дней подряд, по два концерта в день. И все двадцать концертов был аншлаг.

Геннадий Викторович Хазанов.

Я его увидел на сцене в 1969 году. В Театре эстрады выступали авторы и администраторы «Клуба 12 стульев» «Литгазеты»: Арканов, Горин, Хайт, Бахнов, редакторы Веселовский, Суслов, Резников. И два артиста в качестве «самодеятельности клуба» – это Семён Фарада и Геннадий Хазанов.

Хазанов был лучше всех. Что он там вытворял! Номер его назывался «Устный журнал», была тогда такая форма выступлений.

Персонажи Хазанова: куплетист, цыган и комментатор Озеров.

Изображая цыгана, Хазанов к уху пристёгивал бельевую прищепку и говорил:

– Если у цыгана отнять жену, он засмеётся, если отнять коня – он заплачет, а если отнять песню, цыган умрёт. Послушайте, пожалуйста, песню, которую я недавно отнял у одного цыгана.

Дальше шла песня под Сличенко. Куплеты он пел под собственный аккомпанемент на рояле:

А начинал он со знаменитого спортивного комментатора Николая Озерова. Репортаж с матча советской хоккейной команды с канадцами. Была там такая реприза про какого-то хоккеиста: «Прошёл слух, что у него сотрясение мозга. Но никакого сотрясения, а тем более мозга, у него нет».

Успех у Гены был оглушительный, публика его долго не отпускала. Конечно, он проходил со значительно большим успехом, чем писатели со своими бумажками.

Я к тому моменту уже начал писать тексты для Лифшица и Левенбука. Были тогда такие довольно известные артисты, которые впоследствии вели передачу «Радионяня».

Писали мы тогда вчетвером, под псевдонимом «Измаиловы» – то есть из МАИ. Мы все были выпускниками авиационного института. Написали несколько номеров, которые неплохо принимались публикой.

И вот иду я с этого удивительного концерта и думаю: «Хорошо бы что-нибудь этому артисту написать». Не прошло и двух недель, как мне позвонил Хазанов и сказал:

– Может, вы мне что-нибудь напишете?

Мы с ним встретились. Он предложил мне дописать в его номер «Вечер встречи» тексты новых персонажей. И я написал несколько текстов, но исполнял он только один – продолжение монолога «Учащегося кулинарного техникума».

У него был в номере такой персонаж, у которого было всего несколько фраз.

А я дописал:

«Сижу я на экзамене по кислым щам. Профессор дал мне тарелочку супа и говорит:

– Чего в супе не хватает?

Я съел тарелочку и говорю:

– Налейте ещё.

Он мне ещё налил, я съел, он говорит:

– Так чего в супе не хватает?

Я говорю:

– Хлеба».

Вот такая незамысловатая реприза почему-то вызывала взрыв смеха. Наверное, за счёт этого незадачливого персонажа. Вместе со старыми репризами получился небольшой монолог.

Через некоторое время Хазанов познакомил меня со своим другом, автором-кавээнщиком Юрой Воловичем.

Хазанову надо было выступать в День армии. Мы сели втроём, написали пародию на «старух» – были такие знаменитые старушки, Вероника Маврикиевна и Авдотья Никитична. Написали ещё пародию на Олега Анофриева. Ну и, наконец, написали ещё один монолог учащегося. Как его призывали в армию. Монолог назывался «Военкомат».

Этот монолог имел просто бешеный успех.

Мой учитель в юморе, Феликс Камов, автор «Ну, погоди!», посоветовал сделать серию монологов этого учащегося. И вот мы в моей восьмиметровой комнате втроём написали к Женскому дню монолог «Женитьба». Пока писали, жутко спорили. А монолог получился ещё смешнее «Военкомата». Имел оглушительный успех.

К маю мы написали третий монолог учащегося – «Цирк», про то, как этот кулинар пришёл в цирк, случайно сел на кресло «подсадки» и что из этого получилось. Мы, когда писали, сами умирали со смеху. К сожалению, этот монолог не имел такого оглушительного успеха. Да, когда смешно авторам при написании, зрителю почему-то не смешно.

За два месяца Хазанова с этими монологами восемь раз показали по ТВ, что в те времена было просто невероятно, и, когда мы в апреле с «Клубом 12 стульев» приехали в Баку, в филармонии выламывали двери. Народ валом валил посмотреть на Хазанова.

А в ресторане Интуриста на стол Хазанова со всех других столов присылали коньяки. Так родилась новая звезда эстрады.

Впоследствии, уже году, по-моему, в 1976-м, мы с Аркадием Хайтом написали Хазанову монолог «Арбуз», как учащийся, поев с девушкой арбуза, пошёл провожать её и не мог найти нигде туалета.

И именно с этим монологом Хазанов выступал на 70-летии Леонида Брежнева. Он шёл 33-м, после Рауля Кастро. Никто монолог, конечно же, не слушал, так как гости сидели за столами в Кремле, и шум был, но факт был для Хазанова очень важным – выступление у генсека.

В дальнейшем слава Хазанова росла, он выпускал сольные программы, выступал по ТВ, на год был исключён из профессии за неосторожные слова и кляузу на него.

Но в 1989 году слава его так возросла, что он десять дней собирал дворцы в Киеве, по два в день.

Году в 1983-м Хазанов исполнил монолог Ефима Смолина про «бойца невидимого фронта». В этом монологе пьяница-муж морочит жене голову, выдавая себя за работника КГБ.

Монолог был смешной, Хазанов исполнил его по телевидению, и через некоторое время его вызвали на Лубянку и потребовали объяснений. Обвинили Хазанова в очернении наших органов и чуть ли не диссидентстве.

Хазанов пытался объяснить, что монолог смотрели редакторы и телевизионное начальство. Ведь не сам же он прошёл на ТВ, записал монолог и выдал его в эфир.

Ничего не помогло. Были сделаны оргвыводы. Наложилось ещё одно обстоятельство. На концерте Хазанова в Театре эстрады присутствовал какой-то партийный деятель. Ему что-то в выступлении Хазанова не понравилось. Он встал и вышел из зала.

После этого он накатал «телегу» в горком партии, Хазанова таскали по инстанциям и отстранили от работы. Где-то около года он сидел без официальной работы, ему в Москонцерте не давали выступать.

Но Хазанов в то время начал исполнять рассказы Михаила Городинского. Особенно хорош был рассказ «Стриптиз», о том, как наши туристы за границей ходили в ночной клуб на стриптиз. Рассказ был по тем временам абсолютно непроходимый, но Хазанов записал его на магнитофон вместе с другими рассказами. И эти записи размножились с большой скоростью по всей стране. И популярность Хазанова значительно выросла. Так что даже запрет на работу оказался для него положительным фактором.

Да, я упомянул фамилию Смолин. Ефим Маркович был журналистом в «Литгазете». Работал сначала в отделе культуры, а потом в отделе науки. У него был знакомый эстрадный автор – Григорий Минников. Через него он познакомился с артистом Левенбуком, попытался что-то написать для эстрады, и получилось неплохо.

Стал писать номера и предлагать их артистам. Номера пользовались успехом. Он активно писал для редакции «Радионяни». Я его возил по концертам и познакомил с Хазановым. Хазанову он написал хорошие номера. Они пользовались большим успехом. Номер про двоих соревнующихся грузин вызывал гомерический хохот.

На юбилей Ростроповича Смолин написал «Переписку Солженицына и Ростроповича». Этот номер был исполнен Хазановым в Большом зале Консерватории. Я видел, как Ростропович просто плакал от смеха и обнимал Хазанова.

В 1978 году началась передача «Вокруг смеха».

До неё юмористов по ТВ не показывали совсем, я имею в виду авторов. А в этой передаче авторы были основными, и Смолин несколько раз довольно удачно в этой передаче выступил. Стал известным.

Вообще, эта передача дала возможность многим авторам стать популярными, и в первую очередь Жванецкому. Трудно сегодня себе представить, но за все 70-е годы Жванецкого ни разу не напечатали в «Клубе 12 стульев».

А тут стали показывать по ТВ, и он стал суперзвездой.

Раскрутился в этой передаче и Семён Альтов. Он единственный, кому посвятили в конце 80-х целую передачу «Вокруг смеха».

В те времена, когда на ТВ была одна-единственная юмористическая передача, такое было невероятным событием. Он сразу стал звездой юмора.

Не говоря уже о Задорнове, которого в этой передаче показывали больше, чем кого-то другого.

Году в 1990-м произошёл с Задорновым курьёзный случай.

Он был в гостях у кого-то на Рублёвке. Там же был и вернувшийся в страну Василий Аксёнов. Году в 1980-м его выдавили из страны после скандала с «Метрополем», журналом, который группа литераторов выпустила безо всякого на то разрешения.

Я встретил Василия Павловича во Внешторгбанке. Я открывал там валютный счёт, а он закрывал и уезжал в Америку.

Он сказал мне:

– У нас здесь ничего не получилось, может, у вас получится.

Вернулся он в 1990 году. Когда он уезжал, Задорнова не знал никто, когда вернулся, Задорнов уже собирал огромные аудитории.

И вот они встретились в гостях, на Рублёвке. Вечер заканчивался, Задорнов предложил Аксёнову довезти его до Москвы. И вот они едут по Рублёвке, и их останавливает гаишник.

Капитан подошёл к машине и потребовал у водителя права.

Миша мне рассказывал:

– Вот, думаю, сейчас Аксёнов увидит, как меня здесь все узнают и любят. Я, – говорит Миша, – высунулся из окна, а гаишник снова:

«Предъявите документы».

Я ещё больше высунулся, чтобы он меня узнал.

Он говорит:

«Что вы высовываетесь, я вас сразу узнал. Я вас терпеть не могу».

Не удалось Мише показать великому писателю всенародную любовь.

Самым главным в юморе на все времена в нашей стране был и по сей день остаётся Аркадий Исаакович Райкин.

Даже для привередливого Хазанова Райкин был кумиром. Гена Райкина обожал, преклонялся перед ним и очень хотел с ним дружить.

Это ему удалось уже в конце жизни Райкина. Хотя познакомился он с Райкиным, когда ему, Гене, было лет четырнадцать. Он подождал Райкина у Дома народного творчества и попросился на его концерт. И можете представить, Райкин пригласил его на концерт, и Гена сидел весь спектакль на сцене.

А уже в 80-х годах они даже как-то вместе выступали в Риге.

Хорошая компания была: Пугачёва, Костя Райкин, Хазанов и Аркадий Исаакович.

И именно там, на этом концерте, Райкин попросился выступать до Хазанова, – и это было признанием Геннадия как артиста. Ведь в концерте заканчивает обычно самый известный артист.

Но Райкину уже тяжело было соревноваться с молодым Хазановым. Энергетика у Райкина была уже не та.

До чего же он хорош был, Аркадий Исаакович. У него такие были потрясающие тонкости в игре. Он такой был смешной. Даже если текст был и не очень хорош, Райкин всё равно делал его смешным.

Карцев и Ильченко играли миниатюру про то, что всех нас слушают и просматривают. Райкин посмотрел репетицию и сказал:

– А давайте я тоже буду с вами играть.

– Но ведь текста для третьего персонажа нет, – возразили ребята.

– А мне и не надо текста, – сказал Райкин.

И Рома с Витей поняли, что он молча всё равно будет их переигрывать, как соглядатай, и не согласились играть втроём.

Вот какой великий был талант у артиста.

А вот в миниатюру «Авас» Райкин вошёл и играл в ней вместо Ильченко. Играл замечательно. Но однажды я видел, как он «поплыл», то есть не удержался и чуть не засмеялся.

Это было на юбилее Вахтанговского театра. Они с Карцевым играли «Авас». Лицо у Карцева было таким, естественно, тупым, и он был так серьёзен при повальном смехе аудитории, что Райкин не выдержал и «раскололся». Публика в зале сразу почувствовала этот выход из образа, но Райкин тут же справился с собой, и всё прошло нормально. Смех восстановился, реакция была оглушительной. Зрители, а это были артисты и приглашённые, просто плакали.

Я познакомился с Райкиным в середине 70-х. У меня был рассказ «Хорошее настроение». Он был по тем временам совершенно непроходимым. Там герой рассказа от своего хорошего настроения вывесил на балкон красный флаг. А дальше управдом с дворником стали осаждать героя, пытаясь снять этот флаг, поскольку «не положено».

Я принёс этот рассказ в «Литгазету» в 1972 году, а напечатали его только в 1983-м.

Райкину этот рассказ показала редактор моей первой книжки, Эдда Мазо. Райкину рассказ понравился. Он сам мне позвонил. Я сначала подумал, что это меня разыгрывает Хазанов, который очень похоже копировал Райкина.

У нас потом был подобный случай, Райкин позвонил Хайту. Хайт решил, что это Хазанов, сказал:

– Ген, у меня гости, – и положил трубку.

Райкин перезвонил и своим незабываемым голосом сказал:

– Это действительно Аркадий Райкин.

Тут уже Хайт пришёл в замешательство и стал извиняться. Но я-то понял, что это не Хазанов.

Райкин сказал, что ему очень понравился мой рассказ и он хочет его исполнять. Я ответил, что рассказ непроходной и никто не разрешит его к исполнению.

Райкин сказал:

– Если очень верить в успех, то всё получится.

Но как я и предполагал, ничего не получилось. Райкину не удалось его залитовать, то есть получить разрешение на исполнение. Зато я познакомился с Аркадием Исааковичем и на гастролях в Ленинграде побывал у него дома.

Я, конечно, очень нервничал, робел, но мы очень хорошо побеседовали. Райкин расспрашивал меня об авторах, я ему рассказывал, прочитал ему какую-то пародию. Он сказал, что пародий не исполняет. Я ему возразил, напомнил, что где-то в 40-х или начале 50-х он исполнял пародию на вестерн и делал пародию на Чарли Чаплина. Он был удивлён моей осведомлённостью. А я знал его репертуар, потому что обожал Райкина.

Потом мы встретились в Москве. Я был у него в гостях, возле площади Маяковского. Он предложил мне доделать миниатюру, которую когда-то писали Настроевы. Добавил, что тех авторов давно уже при нём нет и я могу спокойно продолжать работу.

Но я отказался, мне не хотелось переделывать чужую миниатюру. Кроме того, я просто боялся писать Райкину. Я понимал, что требования будут высочайшие. Боялся опозориться. А кроме того, наслышан был о властном характере актёра.

Розовский рассказывал мне, как он работал у Райкина режиссёром: «Мы шли с ним по улице, он меня смешил, а когда я хохотал, глядел на меня с серьёзным выражением лица, как на придурка, то есть просто уничтожал меня».

Жванецкий тоже рассказывал мне, как работал с Райкиным: «Ты не представляешь, что это за человек. Он просто подавляет твою волю. Вот если бы он сказал мне – пойди и ударь директора, я бы, наверное, пошёл и ударил».

Вот каково было влияние Райкина на своих авторов.

Очень хорошо говорил про отца Костя Райкин: «Папа ушёл сгустить атмосферу».

Я просто испугался и вместо себя предложил старшего своего товарища – Аркадия Хайта.

Я сказал:

– Думаю, он вам подойдёт лучше всего.

Райкин мне поверил, они с Хайтом встретились, и Хайт написал Райкину три монолога. Райкин сделал из трёх один и с большим успехом исполнял его.

Хайту заплатили 100 рублей. Это было оскорбительно. Хайт за каждый монолог получал по 150 рублей.

Через некоторое время мы встретились с Райкиным в Министерстве культуры на каком-то совещании. После совещания мы с Аркадием Исааковичем шли по лестнице вниз. Его преследовали министерские женщины.

Райкин был красив и одевался безукоризненно. Когда женщины отстали от него, он спросил меня:

– Ну, и где же ваш Хайт? Почему он не звонит, не появляется?

Я, осмелев, сказал:

– Потому что вы за три монолога заплатили ему сто рублей.

Аркадий Исаакович тут же сказал:

– Это не я, это директор, мы его уже уволили.

Кстати, директором у Райкина в то время был мой знакомый по фамилии Сорочан. Звали его Леонид. А уволили его после того, как он в Венгрии, на гастролях Райкина, принял в подарок от венгров пишущую машинку и оставил её у себя, чего Райкин перенести не смог и уволил директора.

Кстати, директор этот, Сорочан, человек был уникальный. Может, вы знаете, есть под Москвой горнолыжный курорт – Сорочаны, – так вот это в честь него.

Он много про себя рассказывал, ну, например, что он дружил с румынским королём, что во время войны лежал в госпитале в Лондоне. Что тут правда, что вымысел, понять было трудно.

Он женился раз шесть или семь. Каждый раз, разводясь, оставлял жене квартиру.

Однажды мы сидели в ресторане Дома литераторов. Я был с женой, Сорочан с женой-манекенщицей и Настя Вертинская. Мы ели раков.

Жена Сорочана сказала:

– За раков я и отдаться могу.

Сорочан сказал:

– То-то я приехал из командировки, а у нас на кухне целое ведро раковой скорлупы.

У нас с этим Сорочаном была игра. Он сидел с кем-то за столом и обедал.

Я, за другим столом, спрашивал собеседника:

– Как ты думаешь, сколько лет этому человеку?

Собеседник говорил:

– Лет сорок.

Я говорил:

– Думаю, ему уже за шестьдесят.

Мы спорили на бутылку коньяка, я шёл к Сорочану, брал у него паспорт, показывал собеседнику. По паспорту получалось, что Лёне уже 63 года.

Вот так мы развлекались. Сорочан выглядел прекрасно. Наверное, от того, что часто женился.

Уже в начале 90-х я встретил его на улице. Он сказал, что строит под Москвой горнолыжный курорт. Тогда это казалось невероятным. Я Сорочану не поверил. Он стал мне показывать план курорта. Я всё равно не верил. А через некоторое время курорт заработал.

А Сорочан разбился в автокатастрофе.

Но Сорочаны существуют, и очень даже успешно.

Вернусь к посещению А. Райкина.

Перед тем как попрощаться с Аркадием Исааковичем, я перед ним опростоволосился.

После деловой беседы Райкин стал водить меня по комнате и показывать картины, которые висели на стенах. А я делал вид, что разбираюсь в живописи, и хвалил эти картины. Наконец мы подошли к бюсту, который сотворил какой-то знаменитый скульптор, и я сказал:

– Надо же, как здорово сделано, ну вылитый Костя.

Райкин сказал:

– Ну что вы, это же я.

Я чуть не сгорел от стыда. Райкин расстроился.

Райкин был человек противоречивый, со сложным характером. Добиваются больших успехов в искусстве люди, конечно же, талантливые, но сколько их, талантливых, я встречал в своей жизни, тех, которые так и не стали знаменитыми. Нужно ещё честолюбие, а порой ещё и тщеславие, и жадность. Да, не удивляйтесь. Эти три коня и вывозят на вершину Олимпа.

Мне Ляховицкий Владимир Наумович, артист Театра Райкина, талантливый артист, рассказывал, как Райкин подарил ему на день рождения маленькую вагонеточку с рудой. Такие обычно дарили где-нибудь на шахте в знак признательности и благодарности за хорошее выступление. Ему подарили, ну, и он подарил.

А однажды, когда артисты его театра взбунтовались и что-то нелицеприятное высказали Аркадию Исааковичу, он, выслушав, сказал:

– Взбунтовавшийся гарнир, – и вышел из зала.

Вот такой был неоднозначный человек. Очень нравился женщинам и сам был к ним неравнодушен. Гениальный, непревзойдённый артист.

Однажды он поехал за границу с гастролями и только там узнал, что ему предстоит выступать по отделению с великим мимом – Марселем Марсо. Он подготовился и выдержал испытание. Не посрамил ни себя, ни страну. Имел большой успех. Хотя не знал ни французского, ни английского.

А с Марселем Марсо они разговаривали на идиш и прекрасно друг друга понимали.

Кстати, Райкин ездил в Англию и записал на Би-би-си целый концерт на английском. Для этого концерта он пригласил переводчика английского, который оказался и хорошим артистом. Райкин взял его с собой в Лондон, где они и записали целую программу.

Это последнее мне уже рассказывал Рома Карцев. А Аркадий Хайт Райкину так больше и не позвонил. Он гордый был, Аркадий Иосифович Хайт.

Аркадий Хайт и Александр Курляндский познакомились в строительном институте. Писали вместе для студенческой самодеятельности. Тогда, в 60-х годах, в каждом институте Москвы были сатирические коллективы. В медицинском институте писали и выступали Аркадий Арканов и Григорий Горин – на самом деле Штейнбок и Офштейн. Кстати, Горин расшифровывается как Григорий Офштейн Решил Изменить Национальность.

Кроме этой пары, из медицинского вышли артисты Александр Лифшиц и Александр Левенбук – будущая «Радионяня».

В институте транспорта славился будущий предводитель КВН Александр Масляков.

В МГУ был целый студенческий театр, откуда вышли писатели Марк Розовский и драматург Виктор Славкин. Оттуда же вышли авторы КВН, то есть люди, которые этот КВН придумали. Их было трое, две фамилии не помню, но вот А. Аксельрода даже знал лично.

Из этого же театра вышли впоследствии известные артисты Александр Филипенко, Семён Фарада (Фердман), Михаил Филипов, ну и, наконец, Геннадий Хазанов.

Но я про Хайта и Курляндского.

Они какое-то время писали для театра МГУ, работали как авторы для эстрадных артистов. Писали одинаково хорошо и прозу, и куплеты. Написали программу для коллектива Дома журналистов «Вёрстка и правка». Знаменитый был спектакль.

Начиная с 1967 года, то есть когда появилась шестнадцатистраничная «Литгазета», печатались в «Клубе 12 стульев». А в начале 70-х вместе с Феликсом Камовым стали писать сценарии мультфильмов «Ну, погоди!».

В дальнейшем Хайт и Курляндский разошлись, оставив общей только работу над «Ну, погоди!».

Я с Хайтом познакомился через Феликса Камова. Помню, мы принесли своему учителю, Феликсу Соломоновичу, целый спектакль под названием «Цирк». Мы – это самодеятельные авторы из МАИ. Нас тогда было четверо. Мы читали тексты, а Феликс и Хайт отмечали, какие миниатюры хорошие, какие плохие. В конце чтения оказалось, что оба они отметили одни и те же миниатюры.

Хайт был старше меня на два года. Когда мы пришли в юмор, Хайт уже был известным писателем. У него были совершенно уникальные способности в юморе. Я думаю, что он был лучшим репризёром в стране в 70—80-х годах.

А подружились мы уже в 70-х годах, когда ездили на гастроли с «Клубом 12 стульев». У нас было много общего, оба мы дружили с Феликсом Камовым, оба сотрудничали с Лифшицем и Левенбуком, оба писали Хазанову.

Хайт очень хорошо выступал. Он говорил репризу и сам при этом очень заразительно смеялся, а если учесть, что и тексты у него были самые лучшие во всей нашей компании, то, соответственно, и успех у него был большой.

Помню, в Киеве мы сидели на сцене. Во главе нашей компании – Виктор Веселовский, завотделом юмора ЛГ, его зам – Илья Суслов, редактор Резников, дальше писатели Владимир Владин, Аркадий Арканов, Лион Измайлов и Аркадий Хайт. Мы отвечали на записки. Одна записка, которую зачитал Веселовский, была адресована Хайту, как автору «Ну, погоди!»: «Скажите, поймает ли Волк Зайца?»

Веселовский сказал:

– Здесь автор, вот пусть он и отвечает.

Хайт сделал три шага к микрофону и тут же ответил:

– Пока хочет есть Волк и хотят есть авторы фильма, Волк Зайца не поймает.

Это был мгновенный ответ, и зал разразился хохотом и бурными аплодисментами.

Хайт был человеком с чувством собственного достоинства.

Помню, мы приехали из какого-то города и наш начальник, Веселовский, сказал:

– Ребята, сейчас мы все едем в «Литературку». Надо выступить перед коллективом редакции.

Хайт сказал:

– Нет, я поеду домой.

– Аркадий, – строго сказал Веселовский, – надо!

Аркадий сказал:

– Тебе надо, ты и езжай, а я поеду домой. Мы с тобой о выступлении в редакции не договаривались.

И уехал.

Почему все слушались Веселовского? Потому что все хотели печататься в ЛГ. И Хайт хотел, но он не боялся, что его не будут печатать. Он хорошо работал на эстраде и в кино и мог себе позволить не подчиняться.

Я в то время был просто влюблён в Хайта. Он был остроумным, независимым, здорово выступал и очень хорошо одевался. В то время хорошо одеться было проблемой, но он где-то доставал хорошие шмотки. Довольно высокий ростом, со спортивной фигурой, всё на нём сидело очень ладно.

Одно время с нами на гастроли ездил остроумный и довольно злобный конферансье Альберт Писаренков. Он делал на сцене буриме. Собирал в зале рифмы, на ходу обыгрывал их репликами, а потом на этих рифмах делал три стихотворения, под Маяковского, под Вознесенского и под Евтушенко.

Этот его номер имел бешеный успех.

Мы сели в поезд, направляясь в Киев. Последним пришёл Александр Иванов, самый известный советский пародист. Писаренков что-то пошутил, а Иванов тут же сказал ему:

– Ещё раз так пошутишь, схватишь жида.

Писаренков больше с Ивановым не шутил. Но всех нас в том самом Киеве очень удивил.

Мы жили в гостинице ЦК и обедали там же, в ресторане. И вот все мы, человек семь, сидим за столом, и вдруг Писаренков говорит:

– Спорим, что я спрошу официантку, имела ли она сегодня половые сношения. – Он, конечно, употребил другое слово, но я смягчаю. – И главное, – добавил он, – официантка на меня не обидится.

Кто-то из нас с ним поспорил на бутылку коньяка.

Подходит официантка, и Писаренков нагло говорит ей:

– Скажите, вас сегодня е….?

Мы все оцепенели.

Официантка, видно не поверив самой себе, говорит:

– Что вы сказали?

Писаренков так же громко и разборчиво говорит ей:

– У вас блины сегодня есть?

Официантка говорит:

– Нет, блинов нет, – и дальше, как ни в чём не бывало, принимает заказ.

Мы поставили Писаренкову бутылку коньяка.

Точный психологический расчёт. Официантка не могла себе представить, что кто-то может такое спросить, ей показалось, что она ослышалась, потому и переспросила.

Вот такой был наглый конферансье. А злобный был, наверное, из-за язвы. А может, и наоборот, язва была от злобности.

Хайт, Курляндский и Камов вместе написали восемь выпусков «Ну, погоди!» – до тех пор, пока Камов не подал на отъезд в Израиль.

«Ну, погоди!» имел бешеный успех. Выпускалось множество сопутствующих товаров, всякие майки, кепки с эмблемой «Ну, погоди!».

Я помню, Феликс рассказал мне, что какой-то завод выпустил открывалки для пива с эмблемой «Ну, погоди!». И на деньги от продажи этих открывалок был построен пансионат на Чёрном море.

Авторы не получили ни копейки.

Феликс говорил:

– Ну, хотя бы пригласили просто пару недель отдохнуть. Ни за что. Никому и в голову это не приходило.

В то время в «Клубе 12 стульев» редактором работала жена Арканова, Женя Морозова, а на киностудии «Мосфильм» в кинообъединении Данелии работала редактором жена Горина, Люба Горина.

По этому поводу Хайт сострил:

– Они забыли, что юмор половым путём не передаётся.

В те времена самым главным тамадой в Москве был конферансье Борис Брунов. Не очень искусный конферансье за столом был королём.

Тут он себя не ограничивал темами и острил напропалую. Причём острил хорошо. Помню, праздновался мой день рождения в ресторане ЦДЛ. На ужине были остроумные люди: поэт Михаил Танич, Геннадий Хазанов, Аркадий Хайт и очень остроумный поэт Валерий Шульжик.

Каждый острил, как мог. До тех пор, пока с концерта не приехал Борис Брунов. Это был день 5 мая, а перед Днём Победы Брунов вёл концерты весь в орденах, медалях и значках.

И вот он в этих наградах приехал ко мне на день рождения, сел во главе стола, и дальше говорил он один, все остальные умирали со смеху. Он импровизировал по любому поводу. А в конце шёл его коронный номер. Он говорил тост про каждого сидящего за столом и про каждого ухитрялся пошутить, не всегда в десятку, но всегда смешно.

Вообще, он был, конечно, уникально одарён в юморе, и именно импровизационно.

Однажды на площади Революции к нему подошёл какой-то человек и спросил:

– Как пройти к Большому театру?

Брунов закричал:

– Пошёл вон, шпион!

Когда-то Брунов вёл конкурс артистов эстрады. В нём участвовал молодой артист из Баку Карен Ованесян.

Перед последним туром Брунов сказал Карену:

– Сегодня решается твоя судьба. Или ты станешь лауреатом, или навсегда останешься армянином.

По-моему, смешно. Я как-то спросил Брунова, а встречал ли он кого-то, кто лучше него острил за столом?

Он сказал:

– Только один – Ростропович.

Мне рассказывал мой друг, замечательный баянист Айдар Гайнулин, который лет пять выступал вместе с великим виолончелистом. Они как-то участвовали в концерте для работников ГАИ 10 ноября.

После концерта был банкет, и они, конечно же, выпили.

Потом Ростропович повёз Айдара домой. Они тут же пересекли двойную сплошную. Гаишник остановил их, потребовал документы. Ростропович, высунувшись из окна машины, сказал:

– Дорогой мой, мы только сейчас выступали для работников ГАИ, потом выпили с вашим главным начальником. Провожая нас, он сказал: «Езжайте домой, но только по диагонали».

Гаишник засмеялся и отпустил Ростроповича без штрафа.

К чему это я? А к тому, что однажды на своём дне рождения Хайт повторил номер Брунова. Нас, гостей, было человек двенадцать, и про каждого из нас Хайт сказал репризу. Причём, в отличие от Брунова, все репризы были в десятку.

Мы настолько сблизились с Хайтом, что я даже целую неделю жил у Аркадия на даче в Абрамцеве. За эту неделю мы написали целую пьесу.

Не могу забыть, как я приехал к нему на дачу. Хайт встречал меня со своим маленьким сыном Алёшей. Сынишке было года три.

Хайт попросил меня:

– Скажи ему «Иван Иваныч».

Я сказал Лёше:

– Иван Иваныч.

Лёша очень серьёзно ответил:

– Сними штаны на ночь.

И мы над этим «сними» очень хохотали. Вот такой сюрприз он мне приготовил с сыном.

Написали мы пьесу. Там, на даче, мы её обговорили, а потом я написал первый вариант, а Хайт всё докрутил, делая вариант окончательный.

Я хотел отнести эту пьесу Галине Борисовне Волчек, единственному главному режиссёру, знакомой мне. Но Хайт запретил это делать. Потому что там, в «Современнике», работал его ближайший друг Игорь Кваша и Хайт не хотел, чтобы Кваша принимал его пьесу.

Я же говорю, гордый был.

Вообще, его близкими друзьями были Кваша, Горин, Людмила Максакова. С ними он встречал праздники.

У Максаковой муж был немец, он привозил из-за границы кучу разных лекарств для всех друзей, ну и, конечно, какие-то вещи, сувениры. Его звали Уля. И именно от него нынешняя скандальная оперная дива Мария Максакова. Она когда-то в Юрмале, будучи семилетней девочкой, пела мне песенки. Хорошо, кстати, пела. Ангельским голоском. Чувствовалась наследственность. Бабушка её была знаменитая певица – Мария Максакова.

Однако вернёмся к Хайту.

Однажды Хазанов позвал меня поехать с ним и с Хайтом в дом отдыха «Вороново». Они там писали новую программу, а я просто отдыхал и тоже что-то там писал.

Каждый вечер они мне читали написанное за день, а я смеялся, если было смешно. И по моей реакции они исправляли свои номера.

Я там написал рассказик про то, как учащийся кулинарного техникума поел арбуза и пошёл провожать девушку, а туалета нигде не было.

Я прочитал этот мало смешной рассказ Хайту и Хазанову, и Хайт тут же посоветовал сделать так, что учащийся скрывает от девушки, что он хочет в туалет. И тут же всё встало на свои места. Мы с Хайтом доделали этот рассказ. И эта история имела большой успех не только у Хазанова, но и у меня.

Я его исполнил на вечере юмора в Политехническом музее.

Вёл вечер патриарх советского юмора – Леонид Ленч. Выступали известный советский юморист, соавтор фильма «Карнавальная ночь» Борис Ласкин, пародист Александр Иванов, завотделом юмора «Московского комсомольца» Альбинин и ваш покорный слуга.

Сначала всё шло спокойно. Ленч сделал вступление, потом выступил Ласкин, потом Альбинин, всё шло гладко и успешно.

Потом пошёл я, прочитал какой-то монолог, ещё один, а потом исполнил уже наизусть «Арбуз» от лица учащегося.

Успех был неожиданным даже для меня. Зал скандировал и не отпускал меня, но Ленч сделал мне знак, что достаточно. Он объявил Иванова, а публика требовала меня.

Читать мне было больше нечего, всё бы после такого успеха не прошло, я поблагодарил всех, раскланялся и ушёл. Когда я появился в артистической, за кулисами, я понял, что все присутствующие там меня возненавидели.

Я не ошибся. На другой день Борис Савельевич побывал во всех редакциях и всем рассказал, какую порнографию я нёс со сцены. Мне звонили из редакций и спрашивали, что это я там, в Политехническом, устроил.

О времена, о нравы! Когда-то Хазанов исполнил этот монолог на каком-то концерте и имел просто оглушительный успех. Наутро ему позвонила Мария Владимировна Миронова и возмущалась пошлостью Хазанова.

Если бы вы только прочитали сегодня этот монолог. По сравнению с тем, что сегодня несут со сцены, тот монолог просто сама невинность, просто детский лепет на фоне торжествующего мата.

А через некоторое время Хазанова позвали выступать на 70-летие Брежнева. Его просматривала комиссия ЦК партии и забраковала все его монологи. Оставался только «Арбуз». По моему совету он прочитал им этот «Арбуз», и именно его они выбрали, потому что там не было никакой сатиры.

И Хазанов исполнил этот монолог.

А потом к нему подошёл Подгорный, в то время президент СССР, то есть Председатель Верховного Совета, и сказал:

– Не знаю, удалось твоему учащемуся сделать мокрое дело, а я точно сейчас его сделаю, – и довольный своей шуткой пошёл искать туалет.

После этого дня рождения я спросил Хазанова, удалось ли ему наладить отношения с Леонидом Ильичом? Он сказал, что ему удалось больше – он там подружился с его внуками. Вот молодец. Не зря ходил туда выступать. Там ведь ничего не платили, это была большая честь – выступить на юбилее генсека.

Однако я о Хайте.

В начале 80-х отношения Хазанова и Хайта совсем расстроились, хотя до этого Хазанов сыграл две великолепные сольные программы, написанные Хайтом.

Отношения автора и артиста всегда сложные. Артисты, как правило, не очень любят платить деньги за номера, хотя в советское время за репертуар платили организации: Москонцерт, Росконцерт. Правда, средства были ограничены.

Ну а после 1991 года артисты должны были сами за себя платить. И тут для авторов началась просто беда. В советское время в одном Москонцерте работало около ста артистов разговорного жанра, а по стране, наверное, и вся тысяча. И авторов было много, но всем хватало работы и заработков.

На первом семинаре эстрадных авторов в 1973 году авторов было человек пятьдесят. Авторские отчисления шли со всего Советского Союза, а это 15 республик. Причём в республиках был процент больше, чем в РСФСР. В России было два процента, а в Украине – все семь, для поддержания национального искусства. У чемпионов по заработкам авторские доходили до трёх-четырёх тысяч в месяц. «Жигули» стоили пять тысяч.

Про песенников я уже не говорю. Толя Поперечный за одну только «Соловьиную рощу» получал до пяти тысяч рублей. Про других таких мастеров, как Михаил Танич и Леонид Дербенёв, и говорить не буду. Богатые были по тем временам люди.

Да, так вот, артистов в 70—80-х годах было до тысячи, а авторов – тридцать – сорок.

Сегодня, в 2022 году, артистов разговорного жанра в Москве человек тридцать – сорок и авторов, может, человек пятнадцать. Я не имею в виду КВН и «Камеди-клаб», у них там свои авторские коллективы.

Разницу почувствовали?

Сегодня редкий автор может заработать на жизнь авторским делом. Обязательно надо выступать, иначе жить будет не на что.

Но я отвлёкся.

Вторая проблема. Артисты ни за что не хотят называть автора. Они хотят, чтобы публика думала, что это они сами такие остроумные.

По этому поводу есть одна история. Мама одного из авторов Райкина смотрела по телевизору выступление Аркадия Исааковича и сказала сыну:

– Посмотри, какой Аркаша остроумный. Ну, почему ты так не можешь?

В это время Райкин как раз исполнял монолог, написанный её сыном.

Райкин никогда не объявлял автора, но у него на спектаклях всегда были программки, где авторы были написаны.

Е. Петросян в передачах всегда пишет фамилии авторов исполняемого номера.

Про остальных говорить не буду – забывают.

И вот автор сидит перед телевизором, смотрит, какой успех имеет с его номером артист, но свою маленькую долю славы не получает. И соответственно относится к исполнителю.

От того многие авторы стали сами исполнять свои произведения. От желания самим прославиться. И некоторые достигли на этом поприще немалых успехов, Жванецкий и Задорнов стали настоящими звёздами эстрады.

Конечно, Карцев и Ильченко как актёры были куда лучше Жванецкого, но то, что Жванецкий исполняет своё, им придуманное, добавляло ему успеха. А кроме того, мощная энергетика таких исполнителей, как Жванецкий и Задорнов, позволяла им иметь больший успех и собирать большие аудитории. Конечно, Хазанов всё равно как исполнитель лучше Задорнова, да и собирал публику не хуже, но это уже особый случай.

Далее об отношениях автора и актёра.

Авторы, не получая своей славы, требовали от актёров помощи, а именно требовали от актёров доставания дефицита, хождения по начальству.

Там, где устанавливались дружеские отношения, происходил взаимовыгодный обмен. Но всё равно тот же Хайт давил на Хазанова морально, требуя заботы о себе.

В общем, всё это не способствовало взаимной любви.

Как правило, артист начинающий, как мог, ублажал автора, потому что артистов было много, а талантливых авторов – мало. Но впоследствии, войдя во славу, артист освобождался от зависимости, мог и обращался к другим авторам. Иногда разрыв проходил мирно, а порой и не было разрыва, а люди продолжали работать друг с другом. Но бывало, и так друг другу надоедали, что рвали всякие связи.

Ещё один момент: артист, если становился знаменитым, порой терял свою крышу, переставал воспринимать критику, хотел слушать только дифирамбы.

Бывало, став звездой, артист переставал узнавать своих, начинал звездить. Как правило, практически все. Вопрос был в другом: вернётся ли артист в нормальное состояние или так и останется звездить, теряя друзей и авторов?

Где-то к концу 70-х у Хазанова начался такой период. Слава его была огромна. Он выступал на всех «Огоньках», во всех правительственных концертах, все его хвалили, обожали. Ну, крыша и поехала.

Он тогда не очень-то церемонился и со мной, и с Хайтом, и возник заговор авторов против Хазанова.

Инициатором заговора явился Эдуард Успенский по прозвищу Эдюля. Где-то мы все встретились, стали друг другу жаловаться на «звезду», а Эдик предложил объявить Хазанову бойкот.

Он-то, Эдик, и не писал ничего Хазанову, он уже был известным детским писателем, но поучаствовал просто из любви к противостоянию. Он вообще всё время с кем-нибудь враждовал. Больше всего с Михалковым С.В. и Анатолием Алексиным. Они тогда занимали главенствующее положение в детской литературе, и Эдик в борьбе с ними отвоёвывал своё место под солнцем. Он писал письма во все инстанции, выступал открыто против них и добился своего, стал одним из самых известных детских писателей.

Я помню, как ему попытались не дать квартиру в писательском кооперативе. Он написал письма первому секретарю Московского горкома. Причём так написал, что те получались личными врагами Гришина. Короче, не только квартиру дали, но и личный кабинет.

Вот Эдик нас и сплотил. Мы перестали писать Хазанову. Ни Хайт, ни я не стали давать ему номера. А ему предложили выступать в правительственном концерте. Он обратился к Варлену Стронгину. Тот ему, конечно же, написал, но так, что исполнять это было невозможно.

Хазанов сделал правильные выводы, помирился и с Хайтом, и со мной, Эдику больше никогда не звонил. Я понимаю, что обида от этого заговора у него осталась. Но он после этого случая вернулся в нормальное состояние.

Хайта, наверное, тяготила эстрадная работа, он пытался перейти на большие формы. Написал пьесу для театра Образцова, она несколько лет шла в этом театре. В 1977 году уехал в Израиль его друг и соавтор Феликс Камов (Кандель).

Хайт и Курляндский продолжали делать «Ну, погоди!» вдвоём.

До отъезда Феликса Хайт написал с Камовым мультфильм про кота Леопольда. Камов там был тайно. У Камова, как отказника, не было работы, и Хайт продавал мультфильм под своей фамилией. Впоследствии он стал за этот фильм лауреатом Госпремии. А ещё позже получил Госпремию и фильм «Ну, погоди!», но Хайт её не получил, потому что одна премия у него уже была.

Друг Хайта Григорий Горин вовсю писал пьесы и сценарии фильмов Марка Захарова. Хайт тоже стремился писать для кино. Они с Гориным написали сценарий полнометражного фильма про Шерлока Холмса, где главную роль сыграла их подруга Людмила Максакова.

А в 1990 году Георгий Данелия пригласил Хайта писать сценарий фильма «Паспорт».

Думаю, что его порекомендовал Георгию Николаевичу Горин, жена которого работала редактором у Данелии. Писали втроём: режиссёр Данелия, Резо Габриадзе и Аркадий Хайт. Я думаю, Данелия позвал Хайта как знатока еврейского юмора и языка. Хайт не говорил по-еврейски, но многое понимал.

Фильм вышел уже в 1992 году и получил премию «Ника» за лучший сценарий.

К 1991 году Хайт был обеспеченным человеком. Он получал большие авторские за программы Петросяну, Винокуру и Хазанову. Получал авторские за детские пьесы, за книги и сценарии. Человек он был бережливый и к концу советской власти создал себе подушку экономической безопасности.

Но тут начались смена денег, жуткая девальвация, и все сбережения Хайта накрылись медным тазом. Для Хайта это был очень чувствительный удар. Он думал, что обеспечил себе безбедную старость, но оказалось, что всё надо начинать сначала.

Они с Хазановым поехали выступать в Америку. Хайт понял, что нужно американским евреям, написал себе целую программу по темам эмиграции и в следующий раз поехал уже один и имел там большой успех.

Съездив в Германию, Хайт понял, что там нет газеты для казахстанских немцев на русском языке. Он предложил мне выпустить такую газету. Он уже примеривался к эмиграции. Он же придумал и название газеты – «Треффунг», «Встреча».

Он уехал на гастроли в Германию, а я стал делать эту газету. Предполагалось, что мы подготовим материалы, а продюсер, Миша Фридман, издаст эту газету в Германии и будет продавать её на концертах. Одна Ротару дала у него 48 концертов.

Я заказал хорошему художнику политический коллаж на первую страницу. Заказал Андронику Миграняну политическое обозрение, разыскал российских немцев. Например, я узнал, что артист Вадим Тонков был внуком великого архитектора Шехтеля, и взял у Вадима интервью о дедушке. Сделал полосу юмора и полосу детскую.

Газету надо было отправить не позднее 20 декабря в Германию. Я договорился в издательстве, и мне там сделали макет и даже плёнку. За всё я расплачивался марками. Миша выделил мне тысячу марок, я уложился в шестьсот, причём решил сэкономить Мишины деньги и напечатал к 15 декабря десять тысяч экземпляров. Мы хотели продавать газету по две марки, это двадцать тысяч на троих, – для начала, потом можно было выпускать её еженедельно. Хайт мог жить в Германии, если бы дело выгорело.

Но Мишина жадность всё дело сгубила.

Он вывез газеты только в феврале. Если бы он предложил мне, я бы её вывез в Германию 20 декабря. В результате он стал продавать новогоднюю газету перед 8 Марта и всё дело погубил. А жаль, там в то время уже было под миллион казахстанских немцев.

Кстати, и авторы у нас были неплохие. Танич специально написал сказку про наших правителей. Валерий Шульжик – детские стихи. Ну, и мы с Хайтом тоже сделали неплохие материалы.

Жадность фраера сгубила, а ведь идея была хорошая. А автор идеи, Миша Фридман, он её породил, он её и угробил.

За всё время существования передачи «Вокруг смеха» Хайта ни разу не пригласили в ней сниматься. Также его, человека с большим чувством юмора, ни разу не пригласили в передачу «Белый попугай».

Он обижался на своего друга Горина. Тот мог устроить его и в ту и в другую передачи. Но почему-то не пристроил, хотя в «Белом попугае» он был соведущим, а с редактором, Пауховой, просто дружил.

Но не позвал. А зачем? Правда?

Другой бы сам предложил свои услуги, но Хайт был не такой. Он человек был гордый и просить не хотел. С Хазановым к тому времени отношения стали прохладными. После сценариев фильмов возвращаться к эстрадной подёнщине, наверное, не хотелось. А тут ещё в стране угроза возвращения коммунистов.

В 1995 году Хайт эмигрировал, тем более что сын его, Алёша, уже учился в Германии на художника. Они продали свою трёхкомнатную квартиру и укатили.

В 90-х я пытался помочь Хайту вернуться в жанр. Я снял его в своей передаче «Шут с нами», а потом целую часовую передачу «Шоу-досье» посвятил Хайту.

Передача шла в прямом эфире. Я про Аркадия рассказывал, он читал свои монологи, отвечал на вопросы зрителей. И даже мы провели конкурс – на каждый анекдот зрителей мы рассказывали свой, на эту же тему. Весёленькая получилась передача.

Спонсоры на этой передаче подарили нам две путёвки в Италию.

Хайт говорит мне:

– Я не поеду, возьми с собой мою жену, Люсю.

Но был другой выход, можно было купить ещё две путёвки для жён. Хайт покупать не захотел, а предложил мне купить его путёвку. Что я с удовольствием и сделал.

На юбилее «Современника» мы с ним были вместе. Он был жутко раздражён, видно, нервничал из-за отъезда. Вдруг ни с того ни с сего наговорил мне гадостей. Я даже пожалел его, такой он был удручённый.

Он, встретив в фойе мою жену, сказал ей:

– Я обидел твоего мужа.

Вскоре он уехал.

Через несколько дней я встретил в ЦДЛ Горина. Он спросил:

– Что это с Хайтом? Он даже не попрощался со мной.

Я не стал ему говорить об обидах Хайта, а сказал:

– Со мной тоже.

Через пару лет Хайт приезжал в Москву, встречался с Петросяном и даже сказал, что хочет помириться со мной, но так и не позвонил.

А жаль, я бы с ним с удовольствием поговорил. Не чужой мне человек. Очень талантливый.

Когда меня спрашивают, кто был у нас самый талантливый сатирик, я говорю, что Хайт.

– А не Жванецкий?

– Нет, именно Хайт.

Конечно, Жванецкий в своих монологах был непревзойдённым юмористом, но зато Хайт и мультфильмы писал, и сценарии, и пьесы, и рассказы, а монологи не хуже Жванецкого. А ещё Хайт был удивительно способный к языкам.

Он свободно говорил по-английски, а когда надумал эмигрировать в Германию, быстро, за несколько месяцев, освоил и немецкий. Талантливый был человек. Умер в Германии в 2000 году.

Однажды, ещё в советские времена, Хайт спросил меня:

– А вот если бы тебе платили тысячу рублей в месяц, ты бы стал писать?

Я сказал:

– Конечно.

Он сказал:

– А я бы ничего не писал.

Году в 2003-м я сделал вечер памяти Аркадия Хайта. Выступали Винокур, Курляндский, еврейский театр «Шалом», где шли пьесы Хайта, Танич, который дружил с Хайтом, Марина Голуб читала его монологи.

Хороший был вечер. Его сняли на ТВ, но потом весь конферанс о Хайте выбросили и оставили только номера – то есть сделали просто развлекательную программу.

Большие мастера.

Приблизительно в то же время я договорился с каналом «Россия» сделать документальный фильм про Хайта. И студия, которая располагалась в моём доме, при моей помощи сняла этот фильм. Они пытались добавить в фильм скандальности, а я не давал этого сделать.

Во время съёмок мне позвонил народный артист Игорь Кваша и спросил:

– Не сделают ли производители желтуху?

Я сказал, что не дам это сделать.

Он спросил, как на экзамене:

– А почему, как ты думаешь, он уехал?

Я стал называть причины, среди прочих назвал и экономическую.

Кваша сказал:

– Ну, он не так много зарабатывал, я тогда снимался в кино и имел большие деньги.

Я сказал:

– Вы просто не представляете, сколько зарабатывал в 80-х Хайт. У него одних авторских за три программы было три-четыре тысячи в месяц.

Услышав это, Кваша бросил трубку. А ведь он с ним дружил многие годы и даже портрет его нарисовал для театра «Шалом».

О том, что есть такой автор – Жванецкий, широкая эстрадная общественность узнала в 1970 году. В Театре эстрады шёл конкурс артистов эстрады. Блистали там Роман Карцев и Виктор Ильченко.

В Ленинграде их все знали, особенно в актёрских кругах. Они там выступали в питерских капустниках, и Мишу там знали. Денег от Театра Райкина не хватало, они выступали и самостоятельно, Аркадий Исаакович, естественно, об этих выступлениях узнавал, плохо к ним относился, тем более что эта троица имела шумный успех. Скандал приближался, и, наконец, они с Театром Райкина расстались. И вот приехали на конкурс.

В Театре эстрады и тексты Жванецкого, и исполнение Карцева – Ильченко произвели фурор. Это было какое-то особое качество юмора. Высокий темп, чисто одесское остроумие и совершенно невозможная актёрская манера.

Они получили второе место. Почему не первое, не знаю. Просто, наверное, из опасения, а как бы чего не вышло. Так же когда-то дали третью премию Пугачёвой, а первую тогда получил драматический актёр Валерий Чемоданов. Кто сегодня вспомнит Чемоданова, кроме меня?

Кстати, там же, на этом конкурсе 1970 года, участвовали Хазанов и Высоковский, но они дальше первого тура не прошли. Как говорил известный философ: «Сатира никогда не получит призовые места, потому что в жюри сидят её объекты».

Так и было. В жюри сидел Утёсов, от которого Хазанов тогда и ушёл.

Как-то мы встретились с Хазановым в «Литгазете», ходили с ним в буфет, и потом я повёл его в «Клуб 12 стульев». Я знал, что там сидит Утёсов, хотел посмотреть на их встречу.

Мы вошли в комнату редакторов. Утёсов сидел рядом с Сусловым, то есть с замом начальника. Утёсов увидел Хазанова и начал:

– Вот, посмотрите на этого мальчика. Я взял его на работу, в оркестр, пошил ему костюм, помог не пойти в армию, я дал ему большую зарплату и даже был свидетелем на его свадьбе. Что ещё нужно? А он взял и ушёл.

Гена стоял опустив голову и ни слова не отвечал. Когда мы вышли в коридор, я спросил Гену, почему он смолчал.

– А что, я разве мог его в чём-то переубедить?

Да, конечно, вряд ли.

Утёсов понял, что Гене уже тесно стало в оркестре, где он годами должен был делать одно и то же, и никакого актёрского роста.

Он ушел в Москонцерт, где мог заказывать новые номера, привлекать новых авторов, короче, развиваться творчески.

Но это так, лирическое отступление.

А тогда, в 1970 году, мы узнали Карцева и Ильченко. Они со Жванецким образовали в Одессе свой Театр миниатюр.

Жванецкого в то время не печатали. И так и не печатали года до 1980-го. Один раз его напечатали в газете «Литературная Россия». Я этот монолог вырезал и до сих пор храню. Монолог назывался «Он – наше чудо». Там была классная фраза: «Это же он считал, что если поменять продавца, то появятся товары».

В 1972 году мы с «Клубом» поехали в Томск. В то время там первым секретарём был Лигачёв. Он заботился о своём городе. Там мы выступали во Дворце спорта, и оплачивали нам по ставке общества «Знание», то есть по 75 рублей за концерт. Это было что-то из ряда вон выходящее. Сравните, Хазанов в то время как артист получал 13 рублей. От бюро пропаганды литературы нам, писателям, на гастролях платили по две ставки, то есть по 30 рублей, а здесь – 75. Молодец Лигачёв.

Поехали Веселовский, Суслов, редактор Резников, Арканов, Горин, Измайлов, Ардов и кто ещё – не помню. Помню, что Арканова и Горина поселили в отдельные люксы, а нас с Мишей поселили вместе.

Конечно, это Мише не могло понравиться. Он уже был в Ленинграде любимцем публики. Они с Витей и Ромой собирали по всей стране аншлаги, а тут к нему относились как к начинающему. Он-то уже знал себе цену, а администрация «Клуба» эту цену пока что не собиралась платить.

Миша был взбудоражен, нападал на Арканова и Горина, которые в то время были намного известнее Жванецкого. Он мне говорил:

– Какие они писатели? Вот Токарева – это настоящая писательница.

Надо сказать, что большого успеха он в Томске, во Дворце спорта, не имел. Дело в том, что нас там было двенадцать человек выступающих, по числу стульев. Выделили нам по восемь минут, и Миша просто не успевал разогнаться. Это уж потом, к 1980 году вся страна привыкла к его особой манере быстрой речи, а тогда он во Дворце спорта на четыре тысячи человек просто не проходил. Очень из-за этого нервничал.

Мне восьми минут вполне хватало. У меня был такой простой репризный юмор. Я там читал всего два монолога – «Бабье лето» и «Руководство для желающих выйти замуж». За восемь минут доводил зал до скандирования и заканчивал под бурные аплодисменты.

Миша потом, в Москве, делился с Юрой Воловичем, говорил про меня:

– Он просто расстреливает публику из пулемёта.

Мне он комплиментов не говорил. Он вообще очень ревниво относился к чужому успеху. Я там гулял, а Миша после концерта сидел в номере. Один. Через пару дней он не выдержал, говорит:

– Это нечестно, ты там гуляешь, а я сижу скучаю. Давай пригласи и на мою долю.

Я попросил свою подругу привести девушку и для Миши. И дальше мы уже «гуляли» вчетвером. Правда, моя девушка ему понравилась больше, но тут уж я «делиться» не стал.

Потом, в Москве, он рассказывал про меня какие-то фантастические истории, не соответствующие действительности, но мне приятные.

Там же, в Томске, в этой поездке, произошла очень памятная ситуация.

Веселовский созвал всех авторов в большом номере. И авторы: Арканов, Горин, Бахнов – высказали заму Веселовского Суслову свои претензии.

Дело в том, что Суслов, как старший редактор, любил посокращать рассказы мэтров и даже покромсал известный шедевр Горина «Остановите Потапова». Авторы потребовали, чтобы он не редактировал их рассказы. Выступили против него все, кроме меня. Я был там салагой, чьё мнение не учитывалось.

Самолюбивый Илья Петрович Суслов не ожидал такого удара. В конце собрания он просто опустил голову на руки и заплакал. Очень скоро после этого Суслов подал заявление на отъезд. В Америке он сначала работал продавцом в универмаге, а потом устроился в журнал «Америка», так что нашёл своё место в жизни.

Но вернёмся к Жванецкому. Ему надо было переезжать в Москву, и помог ему получить однокомнатную квартиру первый секретарь ЦК ВЛКСМ, который любил его и опекал.

Миша быстро становился известным. Где-то года с 1975-го его даже приглашали выступать на концерты милиции. Он продолжал ездить с «Клубом».

Помню, была замечательная поездка в Ереван. Он туда поехал со своей гражданской женой Надей. Симпатичная девушка, художница. Мы втроём гуляли по Еревану. Солнечно, красиво, потрясающий рынок. Гостеприимные армяне. Зал битком. Принимали бурно. И Миша здесь уже проходил как звезда. К его манере уже привыкали, да и времени на выступление было отпущено больше, чем в Томске.

Почему-то с Надей он не хотел расписываться. У них родилась дочка Лиза.

Миша мне жаловался:

– Ты представляешь, как только родилась дочка, так Надя перестала обращать на меня внимание. По-моему, она уже и замуж за меня не хочет.

Впоследствии Надя уехала за границу, кажется, в Париж. Она хорошо рисовала, и думаю, что хорошо устроилась. Но это было уже намного позже, где-то в середине 80-х.

Однажды мы с Мишей случайно встретились в Москонцерте, стояли в коридоре, болтали. Он говорил:

– Леонидик, скажи, что это значит, Хайт написал сразу три программы Хазанову, Петросяну и Винокуру, как это так, Леонидик, объясни?

Он называл меня Леонидик. Миша с трудом переносил чужой успех. Он был автором номер один, и вдруг Хайт написал целых три программы, и они шли успешно, а каждая приносила до тысячи рублей в месяц.

Ещё он мне как-то сказал:

– Леонидик. У меня есть друг, который всё время хвалит твои рассказы в «Литературке». Мне, конечно, противно, но рассказы ты пишешь действительно хорошо, а вот то, что ты делаешь на эстраде, оставляет желать лучшего.

Так он говорил потому, что сам рассказов не писал, а на эстраде равных ему не было. Хотя к тому времени Хазанов исполнил и «Кулинарные техникумы», и штук тридцать других моих монологов. Трудно было назвать их плохими.

Миша человек был ревнивый. Они с Ромой не очень-то любили Хазанова именно потому, что он был больше востребован и имел большую, чем у Миши, славу.

Но вот в 1978 году появилась передача «Вокруг смеха», и Мишу там стали показывать. Это была площадка для авторов, а Миша в то время был лучшим автором.

И страна увидела замечательные монологи Миши в его исполнении и миниатюры его же, в исполнении Карцева и Ильченко. Это были шедевры: «Танк», «Склад», «Нормально, Григорий – отлично, Константин», «Ликёро-водочный завод».

Страна, сидя у телевизоров, умирала со смеху. Миша читал превосходно. Он, конечно, уступал ребятам в мастерстве актёра, но обладал мощнейшей энергией и своей неповторимой манерой исполнения. Очень смешные тексты. Миша подавал исключительно по-своему, у него был особый ритм, и публика входила своим смехом в этот ритм, и даже иногда репризы не было, всё равно смеялась.

В 1982 году, в мае, состоялся семинар авторов сатирического журнала «Фитиль». Человек сорок авторов приехали в Дом кинематографистов в Болшево. Мы там смотрели западные фильмы, нам читали лекции видные искусствоведы, перед нами даже выступал генеральный прокурор Рекунков. Очень мне запомнилось его утверждение, что горожанам никогда не разрешат покупать дома в деревне.

– Мы не допустим, – говорил прокурор, – чтобы горожане спаивали колхозников.

Да, в 1982 году невозможно было просто так купить дом в деревне.

Так получилось, что в столовой я попал за стол с двумя молоденькими девушками-театроведами, только окончившими ГИТИС.

После ужина мы обычно шли в их коттедж и пили чай. Однажды к нам подошёл Жванецкий и сказал:

– А не нужны ли вам опытные мужчины, которые хотят поделиться наработанным?

Девушки растерялись, а я спросил:

– Ты что, хочешь пойти с нами?

– Вот именно, – сказал Миша, и мы пошли к девушкам в коттедж.

Пришли, стали сервировать стол, мы наперебой шутили, причём девушки, с которыми я уже подружился, на моих шутках хохотали, а Мишины пропускали мимо ушей.

Я сказал Мише:

– Мы поставим чайник, а ты пойди на кухню, принеси чашки.

Миша ушёл. Девушки спрашивают меня:

– А это кто?

Девушки были интеллектуалки и телевизор не смотрели.

– Как кто? – удивился я. – Это же Жванецкий.

Жванецкого они знали по магнитофонным записям, то есть слышать слышали, но никогда не видели.

– Это Жванецкий? – удивились они.

В это время Миша вернулся с кухни, и дальше, как бы он ни пошутил, девушки умирали со смеху, а мои шутки уже не проходили.

На шум к нам пришёл сосед, замечательный актёр, Пётр Вельяминов. Он был дворянского рода, но играл секретарей райкомов.

Постучался, вошёл в комнату. Миша представился:

– Михал Михалыч.

Вельяминов сказал:

– Пётр.

Миша продолжил:

– Я так понимаю, Иванович?

Тут я хохотал до слёз. Жутко был смешно. Он, конечно, уникального юмора был, этот Жванецкий.

Помню, на съёмках «Вокруг смеха» мы с ним сидели в артистической. Туда вошёл ведущий передачи, пародист Александр Иванов, в красном пиджаке. Жванецкий тут же сказал:

– Саня, ты будто с флагштока упал.

Много позже в какой-то статье Березовского я прочитал, как Жванецкий рассказывал:

– Пришёл поздно ночью домой, не стал включать свет, чтобы не будить жену. Разделся, лёг к ней в постель.

Жена проснулась и спросила:

– Миша, это ты?

Ну кто бы другой заметил эту репризу?

Году в 1985-м, когда началась перестройка, я печатался в журнале «Огонёк». Популярнейший был журнал. Во главе – «прораб перестройки» Коротич.

Один из редакторов заказал мне статью о Жванецком. К тому времени нигде о нём ничего не печатали. Я постарался, написал статью о нём и о ребятах. Мало кто знал их творчество так, как я. Я не пропускал ни одной их программы. Ещё в студенческие времена мы в МАИ перекладывали его миниатюру «Это я, Кольцов» на студенческий лад и играли её в самодеятельности.

Миша звонил мне несколько раз из Одессы с одним вопросом:

– Ну, когда напечатают?

Статью так и не напечатали. Представляете, уже шла перестройка, а про Жванецкого всё ещё было нельзя. Наверное, Коротич сослался на то, что я плохо написал. Но тогда бы можно было заказать ещё кому-нибудь, но не появилось ничего, ни моя статья, ни чужая.

С одной стороны, Мишу показывали по ТВ, с другой стороны, его не печатали и о нём в печати – ни слова.

В 90-х годах Жванецкий получил свой театр. Ему дали помещение на улице Горького, в самом центре Москвы. Там были кабинеты и небольшой зал. Миша был художественным руководителем, а кроме него целый штат оплачиваемых работников. Артисты – Карцев, Ильченко и Клара Новикова, все они вносили свои доли за аренду, но, кроме них, были у всех творческих лиц директора, оплачиваемые шофёры, костюмеры и т. д. И даже кухня у них была своя.

В то время Миша сказал мне:

– Я счастлив. Я сейчас хорошо зарабатываю, поверь мне, Леонидик, хорошо.

Ну и правильно, он хорошо собирал публику, всегда аншлаги. Его любили по всей стране, благодаря телевидению он стал очень популярным.

Миша продолжал оставаться ревнивым к чужому успеху. Помню, праздновали мы день рождения Ромы Карцева у них в театре. Сначала Рома выступал перед небольшим количеством зрителей. Потом был фуршет. К концу вечера нас оставалось человек десять. Мы с конферансье Шимеловым расхулиганились, смешили публику. Гости смеялись, Миша мрачнел. Он не переносил чужого юмора.

Рома сказал нам с Шимеловым:

– Ребята, что-то вы разгулялись. Здесь шутит один человек. Смотрите, больше вас сюда не позовут.

Это он сказал прямо перед Жванецким.

Миша кивал. Все смеялись. Но смех смехом, а нас больше туда никогда не звали.

Уже в XXI веке Максим Галкин рассказывал, как они вместе со Жванецким и Гафтом были в гостях у кого-то на Рублёвке.

Миша за столом почитал свои бессмертные произведения. Народ смеялся, хвалил. После этого и Гафт стал читать свои стихи и эпиграммы. Народ опять живо реагировал. Миша мрачнел, опустил голову и собирал крошки с колен.

Гафт говорит:

– Миша, Миша, послушай, вот ещё эпиграмма.

Миша сказал сердито:

– Ты что, не видишь, что я занят.

Галкин очень смешно показывал и Гафта, и Жванецкого.

В Москве Жванецкий обязательно выступал как минимум раз в год, в зале Чайковского. Особенно хорош был его юбилейный вечер в честь 75-летия.

Его монологи читали знаменитости: Спиваков, Ярмольник, Инна Чурикова, Хазанов, Познер. Пели песни Алейников и Стоянов.

Миша со сцены говорил:

– Такие люди лишь бы к кому не придут.

Сам Жванецкий был в хорошей форме, читал всё новое. Особенно хорош был монолог про женщин в возрасте. Как в лучшие годы.

Жванецкий перед выступлениями жутко волновался. Где-то в году 2003-м мы с ним были в Одессе, на «Юморине». Миша перед выступлением за сценой метался по закулисью, жутко нервный. И даже его директор, Олег, сказал мне:

– Ты к нему сейчас не подходи, он ни с кем разговаривать не сможет, так нервничает.

Я уже выступил и пошёл в зал послушать Мишу.

На сцене его волнения не было видно, выступил он замечательно. Особенно хорош был монолог про Бабу Ягу.

В Одессе у Миши не было шанса провалиться, его там обожали, но он всё равно волновался. Настоящий артист. Даже Райкин перед выходом на сцену волновался.

80-летний его юбилей был довольно печальным. Начиная второе отделение, он вышел на сцену, потом снова пошёл за кулисы. По пути с кем-то поговорил в зале, ушёл со сцены, потом вернулся. Несколько раз принимался ругать телевизионщиков, которые поставили свой свет так, что Миша плохо различал тексты.

Тексты были уже слабее, чем на 75 лет. Я, глядя на него, расстроился. Такая глыба, и она тает. Знаю, потом он ещё ездил и хорошо выступал, но на этом юбилее уже не всё было в порядке.

В двухтысячных мы встречались только на «Юморине». Мы никогда с ним не были друзьями. Я к нему относился как к уникальному эстрадному писателю, а он, думаю, никак ко мне не относился. Нет, в 70—80-х у него ещё был ко мне интерес, но потом он так высоко поднялся, что меня там, внизу, еле различал.

Однажды, в середине 80-х, он был у меня дома в гостях. Совершенно случайно. Мне позвонил мой друг, композитор Владимир Мигуля, и спросил:

– Можно к тебе приехать с девушкой, чайку попить?

Я говорю:

– Конечно, приезжай.

Через часа два Мигуля приехал, но не один с девушкой, а ещё и со Жванецким.

Мы с женой растерялись. Я хорошо знал аппетит Миши. Он ел так, как никто. Я каждый раз поражался, как в него всё это помещается.

Они приехали, и он сразу заявил:

– Хозяйка, что есть в печи, всё на стол мечи. Есть хочется страшно.

Хозяйка выставила на стол то, что полагалось к чаю: бутерброды, печенье.

Миша возмутился, он рассчитывал поесть как следует.

Моя жена возмутилась тоже и сказала, что мы не готовы поставить ужин. Честно говоря, не ждали. Надо было заранее предупреждать. Возникла напряжёнка, но попили чаю с бутербродами, а ничего другого действительно не было, Мигуля же на чай договаривался.

Недели через три мы с женой Леной ужинали в ресторане Дома литераторов. К нашему столу подошёл Михал Михалыч и попросил у моей жены прощения, а жена моя попросила прощения у него. С его стороны это был джентльменский поступок.

Нечто подобное произошло у него и с Геннадием Хазановым. Из какого-то ресторана компанией они поехали к Хазанову домой. Был уже двенадцатый час вечера. Компания была хорошая: Евстигнеев с дамой, Миша тоже, ещё кто-то, уже не помню.

Сели на кухне, стали выпивать. Миша разошёлся, что-то кричал. Хазанов попросил Мишу говорить потише, потому что в соседней комнате спит его дочь, Алиса, а ей завтра рано вставать. Миша не угомонился, а стал кричать ещё громче.

В кухню вошла Алиса и попросила говорить потише: она не может уснуть.

Миша что-то сказал об уважении к большому писателю, после чего Хазанов просто послал его по известному адресу.

Миша по адресу не пошёл, вся компания стала их мирить. Кое-как уладили, ещё выпили, но уже без криков, и разошлись. Но осадочек, конечно же, остался.

Через много лет на юбилее Жванецкого Хазанов в гриме Некрасова поздравлял Жванецкого. Имел хороший успех. Миша даже не поблагодарил его, хотя Хазанов за свой счёт заказал текст, часа два гримировался, специально гримёра вызывал, серьёзно отнёсся к выступлению и, конечно же, расстроился от такого отношения.

Вообще у них отношения были напряжённые. Хазанов никогда не исполнял текстов Жванецкого, хотя как автора ставил его высоко, но стилистика Жванецкого была ему чужда. А Жванецкий, человек ревнивый, не очень-то любил Геннадия Викторовича.

Обычное дело. Звёзды!

Когда-то очень давно, году в 1976-м, Феликс Камов сказал:

– Такому человеку, как Жванецкий, нужно раз в месяц выступать в своей передаче по ТВ.

Это предсказание сбылось только в начале XXI века. Для этого нужно было социализму перейти в капитализм.

Жванецкий – явление уникальное. Практически все юмористы в нашей стране, я имею в виду авторов, являются интерпретаторами, а Миша, наверное, единственный, который генерировал оригинальные мысли. Одна фраза – «Наши беды непереводимы» – чего стоит.

Кроме того, все мы, российские юмористы, говорим средним общегородским языком, слегка разнимся стилистически, отличаемся друг от друга крепостью реприз и их количеством. Убеждён, мало кто отличит одного юмориста от другого в лучших произведениях.

У Жванецкого свой язык, не похожий ни на кого другого. Ему многие подражали. Арканов называл этих подражателей Жваноидами.

Аркадий Михайлович Арканов родился в 1933 году в Киеве. Отца его в 30-х годах посадили. Когда он вышел, работал по снабжению города Норильска.

Году в 2007-м я пригласил Арканова поехать повыступать в город Норильск. Поехали, повыступали, больше ничего о Норильске сказать не могу, хотя, ещё работая в МАИ, ездил туда с агитбригадой и выступали там дней двадцать. Игарка, Норильск, окраины, Дудинка. Об этой поездке можно было бы много рассказывать, но я об Арканове.

Начнём с мединститута. Там в советское время была замечательная самодеятельность. Арканов в ней участвовал, играл на трубе.

Там же начал писать юморные тексты. Там же познакомился со своим будущим соавтором, Григорием Гориным, и с будущими артистами: Александром Лившицем и Александром Левенбуком.

С Левенбуком у Арканова связано очень многое. Однажды они шли к кому-то на день рождения. У Арканова была с собой брошюра «Профилактика ревматизма у ребёнка». Положив брошюру на подоконник, они в избранных местах поменяли ребёнка на бухгалтера.

Прочли на дне рождения, имели успех. Потом этот номер под бурный хохот исполняли в самодеятельности Первого меда. Впоследствии этот номер исполнял Александр Ширвиндт, и сам Арканов тоже исполнял его лет тридцать.

А получилось это так.

Году в 1975-м мы с Аркановым и Юрой Воловичем поехали выступать со «старухами» – Тонковым и Владимировым – в город Гомель. Публика на популярных «старушек» шла вполне определённая, глубоко пенсионного возраста. Мы, писатели, там проходили с трудом. Среди старушечных миниатюр Владимиров исполнял и «Бухгалтеров». Имел бурный успех.

Я сказал Арканову:

– Ты чего же его не читаешь, этот номер?

Арканов сказал:

– Да как-то неудобно.

В следующей поездке я уговорил Арканова исполнить «Бухгалтеров». Он исполнил, и с тех пор всюду, где была сложная публика, он этот номер исполнял всегда, и всегда с большим успехом.

Автором этого номера считался Арканов, но на самом деле и Левенбук, который почему-то постеснялся дать этому шедевру свою фамилию.

А ещё они с Левенбуком дружили. Очень близко. Левенбук после института стал артистом, а Арканов – писателем, так что было им о чём поговорить.

Однажды Арканов разыграл Левенбука. Он дал ему на время ключи от своей квартиры, где Левенбук встретился с девушкой. Арканов зарядил три или четыре будильника, и каждые 15 минут где-то поблизости от дивана раздавался звон.

А ещё Левенбук на свою шею познакомил Арканова со своей девушкой, Женей Морозовой. Арканову девушка понравилась, он отбил её у Левенбука и женился на ней, но про это дальше.

И вот закончили они медицинский институт, и даже Арканов поработал недолгое время врачом. Но так как его миниатюры уже исполняли артисты, то он и перешёл полностью на эстраду.

Гриша Горин тоже немного поработал в скорой помощи и вскоре присоединился к Арканову. Вместе они написали множество эстрадных номеров. Издали в 1966 году, вместе с Камовым и Успенским, книжку «Четверо под одной обложкой». Это был качественно новый юмор.

До этого основными юмористами были Ленч, Ласкин, Поляков, Ардов. Конечно, все они были люди талантливые, но в 60-х годах была оттепель и разрешалось больше, чем раньше. Да к тому же пришли молодые, современные люди, образованные и более свободные.

Тогда же, в 60-х, Арканов и Горин написали знаменитую пьесу «Свадьба на всю Европу». Её, эту пьесу, поставил в Ленинграде в Театре комедии талантливый режиссёр Николай Акимов. Постановка имела шумный успех. После Акимова эту пьесу поставили более восьмидесяти театров.

Ребята стали богатыми людьми. Но Арканов был игрок, много проигрывал на бегах, поэтому иногда брал взаймы у Гриши.

Однажды взял у него 400 рублей. Через некоторое время они получили в Москонцерте за программу 1200 рублей, получили каждый по 600.

Горин говорит:

– Аркан, отдавай долг.

– Какой долг?

– Такой, ты мне должен 400 рублей.

– Ну и что?

– Что значит «что»? Отдавай 400 рублей, которые ты мне должен.

Аркан, проклиная всё на свете, отдаёт 400 рублей. Потом говорит:

– Что же, я эту фигню писал за 200 рублей?

Дальше они идут мимо универмага. Арканов уговорил Гришу зайти в магазин и убедил его купить за 400 рублей телевизор.

Гриша купил, потом чертыхался:

– Зачем мне этот телевизор, у меня дома уже есть один.

Зато Аркан доволен, заставил друга раскошелиться. Вот так они и жили.

В то время, когда у них ещё не было ни одной книги, они поехали в Одессу писать программу для филармонии. Жили в гостинице «Красная».

Однажды вечером выпили. Арканов вышел на балкон. Внизу стояли несколько одесситов.

Аркан крикнул вниз:

– Эй, вы!

Все подняли головы.

Аркан скомандовал:

– Пойдите и возьмите почту, телеграф и телефон.

И ушёл в комнату.

Через некоторое время снова вышел на балкон, спросил:

– Взяли почту, телеграф и телефон?

Снизу кто-то сказал:

– Взяли.

Арканов скомандовал:

– Пойдите и отдайте назад.

Снизу раздался дружный мат.

Вот так они и развлекались.

В ту же поездку они, ещё нигде не печатавшиеся, подошли к киоску и спросили:

– У вас есть книга Арканова и Горина?

Одессит посмотрел и сказал:

– Эк, хватились.

Настоящий одессит, не мог признаться, что слыхом не слыхивал о таких писателях.

Кстати, Аркановым и Гориным они стали совсем недавно, до этого были Штейнбоком и Офштейном. Но на «Добром утре», на радио, им сказали, что с такими фамилиями им трудно будет пробиваться в СМИ.

Арканов взял себе такой псевдоним, потому что в детстве его все звали Аркан. А Горин расшифровывается как «Григорий Офштейн решил сменить национальность».

В начале 60-х Арканов заведовал отделом юмора в журнале «Юность». Популярнейший был журнал.

Случилось это так. Завотделом был Марк Розовский, а Арканов и Горин там печатались. Кстати, Арканов напечатал знаменитый тогда рассказ «Жёлтый песок».

Розовский собрался в отпуск и попросил Арканова месяц поработать вместо него.

Когда через месяц Розовский вернулся в журнал, обаятельный Аркан уже настолько всем полюбился, что про Розовского никто и не вспоминал.

Несколько позже с Аркановым произошла такая история. Коллектив журнала поехал на Камчатку. Арканов остался на работе. Когда коллектив вернулся, в кабинет к Арканову зашёл фотограф, которого тоже звали Аркадий, и рассказал:

– Был там, в Петропавловске, приём, сидели за столом, напротив меня сидел какой-то парень с фиксой. Он спросил меня:

«А как вас зовут?»

Я говорю:

«Аркадий».

Он говорит:

«Уж не Арканов ли?»

А я возьми и ляпни:

«Да, Арканов».

И тут же он мне заехал кулаком в глаз. Видишь синяк?

– Вижу, – сказал Арканов.

– Спасибо тебе, – сказал фотограф.

Что за человек, почему ударил, осталось загадкой.

В 1966 году состоялся первый фестиваль студенческих театров. Съехались со всей страны коллективы из Одессы, из Новосибирска, Томска, Казани, а также участвовал коллектив «Телевизор» из нашего МАИ. Фестиваль проходил в ДК МГУ на Моховой.

Потрясающий был фестиваль. Председателем жюри был Аркадий Райкин, Арканов и Горин были членами жюри. Попасть туда, в зал, было трудно. Зал небольшой, а желающих тысячи.

Театр МГУ «Наш дом», во главе которого стояли Розовский, Аксельрод и Рутберг, показал несколько спектаклей. Все остальные – по одному.

Спектакль МАИ «Снежный ком, или Выеденное яйцо» имел такой феерический успех, что, когда его показывали, у входа дежурила конная милиция.

Спектакль был очень острым. Это в нём была реприза: «Когда артисты читают „Муха-муха-Цокотуха“, а редактор говорит: „ЦК что?“»

Ясно было, что премию надо отдавать этому спектаклю, но представитель ЦК ВЛКСМ был категорически против, поэтому дали пять равноценных премий, в том числе, конечно же, лучшему театру – Театру МГУ.

Так что мы, молодые авторы из МАИ, смотрели на Арканова и Горина как на признанных мэтров.

Я помню, году в 1967-м встретил Арканова на Каляевской. Он зашёл в оконную мастерскую и оттуда понёс стекло к себе домой, на Чехова. Я шёл за ним, мне было просто интересно посмотреть на него. Он высокого роста, с хорошей фигурой и красивым лицом. Одно загляденье.

Мог ли я тогда подумать, что всего через четыре года мы с ним поедем в Ленинград на гастроли и даже подружимся?

Тут, наверное, будет уместно сказать, что это были за гастроли.

В 1967 году образовалась новая 16-страничная «Литературная газета». Главным редактором был назначен писатель Александр Чаковский. Ему удалось убедить главное начальство дать этой газете большую, чем другим, свободу. Надо было иногда выпускать пар из котла. Уменьшать давление. Замом Чаковский взял талантливого журналиста, Виталия Сырокомского. Тот пригласил на отдел юмора журналиста Виктора Веселовского. Веселовский взял себе в замы Илью Суслова из журнала «Юность».

Собрали лучших авторов: Арканова, Горина, Камова, Успенского, Хайта, Курляндского, Славкина и Розовского. Эти авторы придумали рубрики и название – «Клуб 12 стульев».

Использовали рубрику «Сатирикона» – «Бумеранг» – ответы на вопросы читателей. Придумали стенгазету «Рога и копыта».

Поскольку люди собрались талантливые, очень быстро 16-я полоса стала очень популярной. Авторы со всей страны старались там напечататься. Там печатались самые разные люди, от таксистов до академиков. В лучшие времена тираж был пять миллионов экземпляров. Большинство читателей начинали читать газету с последней страницы.

Представьте себе время. Юмор по ТВ – только редкие номера в «Огоньках». Печатный юмор – только журнал «Крокодил» с ретроматериалами. По ТВ одна или две юмористические передачи – «Кабачок 13 стульев» и «Терем-теремок».

И вдруг каждую неделю целая полоса рассказов, миниатюр, пародий. Из номера в номер печатался пародийный роман «Классика» Евгения Сазонова, придуманный Марком Розовским. Даже отдел юмора в «Юности» не мог сравниться с «Клубом», в первую очередь по объёму хороших материалов.

Буквально через пару лет популярность «Клуба» настолько выросла, что администрация «Клуба» с авторами стали выступать на больших площадках.

Три администратора и основной костяк: Арканов, Горин, Хайт, Розовский, Владлен Бахнов и «самодеятельность» «Клуба», артисты Семён Фарада и Геннадий Хазанов.

Я их концерт увидел в 1969 году в Театре эстрады. Зал битком, успех грандиозный. Здесь можно было услышать то, чего не было на ТВ и в эстрадных концертах. Под прикрытием газеты сатирики позволяли себе вольности. Их тексты, в отличие от эстрадных, никто не литовал, то есть не проверял.

Впервые меня напечатали в «Клубе» 1 января 1970 года. Это был маленький рассказик под названием «Новое о Мата Хари». В нём я доказывал, что Мата Хари – это Мотя Харитонова из-под Рязани.

Рассказик понравился сначала редакторам, а потом и читающей аудитории.

После напечатания ребята клубные сказали, что надо поставить начальству, то есть Веселовскому. Такая была традиция.

Я по неопытности купил две бутылки водки и закуску, пришёл в кабинет к Веселовскому и предложил выпивку. Веселовский сказал, что он водку не пьёт, и посоветовал это отнести редакторам в кабинет напротив, что я и сделал. Редактор Резников, консультанты Брайнин и Владин водкой не брезговали, и всё это было тут же распито.

Вообще, там, в «Клубе» жизнь была весёлая. Всё время напропалую острил художник Вагрин Бахчанян, который впоследствии эмигрировал в Америку, где и сотрудничал в «Новом Американце» с Довлатовым.

В «Клубе» всё время гостили девушки.

Особо надо рассказать о Виталии Борисовиче Резникове. Он работал официантом в ресторане «Метрополь», обслуживал банкеты.

Однажды к нему за столик сели журналисты из «Комсомольской правды». Он им сказал, что может писать не хуже, чем они. Поспорили. Виталий написал фельетон, его напечатали в «Комсомолке», и Виталий ушёл туда работать журналистом.

Жена его возглавляла общепит в Кремле. Так что с продуктами у него было всё в порядке.

Я как-то спросил его:

– А помнишь, когда-то колбаса была замечательная – «Чайная»?

Он сказал:

– А что мне помнить, я её и сейчас ем каждый день.

Нам тогда «Чайная» могла достаться только во сне.

Через некоторое время Виталий из «Комсомолки» перешёл в «Литгазету». И один остряк, намекая на его острый сексуальный интерес, сказал:

– Наконец-то в «Литературку» пришёл человек сразу и из половых, и из органов.

Был тут и третий смысл. В «Метрополе» все официанты были хорошо проверенные органами.

В «Клубе» всё время сидело человек десять: редакторы, консультанты, гости из соседних отделов, приятели и авторы. Мужчины старались понравиться присутствующим женщинам и острили вовсю.

Заправлял всем этим зам – Илья Петрович Суслов. Он решал, что печатать, что нет.

Итак, напечатали меня 1 января 1970 года. Я стал носить туда рассказы, но в следующий раз меня напечатали только через год. Рассказ назывался «Фиктивный брак».

Рассказ, видно, был неплохой, раз его до сих пор показывают по ТВ в исполнении драматических артистов, один из которых Михаил Светин.

В МАИ я выступал вовсю. Сам себе писал, сам исполнял, вёл концерты. У нас, в МАИ, был особый шик, который завёл Александр Янгель, сын генерального конструктора Янгеля и капитан нашей команды КВН.

Ведущий работал без текста, на ходу выдумывая подводки к выступающим. И обязательно надо было вызвать смех. Старались. Иногда получалось.

Я, конечно же, мечтал выступать с «Клубом».

Однажды от «Клуба» надо было выступать на ВДНХ, на площади. Веселовский ехать не хотел, попросил меня с Владиным там выступить.

К тому времени у меня было два номера, написанные для артистов Лифшица и Левенбука. Один номер, «Бабье лето», мы, Измайловы, написали вместе, а второй, «Руководство для желающих выйти замуж», мы написали с Левенбуком. Оба номера были опробованы на самой разной публике.

И вот приехали мы с Владиным на ВДНХ. Площадь у фонтана забита толпой. Идёт концерт. Первым из нас пошёл Владин, он читал прозаические пародии. Интеллигентные, милые и абсолютно неподходящие для тысячной толпы, да ещё на улице.

После него пошёл я и читал два своих эстрадных номера, которые шли на ура.

Володя был расстроен. Но я ему пытался объяснить, что такие пародии годятся для ЦДЛ, а не для площади. Когда мы вернулись в «Клуб», Веселовский спросил Владина при мне:

– Как там Измайлов прошёл?

Владин сказал:

– Прилично.

Веселовский, понимая ситуацию, спросил:

– Лучше тебя?

Владин при мне не мог соврать, сказал:

– Лучше.

Заявка была сделана. Но меня на платные концерты всё ещё не брали. А в «Клубе» была такая традиция: если ты делаешь платный концерт, то тебя берут на этот концерт выступать.

Я попросил своего друга, Леонида Хавронского, сделать концерт в его НИИ в Зеленограде. Мы с ним, с Лёней, там не раз выступали с миниатюрами ещё студентами, и меня там публика знала.

И вот мы едем на концерт в Зеленоград. Веселовский, Суслов, Резников, Арканов, Горин, Измайлов и Хазанов. Едем в микроавтобусе. И Веселовский говорит:

– А давайте будем выступать, ну, пару месяцев, в пользу кого-то, и этот кто-то купит машину, а следующие концерты – для следующего.

Все призадумались.

Приехали на площадку. Веселовский прочитал доклад, вместе с Сусловым они почитали «Рога и копыта». Потом выпустили меня. Обычно новичка выпускают в начале, чтобы, если провалится, можно было прикрыться.

Я делаю первый номер – хороший успех. Делаю второй номер, и меня не отпускают. Люди скандируют, и я не могу уйти.

Веселовский говорит:

– Давай читай ещё.

А у меня больше ничего эстрадного нет. Тогда я беру из папки рассказ «Хорошее настроение», про флаг, тот самый, который хотел исполнять Райкин, и читаю этот рассказ в полной тишине. Он хороший рассказ, но совсем не эстрадный.

В конце раздались аплодисменты вежливости. Но это уже было не важно, главное, все увидели, как я здорово прошёл.

Когда я сошёл со сцены, Суслов сказал:

– Старичок, ты читал наизусть, а авторы обычно читают по бумажке, учти это.

Потом подошёл Горин и сказал:

– Зачем ты играешь, ты же не артист, ты автор, скромнее надо быть. И не части так.

После этого ко мне подошёл Арканов и сказал:

– Всё, что они тебе говорили, забудь. Вот как читаешь, так и читай.

Старик Арканов нас заметил, уже тогда благословил.

Когда ехали назад, Веселовский сказал:

– Ну что, будем скидываться на машины?

Горин сказал, смеясь:

– Ага, начнём скидываться, а тут появится какой-нибудь очередной Измайлов, и надо будет ему скидываться. Ну уж нет. До меня очередь никогда не дойдёт.

На том и порешили.

После этого концерта меня пригласили с «Клубом» на концерты в Ленинград.

И вот мы едем в Ленинград. Весна 1972 года. Везёт нас зам начальника бюро пропаганды литературы Царёв. А у начальника фамилия – Батрак.

Царёв с женой очень ко мне тепло относятся. Я в этой компании самый молодой. И они с женой обсуждают, какой я симпатичный мальчик.

А компания звёздная: администраторы «Клуба», Арканов, Горин, пародист Александр Иванов, в Ленинграде к нам должен присоединиться Жванецкий.

Сан Саныч Иванов уже поддал и в коридоре вагона объясняет мне, салаге, значение пародий в литературе.

– Лиоша, ты пойми, литература умрёт, а пародия останется.

Говорит он так громко, что Горин открывает дверь своего купе и говорит:

– Саня, пародия останется, литература умрёт, но не ори так, мы уже спать легли.

Саша уводит меня в тамбур и продолжает свою лекцию.

Утром мы расположились в гостинице «Астория». Я пришёл в буфет на своём этаже, а там уже сидит, ест и выпивает Виктор Васильевич Веселовский, наш главный начальник.

Он говорит:

– Давай по пятьдесят грамм.

Мы выпиваем по пятьдесят. Потом ещё по пятьдесят. После третьей буфетчица стала нам казаться красавицей. Она закрыла буфет и села к нам за столик. Мы продолжили вместе с буфетчицей.

Виктор Васильевич мог выпить много, буфетчица ещё больше, а я уже поплыл, в голове кружилось, а вечером выступать. Я шёл по коридору, держась за стену. Навстречу мне шёл Царев с женой. Когда он увидел меня в таком состоянии, он только и сказал:

– Вот тебе и симпатичный мальчик.

Помог мне Гриша Горин. Он напоил меня чаем, уложил спать, потом разбудил меня, накормил борщом, и я несколько пришёл в себя.

Вечером меня, конечно же, пошатывало, но выступил я хорошо.

Жванецкий сказал, что его знакомой, ленинградке, я даже понравился.

Она сказала:

– Вот этот, с кукольным личиком…

Я и не знал, что у меня кукольное личико.

А выступали мы в Ленинграде в филармонии и в Капелле. Директор сказал, что в Капелле из литераторов до нас выступали только М. Горький и И. Андронников.

Но вернёмся к Арканову.

Ездить на гастроли с Аркадием Михайловичем было одно удовольствие. Он немногословен и спокоен. Болтливость на гастролях сильно раздражает, ведь приходится подолгу бывать вместе.

Арканов хорошо играл в шахматы, где-то по первому разряду. Мы постоянно возили с собой шахматы, и он играл то с Резниковым, то с Владиным.

Как-то раз Владин сказал:

– Я пойду в свой номер, надо готовиться к выступлению.

Арканов тут же среагировал:

– А что тебе готовиться, перхоть стряхнул и пошёл.

Он был очень остроумным человеком. Причём в жизни даже более остроумным, чем в литературе.

Как-то мы выступали в Одесской филармонии. На сцене сидели представители не основной национальности СССР. Ворлен Львович Стронгин, с таким носом, что, когда он поворачивал голову, по залу шла волна свежего воздуха, Юрий Самсонович Волович, тоже мало похожий на киргиза, Аркадий Михайлович Арканов, на самом деле Штейнбок, Лион Моисеевич Измайлов, кстати, Поляк, а не Измайлов, и единственный из нас «нормальный» – Александр Александрович Иванов.

Арканову, который вёл концерт, пришла записка, которую он тут же и прочитал:

– «Это у вас настоящие фамилии или псевдонимы?» – Аркадий тут же ответил: – У всех настоящие, только у Иванова псевдоним.

В зале – обвал, ещё пару минут смеха и аплодисментов.

В первый раз Аркадий женился на молоденькой и очень симпатичной певице, Майе Кристалинской. Прожили они четыре месяца. Через четыре месяца какой-то аркановский приятель сказал ему по секрету, что он встречается с певицей. Певица и была Майя.

Смешно рассказывал Арканов про их свадьбу. На ней отец Майи раздал всем металлические головоломки, и все гости часа полтора пытались вынуть одни части из других.

Через месяц они развелись, без скандалов, и потом при встрече мило беседовали.

Второй женой Аркадия была преподаватель института, Женя Морозова. От неё у Арканова сын Василий, сейчас живёт в Америке, занимается литературными переводами.

Любовь у них была непростая. Аркадий Михайлович, как я уже говорил, был мужчина красивый. Женщинам нравился, и они ему нравились.

Однажды мы с ним ужинали в ресторане Дома литераторов. К нам подошёл официант Адик и сказал Арканову:

– Видите, там у стены сидит женщина, она просит вас подойти к ней.

Женщина была известная киноактриса.

Арканов подошёл. Вернулся через пять минут и говорит:

– Она предлагает поехать к ней.

– Ну, и что ты решил?

– Не поеду, какая-то она странная. Нет, не поеду.

Вот такой был привлекательный мужчина.

Я как-то спросил одну нашу общую знакомую, чем он так нравится женщинам.

Она сказала:

– У него образ. Очень привлекательный образ.

Да что там, красивый, умный, остроумный и известный писатель.

С Женей они развелись лет через десять. Я спрашивал Женю, в чём была причина.

– У него в глазах всё время стоял вопрос: «Почему ты здесь, рядом?»

Однажды Арканов сказал Жене, что пойдёт за цветами. Пошёл, вернулся дня через два.

– Где ты был? – кричала Женя.

– За цветами ходил, – мрачно ответил Арканов.

Они с Гришей писали в Гришиной квартире, где-то на окраине города.

Женя решила, что они весь день сидят голодные, и поехала к ним покормить.

Приехала, позвонила в дверь. Арканов и Горин сидели за столом и выпивали с двумя девушками. Горин пошёл открывать, а Арканов на всякий случай пошёл в соседнюю комнату, лёг на кровать и сделал вид, что спит.

Женя, увидев девиц, сразу же пошла к Арканову и стала требовать объяснений, но Арканов делал вид, что смертельно пьян, и не отзывался. Наконец Женя дёрнула его за руку, он свалился на пол и продолжал изображать в дупель пьяного.

– Ну и чёрт с тобой, – сказала Женя, пошла в соседнюю комнату, села за стол, и они вчетвером стали выпивать и закусывать.

А дальше Аркан говорил мне:

– Ну, ты представляешь, они выпивают, закусывают, веселятся, а я, как дурак, один лежу и скучаю.

Ясно, что долго это продолжаться не могло. Они развелись, разменяли свою трёхкомнатную, и вот Женя с сыном живут на пятом этаже, а Аркан – один на втором.

Конечно, это было мучительно. У Жени были свои ухажёры, у Аркана – разные девушки. Расстаться окончательно не могли, и жить вместе тоже не могли.

Арканов устроил Женю редактором в «Клуб 12 стульев». Она, конечно, не была профессионалом в этом деле, но старалась. Через несколько лет её за какую-то оплошность уволили. Арканов жутко обиделся на Веселовского, перестал с ним общаться и не хотел слушать никаких объяснений.

Случайно они встретились в Доме литераторов. Веселовский сказал Арканову:

– Я не виноват, я перед тобой чист, как голубь.

Арканов сказал:

– Давай, голубь, лети подальше.

Так они и не помирились.

Где-то в середине 70-х Арканов с Гориным разошлись. Горин хотел продолжать писательство в одиночку. Он уже написал пьесу «Забыть Герострата», которая шла во многих театрах.

Арканов сильно переживал, сильно поддавал, он лишился молодого, талантливого и очень активного соавтора. Горин бегал по редакциям, устраивал их тексты, находил заказы, а Арканов был довольно ленив.

Через какое-то время начались финансовые трудности. Накопить денег в тучные годы ему не удалось, потому что он играл на бегах.

Арканов называл Горина везунком. Однажды даже послал Горину телеграмму в другой город: «Возвращайся скорее, не могу поймать такси».

Дело в том, что Арканов действительно подолгу ловил такси, а Гриша как только выходил на шоссе, тут же появлялась свободная машина.

В это время возник конфликт между Веселовским и бюро пропаганды. Поездки закончились. Тогда Царёв обратился ко мне, чтобы я собрал новую группу, уже без Веселовского.

Группу я собрал быстро, у нас должно было быть первое выступление в Черноголовке. Я заехал за Аркановым, звоню в дверь, он не открывает.

Я пошёл к Жене. Она говорит:

– Он лежит пьяный, я боюсь за него. Добейся, чтобы он дверь открыл.

Я снова позвонил в дверь, раздался голос Арканова:

– Отстаньте от меня, я заплачу!

Оказывается, он давно уже не платил за квартиру.

Я пошёл к его соседям и через балкон вошёл в квартиру Аркана. Он лежал на постели абсолютно пьяный. Если мы сорвём концерт, с нами не будут больше сотрудничать. С трудом я поднял Арканова с дивана, привёл в ванную, окатил его там водой, потом напоил чаем, дал таблетку аспирина. Пока мы два часа ехали в Черноголовку, он пришёл в себя. Концерт прошёл удовлетворительно, и мы ещё лет пятнадцать, до самого конца СССР, ездили от бюро по всей стране.

Особенно часто мы ездили в Баку. Там у нас было всегда по многу концертов. Принимали в Баку всегда очень хорошо. Южные жители всегда более эмоциональны, чем северные. А бакинцы – это такой сплав, в то время азербайджанцы, русские, армяне и евреи все жили вместе.

Приходил к нам на концерты местная, да и всесоюзная знаменитость – Юлий Гусман и, конечно же, учил нас, как надо выступать.

Когда мы в 1976 году приехали туда с Хазановым, в филармонии выломали двери. Публика жаждала узреть новую звезду. Но и без Хазанова нас принимали прекрасно. Но когда было по семь концертов подряд, то на последние уже свозили с окраин автобусами.

И вот однажды на одном из таких «лишних» концертов публика была ну совсем не наша. Очень простая была публика. Всё шло очень туго. Но Хайт всё-таки проходил хорошо. Я тоже имел репертуар для простых, а вот Арканов натурально мучился.

На одном концерте Аркан прочёл второй рассказ, а зал даже и не понял, что рассказ закончился. Аплодисментов не было. Арканов в полной тишине прочёл ещё один рассказ и под жидкие хлопки сошёл со сцены. Он был просто белый, и сказал мне:

– Я, кажется, занимаюсь не своим делом.

– Не говори ерунды, – возразил я. – Мы с Хайтом читаем эстрадные монологи с простыми и очень народными репризами, а ты читаешь спокойные литературные рассказы. Да ещё публика, где не все хорошо знают русский язык.

Подобная история была у нас и в Казахстане, где мы выступали втроём – Арканов, поэт Владимир Луговой и я.

Возила нас женщина-администратор. Возила в такие места, где у нас на дороге в метель оторвало дверь «Волги» ветром.

Вот там была тяжёлая работа. Арканов со своими интеллигентными рассказами и поэт со своими стихами там совсем не проходили, и всё держалось на мне.

Однажды я предложил Арканову попробовать со сцены мой новый номер. Там были пародии на Магомаева, на Лещенко, на Мартынова и т. д.

Я говорил:

– Аркан, у тебя слух абсолютный, ты споёшь, а я – нет. А я посмотрю из зала, как этот номер проходит.

Аркан сказал:

– Ну, что ж я буду, старый дурак, петь. Я ж не певец, я же писатель.

Долго я его уговаривал, наконец он согласился.

Я пошёл в зал, посмотрел. Арканов очень хорошо всё спел, даже изображал этих персонажей. Имел большой успех, его не отпускали со сцены. Когда он наконец сошёл, я ему говорю:

– Аркан, пожилой человек, писатель, как старый дурак, поёшь со сцены.

Мы хохотали оба. Он юмор оценил.

Так потом, в 90-х годах, он запел. Стал сочинять тексты и пел потом сам, что дало мне возможность объявить его в Лужниках:

– А сейчас выступает молодой, начинающий певец – Аркадий Арканов.

Вот тут он слегка обиделся, запретил так его объявлять, хотя всем артистам шутка понравилась.

Они с Гориным когда-то написали всенародный шлягер «Оранжевое небо», который исполняла девочка-грузинка, Ирма Сохадзе. И вот, через много лет, когда у Арканова был юбилей, 75-летие, из Грузии приехала уже в возрасте Ирма Сохадзе. И снова спела эту популярную песню.

А Арканов в 60 лет вдруг решил запеть. Дело в том, что у Арканова был абсолютный слух. В молодости он играл на трубе, а в 90-х стал писать тексты для песен. Музыку писал Игорь Крутой, и они выпустили два диска с песнями. Писали на его стихи и другие композиторы, а пели – и Буйнов, и Лолита, но больше всех он пел сам. У Арканова хороший голос. Вот он и напел такие песни, как «Гондурас», «Люси» и ещё много разных других.

А ещё они с Левоном Оганезовым сделали целый цикл песен по классике, такие пародийные песни в духе иностранных дайджестов, где «Война и мир» укладываются в песню из нескольких куплетов. Были сделаны песни про Анну Каренину, про Отелло, про Настасью Филипповну. Все эти песни и песенки Арканов потом издал книжкой.

В 70-х годах Арканов печатал в «Литгазете» хорошие рассказы: «Соловьи в сентябре», «Везунок», «Кросс», «Подбородок набекрень». Их, эти рассказы, после «Литературки» охотно исполняли эстрадные артисты.

Одно время Арканов писал Петросяну, а Горин – Писаренкову. Арканов – человек грустный, а Горин – весёлый.

Однажды встретились два артиста, меланхоличный Петросян и живчик Писаренков.

Писаренков спросил:

– Ну, как твой?

– Грустит, – грустно сказал Петросян.

– А мой, весёлый, шутит, – сказал живчик Писаренков.

Но Арканов не всегда был грустным. В чужой компании он обычно рта не раскрывал и своим угрюмым видом мог погасить любое веселье, ну точно как Зощенко. Зато в своей компании, где его все любили, был очень остроумным и весёлым.

Он всегда был настроен на игру, и мы с ним были идеальными партнёрами по розыгрышам, причём даже не сговариваясь. Он всё ловил на лету.

Дело было ещё в Ленинграде. Мы с ним пошли в гостиничный буфет.

Он стоит в очереди передо мной. Подходит поэт-пародист Борис Брайнин, встаёт за мной. И вдруг я ни с того ни с сего начинаю:

– Аркан, так мы что, поедем на этот левак?

Арканов:

– А какие условия?

Я говорю:

– Два мешка картошки, мешок моркови, полмешка свёклы. И пакет яблок.

– Всем?

– Нет, на каждого.

Боря вступает в разговор:

– А, что? Где? Куда?

Я говорю:

– Борь, тебе это неинтересно.

– Это почему мне неинтересно, мне тоже витамины нужны.

– Да вряд ли ты поедешь.

– Поеду, где это?

Аркан говорит:

– Да позвонил председатель колхоза, всего сорок километров, расплачивается натурой.

– Я поеду.

– Да нет, не получится, здесь-то он подвезёт к поезду, а в Москве как?

– Беру это на себя. Я организую в Москве грузовик, – суетится Боря.

Мы говорим Боре, что дадим его телефон председателю, пусть он сам с ним договаривается. Потом наш приятель, писатель Миша Городинский, долго морочит голову Боре как председатель, но, в конце концов, не выдерживает и хохочет.

В результате Боря обижается только на меня. Он, конечно, расстроен, лишился свёклы с картошкой, а он ведь уже позвонил домой и сообщил жене, что привезёт кучу овощей.

В общем, мы довольные и весёлые, он грустный и месяца два со мной не разговаривал.

Арканов всегда настроен на юмор. Обычно звонил мне в полпервого ночи и говорил:

– Хочешь фразу?

– Хочу.

– У импотента стояли только часы.

В следующий раз:

– Знаешь, как называется «Аншлаг»?

– Как?

– Фабрика региновых изделий.

У Арканова под глазами были большие мешки. Он утверждал, что хранит там деньги.

Аркадий был человек необычный. Он бы мог быть разведчиком. Он подмечал такие мелочи в жизни и так логически мыслил, как мало кто. По-моему, у него были и какие-то паранормальные способности.

Он всё время играл – на бегах, в карты, в шахматы, в «Спортлото». Всегда на деньги.

Однажды ему приснилось, что он взял свои два билета «Спортлото», пошёл с ними в сберкассу и оказалось, что выиграл «Волгу». Аркадий проснулся, взял свои два билета, именно два у него и было. Пришёл в сберкассу в соседнем доме. Там ему по газете проверили билеты, оказалось, что он действительно выиграл «Волгу».

Он тогда сильно нуждался в деньгах и продал билет какому-то цеховику.

В то время цеховики, опасаясь ОБХСС, покупали выигравшие лотерейные билеты для легализации своих доходов.

– Откуда деньги?

– Выиграл в лотерею.

И всё – отстали.

Вот такой везунок был Арканов, хотя всегда утверждал, что везунок – Горин.

Я понимаю, что рисую какого-то благостного Арканова. На самом деле это не совсем так. Вернее, совсем не так. В нём всякое было намешано, и плохое и хорошее.

Однажды он предложил мне переписать грузинскую пьесу, которую он взял для перевода в минкультуре. Должны были заплатить пятьсот рублей.

Я прочитал пьесу, она была не лучшего качества. Я сказал Аркану, что там надо всё переделать, оставив только место действия и героев, а всё остальное придумывать заново.

Аркадий сказал:

– Не надо, просто перепиши, приглаживая и усмешняя.

Я так и сделал.

Через некоторое время Арканов сказал, что пьесу не приняли. Много лет спустя мы разговорились со Смолиным, и оказалось, что Арканов дал переписать эту же пьесу Фиме, а потом всё-таки получил за неё гонорар. Мы с Фимой посмеялись, получилось как с покраской забора у Марка Твена.

Иногда он был сильно прижимистым. Когда закончились наши тяжёлые гастроли в Казахстане, администратор концертов сказала, что Арканову и Луговому она заплатит, как членам Союза, по 75 рублей, а мне, который тащил на себе весь концерт, только по 50. Это было настолько несправедливо, что я чуть не заплакал. О том, что она будет так платить, нужно было сказать до гастролей, а не в конце.

Арканов сказал мне, что поделит между нами разницу. Это было благородно с его стороны. Но когда мы приехали в Москву, Арканов об этом «забыл», но после долгих переговоров всё-таки выплатил мне разницу.

Ну, что тут сделаешь, как гласит пословица, «от „на тебе“ до „вот тебе“ большая дистанция».

Это, конечно же, мелочь, и отношения наши тогда не испортились.

Как-то я продавал Арканову холодильник «Саратов». У него холодильника не было, а «Саратов», маленький, добротный холодильник, ему очень подходил. Мы договорились, что он купит его за сорок рублей. Позвали для перетаскивания верзилу Мишу Ликсперова, сценариста. Они вдвоём приехали ко мне на рафике. Мы погрузили холодильник в машину, поехали к Аркану.

Я говорю:

– Аркан, давай деньги.

Он отвечает:

– А на сколько мы договорились?

– На сорок рублей.

– Давай так, тридцать пять рублей, и ты ставишь ресторан.

– Ресторан – пожалуйста, а деньги – только сорок.

– Хорошо, тридцать шесть.

– Аркан, имей совесть, только сорок.

Торговались долго, хохотали, чувствуя идиотизм ситуации.

Сторговались на тридцать девять рублей и ресторан.

Отвезли холодильник домой к Аркадию, а потом ужинали в ЦДЛ, думаю, рублей на двадцать.

Вот такой вот мой гешефт.

Всё, конечно, смешно, но парень он был прижимистый, может быть, оттого, что тогда нуждался. Жили мы с ним дружно до тех пор, пока он не сошёлся с редактором музыкальной редакции ЦТ Наташей Высоцкой.

Наташа заказала мне сценарий «Утренней почты». Я сценарий написал, уехал на Кавказ и оттуда прислал сценарий Наташе. Адрес мой она знала.

Через некоторое время выходит эта передача под двумя фамилиями: Измайлов и Сергеева. Как говорится, без меня меня женили.

Я пришёл на ТВ. Навстречу мне идёт Наташа и, не здороваясь, проходит мимо. Ни тебе «здравствуйте», ни тебе объяснений. Тут уж я не выдержал, пошёл к главному редактору. Говорю:

– Как же так, не спросив меня, мне назначили соавтора и денег дали, естественно, половину.

Он мне говорит:

– Напиши заявление.

Я написал. Звонит мне Аркан и начинает объяснять, что Наташа не виновата, тебя не было, а передачу надо было выпускать, в общем, поди и забери заявление.

Я говорю:

– А ты-то здесь при чём?

– Да ни при чём, просто она мне рассказала.

Оказалось, что они уже жили вместе. Сказал бы, я бы, конечно, забрал ради него.

Я ему рассказал, что она, даже встретив меня, ничего не объяснила. Но у сильного всегда бессильный виноват. Мы не поссорились, но осадок остался.

Однако это не помешало нам в 1989 году открыть свой Театр юмора «ПЛЮС». Театр – это слишком громко сказано. Просто мы оформили свой театр в Союзтеатре.

Арканов стал худруком, а я – главным режиссёром. Были у нас директор, замдиректора, бухгалтер, администратор, ну, и естественно, актёры: Арканов, Измайлов, Грушевский, куплетист Вадим Дабужский, Лёва Новоженов, Борис Львович и другие.

Вместе ездили по концертам, иногда даже собирали Дворцы спорта. Например, в Запорожье. Было такое время, шли на жанр, то есть на юмор, ну, и кое-какая известность у нас всё же была.

Выпустили мы несколько эстрадных программ.

«Секс по-советски» – премьера была в Доме медработника. На входе всем зрителям вручали программку и презерватив. Кстати, в этой программе выступал и ныне известный бард – Олег Митяев.

Ещё две программы – «Пародисты, вперёд!» и «Дурдом имени Карла Маркса».

Этот театрик помог нам тогда выжить, по отдельности мы бы никого не собрали, а все вместе всё-таки привлекали публику. Я ещё ухитрился прикрепить наш «ПЛЮС» к продовольственному магазину, и в самое дефицитное время мы получали там заказы. Самые примитивные: гречка, масло, консервы, колбаса. Всё это тогда надо было доставать.

В те же годы я сотрудничал с радиостанцией «Свобода». Сначала нас несколько сатириков с ними сотрудничали, в том числе и Арканов, но на два года задержался я один, потому что пригласил пародиста Грушевского и мы делали диалоги Урмаса Отта и Горбачёва.

Когда я в 1990 году поехал в Америку, мне там выплатили аж 1500 долларов. По тем временам хорошие деньги.

Лет пять мы с Аркановым игрались в этот театр. Все наши премьеры были в Театре эстрады. Этот театрик «ПЛЮС» помог нам выжить в те нелёгкие времена.

А ещё в 2000-х годах мы с Аркановым ездили выступать в Будапешт. Жили на острове Маргит, посреди Дуная. Там, в отеле с термальными бассейнами, проходили семинары страховщиков. Сетевые компании. Они продавали страховки.

Начальник их, Миша, заставлял нас сидеть на этих семинарах. Я спросил соседа по столу, чем он занимается вообще. Он оказался физиком, доктором наук.

– А почему здесь?

– А потому, что здесь я получаю десять тысяч долларов в месяц, а вот преподавательница, которая читает нам лекции, получает сорок тысяч в месяц.

Потом я спросил Мишу, а сколько же он, как глава компании, получает? Он сказал – сто тысяч.

Не знаю, правда ли это, или всё это для приманивания в этот пирамидный бизнес.

Взял меня туда, в Будапешт, Арканов. Большое ему за это спасибо.

Где-то года с 2005-го мы с Аркановым стали ездить в Юрмалу на «Юрмалину».

Затеял весь этот фестиваль Задорнов, году в 2002-м. Он же и вёл эту «Юморину». Но в 2005 году он с начальством телевизионным рассорился, и с 2006 года я стал вести «Юморину».

Сначала нас было четверо: Арлазоров, Клара Новикова, Дроботенко и я. Лучше всех вёл концерт Арлазоров. Но он делал длинные подводки, а заказчикам нужны были короткие. Так что на следующий год вели Дроботенко два дня и я два дня.

Так мы вдвоём и вели лет пять.

Арканов проходил там на публике довольно плохо. Новых эстрадных вещей у него не было. Он читал старые, тридцатилетней давности рассказы и с ними не проходил. Мы с Арлазоровым за него переживали.

Встретились с ним и предложили ему обходиться без рассказов. Десять анекдотов, пользуясь тем, что он был ведущим «Белого попугая», и спеть какую-нибудь свою песню. Что он и сделал и стал иметь хороший успех.

Эстрада – дело молодых, а анекдоты можно рассказывать в любом возрасте.

В 1980 году Арканов попал в сложную ситуацию. Он опубликовался в запрещённом журнале «Метрополь». Там, в этом журнале, в двенадцать экземпляров, напечатали свои непроходные произведения Высоцкий, Ахмадулина, Аксёнов, Арканов и ещё многие писатели и поэты. Начались преследования со стороны властей. Арканова вызвали к секретарю Союза писателей, провели с ним беседу, и Арканов дрогнул. Но после этого с Аркановым поговорил Василий Аксёнов, и Арканов не стал каяться.

Через некоторое время всем участникам «Метрополя» перекрыли публикации и выступления. Именно тогда я и поехал в Ташкент, где выступал по отделению с запрещённой Беллой Ахмадулиной.

Арканова спасла секретарь Союза Римма Казакова. Она стала брать его с собой на выступления. Поплатились и организаторы журнала: Попов и ныне здравствующий автор «Русской женщины» Виктор Ерофеев. А Аксёнову пришлось уехать в эмиграцию в Америку, откуда он вернулся лишь в 1990 году.

Так получилось, что в 1980 году я пришёл оформлять валютный счёт во Внешторгбанке и встретил там Аксёнова, который перед отъездом закрывал счёт.

Он сказал мне:

– У нас ничего не получилось, может, у вас получится.

Незадолго до этого мы ехали в машине – Арканов, Аксёнов и я. Арканов попросил Василия помочь моей маме. Дело в том, что они, мама Аксёнова и моя, болели одной и той же болезнью. Аксёнов из Парижа привозил своей маме лекарство – «Норфор». Арканов попросил, Вася, будучи в Париже, попросил Зою Богуславскую и в результате привёз для моей мамы лекарство. Спасибо и ему, и Арканову.

Аксёнов помог мне, хотя мы не были ни друзьями, ни даже близкими знакомыми, просто человек взял и помог.

С Аркановым было весело. Как-то раз, на гастролях, он мне начал расхваливать художественный альбом. Обещал, что альбом мне точно понравится. После гастролей встретились в ЦДЛ. Арканов вынул альбом художника Делакруа «Свобода на баррикадах», попросил за него десять рублей.

Альбом мне не нужен был и даром. Долго хохоча, торговались. В результате он меня уговорил купить этот альбом за рубль. Потом долго эту сделку отмечали, за мой, естественно, счёт.

Мы сидели с ним в ресторане и ни с того ни с сего стали сочинять пародии на эпиграммы нашего товарища, Бориса Брайнина. Тот писал для печати хвалебные эпиграммы. Вот мы и начали шкодничать.

На С. Михалкова —

На отъезжающего Аксёнова —

Мы этих эпиграмм придумали штук двадцать. Просто так, подурачиться. Главное, что сами получили удовольствие.

А ещё Аркадий Михайлович помог мне вступить в Союз писателей.

Мне для поступления нужны были три рекомендации. Одну мне дал Александр Иванов, вторую – Григорий Горин, а третьей не было.

Аркан сам дать мне рекомендацию не мог – у него как раз в это время были проблемы из-за «Метрополя». Он позвонил Фазилю Искандеру и попросил рекомендацию для меня.

Фазиль, когда я приехал к нему, а я с ним до этого не был знаком, сказал:

– Я ваши рассказы в «Литературке» читал и рекомендацию дам с удовольствием.

Так что мои рекомендаторы – классики жанра прозаик Ф. Искандер, пародист А. Иванов и драматург Г. Горин. По-моему, неслабо.

Ну, и ещё незримо – Аркадий Михайлович Арканов.

Анатолия Трушкина я знаю с 1968 года. Мы познакомились на режиссёрских курсах эстрады.

Были такие курсы при Доме народного творчества. Они готовили эстрадных режиссёров для коллективов самодеятельности. То есть, закончив эти курсы, можно было работать режиссёром в каком-нибудь Доме культуры. Нас туда поступило человек двадцать. Все из разных институтов. Толя был из авиационно-технологического – МАТИ.

Они там втроём выступали – Анатолий Трушкин, Владимир Алексеенко и Валерий Сухорадо. Последний впоследствии руководил отделом культуры в ЦК ВЛКСМ.

Играли они очень здорово. У них была миниатюра – «Закон Гука». Когда они её показывали, в зале люди плакали от смеха.

А однажды Трушкин даже поздравлял народного артиста Бориса Андреева в Доме кино, на юбилее этого замечательного артиста. Толя изображал очень похоже самого юбиляра и имел хороший успех у профессиональной киношной аудитории.

То есть в самодеятельности он был одним из лучших артистов.

Когда я потом играл с ним в миниатюрах, я всё время раскалывался и начинал смеяться, что недопустимо.

И вот мы на этих курсах познакомились и подружились. Получив дипломы, мы устроились каждый в свой ДК и работали, получая 60 рублей в месяц.

К тому времени, то есть к 1970 году, мы, и я, и Толя, оставили свою инженерную деятельность и едва перебивались случайными заработками. Я стал работать в ДК МАИ, а Трушкин – напротив, в ДК Пищевого института. И тогда мы придумали. Толя стал работать у меня режиссёром, а я у него руководителем авторской группы, и стали мы получать аж по 120 рублей.

Когда Толя встречал кого-то из своих соучеников по МАТИ, обязательно начинался разговор о зарплате.

Толя:

– Ты сколько получаешь?

– Сто сорок. А ты?

– А я – двести восемьдесят.

Толя всегда помножал зарплату собеседника на два. Называть действительную сумму было стыдно.

Толя ставил в Пищевом институте выступления в КВН, а я это всё писал. Потом из КВН команда Пищевого вылетела и работы стало меньше.

Толя тогда уже довольно смешно писал миниатюры. Ещё мы иногда находили выступления, за которые нам платили по 10 рублей.

В общем, как-то крутились.

Году в 1971-м Толя пришёл ко мне советоваться. Ему поступило два предложения. Одно – пойти актёром в Театр миниатюр, а второе – пойти редактором на телевидение. Я, не раздумывая, посоветовал идти на ТВ.

Толя в то время уже учился заочно в Литературном институте и даже читал по программе Вольтера. Наверное, единственный из всех моих знакомых.

И вот Анатолий Трушкин – редактор передачи «Наши соседи» на ЦТ. «Наши соседи» – это одноактные комедии, которые ежемесячно показывала стране Литдрама ЦТ.

Толя очень любил деньги и поэтому старался все комедии писать сам. Но это авторство надо было скрывать, поэтому иногда комедии шли под фамилиями друзей Толи, а иногда мы с ним эти номера писали вместе. Толя стал неплохо зарабатывать. Я тоже учился с 1973 года на сценарных курсах, где мне платили стипендию, сто рублей, и ещё писал на эстраду и выступал. Так что мы с Толей стали обеспеченными людьми.

Толя на телевидении вступил в партию и был любимцем начальника Литдрамы Кузакова. Кузаков был внебрачным сыном Сталина, очень влиятельным человеком на ТВ.

Толя проработал на ЦТ года до 1980-го. А потом ему пришлось уйти. Дело в том, что Кузаков предложил Толе стать секретарём партийной организации. Толя отказался и сразу выбыл из любимцев начальника.

Уйдя с телевидения, Толя опять приехал ко мне посоветоваться. Что делать? Чем зарабатывать на жизнь?

Я ему говорю:

– Пиши монологи и продавай артистам.

– Монологи – это что? – спросил Толя.

Я говорю:

– Райкина видел?

– Видел.

– Вот он читает монологи.

Толя пришёл ко мне дней через десять и принёс семь монологов. Шесть были непригодными, а один просто хороший.

А дальше Толя приезжал ко мне, и мы с ним докручивали его полуфабрикаты. Потом я познакомил его с актрисой Наташей Сагал, дочкой народного артиста Даниила Сагала, и Толя ей продал свой первый профессиональный монолог. Не ей, в то время тексты покупал Москонцерт, но для неё.

Этот монолог до сих пор читает актриса Галя Коньшина. Хороший, кстати, монолог.

А ещё я привёл Толю в Минкульт РСФСР и познакомил с редактором. В первый же месяц Толя завалил его своими монологами и миниатюрами.

В 1982 году мы уже вместе с Толей поехали на семинар киножурнала «Фитиль», Толя уже был автором этого журнала. Там очень хорошо платили за сюжеты. Когда я предложил Толе вместе поработать для «Фитиля», Толя отказался. Я же говорю, ну очень он любил деньги и очень не любил ими делиться.

Чтобы понять насколько, рассказываю историю. В день, когда Толе исполнилось 60 лет, Арканов в 9 утра позвонил Трушкину, чтобы поздравить с днём рождения. Трубку взяла Наташа, жена Трушкина:

– А его нет.

– А где же он в такую рань?

– А он пошёл оформлять пенсию.

Всё остальное вы знаете. Трушкин очень успешно писал для эстрады и хорошо выступал с собственными текстами. Это он придумал для Арлазорова персонажа, который всем говорит «мужик». И он, Толя Трушкин, несколько лет писал монологи для артиста Михаила Евдокимова.

Толя, в отличие от многих авторов, имел свою особую интонацию, ну а читал он свои монологи просто лучше всех артистов. Его монологи и миниатюры исполняли Хазанов, Петросян, Новикова, Шифрин, Евдокимов, Арлазоров и множество менее известных артистов.

Году в 1985-м была одна интересная ситуация. Ставший к тому времени большим начальником Сухорадо позвал Толю написать сценарий съезда ВЛКСМ. Толя с радостью согласился, он тогда ещё только начинал раскручиваться.

Сухорадо сказал:

– Но половину денег за сценарий отдашь мне.

Толя не согласился, и больше с Валерой они не общались.

А ещё в 1986 году мы с Толей написали сценарий фильма для телевидения. Делали мы этот сценарий под руководством замечательного редактора Рустема Губайдулина. Писали трудно. Ни Толя, ни я не имели опыта написания киносценариев. Сделали сценарий по образу и подобию одного французского фильма.

Когда сценарий был готов, стали искать режиссёра. Один кинорежиссёр поливал за спиной наш сценарий. Когда мы его встретили, он спросил, как дела с фильмом.

Я сказал:

– Ну, ты ведь знаешь, что сценарий плохой, поэтому мы позвали хорошего режиссёра. А когда напишем хороший сценарий, то позовём тебя.

Больше этот режиссёр к нам не подходил.

А взялся за фильм Владимир Аленинов, талантливый парень. Он решил сделать из нашего сценария музыкальный фильм в двух сериях. Для этого они с соавтором написали 24 песни, чтобы как следует заработать.

Две серии не разрешили, а кроме того, мы попали под закон о борьбе с алкоголизмом, и у нас выкинули основную двадцатиминутную сцену. Но выкидывать песни режиссёр не стал, хоть по куплету, но оставил, а сократил прозу.

В результате получилось нечто ужасное. И это ужасное показывали по ТВ раз пять, не меньше. Каждый раз под Новый год.

С тех пор я сценариев для фильмов категорически не пишу. И Толя тоже больше не писал.

Мы с ним всегда оставались в хороших отношениях, хотя некое соперничество присутствовало.

Толя по-прежнему умножал сумму на два, очень хотел показать, что он лучше. А я ему всё время говорил:

– Кто играет на слабых струнах, тот слушает фальшивую музыку.

После фильма мы уже никогда ничего вместе не писали, но Толя однажды предложил мне несколько сюжетов для эстрадных номеров. Вот так просто подарил, но я ими не воспользовался.

А ещё мы в рамках «Измайловского парка» снимали его бенефис, но начальство эту передачу забраковало. Пришлось переделывать бенефис на обычную рядовую передачу.

Конечно, жаль, мне казалось, что было всё не так плохо.

Но начальству видней.

Про Романа Карцева я написал ещё в 2008 году. Не хочу ничего добавлять, ничего исправлять. Вот как тогда написал, так и представляю. «У нас в стране много хороших комических актёров. Но Роман Карцев – это особый случай, – совершенно уникальный артист и человек».

Я, когда вижу его, сразу начинаю улыбаться. А на сцене он абсолютно органичен. Он естествен, как обезьяна, как кошка. Вот пустите кошку на сцену – никто не будет смотреть ни на какого артиста. Переиграть кошку может только обезьяна и ещё Роман Карцев.

Нас иногда путают в жизни. Хотя общего у нас только то, что мы оба маленькие, оба евреи, оба юмористы. Но я – писатель, а он – клоун. Он не учился в цирковом, но он клоун. Я сам не понимаю, как это определить, но есть юмористы-разговорники, а есть – клоуны. Видно, из-за эксцентричности.

Казалось бы, всё произносится не по правилам, неправильно, но удивительно точно для тех персонажей, которых изображает Роман Карцев.

Нас иногда путают. Мы с Н. Лукинским ходили в префектуру. Внизу милиционер увидел меня, захохотал и закричал:

– Вчера по три, а сегодня – по пять.

Спутал с Карцевым.

Мы с ним давали совместное интервью для журнала «Огонёк». В конце интервью встали нос к носу, и так нас сфотографировали. Жутко смешная фотография. Два еврейских петушка. Задиристые и упрямые.

Я в этом интервью ругал Одессу, а Рома, естественно, хвалил.

Я говорил:

– Одесситы – это наши гасконцы. Такие же самовлюблённые, жадные и хитрые. Я не люблю Одессу.

– Посмотрите на него, – говорил Рома, – одесситы плохие. Он не любит Одессу. Ты не любишь Ильфа и Петрова, Бабеля, Жванецкого?

Я говорю:

– В Одессе давно уже нет ни Бабеля, ни Ильфа, ни Жванецкого – все уехали.

Вот так мы спорили.

Когда я приехал в Одессу и стал давать интервью по радио, мне тут же посыпались звонки с упрёками по поводу этого интервью.

– А что же вы хотели? – ответил я. – Чтобы мы оба хвалили Одессу? Кто-то же должен её и ругать.

Когда-то, в начале 90-х годов, Рома обратился ко мне за репертуаром. Вообще-то они с Витей Ильченко всю жизнь играли одного Жванецкого. Ну, тут Витя умер, Жванецкий Карцеву новых номеров не давал, и Рома стал искать сам.

Я понимал, что дело это обречённое, что Рома всё равно ничего чужого играть не будет, но всё же пошёл на эту авантюру и не жалею, потому что долго и близко общался с Ромой и даже записывал его рассказы на диктофон.

Дело в том, что я предложил ему сделать программу по их с Витей жизни. Рассказать, как он жил в детстве в Одессе. Рассказать про футбол в Одессе, про самодеятельность, про гастроли первые, про театр Райкина. Мне казалось, что это самое интересное. Можно, конечно, вставить и концертные номера.

На эту мысль меня навёл концерт Жванецкого в Доме литераторов. Жванецкий читал монологи, а между монологами от себя рассказывал о жизни; и я вдруг поймал себя на мысли, что мне эти рассказы слушать интереснее, чем выдуманные монологи.

Об этом я и сказал Роме. И даже написал целую программу. Рома её выслушал и сказал:

– Нет, зрителям про меня неинтересно.

Прошло несколько лет, и Роман выпустил подобную программу, но уже из монологов Жванецкого и своих баек. Там было и про Одессу, и про футбол, и про Райкина.

Но ничто не пропадает, если делаешь серьёзно. Вот сегодня, казалось бы, ненужные записи о Р. Карцеве пригодились мне для главы о нём.

Попытаюсь пересказать то, о чём он мне рассказывал.

Ему тогда исполнилось 50 лет, и от этого я отталкивался. Такие рассуждения после дня рождения.

50 лет. Боже мой! Ещё вчера в первый раз пошёл в школу. Я помню себя с пяти. Папа был футболист, мама – тоже еврейка.

Надо сказать, что я уже тогда был маленьким. Конечно, с тех пор я сильно вырос. У меня теперь хороший рост. Как у Наполеона.

Одесса после войны – это особый разговор. Это Сицилия. Нет, страшнее. В Сицилии убивали за деньги. У нас, в Одессе, после войны убивали за рубли.

Там чуть пониже Оперного была яма. Яма – это название жуткого места. Когда смеркалось, они шли к Оперному кланом. Как крысы. Впереди шёл Костя – тридцати двух лет. За ним его ближайшие сподвижники, человек тридцать, с финками и в тельняшках. Потом – всякая мелюзга. Там, за Оперным, уже разбиты были все фонари. Они добивали оставшиеся. При свечах играли в карты. Слышались крики, потом из темноты выскакивал в кальсонах какой-нибудь негр или индиец, раздетый догола. Портовый город, кого только не было. Могли и убить. Утром находили трупы. Полно было оружия. Однажды по улице бежал парень, сунул мне в руку пистолет, сказал: «Спрячь», – и побежал дальше. За ним гнались. Я спрятал. Сейчас он – главный инженер большого завода в Москве. Я его встречаю до сих пор: такой же бандит. Если бы я тогда не спрятал его пушку, где бы он сейчас был…

Я выступал с шести лет. Как только приходили гости, меня ставили на стул: «Ромка, читай!» И я читал. Серьёзные стихи, они плакали от смеха.

В семь лет я уже вёл концерты. Нет, не детские, взрослые. Всякие смотры. Всё хулиганьё меня знало. Они приходили в портклуб, ногами сгоняли всех из первого ряда, и главный говорил: «Ромка, давай!»

Я конферировал, читал монологи, даже пел куплеты.

Как это…

Вот такие были тогда куплеты. Это уже в 60-х Астахов в ресторане пел.

А Витя на нас смотрел свысока. У него уже был свой театр миниатюр.

Я ещё в драмкружке играл. Была у меня роль какого-то фашиста Шмульке. Меня расстреливали. Я придумал себе падение. Падал минуты три-четыре: закатывал глаза, хрипел, стонал. Зал умирал со смеху. Режиссёр рвал на себе волосы. Меня мёртвого уносили со словами: «Собаке собачья смерть». Но зал кричал: «Давай, Шмульке! Шмульке, давай!»

Меня расстреливали на бис. До пяти раз.

На этом пьеса о неизвестном фашисте заканчивалась.

Друг меня взял в их коллектив. Там уже блистал актёрским мастерством Жванецкий. Играл хорошо. Чувствовал написанное им самим. Пулей вылетал на эпизод, срывал аплодисменты и убегал.

Футбол в Одессе. Это что-то особое. Года до 1960-го. Я тогда работал наладчиком на швейной фабрике. Дядя Боря, мой начальник, посылал меня в день футбола в магазин. Я брал шкалик, двадцать яиц, хлеб. Двадцать яиц жарились на сковородке в сале. Шкалик выпивался. Мы шли на футбол. На втором квартале мы заходили к Нюсе.

– Лапонька, кисонька, ты знаешь.

Он выпивал ещё шкалик. Мы шли по улице. Он переговаривался через дорогу – кого посадили, кого выпустили. Был возбуждён. На углу заходили в автомат. Он покрывал всё вином. Потом – бильярдная. Там мы шутили. Три от борта в лузу.

У стадиона уже была толпа – вся Одесса. Плевались семечками. Был знаменитый болельщик – дядя Боря. Он говорил: «Я поставил левым крайним такого-то». Кричал, принимал таблетки. Орал: «Моя семья тебя признала лучшим игроком в мире!»

Потом все шли, обсуждая. Минут пятнадцать ещё были возбуждены. Потом сникали. Завтра на работу. Шли по домам.

Уже в 60-х в Одессу приехал Райкин. Был у нас на капустнике. Пригласил меня в театр. Приглашение прийти передал мне Астахов. Я держал это в секрете минут двадцать. Потом поделился со Жванецким. Через полчаса вся Одесса знала, что меня пригласил Райкин.

Я до этого семь раз поступал в театральные училища. Даже в цирковое на эстрадное отделение. Меня не приняли.

Почему Райкин меня взял, а в театральные училища меня не приняли? Что это за люди сидят в приёмных комиссиях, которые в своё время не приняли Юрия Никулина, Геннадия Хазанова, Калягина? Что это за люди, которые при этом напринимали сотни людей, так и не ставших актёрами, исковеркали их судьбы? А скольких способных людей они не приняли, и те так и расстались с мечтою о любимой профессии. Вот уж действительно – бездарность надо тянуть за уши, а талант – он пробьётся сам. Пробьётся, но какой ценой? С потерей многих лет творчества. А Райкин вот разглядел.

Мы не спали всю ночь. По-моему, вся Одесса праздновала.

Райкин – великий человек. Это – и школа, и университеты, и аспирантура. У него люди становились профессионалами.

Кто был Жванецкий до Райкина? Балагур, остряк в студенческом капустнике, автор двух с половиной миниатюр. А тут он вкалывал по-чёрному. Он приехал в Ленинград, когда мы уже были с Витей у Райкина. Жили в одной квартире. Дым стоял коромыслом. Он писал по три-четыре монолога в день. Всё шло Аркадию. Что он не брал, доставалось нам.

У Аркадия миниатюры лежали годами. Он не играл года три Жванецкого. Была другая стилистика. Думаю, в большинстве случаев он понимал им цену. Может, не находил какого-то актёрского ключа.

Мы получали по 88 рублей. Витя был до этого инженером. Уже семья. Без квартиры, без денег, но с семьёй. Мы стали выступать сами. Гений злился, узнавая, что мы опять где-то «прославились».

Мы объясняли, что надо как-то жить. Мы рядом с ним были дети, но какой-то свой успех имели.

Жванецкий наш ещё не бегал с потёртым портфелем. Это уж потом он стал создавать вокруг себя атмосферу исключительности. Выйти на сцену со старым портфелем, вытащить из него кучу потёртых бумажек, отставить ручку, отклячить ножку. И пустить в зал поток своего сознания. А когда-то скромненько выступал и за десяточку. Бывало, в красном уголке так бичевал беспощадно. За десяточку в красном уголке.

За Аркадием ходил на цыпочках, смотрел ему в рот и говорил тихим голосом. Чехов выдавливал из себя раба по каплям. Тебе надо вёдрами! Вёдрами! И не тебе одному. Нам тоже.

Боже мой, 50 лет!

Ещё вчера ходили по Дерибасовской. Тогда, в 50-х, там собиралась вся Одесса. Ходил, я помню, в дудочках, вот таких ботинках – Карузо. У него были белые носки. За ним ходили толпами.

А этот продавец газет на углу Дерибасовской и Карла Маркса! Они торговали с женой. Он делал вот так вот. Газеты лежали под камнем, он вынимал и выкидывал, делал «па!». Нагибался и внизу делал глоток водки. А когда он переходил через улицу, она руководила им в мегафон.

Через какое-то время им из театра Райкина пришлось уйти. Они настолько выросли, что должны были стать самостоятельными. Никому не известные артисты провинциального одесского театра миниатюр приехали на гастроли в город Ростов-на-Дону. Приехали на неделю, один концерт в Ростове, остальные – по области. Больше одного, говорил администратор, они в Ростове не выдержат.

Они дали этот единственный концерт в столице Ростовской области и наутро проснулись знаменитыми.

Утром прибежал ростовский администратор и закричал:

– Что же вы молчали, что вы такие талантливые!

Их тут же переселили в люксы, и вместо недели по области они месяц выступали в Ростове, и город их выдержал.

Жизнь их в Одессе была нелёгкой. Никогда в жизни им в Одессе не дали бы сыграть то, что они играли в Москве.

В Одесскую филармонию звонили и говорили:

– Так, чтоб эти трое жидкив приихалы у Киев: Ильцев, Карченко и этот, как его, Жиманэцкий.

И ехали. А что было делать?

Рома обладает уникальным юмором. Вот один из образчиков. Он мне рассказывал про режиссёра Левитина: «В Одессе начиналась холера. Нет, сначала её не было. Но вот приехал Левитин, и началась холера».

Когда у Ромы в середине 90-х совсем плохо было с текстами, которых ему не давал Жванецкий, он сам насобирал одесских баек и так рассказывал от себя об Одессе, что зал умирал со смеху.

В конце 60-х годов они с Витей играли миниатюру «Авас». Райкин её увидел и захотел тоже в ней играть. Такого смеха не было до этого никогда, даже у Райкина.

Однажды Райкин играл эту миниатюру с Ромой и… «поплыл». Это было на юбилее Вахтанговского театра. Я сам видел этот юбилей по телевизору. Они стояли лоб в лоб: Райкин с Карцевым, и Карцев объяснял про тупого доцента. Зал умирал со смеху. Паузы были огромные. И вдруг Райкин, как говорится, «поплыл». Нет, он, конечно, не рассмеялся, но чуть было не рассмеялся, и зал почувствовал эту его оплошность, и даже реакция на пару секунд стала меньше. Но Райкин тут же справился с собой, и они с большим успехом доиграли миниатюру.

Но я представляю себе, как трудно видеть вблизи это уморительно серьёзное лицо Карцева и не смеяться. Я бы точно не выдержал и тут же бы раскололся.

В 1970 году я видел Ильченко и Карцева на конкурсе в Театре эстрады. Это был фурор, и в результате они получили вторую премию. Первую не дали никому. Я был на многих конкурсах, и на тех, где давали первую премию, но никто и никогда не выступал на этих конкурсах так здорово, как Карцев и Ильченко.

Думаю, что дело было в «национальном» вопросе. Ну, не нравился в то время власти этот «одесский» юмор.

По той же причине, я думаю, их в 70-х годах не показывали по телевидению. С.Г. Лапин этот вопрос решал не в пользу этой маленькой, но жутко пробивной национальности.

Был такой случай. Режиссёр Е. Гинзбург принёс Лапину список артистов, которые будут участвовать в передаче. Лапин вычеркнул А. Ширвиндта. Гинзбург сказал:

– Но он же талантливый артист!

На что Лапин ответил:

– А вы среди них знаете неталантливых?

Вот ещё один рассказ Р. Карцева по этой теме.

Когда в Одессе Витя болел, я выпустил спектакль «Шут гороховый». Его не разрешили. Что там такое было? Чехов, Шолом-Алейхем. Еврейский вопрос – он всегда в Одессе больной. Я отыграл семь спектаклей. Меня вызвали.

– Ромка, – сказал мне большой начальник, – что ты там такое делаешь? Ты же смешной – давай смеши.

– А что, это же классики – Шолом-Алейхем, Чехов.

– Я тебе скажу по секрету. Классики тоже неровно писали.

– Так что, снимаете программу?

– Да нет, но эти, которые принимают программу, они будут решать.

В 70-х годах Рома с Витей много гастролировали и даже не раз участвовали в концертах с В. Высоцким. Я расспросил Рому про Высоцкого, и вот что он мне рассказал.

После его смерти объявилось жуткое количество друзей Высоцкого, и с каждым годом их становится всё больше и больше. Я другом Высоцкого не был. Мы с ним были в хороших отношениях. Встречались на гастролях. Вместе работали. Бывал я и у него дома. Помню, в Саратове мы работали по отделению.

Ночью он звонил в два часа, говорил: «Ребята, давайте ко мне». Мы вставали с постелей, одевались, шли к нему. Отказать ему было невозможно. Всю ночь куролесили, дурачились, он пел. Сейчас послушаешь воспоминания – ну просто ангел. Не был он ангелом.

Характер трудный, был он раздражителен, иногда груб. Мог отрезать очень резко. Думаю, это от его болезни. Мне его не понять. Когда он выпивал – был общителен, доброжелателен, улыбчив. Когда в завязке – резок, сосредоточен до угрюмости. Вот таким я его видел. Трудно с ним было иногда общаться, но когда брал гитару в руки – всё уходило в сторону.

Петь мог часами. Никто не просил. Он пел – и всё.

Вот что значит талант. Всё можно ему простить, всё понять и пожалеть. Трудно ему было. Он человек, по сути, добрый, справедливый, это и по песням видно.

А вот приходилось всё время преодолевать последствия своей болезни.

Лишь в 1978 году они переехали в Москву. Это могло произойти и раньше, но оба они: и Витя, и Рома – люди независимые, с чувством собственного достоинства.

Однажды их вызвали на какой-то правительственный концерт и поселили в жуткой гостинице, где в номере даже не было душа.

Они развернулись и уехали домой, в Одессу.

По той же причине их мало показывали по телевидению. Они не желали унижаться перед редакторами, носить им подарочки и ублажать. А без этого, в то время, на экран было трудно попасть.

По-настоящему показывать их стали только в 80-х годах в передаче «Вокруг смеха».

Как-то встретились мы на гастролях в Томске. С ними был совсем юный директор, семнадцатилетний Г. Майский. Я удивился: такой молодой – и директор. Рома сказал:

– Этот мальчик, помяни мои слова, заделает всех.

И действительно, года через два Г. Майский возил по стране лучших гастролёров: А. Пугачёву, Г. Хазанова, С. Ротару и так далее. К сожалению, через несколько лет куда-то сгинул.

В 80-х годах в Театре миниатюр у Карцева и Ильченко были шикарные программы. Ставили их М. Левитин, Р. Виктюк, а впоследствии В. Ланской и М. Розовский.

Мне кажется, что лучше всех ставил ребятам Р. Виктюк. Он хоть и театральный режиссёр, а ставил хорошо и Г. Хазанову, и Р. Карцеву с В. Ильченко.

Слово «хоть» присутствует в предыдущей фразе не случайно. Многие театральные режиссёры пытались работать на эстраде, но почти всегда неудачно.

Я помню, как пытался ставить спектакль Тимошенко и Березину Юрий Любимов. Не получилось.

Ставил представление «Алые паруса» в зале «Октябрь» А. Эфрос, и тоже не вышло. Особая специфика.

А вот у Виктюка получалось. Он для каждой миниатюры находил особое решение. А для Карцева с Ильченко это особое многотрудное дело. Не помню уже названия спектакля, а все лица и сцены до сих пор перед глазами.

В 1990 году мы совершенно случайно оказались в одной гостинице в соседних номерах в Тель-Авиве. Но пообщаться не удалось. Мы всё время ездили, он всё время ездил.

Помню только, как Рома каждое утро делал многокилометровые пробежки вдоль моря.

Надо сказать, что за границей наши эмигранты обожают Рому. Во-первых, половина эмигрантов из Одессы, а во-вторых, есть за что. Он постоянно выступает в Америке, Австралии и Израиле, и всегда с аншлагами.

И ещё хорошо запомнил, как жена Ромы Вика, совершенно замечательная женщина: обаятельная, хлебосольная и на голову выше Ромы, рассказывала, как ест Жванецкий.

Жванецкий жутко любит поесть. Он ест всё, что можно съесть. Борщ – чтобы полная тарелка и несколько ложек сметаны, и котлеты с картошкой, и голубцы, и чтобы всего много-много. И ещё чуть-чуть. А потом удивляемся, отчего у нас лица шире экрана. Готовит Вика великолепно, поэтому съесть можно очень много.

Ещё о сынишке Романа и Вики. Он написал замечательное сочинение – «Что такое счастье?».

«В молодости человек думает, что в здоровье. Но вот проходят годы, а здоровье куда-то уходит. Потом он думает, что в богатстве. Но потом понимает, что богат, а счастья почему-то нет. Человек думает, что в любви, но потом жена от него уходит, и оказывается, что не в этом его счастье. И только к концу жизни человек понимает, что счастье в том, что он живёт».

Приблизительно так написал сын Ромы, когда ему было десять лет. Удивительное дело. Как можно в десять лет дойти до такой мысли?

Я это рассказал как тост на 60-летии Ромы и добавил, что он, Рома, счастливый человек, если воспитал такого сына.

Рома действительно счастливый человек. Году в 1998-м мы ездили в Смоленск выступать на алмазном заводе. Мы ехали туда, Рома мне всё время что-то рассказывал, причём всё интересно.

Потом он час выступал на сцене, причём – здорово.

После концерта я проходил мимо его артистической. Его окружили местные артисты и технические работники. Я прислушался, о чём шёл разговор. Рома объяснял собравшимся, почему началась Вторая мировая война. Объяснял минут сорок.

Потом был банкет, и на банкете всему директорату Рома рассказывал о том, какой должен быть юмор. А затем мы с ним ехали в одном купе, и он мне до двух ночи объяснял систему Станиславского. В его интерпретации это звучало так: «Кратчайшим путём – к успеху».

Объяснял до тех пор, пока я не закричал на весь вагон:

– Всё! Спать! Замолчи! Я тебя не слушаю!

– Ты, идиёт, – говорил он мне. – Ты послушай, это интересно, ты этого никогда ни от кого не услышишь!

Рома – на редкость принципиальный человек. Он ни за какие деньги не снимется в передаче, которая ему не нравится. Он не суетится по поводу концертов. Сколько есть – столько есть. Не лезет в дружбу редакторам, знаменитостям, начальству.

Терпеть не может пошлости, вроде «шнобелевской премии». Тут он становится жутко воинственным. Не переваривает носителей этих глупостей.

При этом ни с кем Рома не ругается. Он со всеми в ровных и не очень близких отношениях.

Он давно и плодотворно снимается в кино и наконец-то выпустил спектакль не Жванецкого. То есть тексты писал другой автор. Не видел этого нового спектакля, но, думаю, всё, что делает Рома, обязательно хорошо. Иначе бы он не выпустил на люди этот спектакль.

Я Рому как артиста очень ценю. Я кайфую, когда вижу его выступления. Конечно, сегодня Р. Карцев не так популярен, как в 80-х годах. Тому есть несколько причин. Во-первых, он редко бывает по телевидению. А у нас, если нет на «ящике», нет и публики на концертах. У Ромы она есть – своя. Его поклонники ему не изменяют. Но их, конечно, не так много, как у первых юмористов. Я имею в виду самых популярных. Рома хорошо собирает публику в Одессе, где его обожают, в Санкт-Петербурге, где его любят. За границей – эмигранты. Хуже всего в нашей российской глубинке, и этому есть объективные причины. Мы с Украиной разошлись. Они не шибко любят нас, и мы отвечаем им тем же. У нас сегодня украинский юмор не в фаворе. Тем более одесский. То есть, другими словами, украинско-еврейский. Посмотрите, как сошли на нет «Джентльмены», хотя, казалось бы, те же анекдоты, что и в «Аншлаге» и «Городке». Ан нет, не те же, а с одесским акцентом. А это российского зрителя сейчас не сильно привлекает.

Кроме того, Рома не так прост. А у нас сейчас в моде простота, порой даже та, которая хуже воровства. Как гласит пословица. А артист он, Рома, всё равно, замечательный! Вы только подумайте, ну что это за литературный материал – «вчера по три, а сегодня – по пять»?

Могу поспорить с кем угодно, никто, включая Жванецкого, не смог бы сыграть эту миниатюру так, чтобы было смешно.

Рома смог.

Михаил Танич и Леонид Дербенёв.

Они, конечно, не юмористы, но были очень остроумными людьми, и я хочу привести примеры их юмора.

Танич говорил, что песню «На тебе сошёлся клином белый свет» они написали вместе с Игорем Шафераном: «Шаферан придумал строчку – „на тебе сошёлся клином белый свет“, а я предложил её три раза повторить».

Танич рассказывал со сцены такую байку:

– Я утром подошёл к киоску, попросил газету «Советский спорт». Киоскёрша мне ничего не ответила. В это время по радио звучала моя песня «Подмосковный городок».

Я говорю:

– Вот вы со мной даже разговаривать не хотите, а я, между прочим, автор этой песни.

Она посмотрела на меня и сказала:

– С такой-то рожей!

Реприза имела постоянный успех. Её же, репризу, рассказывал про себя и автор музыки Ян Френкель. Но придумал её Михаил Танич.

Иногда Танич писал смешные четверостишия. Своему другу Борису Розенфельду он написал такое:

И это четверостишие тоже написал Танич:

Однажды секретарь Союза кинематографистов Флярковский, встретив Танича в ресторане Дома композиторов, попросил его что-нибудь написать для поздравления женщин.

Танич тут же выдал:

Флярковский послал Танича и пошёл поздравлять самостоятельно.

Таничу сделали операцию на сердце. Врачи сказали ему, что без его разрешения сделали ему переливание крови. Едва пришедший в себя Танич спросил:

– Надеюсь, кровь не Борьки Моисеева?

Сидели вместе в ресторане, большой компанией. Съели много закусок. Кто-то сказал:

– Пора подумать о горячем.

Танич отреагировал:

– Но только подумать.

Леонид Петрович Дербенёв тоже был очень остроумный человек. Я познакомился с ним у Павла Леонидова дома. Паша был уникальным администратором Москонцерта. В 40 лет он решил стать поэтом-песенником. И через три месяца в ЦДКЖ состоялся вечер поэта Павла Леонидова.

Когда мы с Дербенёвым оказались у Паши, Леонидов сказал, что он написал несколько детских песен.

Дербенёв закричал:

– Паша, ну хотя бы детей не трогай! Давай лучше объявим по радио, что тебе нужны деньги, родители скинутся, но только детей не трогай.

Леонид Петрович говорил мне:

– Я так давно пишу песни, что, когда я пришёл в сберкассу и протянул свою книжку, кассирша закричала: «Нина, иди сюда, посмотри, сын того самого Дербенёва пришёл».

Как-то, в начале 90-х годов, я получил в Инкомбанке карточку «Виза». Зашёл в магазин «Океан» и увидел у прилавка в очереди двоих клерков, которые выдавали мне карточку. Я встал в очереди за ними.

В это время в магазин вошёл Дербенёв. Он был в лыжной шапочке и потёртой куртке.

Он подошёл к нам и услышал, что мы говорим про кредитку. Он тут же сориентировался и стал играть:

– А что за карточка, расскажите, я тоже хочу.

Я поддержал игру:

– Чего вы лезете в чужой разговор? Идите отсюда.

Леонид Петрович, изображая бомжа, сказал:

– Тебе что, жалко ответить?

– Нечего тебе отвечать, – продолжал я.

Тут из очереди одни стали заступаться за бомжа, а другие, наоборот, встали на мою сторону. Начался скандал. Клерки перепугались и стояли понурые. Скандал разгорался. Мы с Дербенёвым выскочили на улицу, прижались к стене и просто умирали от смеха.

Как-то Дербенёв сказал мне:

– Эта компания – чистый «Золотой ключик». Посмотри: Пугачёва – это Мальвина, Кристина – Буратино, Укупник – пудель Артемон, а Филипп – это Карабас-Барабас в молодости.

А ещё мы с Леонидом Петровичем написали фельетон на тему поэтов-песенников – «Пишите нам, пишите». Хороший фельетон, смешной. Его напечатали в газете «Аргументы и факты».

Вот фразы из этого фельетона: «Раньше песни петь было трудно. Нужен был талант. А теперь нужны только деньги. Поэтому, если вы где-то услышите певца, который без слуха и голоса поёт песню идиотского содержания, знайте: это поют деньги».

Славик и др.

Славик на эстраде умел всё. Он читал монологи, мог сыграть сценки за двоих и за троих, играл на фортепьяно довольно прилично, занимался звукоподражанием.

А анекдоты рассказывал лучше всех. Проводил вечера анекдотов с большой аудиторией. На каждый анекдот из публики рассказывал свой на эту же тему.

Славик закончил цирковое училище, и у него к профессии был цирковой подход. Если надо было делать сальто, он тренировался и делал.

Одно время Славик работал на кораблях в круизах. Причём не только с нашими туристами, но и с иностранными, потому что хорошо владел английским. Свободно говорил, потом это ему очень пригодилось. Славик очень прилично пел, а ещё лучше пародировал. Бывало, садился к роялю и голосом Магомаева пел «Надежду», а весь зал ему подпевал.

Публика Славика обожала, хотя по телику его показывали нечасто.

У читателей может возникнуть вопрос: «А почему же мы его не знаем, если он такой талантливый?»

А знаете ли вы артиста Алексея Птицына? Вряд ли. А он в конце 70-х – начале 80-х был очень популярным артистом-звукоподражателем, пародистом, а уж анекдоты рассказывал лучше всех. Он не вылезал из-за границы. Человек-оркестр, он один мог изобразить всю «Машину времени». Причём если не видеть, а только слышать, отличить было невозможно.

Славик с конца 80-х – начала 90-х стал вести всякие корпоративы, дни рождения, свадьбы и другие торжества. Дело это было настолько прибыльное, что зарабатывал Славик в основном этим.

Время было трудное, с деньгами у основной массы было плохо. Зато у какого-то небольшого процента населения, наоборот, доходы прибавились. Вылезли на поверхность бандиты и предприниматели. Люди имели торговые точки, зарабатывали бешеные деньги.

Богатые гуляли, и такие, как Славик, были им очень нужны. Славик встречался с юбиляром, всё про него узнавал и вёл торжество, как свой человек. Шутил, тамадил, пародировал да ещё читал стихотворение в честь юбиляра – в общем, был душой компании.

Хорошо шли дела и у других известных артистов. Тогда творческие люди сблизились с властью.

В советское время власть была за высокой стеной, а теперь запросто можно было пообщаться с министром, с депутатом. Теперь это были не кремлёвские старцы, а довольно молодые люди. Они ходили в театры, в кино, в ночные клубы. Они запросто общались с нами.

Более того, некоторые артисты подружились с самим президентом России, с Борисом Николаевичем.

Стремление к власти у артистов было всегда, но сблизиться удалось только сейчас. Эдуард Успенский, когда Ельцина сняли с должности секретаря горкома Москвы, послал ему телеграмму поддержки, чем заслужил симпатию Бориса Николаевича.

Михаил Танич был знаком с Ельциным и, когда того сняли, тоже послал ему телеграмму, где пошутил:

– Готов взять к себе на работу шофёром.

Ельцину эта шутка не понравилась, и больше они не общались.

Больше всех преуспел Задорнов. Он играл с Ельциным в теннис.

Я потом спрашивал Тарпищева, как он оценивает игру Миши. Тарпищев сказал, что Миша играл прилично, но, кроме того, он на корте смешил всех, чудно падал, кувыркался, в общем, развлекал играющих.

Мишу приняли в президентский клуб, это уж совсем близкий круг. Они собирались раз в неделю на улице Косыгина. Миша с Ельциным и Коржаковым и в баню ходил. Ельцин к нему относился очень тепло.

Однажды Задорнов даже поздравлял страну в Новый год вместо президента. Кажется, это был Новый, 1992 год. Борис Николаевич перед Новым годом занемог и ещё долго не мог. Вот Миша и поздравлял весь российский народ и вёл «Огонёк».

Я сидел с ним вместе за столом на этом «Огоньке». Где-то часа в три ночи Миша сказал мне:

– Дальше ты сам веди, а я поеду в Ригу к маме, встречать Новый год, – и уехал.

Ельцин подарил Задорнову «Фонд помощи русским за рубежом».

А это значит, что разные министерства отправили в этот фонд немалые деньги. Кроме того, этому фонду дали квоту на продажу нефти.

Миша договорился с каким-то нефтеперегонным заводом, он им дал эту квоту, а они стали гнать за рубеж нефтепродукты. Миша сильно разбогател.

А тут как-то однажды они своей компанией сидели в бане, естественно, поддавали, и кому-то пришло в голову сделать Мишу главным по телевидению.

Миша мне объяснял симпатию Ельцина тем, что Борис Николаевич в поддатом состоянии видел в Мише своего брата, тоже Михаила Николаевича.

Короче, решили Мишу посадить в кресло генерального директора ТВ.

Как-то Миша позвал меня поехать с ним в Останкино. Там он должен был принять участие в съёмке какого-то политического мероприятия.

Мы приехали в концертный зал «Останкино». Там всё было, как всегда, не готово к съёмке, и Миша начал на них орать, потом повернулся ко мне и спросил:

– Я не слишком?

Я сказал, что по сути он прав, но по форме – не очень.

Через некоторое время телевизионщики стали обращаться ко мне, чтобы я успокоил Мишу, они его боялись, потому что уже знали о его будущем назначении. Но назначение не состоялось. Вскоре началась война в Чечне, и о назначении благополучно забыли.

В 1990 году я побывал в Израиле, и ко мне по возвращении пришёл зубной врач, который жил через два дома от меня и собирался в Израиль. Он продавал свою трёхкомнатную квартиру за 50 тысяч рублей. Я предложил продать за 100 тысяч Мише, что и произошло вскоре. Квартира была хорошая, стены были обиты шёлком, и в ванной стоял умывальник английский, фарфоровый, XVIII века. Прожил Миша в этой квартире недолго. Через некоторое время ему дали квартиру в ельцинском доме, на Осенней улице. Там он и жил до конца жизни.

То есть Борис Николаевич полюбил Мишу. И Миша полюбил нашего президента, веселил его, шутил и выступал на правительственных концертах.

Но вот беда: Миша не мог удержаться и рассказывал обо всём этом направо и налево. Однажды рассказал кому-то про то, что они с Борисом Николаевичем, выпив как следует, плавали в махровых халатах наперегонки.

Не помню, кто победил, но тот, кому Миша об этом рассказал, передал Коржакову. Тот сказал Ельцину. Ельцин не на шутку обиделся.

Был концерт в зале «Россия». Там присутствовал президент. Миша выступил, в антракте пошёл в ложу, где уже отмечали праздник. На входе охрана Мишу не пустила, сказав: «Не велено пускать».

На этом дружба Задорнова с Ельциным закончилась. В дальнейшем Мишу никто не ограничивал, никто не преследовал, но дружбы уже не было. Его вывели из президентского клуба, а на его место пригласили Хазанова.

Хазанов об отношениях и событиях в клубе не болтал и продолжал дружить с президентом и его супругой до конца. Но это уже было далеко потом, а пока что небо над Задорновым было безоблачным, он плодотворно работал.

Где-то в 80-х годах Миша написал пьесу «Продайте мне вашего мужа».

Я тоже тогда написал пьесу «Лжедмитрий Первый», про русского царя, кстати законного, а не самозванца.

Понёс я эту пьесу Галине Борисовне Волчек, поскольку был с ней знаком. Она, как ни странно, прочитала эту пьесу и сказала мне, что пьеса хорошая, но ставить они её не будут, поскольку очень дорогие декорации, «Современник» такие расходы не осилит.

Ещё она сказала, что другой сатирик тоже принёс им свою пьесу, но она никуда не годится. Понятно было, что другой сатирик – это Задорнов.

Так вот, мою «хорошую» пьесу так никто и не поставил до сих пор, а Мишину играли тридцать театров.

В 90-х годах Миша решил сделать из пьесы фильм. Написал сценарий и сам снялся в главной роли. Режиссёром был Сергей Никоненко, который снял там свою жену в главной женской роли.

Когда фильм сняли, Миша сказал мне:

– Лёнь, посмотри фильм, что-то там не то. Может, можно исправить.

Он пришёл ко мне в час ночи. Поскольку мы оба жили на «Мазутке», то Миша пришёл с пистолетом, настоящим ТТ. Кто-то из начальства подарил ему этот пистолет.

Мы смотрели фильм до полтретьего. Фильм был просто никакой. И Миша, он не киноартист, играл там плохо. Я понимал, что переснимать уже ничего нельзя. Посоветовал хотя бы переозвучить.

Фильм выпустили малым количеством копий, и я его даже в Ессентуках, в санатории, видел. Он не стал лучше.

Впоследствии, уже перед уходом из жизни, Миша снова написал сценарий. Причём очень смешной сценарий. И фильм сняли, собрав средства через Интернет. Но опять Миша позвал продюсером человека с радио, а не из кино. И в качестве киноартистов были сняты эстрадные артисты, а режиссёра я вообще не знаю. Опять получилось никак.

Ну да ладно, я про Славика.

Однажды Миша позвал Славика в ночной клуб «Найт Флайт» на Тверской.

Они вошли в зал, где вдоль стен сидели молоденькие девицы. Славик был в этом клубе впервые.

Мишу сразу окружили девицы и куда-то увели. Славик остался один, не знал, что делать, стал оглядываться. Девушки ему как-то не приглянулись. Он пошёл к лестнице, хотел подняться на второй этаж.

На лестнице стояла девушка, лет двадцати трёх. Хорошенькая. Она смотрела на Славика. Славик подошёл к ней и спросил, можно ли с ней поговорить.

– Можно, – сказала она.

– А где здесь можно присесть?

Девушка повела его на второй этаж. Они сели за стол. Тут же появился официант. Славик заказал выпивку и закуску.

– Я здесь впервые, – сказал Славик.

– Я тоже. Меня подруга сюда позвала.

– А чем вы занимаетесь? – глупо спросил Славик.

– Я студентка, приехала из Рязани, учусь на третьем курсе.

– Стипендия маленькая, поэтому вы здесь?

– У меня три коммерческие палатки на стадионе «Динамо».

– Вот так да! И что же вы там продаёте?

– Одежду. У меня несколько работниц. Я сама придумываю модели, а они шьют.

– Интересно. Пойдёте со мной?

– А вы сможете заплатить мне?

– Сколько?

– Пятьсот долларов.

– Триста.

– Четыреста.

– Годится.

Тут к их столу подошёл Задорнов.

– Еле отвязался от этих приставал! – закричал он. Посмотрел на девушку и только сказал Славику: – Ну, ты даёшь, – после чего покинул и Славика, и «Найт Флайт», поехал куда-то догуливать.

Славик с Катей вышли на Тверскую. Было слякотно.

Катя сказала:

– Я бы вас пригласила к себе, но у меня холодно.

– Холода не надо, – сказал Славик.

Они дошли до машины и поехали в гостиницу «Москва». У Славика там была знакомая администратор. Она дала Славику номер. Они с Катей поднялись на шестой этаж. На этаже сидела дежурная.

– Вдвоём нельзя, номер только на вас, – сказала дежурная.

Славик дал ей денег.

Дежурная сказала:

– Надо же, какая красивая девушка.

Славик с Катей вошли в номер. Обычный стандартный номер с телевизором. По очереди сходили в ванную. Славик улёгся в постель.

Катя сказала:

– А хотите, я для вас потанцую.

– Так ведь музыки нет.

– А мы телевизор включим, и я вам потанцую.

– Не надо, – сказал Славик, уже не терпелось, – идите ко мне.

И она пришла к нему. Перед тем как лечь в постель, вдруг сказала:

– Только бы не влюбиться.

«Это, наверное, у них у всех такая присказка», – подумал Славик.

Утром они пошли в кафе, попили кофе с бутербродами.

Катя сказала:

– Наверное думаете, что я наврала насчёт палаток, зачем тогда ходила в «Найт Флайт», да?

– Не знаю, не думал.

– Хотела совместить приятное с полезным. Вы ведь не первый ко мне подходили. Какой-то иностранец приставал, потом ещё двое, а я не пошла с ними.

– А со мной почему пошла?

– А у вас лицо доброе, вот я вас и выбрала.

– А давай сегодня вечером пойдём в ресторан.

– Давайте, только сейчас отвезите меня на «Динамо», у меня же работа, я опаздывать не должна.

Славик отвёз Катю на «Динамо», потом поехал домой. Позвонил Задорнову, позвал на вечер в ресторан, позвонил Смолину, тоже позвал.

Оставим Славика готовиться к вечеру и поговорим о Хазанове.

В советское время Хазанов был одним из трёх самых высокооплачиваемых артистов. Вот эта тройка: Пугачёва, Высоцкий и Хазанов.

В 1989 году, в Киеве, Хазанов десять дней подряд собирал два раза в день Дворец спорта на 10 тысяч человек.

Это рекорд. Высоцкого уже девять лет как не было, а Пугачёва могла запросто собрать так же.

В 90-х годах он сблизился с президентом Ельциным и его ближайшим окружением. Подружился со всесильным Александром Коржаковым, и, даже когда Коржакова Ельцин уволил, Хазанов возил его с собой на гастроли на Дальний Восток.

Жена Гены, Злата, занималась бизнесом. А как не заниматься, если Гена мог открыть дверь в любой кабинет и подписать любую бумагу?

Гена никогда бизнесом не занимался и, даже когда играл сольные программы в Театре эстрады, не брал себе в помощники артистов. Не хотел ни за кого, кроме себя, отвечать.

В 1995 году в зале «Россия» проходила «Юморина». Все артисты исполняли четыре дня своё лучшее, но, как правило, одни и те же номера.

Гена каждый день делал новые номера. Кого только не ставили перед ним, чтобы погасить его успех, ничего не получалось. Даже у такого в то время талантливого и раскрученного артиста, как Арлазоров, тоже ничего не вышло. Хазанов как имел большой успех, так при этом и оставался.

На следующий год «Юморина» была уже в Кремле, и Хазанов исполнял там мой пятистраничный рассказ «Людоед», сделанный по его, Хазанова, идее.

Рассказ большой, не очень репризный, шёл не очень хорошо, но Гена упорно доводил его до кондиции. Все артисты сбегались к сцене посмотреть, как проваливается Хазанов.

На четвёртый день во дворец приехал Ельцин, там снимали ролик его встречи с Дубовицкой для предвыборной кампании.

И тут Хазанов, которому надоело бороться с публикой, вытащил другой номер и имел с ним бешеный успех. Так что недоброжелатели опять ничего не поимели. Хазанов снова доказал, что он лучший.

В тех же 90-х годах Хазанов стал выступать на юбилеях. Он гримировался под знаменитостей: Гоголя, Сталина и прочих великих и читал специально написанный текст.

Имел бешеный успех. Лужкова поздравлял от Гоголя. Аросеву поздравлял от Сталина. Дело в том, что в детстве Ольга Александровна сидела у Сталина на коленях, вот почему от Сталина.

Выступал на юбилеях Хазанов довольно часто. Там, на этих торжествах, публика была избранная, тонко реагировала на юмор, домысливала по намёкам. Обстановка капустная.

А работа повседневная была на обычной публике. В 90-х годах она совсем разболталась. Зрители могли распивать в зале спиртное, могли подавать из зала реплики и никакой иронии не понимали. Эта публика была с улицы.

Разница в восприятии была огромная. Хазанова это нервировало. Он порой ругался со сцены с охамевшими зрителями. Пару раз были такие конфликты, когда публика топала ногами и кричала Хазанову:

– Уходи!

Очень показателен пример с номером Шендеровича «Лужа».

Рассказ был прекрасный, на уровне Салтыкова-Щедрина. Хазанов читал его в зале «Октябрь» в полной тишине.

Но Хазанов человек упорный. Он прочитал «Лужу» в Доме кино, и тут его приняли восторженно. Оценили эту «Лужу» по достоинству.

Ещё один пример упорности и мастерства Хазанова. В то время пародист М. Грушевский хорошо пародировал Горбачёва. Хазанов и голосово, и интонационно делал Горбачёва слабее. Но он, Хазанов, нашёл рассказ Альтова «Волки и овцы», и он, этот рассказ, настолько точно подходил Горбачёву, что ценность этого номера значительно превышала всё, что делал Грушевский. Точное попадание по смыслу делало этот номер очень смешным и успешным.

Вот что такое мастер.

В середине 90-х Хазанов сыграл во МХАТе, в пьесе «Игроки» по Гоголю. Состав был звёздный: Филатов, Евстигнеев, Калягин, Невинный, режиссёр – Юрский.

Знаменитый был спектакль, и Хазанов там был на своём месте. Тогда он понял, что может быть и драматическим артистом.

Он всё больше разочаровывался в эстраде и всё больше хотел работать в театре.

В 1997 году умер руководитель Театра эстрады Борис Сергеевич Брунов. Лужков, с которым Хазанов был в дружбе, назначил Хазанова худруком театра. Кобзон был категорически против. Я сам был в зале, когда Кобзон со сцены говорил:

– Не может быть театра Хазанова или Кобзона, это наш общий театр.

Будучи советником по культуре при мэре, Кобзон убеждал Лужкова не назначать Хазанова, но Лужков сказал:

– Иосиф, не забывай, что ты советник, а решаю я, – и назначил Хазанова.

Тут на Гену ополчились все артисты разговорного жанра. И хотя каждый год в начале сезона всем артистам предлагали забить даты выступлений, многие говорили, что им не дают работать в театре.

А всё дело было в том, что повысилась аренда и многие артисты просто не собирали зал.

Постепенно в театре стали работать антрепризы. На них ходили хорошо, они справлялись с высокой арендой. А Хазанов стал играть в Театре эстрады свои драматические спектакли.

Первая же постановка была удачной. «Ужин с дураком», где они играли с Басилашвили, шёл лет двадцать с неизменным успехом.

В 2003 году под управлением Кобзона была попытка скинуть Хазанова с руководства театром. На Первом канале сделали передачу, где все артисты, кроме меня и Петросяна, выступали против Хазанова.

Передача была показана на всю страну.

У Лужкова на столе уже лежал приказ о снятии Хазанова.

Хазанов обратился за помощью наверх. Сверху скомандовали – Хазанова не трогать. И вот Хазанов по сей день руководит Театром эстрады. За это время он выпустил спектакли: «Морковка для императора», «Всё как у людей», «Крутые виражи», «Спасатель» и ещё несколько хороших пьес.

Кинокарьера Хазанова не очень удалась.

Первый фильм, в котором Хазанов исполнял главную роль, – «Маленький гигант большого секса», по Ф. Искандеру, получился удачным. И материал хороший, и сыграл Хазанов классно, и режиссура Досталя была на уровне.

Следующий фильм – «Полицейские и воры» – не получился, в первую очередь из-за слабого сценария.

А дальше у Хазанова были эпизодические роли. Играл он Сталина, Райкина, а главных ролей не предлагали.

С одной стороны, киношники не очень любят эстрадных артистов, с другой стороны, специфическая внешность Хазанова не даёт ему возможности играть русских персонажей.

Но зато в театре всё в порядке. Играл итальянца в «Городе миллионеров», играл еврея в «Фальшивой ноте», в общем, есть где развернуться. Пьесы у нас в театре идут в основном переводные, иностранные. Нет сегодня ни Розова, ни Арбузова, ни Рощина. Но ведь будут, обязательно будут. Не могут не быть.

Однако вернёмся к Славику. Вечером собрались в ресторане: Задорнов с двумя девушками, Смолин и Славик с Катей. Острили вовсю, распустили хвосты, шутили, хохотали, рассказывали байки, в общем, отработали бесплатный концерт.

Задорнов сказал Славику на ухо:

– Дашь потом её телефон?

Славик сказал:

– Нет, не дам, самому нужна.

Когда отвозил её домой, спросил:

– Тебе было интересно с нами?

Она сказала:

– Не очень.

– Как это так? – возмутился Славик. – Всё-таки старались, все так смеялись, а сейчас ты говоришь «не очень».

– А тебе было бы интересно в компании двадцатилетних?

Славик был ошарашен. Он давно уже не был в компании двадцатилетних, но понял, что вряд ли ему это интересно, вот и ей с ними было не очень.

Славика этот разговор задел. На следующий день он приехал на стадион, нашёл палатки Кати, понаблюдал за её работой. Да, всё было так, они действительно шили свою одежду, довольно модную, и продавали её здесь. Катя не соврала.

Время от времени Славик встречался с Катей и каждый раз платил ей четыреста долларов. Постепенно втянулся и даже перестал встречаться с другими девушками. Славик был разведён и свободен. Ему даже нравилось то, что он платит Кате. Никаких обязательств, никаких обещаний. Оба свободны и делают что хотят. Катя больше не ходила в «Найт Флайт». Славик больше не встречался с другими.

Кто-то, уже не помню кто, уговорил Славика поехать в Израиль к авторитету по имени Арсен.

Арсен жил до Израиля под Москвой, имел свой завод по производству водки и держал в страхе всю близлежащую местность.

В самом начале своей трудовой деятельности Арсен был мастером по автомобилям. Но как-то его мастерскую решил местный бандит обложить налогом.

Арсен сказал:

– Приходи ко мне домой, деньги там.

Бандит пришёл. Арсен встретил его с ружьём. Бандит побежал прочь. Арсен выстрелил и попал бандиту в пятку. Потом посадил этого горе-бандита у себя в подвале. Потом приходили подельники бандита, выкупали его из плена. Об Арсене пошла слава по округе как о крутом авторитете.

К нему стали обращаться люди за помощью. Он никому не отказывал, помогал, постепенно вокруг него образовалась команда. Арсен перестал заниматься жестянкой, стал торговать, а потом перешёл на водочный бизнес. Он умел договариваться как с бизнесменами, так и с властью. Бизнесменов пугал, ментам платил. Через какое-то время к нему примкнули уже настоящие парни – двое братьев по фамилии Орловы.

Дела пошли в гору. Арсен был человек отважный. Однажды в загородном ресторане чуть не расстрелял кавказцев. Они больше в его владениях не появлялись.

Слава его разрасталась, и авторитет его уже работал на него. Его боялись и старались не связываться. Под его командой было уже несколько сотен человек. Он вышел на большого начальника и создал под его началом фонд. Фонд уже заправлял крупными делами. Начальник пробивал разрешения, а Арсен всё делал.

Но начались разногласия в команде. Орловы настаивали на торговле наркотиками. Арсен не соглашался. Началась война. Орловы потянули Арсена к большому авторитету, Сергею Петровичу, на разборку. Сергей Петрович потребовал от Арсена ответа. Арсен бросил Сергею кассету. На кассете был записан разговор Орловых с полковником милиции. Судьба Орловых была решена. Полковник поклялся засадить Арсена.

СОБР нагрянул в дом Арсена ранним утром. Собака залаяла, и кто-то её пристрелил. Арсен вылез в окно, пробрался ползком в дом дальнего соседа, где и отсидел двое суток, не выходя.

А в доме у него шёл обыск, и кто-то даже выстрелил в шкаф, думая, что Арсен там.

Арсен через двое суток купил у соседа его телогрейку и кепку, добрался до аэропорта, по дороге переодевшись в нормальный костюм. Верный человек отправил его в Ереван. Оттуда в Тбилиси. А из Тбилиси Арсен перелетел в Израиль.

Славика привез к Арсену Тимур, хороший его знакомый. Тимур надеялся, что Славик поможет Арсену вернуться.

Арсен тут же повёз Славика по магазинам, купил Славику три шикарных костюма. Как тут было не подружиться.

Славик вернулся в Москву, объевшись в израильских ресторанах. Неделю его гуляли как следует. Через некоторое время нелегально приехал в Москву и Арсен.

Славик познакомил Арсена с двумя чинами, близкими с главными людьми. Но оба этих чина собрали с Арсена крупную сумму, якобы на выборы президента, и ничего не сделали. А вскоре и не могли уже ничего сделать, поскольку их сместили с высоких должностей.

Тогда Славик поехал к своему главному другу – большому человеку.

Когда он сидел в приёмной, ожидая своей очереди, из кабинета большого человека вышел Кобзон. Всем от большого человека что-то было нужно.

Славик давно уже дружил с большим человеком. Вёл у него все торжества, был в тёплых отношениях с его женой и даже отдал их сыну свой старенький БМВ, когда у сына своя машина сломалась.

Славик изложил суть дела. Арсен невинно страдает. Против него ничего нет, а он в розыске.

– Я не прошу привилегий для него, я прошу только разобраться по закону.

– Приходи в следующую субботу сюда, ко мне, будем разбираться.

Славик пришёл в субботу. Большой человек дал ему пять страниц – выжимку из дела Арсена.

Славик внимательно всё прочитал. Арсена обвиняли в незаконном получении дипломатического паспорта. Взятку мидовцу давал посредник, а Арсен был назван Арсением Борисовичем.

Славик сказал:

– Но здесь же написана ерунда. Арсений Борисович – это какой-то другой человек, а не Арсен. И взятку давал какой-то другой человек.

Большой человек сделал втык исполнителям. Дело пересмотрели и закрыли. Арсен подарил Славику автомобиль. Машину подогнали прямо к Театру эстрады, к концу концерта Славика.

Через пару месяцев они, все вместе: Арсен с очередной девушкой и Славик с Катей – поехали в круиз.

Славик там обеспечивал культурную программу и взял с собой Арсена. Две недели по Средиземному морю: Греция, Израиль, Италия, Испания. Хорошее путешествие. Арсен в каждом порту, в каждой стране делал подарки и Славику, и Кате.

Катя уже забыла о том, что спутники старше её, и прекрасно чувствовала себя в этой компании. Славик уже не платил за секс, всё было на других основаниях. Славик так привязался к Кате, что даже подумывал о женитьбе.

Но когда вернулись в Москву, начали ругаться по пустякам. Даже непонятно было, в чём раздор. Через два месяца таких странных отношений они разошлись.

Ещё через месяц Славик узнал, что Катя живёт у Арсена. Вот тут-то ему стало плохо. Он понял, что жить без неё не может.

Был день рождения Арсена. Славик напился и поехал к нему домой. На лужайке возле дома было человек двадцать гостей. Среди них и главный авторитет – Сергей Петрович.

Арсен, как ни в чём не бывало, встретил Славика, подал ему бокал с шампанским. Славик выпил за здоровье Арсена. Они стояли возле бассейна. Шагах в трёх стояла Катя. Они даже не поздоровались.

Славик выпил ещё бокал и, не говоря ни слова, врезал Арсену по физиономии. Арсен упал в бассейн. Тут же к Славику подскочили двое парней и стали его избивать. Тут Катя не выдержала и бросилась защищать Славика.

Арсен вылез из бассейна и хотел Славика пристрелить. Но тут вмешался Сергей Петрович. Он сказал:

– Оставьте его. Пусть уходит.

Славик, побитый, ушёл в сопровождении Кати.

Понятно было, что Славику житья не будет. И очень быстро Славик с Катей, расписавшись, уехали в Америку.

Там Славик сначала бедствовал, работал таксистом, а Катя шила одежду и продавала. Потом Славик стал участвовать в открытых конкурсах. Есть такая форма в Америке. В клубе собираются люди, и любой может выступать со своим стендапом.

Славик выступал, рассказывал анекдоты. Кто-то мне потом сообщал, что Славика заметили, он стал выступать регулярно и уже в более приличных клубах.

Потом кто-то привёл его к президенту Клинтону. Биллу он понравился, и время от времени Славик завтракал с президентом, травя ему с утра анекдоты.

Потом, говорят, у Славика появилось своё шоу на телевидении, а у Кати – своя фирма по пошиву одежды.

А потом сведения о них прекратились.

И я теперь не знаю, что с ними.

Но знаю, что он повторил путь Якова Смирнова, который когда-то понравился Рейгану и так же, с утра, за завтраком, травил Рональду анекдоты.

На сегодняшний день:

Михаил Жванецкий умер 6 ноября 2020 года, в 86 лет.

Роман Карцев умер 2 октября 2018 года, в 79 лет.

Михаил Задорнов умер 10 ноября 2017 года, в 69 лет.

Аркадий Арканов умер 22 марта 2015 года, в 81 год.

Александр Иванов, пародист, умер 13 июня 1996 года, в 59 лет.

Григорий Горин умер 15 ноября 2000 года, в 60 лет.

Аркадий Хайт умер 22 февраля 2000 года, в 61 год.

Вот уже лет тридцать, как я собираю разные байки. Байка – это короткая смешная история, не выдуманная, а случившаяся на самом деле. Иногда в жизни такое происходит, иногда человек невзначай такое вдруг скажет, что ни одному сатирику и в голову не придёт! Многие байки становятся анекдотами – а это уже высшая степень народного юмора.

Экскурсовод рассказывает:

– Вон там, видите, был когда-то «Моссельпром», а наверху у Маяковского была комната. Он только в ней мог как следует работать. Он даже стихи об этом написал: «Нигде кроме, как в „Моссельпроме“».

Едем в автобусе из аэропорта в Бодрум. Гид рассказывает о Турции и вдруг спрашивает:

– А вы знаете, кто были первые туристы в Анталье?

Кто-то из пассажиров:

– Неужели мы?

В одном городе у портрета Брежнева собирались стаи собак и лаяли на портрет. Оказалось, что кто-то намазал столбы медвежьим жиром. А на собак это действует как на быка красное.

Собак разгоняли долго и упорно.

Майор всё время говорил «хвакты», его поправляют: «Не „хвакты“, „факты“». Он исправляется и говорит: «Фатает».

У них в армии был майор, который говорил:

– Вот вы здесь сидите, а в Америке сейчас Ку-крыниксы негров вешают.

Один мужик сказал мне:

– Вот, завёл скотину – кота.

Эммануил Каминка, знаменитый в своё время чтец, на собрании по поводу того, что артисты уезжают в Израиль, обратился с вопросом к председателю:

– Скажите, а тех, кто остаётся, как-то отметят?

– Мы купили электрическую печку за триста двадцать рублей.

– А мы – за триста пятьдесят.

– А в чём разница?

– В цене.

В Запорожье. В автобусе, полном пассажиров, едут отец с сыном. Сын очистил апельсин и спрашивает:

– Пап, а шкурки выбросить или ты их опять в самогон класть будешь?

В городе Саки висел плакат, на котором нарисован мальчик с аккордеоном и под ним стихи:

Перевязанная девица, нога и рука в гипсе, и стихи:

Разговор Кутузова и Наполеона после просмотра фильма С. Бондарчука «Война и мир».

Кутузов:

– Если бы у меня было столько денег, сколько у Бондарчука, я бы тебя в Москву не пустил.

Наполеон:

– А если бы у меня было столько денег, как у Бондарчука, я бы в Москву не пошёл.

Вадик разгадывал кроссворд: «Ребёнок в семье, мужского рода, из трёх букв, вторая буква „ы“». Вадик долго думал, пока Арканов ему не подсказал.

В антракте в туалете мальчик нервно курит.

– Ты чего нервничаешь?

– Интересно, съест волк Красную Шапочку или нет?

– Яблоко от яблони недалеко падает, – сказал сын, выходя из ресторана и падая рядом с пьяным отцом.

– Гражданин, вы на мне лежите уже вторую остановку. Сами не можете – уступите место другому.

«Туалет не работает. Просьба пользоваться лесом».

На Красном знамени нашего завода имени Красного знамени краснеет орден Трудового Красного Знамени.

Всё равно что Ленинградский ордена Ленина метрополитен имени Ленина.

В народе говорят: «Вот, дали ему год, он отсидел 12 месяцев и вышел раньше срока».

– Хаим, курицу несут.

– Не мне несут, какое моё дело.

– Тебе несут.

– Тогда какое твоё дело?

Н. Крючков говорил Эйзенштейну «ты».

Эйзенштейн:

– Николай Афанасьевич думает, что «вы» – это когда несколько человек.

Николай Эрдман спросил Высоцкого:

– Как вы пишете ваши песни?

– На магнитофон, – пошутил Высоцкий.

– А я – на века, – сказал Эрдман.

– Ты чего пьяный?

– Доктор сказал, надо железо пить.

– Ну и что?

– Я две железные кровати пропил – не помогает.

«Не забуду выключить телевизор!»

На воротах кладбища лозунг: «Добро пожаловать!»

У первого секретаря обкома Биробиджана спросили:

– Вы кукурузу сеете?

– Что вы, мы её даже не выговариваем.

– Начинаем наш концерт. Выступает инструментальное трио в составе: Ольга Максимова, РСФСР; Наталья Пархоменко, Украина; Белла Давидович – рояль.

70-е годы. Узбечка в ресторане взяла пакетик чая в рот и запивала горячей водой. Ниточка висела изо рта, и вся делегация стала так же пить чай.

В Ташкенте в магазине лежит на прилавке пожухлая рыба, и надпись: «Риба усопший».

На окраине Ташкента в магазине женского белья надпись на ценнике: «Турус женский». Рядом продаются панталоны, на ценнике надпись: «Турус с рукавом».

В таджикском кишлаке в магазине продавался игрушечный жираф, а на этикетке было написано: «Игрушк – ишак с длинным шеем».

В городе Усть-Каменогорске в 1979 году впервые смотрел себя по телевизору в передаче «Вокруг смеха». Дело было в холле. Я волновался, курил одну за другой сигареты. Рядом сидела компания ребят и девчат. Меня показали, но никто не обратил на меня, живого, внимания. Наконец один парень заметил меня и сказал:

– Молодой человек, а здесь курить нельзя!

О н. Можно вас поцеловать?

О н а. Только за деньги.

О н. У меня всего 50 рублей.

О н а. Только в гробу и в лоб.

В кинотеатре в центре города объявление: «Ребята, гашиш не курите, у киномеханика очень голова болит».

В парикмахерской. Женщина:

– Ой, он замечательный жених. Есть ли у него дети? Почти нет. Один сидит, другой уехал в Израиль.

Я сошёл с теплохода и на набережной спросил у местного жителя:

– А где здесь обезьяний питомник?

Он показал рукой на пляж и сказал:

– Да вот же он!

Негритянский ансамбль «Весёлые альбиносы».

– Что вы мне можете порекомендовать?

– Другой ресторан.

В конце ужина официант подошёл к нам и вежливо спросил:

– Вас обсчитать или дадите сами?

– У меня замечательная комната – все четыре стены на юг.

Посёлок имени таблицы Менделеева.

Колхоз «Извилистый путь».

Оленеводческий совхоз «Красный марал».

Я стоял у Черёмушкинского рынка. Подошёл мальчик и закричал:

– Ой, дядя, я вас знаю. Как ваша фамилия?

– Вспоминай сам.

– Ой, откуда я вас знаю?

– Вспоминай. Вспоминай!

– Вспомнил! Вы у нас на рынке картошкой торговали.

В гостинице подошли два парня, один спросил:

– Вы, случайно, не Измайлов?

– Да, Измайлов.

– Ну вот, я тебе говорил, а ты – Андрей Дементьев, Андрей Дементьев!

Ко мне подошла пожилая женщина.

– Я тебя видела, ты была по телевизору!

– Была, ну и что?

– А чего ты там женским голосом пела?

«Пришлите водки, народ протрезвел, спрашивает – где царь?»

В мясном магазине на ценнике: «Мясо птицы кур».

Сидел на Минском шоссе в машине, ждал друга.

Подошли ко мне два негра, и один попросил:

– Землячок, отвези в Черёмушки.

Что это: хвост длинный, глаза горят, а яйца маленькие и грязные?

Ответ: очередь за яйцами по 90 копеек.

– Доктор, у меня нет детей, у нас это наследственное. У деда не было детей, и у отца не было детей.

– А вы откуда?

– Я – из Минска.

Каждая гадость найдёт свою пакость.

– Почему кошка любит валерьянку?

– Потому что у неё на водку денег нет.

– Почему дятел всё время стучит по дереву?

– Чтобы не сглазить.

«Животный МУР столицы».

Мы пришли с Е. Петросяном в ГАИ. Майор вызвал лейтенанта и сказал, указывая на меня:

– Прими экзамен, только чтобы объективно, понял?

Я выступал. За кулисами спросил администратора:

– Кто в зале? Интеллигенция?

– Нет, нет, что вы! Одни врачи.

У нас при социализме трактор был по трём программам:

По первой – в кино,

По второй – в театре,

По учебной – в разрезе.

Муж:

– А жена всё щебечет, щебечет, гадина.

– У вас рыба свежая?

– Живая.

– У меня дома жена тоже живая, я вас спрашиваю, у вас рыба свежая?

Доктор щупает пульс:

– То ли умер, то ли часы остановились.

– Do you speak English?

– Канешна хачу!

Музыка. В паузе, из оркестровой ямы:

– А я готовлю это с луком.

Парень идёт свататься. Ему говорят: «Ты должен задать там три вопроса. Первый – о ней, чтобы показать, что ты ею интересуешься. Второй – о семье, чтобы показать, что ты серьёзный. И третий – философский, чтобы показать, что ты умный».

Он пришёл и спросил у невесты:

– Баранину любишь?

– Нет.

– А твой брат?

– У меня нет брата.

– А если бы он был, любил бы он баранину?

Говорят, что, впервые попав за границу, Аросева стояла у витрины мебельного магазина, шевелила губами, а потом сказала вслух:

– Ну и, пожалуй, ещё вон тот шкаф.

Рассказывают, что Евгений Матвеев перед тем, как играть Брежнева, спросил у помощника генсека:

– Какие у Леонида Ильича отрицательные черты?

Тот ответил:

– Ну, разве что любит рассказывать одним и тем же людям одни и те же истории.

Китайцы после войны жили во вгиковском общежитии. Один китаец, деливший комнату с грузином, говорил:

– Заходи, дарагой, гамарджоба.

В Англии наши артисты нашли в Гайд-парке сумочку и отдали её полицейскому. Тот сказал:

– Зачем вы это взяли? Кто-то теперь будет это искать.

Гид, рассказывая о казни, показала на шею и сказала:

– Ему отрубили это.

Там же, в Англии, в 1988 году, когда мы ездили в автобусе с нашей группой, один из туристов достал фотографию внучки, поднял над собой и сказал:

– Пусть она тоже смотрит на Англию!

По радио в 50-х годах передали: «Из тёмного леса вылезла тёмная, страшная, старая Гага-Еба».

– Если у них всё так плохо, а у нас всё так хорошо, то почему же у них всё так хорошо, а у нас всё так плохо?

Чем больше имеешь – тем хуже живёшь!

По знакомству ещё хуже, чем без знакомств. А без знакомств вообще никак нельзя.

Шпана подходит во дворе к владельцу машины:

– Дядя, или плати сто рублей, или мы тебе на машине нацарапаем «Слава КПСС!».

В город привезли и поставили памятник Ленину. По дороге отбили голову. Прислали с завода другую, и теперь одна кепка у Ленина в руке, а другая – на голове.

Я ему привёз лекарство из Ташкента. Позвонил, хотел отдать. Он сказал, что пришлёт шофёра. Я объяснил, такая-то улица, дом такой-то, подъезд около булочной, пятый этаж, 206-я квартира. Через час, когда я уже забыл о лекарстве, раздаётся звонок в дверь.

Парень спросил:

– Около Булачный здесь живёт?

– Кто-кто?

– Около Булачный.

Я задумался и сообразил:

– Может быть, около булочной?

Он посмотрел в записку и спросил:

– Точно, а около булочной здесь живёт?

Один японец сказал мне:

– Если бы вы нам отдали Курилы, мы бы вам построили коммунизм.

Один ребёнок логично спросил:

– Как же Иван-царевич может жить с лягушкой? Ведь он же её раздавит.

Гафт только поступил в «Современник» и не знал, что на гастролях с Валентином Никулиным никого не селят. А его, Гафта, поселили. Валентин Иосифович ложился спать в 22.00, причём трезвый. Никулин приходит в три ночи пьяный и начинает буянить. На третью ночь, когда Никулин пришёл снова в три, во тьме Гафт строго сказал:

– Не включай свет и ложись.

Тот ответил:

– Яволь.

И начал греметь.

Гафт психанул, вскочил, уложил Никулина на постель и закрыл ещё сверху подушкой. Утром Гафт просыпается, а на соседней кровати лежит совершенно незнакомый пьяный немец.

На гастролях в провинции, в деревне, есть было нечего. Игорь постучал в первую попавшуюся избу. Вышел мужик в рванье, валенках, ушанке и с сигаретой в зубах.

– Отец, – сказал Игорь, – на тебе три рубля, дай молока и хлеба.

«Отец» сказал:

– Хлеба сегодня не завезли, а молоко самим нужно для детишек.

Игорь говорит:

– Хозяин, мы сюда на гастроли приехали, есть нечего, помоги, хозяин.

«Хозяин» сплюнул, матюгнулся и сказал:

– Я те не хозяин, а хозяйка.

В Колонном зале я часто на концертах встречал балалаечника, который так интересно в оркестре играл на балалайке, что я всё время ходил смотреть на него. Он подпрыгивал, приседал, поднимал и опускал балалайку, при этом играл виртуозно.

Приехав с гастролей в Америке, я ему сказал при встрече, что вспоминал его даже в Америке.

Балалаечник сказал:

– Спасибо, хорошо, что я хоть таким образом побывал в Америке.

В 70-х годах в университетском общежитии свирепствовал оперативный отряд. Ночами они проверяли, нет ли посторонних в комнатах. У одной девицы парень остался на ночь, и тут нагрянул оперативный отряд. Парень вылез в окно и спрятался на карнизе двенадцатого этажа, со всеми шмотками стоит в темноте. Оперативники никого не нашли, уже хотели уходить, как начальник увидел под кроватью мужские плавки, сказал второкурснику:

– А ну, выгляни в окно, посмотри.

Второкурсник выглянул и увидел своего дружка. Тот ему успел сказать:

– Молчи!

Второкурсник слез с подоконника и сказал:

– Никого нет.

Девица с криком:

– Как никого? – кинулась к окну.

Тот же друг Воловича рассказывал, что его послали на практику куда-то в тайгу под Братск. Он был там уже четвёртый месяц, изнывал от скуки и однажды пошёл на танцы. Танцы были среди таёжных кедров.

Заиграла музыка, и девица огромных размеров пригласила его танцевать. Вдавила его в себя и спросила:

– Ты кто?

Он ответил:

– Студент.

– А я – сукорезка.

То есть, когда валят лес, она отрезает сучки.

Он кивнул.

– Откуда? – спросила она.

– Из Москвы.

– Я тутошняя.

– Тебе сколько?

– Двадцать два.

– А мне – двадцать.

Тут он осмелел и спросил:

– Не дашь?

– Дам.

И они пошли в тайгу.

Начало 90-х. Из Бухары три женщины не первой молодости поехали на отдых в Турцию. Там познакомились с мужиками, которые предложили им поехать к ним домой, пообещав за это видеомагнитофоны. Всю оргию мужчины сняли на плёнку. И подарили одной из женщин, сказав, что это народные турецкие танцы. Женщина, приехав домой, собрала всю родню на просмотр турецких народных танцев. Родня расселась, включили, стали смотреть. В результате – муж ранил жену. Жена пыталась покончить с собой. Две другие – ударились в бега.

История произошла в Киеве ещё до войны. Абрам Соломонович получил метрику, в которой вместо слова «иудей» написали слово «индей». При получении паспорта исправили, написали «индеец». И по сей день живёт в Киеве Абрам Соломонович Розенблат – индеец.

В курортной столовой. Под названием «холодные закуски» лежит засохшая рыба. Подходит женщина в кудряшках и спрашивает у сонного, небритого грузина в крахмальном колпаке:

– Молодой человек, а что это за рыба?

Грузин долго смотрел на рыбу и сказал:

– Дыкий форел.

В советские времена одного ребёнка спросили:

– Кто такой Будённый?

Он ответил:

– Это – конь Ворошилова.

– Кто вы по национальности?

– Мама русская, а с папой мы уже давно не живём.

Рассказывают, что китайцы в 50-х годах просили наших делать в фильмах героев с приметами: Ленин – лысый, Сталин – с усами, Чапаев – в папахе, Котовский – с шашкой, – чтобы различать европейские лица.

Матвей Горбунов, легендарный ректор ГИТИСа, зашёл в общежитие и застукал одну в будущем знаменитую актрису, а тогда – безвестную студентку, в постели в негром.

На вопрос: «Что это такое?» – студентка ответила:

– А это мой брат.

Один человек ходил на все поминки. Когда его однажды укорили: «Ты же его не знаешь!», он сказал:

– Нельзя не пойти, покойник обидится.

– Почему в советское время все врачи работали на полторы ставки?

– Потому что на одну нечего есть, а на две – некогда.

Горбачёв:

– Мы будем жить ещё лучше.

Голос из зала:

– А мы?

Мой дедушка Арон шутил так: он пил чай и приговаривал:

– Очень вкусный и полезный чай. Если этот чай пить сто двадцать лет, то можно долго прожить.

Гурген:

– Хачик, ты всё знаешь. Ответь, что сказал Ленин, когда залез на броневик?

Хачик:

– Он сказал: «Гурген, чтоб ты сдох!»

В ГИТИС поступал морячок. На вступительном экзамене ему задали вопрос:

– Какие пьесы Чехова вы знаете?

Молчание.

– Ну, что нарисовано на занавесе во МХАТе?

Молчание.

– Ну, что вы видели на занавесе во МХАТе?

Молчание.

– Ну, какая птица там?

– Альбатрос.

В Греции.

При осмотре Парфенона экскурсовод спросила:

– Кто убил Минотавра?

Один из наших туристов тут же ответил:

– Братья Вайнеры.

Разговаривают две женщины:

– Вы в Греции видели Парфенон?

– А я вам скажу, парфенон надо брать в Италии, они там дешевле.

Актриса на спектакле говорит со сцены в зал:

– Вы – двоечники, лентяи, ябеды и плаксы.

Маленькая девочка подходит к сцене и говорит:

– А ты – зопа, зопа, зопа!

Я нёс бельё в прачечную. Впереди шёл старый человек и нёс тяжёлую сумку. Я хотел помочь. Он сказал:

– Нет, я сам.

Я пошёл быстрее.

Он окликнул меня:

– Молодой человек, вы – за мной.

Я, Пьецух и Юрий Коваль в ресторане ЦДЛ.

Коваль и Пьецух были очень грустные. Я подсел к ним и спросил, что это с ними.

– Выпить не на что, – сказали они.

Я дал им четвертной, они повеселели, заказали по сто граммов.

Я стал есть. Они выпили и опять загрустили. Пьецух рассказал, что ему уже перевели деньги за сценарий, Коваль сказал, что ему и не переводили. Они помолчали. Я ел. Потом Пьецух сказал:

– У меня есть тут…

Открыл бумажник и достал червонец. Коваль тоже открыл записную книжку и из-под обложки вынул червонец. Повеселевшие, они заказали ещё по сто граммов.

– Скажите, как пройти к морю?

– Откуда я знаю? Я с работы иду.

Врач Ф. Крайко пришёл ко мне после концерта за кулисы и сказал:

– В реанимации был, в морге был, вот теперь в артистической побывал.

На Таганке в Болгарском подворье, где он служил, появился новый настоятель, отец Мефодий. Был пост. Все сидели за трапезой, и отец Мефодий, которому очень нравилась передача «Спокойной ночи, малыши», пересказывал вчерашний диалог Хрюши и Степашки, а потом спросил окружающих, как им это нравится.

Отец Алексий сказал, что во время поста у него дома всякая плоть безмолвствует. Отец Аркадий тоже заявил, что во время поста он телевизор не смотрит. Даже дьякон Кирилл сказал:

– Отец настоятель, у нас как-то не принято смотреть телевизор, тем более такую легкомысленную передачу.

И только отец Марк, который был погружён в мысли о вчерашнем многосерийном детективе, сказал:

– Нет, всё-таки шофёра убил Крюгер.

Дьякон Кирилл возразил:

– Не может Крюгер убить шофёра, потому что он был в отъезде.

Отец Аркадий сказал:

– Да нет, Кранге убил шофёра.

А отец Алексий, у которого всякая плоть безмолвствовала, сказал:

– Сегодня вечером узнаем. Я думаю, что шофёр сам покончил с собой.

Все посмотрели на настоятеля и начали хохотать.

В Карловых Варах я познакомился с певцом из Нью-Йорка Мишей Гулько. Иногда мы вместе ходили к источнику пить воду. Однажды я пошёл один и, стоя за столбом, услышал разговор двух женщин. Одна говорит:

– Вчера вот здесь, на этом месте, стояли и разговаривали Михаил Задорнов с Михаилом Шуфутинским.

– Где ты работаешь?

– Нигде.

– А я рядом.

Его друг постоянно гулял от жены. Однажды пришёл под утро. Без сил. Жена спит в постели. Он подошёл, тихонечко снял пиджак, снял ботинки, только подумал: «Сейчас отдохну», как проснулась жена и закричала:

– Ты где был?

Он сказал:

– Где был, где был, не видишь, что ли? На работу иду.

Надел ботинки и пошёл на работу.

На дне рождения Танича Измайлов сказал Укупнику:

– Спой, Аркадий. Я тебе саккомпанирую.

– А ты умеешь играть на гитаре?

– Как ты поёшь, так я точно сыграю.

Я летел в самолёте, пошёл в туалет. Очередь из трёх женщин. Я стал четвёртым. Вдруг первая поворачивается ко мне и говорит:

– Мы вас пропускаем без очереди.

– Почему?

– Из уважения к вашему таланту.

– Концерты в Израиле, диск в Австралии, гастроли в Америке, такой успех! Американцы теперь просто не знают, что делать с Майклом Джексоном.

Выгнали с работы. На скорую помощь пришла телега от родственника пострадавшего: «Вызвали скорую. Приехал врач, пьяный в дупель. Сделал укол в диван и уехал, даже не спросив фамилию больного».

9 мая шло «Поле чудес» с ветеранами и один из ветеранов, весь увешанный орденами, сказал:

– На таких, как вы, Леонид Аркадьевич, земля Русская держится.

В Риме в соборе Святого Петра стоит бюст Петра, тёмный от времени. Одна наша туристка спросила экскурсовода:

– Он что, был негр?

– Нет, еврей.

– Ну, знаете, это уж слишком!

Китайцы едят всё, что движется, кроме танков, всё, что летает, кроме самолётов, и всё, что плавает, кроме подводных лодок.

Яйца не найдётся, соли доесть?

– Чтоб я тебя видел на одной ноге, а ты меня одним глазом.

В 1986 году я подвозил Андрея Вознесенского из ЦДЛ в «Литературку». И он мне говорил:

– Вы представляете, Лион, они там все в Париже, эмигранты, приняли христианство и носят кресты. Уму непостижимо!

На улице мы с женой видели такую картинку.

Едут трое ребят на роликовых коньках, а позади идёт мужчина с загипсованными рукой и ногой и объясняет, как надо правильно кататься.

В Алиарве мне рассказывал один парень:

– Хожу по улице и вижу, все рестораны полные, а один – пустой. Никак не мог понять почему. Взял и пошёл. И только потом, уже в больнице, понял почему.

Её знакомая – ясновидящая. Её ударило током. Врачи констатировали смерть. Она три дня пролежала в морге, очнулась, встала, пошла. Увидела – сидит за столом сторож, разложил на столе колбаску, огурчики, хлеб, налил стакан, только хотел выпить, как подходит голая женщина и говорит:

– Скажите, где здесь выход?

Он остолбенел и говорит:

– Погоди, я же ещё не пил!

Она снова:

– Не подскажете, где выход?

Он спрашивает:

– Ты с какого лежака?

Она пошла, показала.

Он убедился, что лежак пустой, и говорит:

– Ты что ж, такой голой и пойдёшь? Возьми хоть пиджак.

Она взяла пиджак и пошла.

Он выпил стакан, огляделся – никого – и сказал:

– Видно, показалось. – Потом подумал и добавил: – А кто ж тогда пиджак спёр?

Я выступал на вечере Совета Федерации. Вёл концерт для них. Пришёл домой, говорю жене:

– Строев поцеловал меня, благодарил за интеллигентное ведение вечера.

Жена говорит:

– Ты что, шутил?

– Нет, – говорю, – если бы я шутил, у него бы уже не было оснований благодарить меня за интеллигентность.

Я выступал перед русскоязычной аудиторией. Вышел, публика зааплодировала. Я, как обычно, сказал, что рассчитывал на большее.

– Я сейчас уйду, потом вернусь, и вы меня уже встречайте, как родного.

Пошёл за кулисы и слышу:

– Когда вы вернётесь, вы уже можете здесь никого не застать.

Зал грохнул.

Губернатор своим подчинённым дал квартиры, машины, дачи и говорит:

– Надо теперь и о людях подумать.

– Да, – говорят подчинённые, – мы уже давно хотели к вам обратиться, нам бы душ по тридцать.

У доктора искусствоведения Ю. Дмитриева, говорят, диссертация по цирку начиналась словами: «XIX век в России прошёл под знаком конного цирка».

Мы были в круизе. При подходе к Неаполю гид рассказывал нам о том, что Неаполь – город опасный, что там лютуют хулиганы, которые разъезжают на мотороллерах и выхватывают на ходу сумки у прохожих. И так нас всех запугали, что мы боялись выходить в город. Однако утром, в 10 часов, пошли. Идём через порт, я с женой и один крепкий мужик из Сибири. Вдруг видим, навстречу нам мчится на мотороллере какой-то тип в шлеме. Сибиряк не стал ждать, когда хулиган вырвет сумку у моей жены, он, когда мотороллер поравнялся с нами, врезал кулачищем по шлему. Хулиган упал, мотороллер поехал дальше и врезался в столб. Хулиган оказался бухгалтером, который ехал по своим делам в порт.

Стояли мы как-то со Славой Войнаровским на улице. Войнаровский – мужчина представительный, 140 килограммов. Он поёт в Большом театре и в Театре имени Станиславского и Немировича-Данченко. И за границей поёт. А в 80-х годах ещё и подрабатывал у Петросяна. Играл в миниатюре «Спокойной ночи, малыши» Хрюшу. Мы стоим, подходит мальчик и говорит: «Дядя, я вас знаю, вы по телевизору Хрюшу изображали». Войнаровский грустно посмотрел на мальчика и сказал мне: «Вот и слава пришла».

Мы ездили с «Аншлагом» по Волге на теплоходе. Жили на теплоходе, а в Дома культуры нас возили на машинах. И вот еду я на «Волге», слева – шофёр, справа – открытое окно. А параллельным курсом едет «мерседес», в нём тоже открытое окно, за рулём крутой мужик из новых русских. Вдруг я слышу: в «мерседесе» звонит мобильник. Я решил пошутить и говорю:

– Если меня, – меня нет.

Мужик берёт мобильник и говорит:

– Его нет.

Он приехал в Москву из Баку. Там он был эстрадным автором и конферансье. Работал в азербайджанском эстрадном оркестре.

А до этого подрабатывал переводом фильмов.

Он приехал в Москву и стал писать для Петросяна. Номера были очень смешные.

Он и сам их читал очень хорошо. Однако я проходил лучше. Мог спокойно идти за ним и всё равно проходил. Я никак не мог понять, почему так: номера у него были часто смешнее, чем у меня, и читал он не хуже, а я всё равно проходил сильнее. И, только повзрослев, я понял, в чём дело. Понял тогда, когда молодые ребята стали выступать лучше меня. Хотя с моими текстами артисты имеют куда больший успех. То есть тексты крепкие. Всё дело в энергетике исполнителя.

Гриша Минников и в жизни говорил очень остроумные вещи. Когда-то мы приехали на гастроли в Калугу. Пошли в ресторан. Гриша сел за стол, открыл меню и сказал:

– Посмотрим, чем здесь отравили Циолковского.

Году в 1978-м мы поехали выступать в Ереван. Нас повезли смотреть церковь в скале в Гарнии. На выходе из церкви все подходят к кустарнику и привязывают кусочки ткани, загадывая желание, и мы сделали то же. Потом отъехали километра три, сели в шашлычной, и нам подали такой шашлык, какого я никогда в жизни не ел. Гриша съел свой шашлык и сказал:

– Поеду развяжу свою ленточку, у меня желание уже сбылось.

Он очень много рассказывал мне о своей службе в послевоенном Берлине. Это были замечательные, очень колоритные рассказы. Я уговаривал его всё это записать. Увы, он этого не сделал. Такие бы были интересные мемуары о Берлине 1945–1946 годов.

Гриша в нашем цеху был самый старенький. Когда мне было 35, Хайту – 38, Арканову – 43, Грише уже было 53.

Я слушал, как он выступает, видел его успех и радовался, значит, и в 53 ещё можно хорошо писать.

А ведь бытует устойчивое мнение, что юмор – это дело молодых.

Сорокалетний Ильф писал: «Рудники нашего юмора стали иссякать». А ведь они с Петровым были уникально одарёнными писателями.

Популярный в 70-х годах артист Леонид Каневский (майор Томин из сериала «Следствие ведут знатоки») приехал однажды в гости к своему брату Александру Каневскому в Киев.

Зайдя в троллейбус, он начал шутить и всячески обращать на себя внимание. Дошутился до того, что водитель троллейбуса сказал по радио:

– Развязно себя ведёте, Соломон.

Весь кураж у Л. Каневского тут же и закончился.

Когда-то, в 80-х годах, мы с куплетистом Вадимом Дабужским выступали в городе Белая Церковь. Моё было первое отделение, у Вадика – второе. Когда Вадим выступал, я пошёл на улицу. У афиши, где была написана моя фамилия, стояли два парня. Один спросил:

– Измайлов, это кто такой?

Второй ответил:

– Ты что, не знаешь Измайлова? Он же пишет Жванецкому.

Сижу дома, никого не трогаю. Звонок:

– Олю можно?

– Нет здесь таких. – Вешаю трубку.

Снова звонок. Тот же голос:

– Слышь, мужик, не вешай трубку, это у меня последняя монетка. Оля – это моя жена, будь другом, запиши её телефон, позвони, скажи, что я сегодня ночевать не приду.

Возле ЦУМа видел объявление «Курсы ясновидящих». То есть можно заплатить деньги и стать ясновидящим. Как анекдот рассказал об этом своему знакомому. Он сказал:

– О! Это то, что мне нужно.

Заплатил 200 долларов. Без толку отходил три месяца. Я его спрашиваю:

– Ну что?

Он говорит:

– Зато я теперь ясно вижу, что я – идиот.

В 1989 году мы с женой ездили в Японию. Однажды нас повезли в шикарный отель на берегу океана. Во время обеда на сцене туземцы исполняли свои танцы и песни. Особенно выделялся один танцор с большим животом.

После обеда мы с женой пошли в фойе и сели в два кресла, покрытые белоснежными чехлами. Рядом стоял диван, покрытый таким же покрывалом. Вдруг я увидел того самого толстого туземца, который босиком шёл по полу. Он подошёл к нам и улёгся на белый диван прямо с ногами.

Я сказал жене:

– Ты посмотри, прямо босыми ногами на диван, придурок.

– Сам ты придурок, – сказал туземец по-русски.

Мы разговорились. Оказывается, наш русский матрос сбежал с корабля и теперь живёт здесь, исполняя местные танцы.

Мы с Дабужским и Лукинским выступали в ночном клубе «Макс». Я сидел в зале, а Лукинский на сцене в полутьме изображал Арлазорова. Он подошёл к какому-то зрителю и стал кричать на него голосом Яна Арлазорова. И вдруг мужик тихо, но зло сказал Коле:

– Отойди, а то башку оторву.

Коля сказал:

– Понял, мужик, всё, отхожу.

Я сидел в середине зала, мимо меня прошёл этот мужик, матерясь и угрожая. Это был амбал, у которого шеи не было видно. Голова в шрамах сразу переходила в плечи.

Мужик вышел, приблизился к Дабужскому и сказал:

– У тебя валидола нет? А то довёл. Так, что щас башку оторву.

Вадик перепугался и побежал ко мне жаловаться. Когда я вышел из зала, Коля, который сам не слабый, мастер спорта по боксу, пытался извиниться перед этим амбалом. Он хотел сказать: «Извини, я не хотел обидеть», но от перепугу не мог произнести двух слов.

Амбал, величиной со шкаф, сказал:

– Ну, всё, башку отстрелю, – и ушёл.

Коля рассказал мне всю историю, сказал, что тот пообещал всех поубивать.

Я сказал:

– Да ладно, Коль, нас сюда пригласил Виталик, он чемпион по дзюдо, держит этот клуб.

Я позвал Виталика и сказал, что нам угрожают. Виталик, атлет в шикарном костюме, сказал:

– Кто? Что? Здесь, в этом клубе? Да кто посмел? А ну, покажи!

Коля подвёл нас к перилам, внизу стоял амбал и грозно матерился.

Виталик сказал:

– Ой, блин! Давайте я вас выведу через чёрный ход.

После концерта ко мне подошли два сибиряка и попросили сфотографироваться. Мы сфотографировались. Один из них сказал:

– Ну вот, вас когда-нибудь в Сибирь сошлют, а у вас там уже друзья.

Как-то мы сидели с Задорновым в ресторане. Я попросил у официанта зубочистку. Официант растерянно посмотрел на нас.

Задорнов сказал:

– У них зубочистка за соседним столом, – и обратился к официанту: – Когда освободится, принесите её нам.

Когда-то в 1998 году мы были с писательской группой в Англии. Экскурсоводом у нас была болгарка с плохим знанием русского языка. Она была так чудовищно одета, что Григорий Горин долго её рассматривал, а потом сказал мне:

– Интересно, где она всё это здесь, в Лондоне, достала?

Однажды мы выступали в одном концерте с Л. Ярмольником. Мы с Лёней знакомы очень давно и всегда друг над другом подшучивали.

Вот и здесь, на концерте, Ярмольник, объявляя меня, сказал зрителям:

– А сейчас выступает Лион Измайлов, автор этого придурка из кулинарного техникума.

Он не успел отойти от микрофона, как я вышел и сказал:

– Хочу только добавить, что этого придурка я писал с Леонида Ярмольника.

Лёня открыл рот, да так с открытым ртом и ушёл со сцены.

А.Э. Бронштейн лет тридцать был директором ДК МАИ.

В конце войны он работал у коменданта Берлина. Рассказывал мне:

– Зашли мы в помещение банка, а там пол завален советскими облигациями трёхпроцентного займа.

– И вы их взяли себе?

– Те, кто их взял, уже давно в могиле. И ещё мы видели комнаты, заваленные драгоценностями.

– Вы что-нибудь себе взяли?

– Кто взял, тот уже давно в могиле. Но зато я ездил на шикарной машине.

– Привезли её в СССР?

– Тот, кто привёз, тот уже давно в могиле.

– Вы-то что привезли?

– Я привёз деньги, снял себе квартиру в Москве, поехал в Сочи, все деньги прогулял и, как видишь, жив до сих пор.

Он как-то, видя, что я ухаживаю за разными девушками, сказал мне:

– Я надеюсь, вы уже поняли, что самые лучшие женщины – это некрасивые.

Когда А.Э. Бронштейну было уже 75, я спросил его, что ему в его возрасте интересно.

– Раньше мне были интересны женщины и книги. Теперь только книги. Поверьте, в жизни нет ничего интереснее.

Через год он женился. Позвонил мне и сказал:

– Вы не хотите купить у меня кое-что из книг?

Когда-то Савелий Крамаров снялся в каком-то фильме с обезьянами.

Хайт, посмотрев фильм, сказал Крамарову:

– Савелий, а они тебя переигрывают.

Я знаю всех главных юмористов страны, и никто из них не может похвастаться тем, что сочинил анекдот.

У Хайта был один:

– У вас продаётся славянский шкаф?

– Шпион живёт этажом выше.

Я тоже не сочинил анекдота, который бы пошёл в народ.

Как-то мне рассказали как анекдот мою же репризу из номера «Искусственный дефицит».

«Чёрная икра – это чёрная смерть. Один инженер купил 100 граммов чёрной икры. Подумать только, всего 100 граммов, а человек не смог дожить до получки».

Но широкого распространения эта шутка, по-моему, не имела.

Но вот своих реприз в сборниках анекдотов я встречал немало. Например:

– Моя жена купила себе веер за 500 рублей. Сидит теперь дома – обмахивается. Лучше бы она пятьюстами рублями обмахивалась.

Году в 1975-м Хайт с Токаревой спорили о популярности. Токарева, естественно, считала, что она после «Джентльменов удачи» очень популярная, а «Ну, погоди!» – это ерунда.

Хайт сказал:

– Давай выйдем на улицу и у десятерых первых попавшихся людей спросим, знают ли они, что такое «Ну, погоди!».

Вышли и спросили, десять из десяти знали. А ведь тогда выпуски «Ну, погоди!» только появились.

Галя Малышева, подруга моя ещё со студенческих лет, рассказывала.

В 80-х годах она работала преподавателем в Институте управления. Принимала экзамены, и к ней всё время лезли со взятками и дарами.

Однажды я позвонил ей и голосом кавказца сказал:

– Галына Ивановна, это Тенгиз из Сухуми. Вот, приехал, хурму-мурму привёз, вина каныстру, спасибо, что вы тройку поставили моему племяннику, давайте я завезу вам мешок фруктов, хурма-мурма, персики-шмерсики.

Галя закричала:

– Что вы, что вы, я поставила тройку, потому что ваш племянник ответил на тройку, я ничего не возьму.

Я своим голосом говорю:

– Гальк, бери, чего отказываешься.

Она по инерции продолжает:

– Как это – возьми? Это же взятка. Я – советский преподаватель, я не позволю.

Я говорю:

– Ну и дура ты, он назад всё увезёт, останешься без хурмы.

– Кто это? – кричит Галя.

– Да я, я это, Лион.

Долгая пауза.

– Тьфу ты, а у меня действительно один кавказец тройку получил недавно.

И самое интересное, что через некоторое время позвонил тот самый кавказец и начал говорить с сильным акцентом:

– Галына Ивановна…

Малышева сказала:

– Лион, это уже не смешно.

В деревне Кетинино мы, сидя во дворе, наблюдали картину. Петух ходил во главе своей маленькой куриной семьи. Одна курица, толстая и кокетливая, явно была его фавориткой. Он находил зерно и отдавал ей.

Покорив свою возлюбленную, он вдруг воспылал к ней нежными чувствами и попытался овладеть ею. Курица почему-то воспротивилась и отказала. Петух, обиженный отказом, залетел в курятник, и через полминуты оттуда вылетела с криком взъерошенная курица. За ней летел наш герой, он настиг её посреди двора и на глазах у всех бурно поимел её. После чего гордо прошёлся мимо отказавшей ему фаворитки, взлетел на забор, сел на сапог и победно прокукарекал.

Мы все, кто наблюдал эту сцену, зааплодировали.

Уже шла вовсю перестройка, был, наверное, год 1987-й. Не то закрытие сезона, не то открытие сезона в ЦДЛ. В комнате за стеной готовились выйти к публике Роберт Рождественский, Белла Ахмадулина, директор ЦДЛ Владимир Носков, кто-то ещё, ну, и я тоже был приглашён для выступления. В комнату через трансляцию доносились звуки зала. Вот-вот должен был начаться концерт.

Вдруг слышим – в зале воцарилась мертвая тишина. Мы поняли: что-то случилось. С Носковым побежали на сцену. Полный зал народу, а на сцене стоит совершенно голый молодой человек.

Зал в оцепенении. Я остановился за кулисами, а Носков двинулся дальше, схватил голого, кто-то ещё подбежал, и они вдвоём уволокли его за сцену.

У этого типа что-то ещё было написано на ягодицах, кажется «СП СССР».

Вызвали милицию.

Так этот человек протестовал против того, что его не приняли в Союз писателей.

А нам после этого надо было выходить на сцену. Я посоветовал Роберту Ивановичу, как пошутить.

Он вышел на сцену и сказал:

– Извините, что я в одежде.

Зал рухнул, раздались аплодисменты. Дальше всё прошло нормально.

Рассказывал Владимир Николаевич Лаптев, глава администрации Ногинска. Отдыхали ещё в советское время в Болгарии.

Пили коньяк «Солнечный берег» по 3 лева 50 стотинок. Кто-то сказал, что, если поехать в какой-то магазин, там этот коньяк по 3 лева 10 стотинок.

Наутро поехали. Ехали на двух автобусах, заблудились, где-то к полудню доехали. Действительно купили семь бутылок по 3 лева 10 стотинок.

На радостях одну бутылку распили. Пока искали место, пока распивали, последний автобус ушёл. Поехали на такси. Когда вернулись, подсчитали, коньяк оказался не по 3.50, а по 4.50. Поскольку было шесть бутылок, позвали соседей и в этот же вечер выпили все шесть бутылок.

На другое утро пошли покупать коньяк по 3 лева 50 стотинок.

Б.С. Ласкин рассказывал про актёрские оговорки.

Артист должен был сказать: «Ваш муж», а сказал: «Ваш мух».

На что актриса ответила:

– Мох мух?

Однажды Б.С. Ласкин выступал на военном корабле. Полный зал матросов. Ласкин читает – в зале ни звука, ни смешка, ни аплодисментов.

В конце – громовые аплодисменты, слова благодарности.

Ласкин у капитана спрашивает:

– Но как же так, они же не смеялись?!

Оказывается, перед самым концертом боцман сказал матросам:

– И чтобы сидели тихо. Кто пикнет – убью!

Сидел как-то Юз Алешковский в ресторане Дома литераторов, обедал и матерился. В зал вошёл Борис Савельевич Ласкин, услышал, как Юз матерился, и громко и вальяжно стал произносить:

– Сидишь дома, работаешь, устанешь, приходишь в ЦДЛ, а тут сидит Алешковский и матерится.

Поддатый уже Алешковский тут же ответил:

– Фули ты такого сделал, что так устал?

Году в 1998-м Тельман – магнат, владелец фирмы АСТ, ресторана «Прага» и так далее – пригласил меня на свадьбу своего племянника. Свадьба была в «Метрополе», в большом ресторане с фонтаном. Гостей около тысячи. Меня посадили за стол, где уже был Марк Захаров. Там ещё был композитор Сергей Березин и несколько бакинцев – родня Тельмана.

Марк Захаров тут же предложил избрать меня тамадой за нашим столом. Пришлось тамадить. Среди прочего я провозгласил тост за бакинцев.

– Бакинцы, – сказал я, – это не азербайджанцы, не армяне или евреи, – это особый сплав из людей, населяющих этот город, азербайджанцев, евреев, армян и русских, это особая нация людей с юмором, весёлых, умных и предприимчивых… – И так далее.

Тост бакинцам очень понравился, и они с удовольствием выпили.

Где-то через полчаса объявили конкурс тостов. Предоставили слово и мне. Я вышел на сцену. Зал огромный, слушают плохо, но я всё равно что-то провозгласил вроде: «Давайте выпьем за то, чтобы мы через 25 лет выпили на серебряной свадьбе сегодняшних молодожёнов». Приняли тост хорошо, поаплодировали. Через одного или двух слово дали Марку Захарову. Он вышел и сказал:

– Давайте выпьем за бакинцев. Бакинцы – это особый сплав… – И так далее. Текст вам уже знаком.

После тоста Захарова весь зал встал и стоя аплодировал Захарову. Он получил первый приз – золотые часы.

Когда он вернулся за наш стол, я сказал ему:

– Теперь я понимаю, почему вы главный режиссёр, а я вообще не режиссёр.

Захаров пригласил меня на премьеру «Чайки».

Году в 1980-м с Л. Лещенко я был на гастролях в Сочи. На пляже «Жемчужины» мой старый знакомый диктор Владимир Ухин сказал мне:

– С тобой хочет познакомиться Юрий Николаев, ему тексты нужны для выступлений.

Юрий Николаев к тому времени уже был известный телеведущий «Утренней почты», а меня показывали всего один раз в «Вокруг смеха».

Володя подвёл ко мне Юру Николаева. Мы пожали друг другу руки. Я сказал:

– Мне ваше лицо очень знакомо. Где-то я вас видел?

Николаев сказал:

– Наверное, по телевидению.

Я сказал:

– А, вы тоже снимаетесь на телевидении?

Народ вокруг покатился со смеху.

Когда-то, не помню уже, в каком году, но при советской власти, Ширвиндт на юбилее цирка сказал на весь зал:

– Нашему артисту Тусузову – 85 лет, и он себя прекрасно чувствует, потому что всю жизнь ел говно в театральном буфете.

Тогда слово «говно» всех шокировало. На следующий день все, кто был на этом представлении, рассказывали своим знакомым об этом чрезвычайном событии.

Сегодня, скажи Ширвиндт хоть в Кремлёвском дворце это слово, никто не удивится.

Ширвиндт – жуткий матерщинник, но ему это как-то прощается. У него этот мат звучит совершенно естественно, несмотря на его вальяжный вид.

Однажды на посиделках в ЦДРИ, году в 1978-м, разыгрывался приз – поросёнок. Ширвиндт сказал:

– Поросёнка, как всегда, отдадут чехам или полякам, а нам, как всегда, останется хрен.

Хохот и шквал аплодисментов.

Обычно Ширвиндт, входя позже всех в компанию, где уже пьют и гуляют, сразу выбирал жертву и с матом спрашивал:

– А этого … зачем … пригласили …?

Что вызывало жуткий хохот.

Что касается артиста Тусузова, который прожил более 90 лет, то Папанов говаривал:

– Не страшно умереть, страшно, что у гроба будет стоять Тусузов.

На десятилетии «Эха Москвы» встретились за кулисами Арканов и Хазанов.

Хазанов рассказал Аркадию, что публика его предала, кричала из зала:

– Не смешно!

– Да кто они такие, чтобы решать – смешно или не смешно!

– Аркадий, – продолжал Хазанов через некоторое время, – надо встречаться, общаться, нас так мало осталось.

На что Аркадий грустно ответил:

– Нас действительно мало, а тебя много.

В концертном зале «Россия» шёл какой-то концерт. В антракте в фойе встретились Г. Хазанов и М. Козаков. Они простояли в фойе весь антракт. Зрители смотрели на них, перешёптывались, некоторые брали у них автографы.

Когда антракт закончился, зрители проследовали в зал, а Хазанов и Козаков пошли по домам.

Г. Хазанов рассказывал на вечере памяти Александра Иванова.

В детстве Хазанова они с Ивановым жили недалеко друг от друга. Иванов у станции метро «Октябрьская», а Хазанов возле Морозовской больницы у метро «Добрынинская».

Юный Хазанов ходил к «Октябрьской», там в каком-то магазине продавали соки. Сок был в стеклянных конусообразных сосудах, и для того, чтобы солить томатный сок, стояла солонка.

Солонка Хазанову так нравилась, что Хазанов очень хотел стащить её, что, в конце концов, и сделал.

И когда через несколько лет Хазанов, уже закончив цирковое училище, познакомился с Ивановым, Саша сказал:

– А-а-а, тот юноша со шнобелем, который стащил солонку на «Октябрьской».

То ли он это видел, то ли весь магазин знал, что Хазанов стащил солонку.

Однажды я сидел в ресторане Дома литераторов, был это год 1975-й. Официантка попросила:

– Можно я к тебе пару подсажу?

Я разрешил. Сели два очень симпатичных человека. Особенно женщина мне понравилась. Красивая женщина. Мы с ними разговорились. Я понял, что и мужчина – режиссёр, и женщина. Женщина снимала какие-то сказки, которых я не видел. А что мужчина снимал, я не понял.

У них был сын призывного возраста. И мы втроём обсуждали, как ему поступить в университет, чтобы избежать армии.

Мне принесли еду. Я не стал есть, пока им тоже не принесли.

И вот так мы мило беседовали. Я даже делал какие-то комплименты женщине. Я понял, что они в прошлом были мужем и женой. Женщина очень хорошо воспринимала мои комплименты.

Обед закончился. Я расплатился, пошёл на выход. В дверях стоял Виктор Славкин. Он спросил:

– Откуда ты знаешь Тарковского?

– Какого Тарковского?

– Андрея.

– А я его не знаю.

– Как не знаешь, ты с ним часа два обедал.

Я обернулся. Они сидели вдвоём. Тарковский и его бывшая жена. Милейшие люди. Приятно было поговорить. Я никогда его раньше не видел, даже на фото, хотя все фильмы его любил. Возвращаться за стол я не стал. А что скажешь? «Здравствуйте, извините, что не узнал».

Года через два я встретил эту женщину с другим мужчиной. Мы поулыбались друг другу. И она даже что-то очень любезно говорила мне. Однако телефон у неё спросить я не решился.

Однажды мы ехали на машине из Калуги в Москву с Нонной Викторовной Мордюковой. Ехали четыре часа и всё это время разговаривали.

Особенно мне запомнилась одна фраза. Нонна Викторовна рассказывала о певце Валерии Ободзинском. Он ей очень нравился. «Мы все были влюблены в него. – И добавила: – Я считаю, что каждый интеллигентный человек должен иметь у себя дома пластинку Ободзинского».

Валерий Ободзинский действительно был очень хороший певец, и в 70-х годах у него были всенародные хиты: «Эти глаза напротив», «Льёт ли тёплый дождь…», но особенно популярной была песня Кондора из фильма «Золото Маккены». В те времена западный шлягер в исполнении нашего певца пользовался особым успехом.

Ободзинский был настоящей знаменитостью, любимым певцом, и всюду он проходил с неизменным успехом.

А я однажды был свидетелем его жуткого провала. Это было в Доме культуры МАИ. Шёл какой-то праздничный концерт. А надо сказать, что в МАИ, как в Одессе, никаких авторитетов не было. Всё надо было завоёвывать с нуля. Могли освистать любую знаменитость. И вот объявляют: «Валерий Ободзинский». Выскакивает на сцену человек в каком-то ковбойском костюме. И выскакивает не просто, а как любимец публики. То есть он привык, что его встречают всюду шквалом аплодисментов, и здесь вышел принимать этот шквал. А шквала не было. И он сразу разозлился. И зал это почувствовал. Ободзинский спел одну песню и не смог переломить ситуацию. Он разозлился ещё сильнее. И запел вторую песню. И на второй в зале засвистели. Он еле допел вторую песню и ушёл, как говорится, «под стук своих каблуков».

А певец был всё равно замечательный. И не случайно Леонид Петрович Дербенёв уже в 90-х годах пытался вернуть его на сцену. Он мне говорил: «Посмотришь, он снова будет звездой!» Он очень болел за Ободзинского.

Но, к сожалению, ничего не получилось. Болезнь под названием «водка» не дала осуществиться этим дербенёвским планам. И наверное, Ободзинский уже боялся провала. И это тоже толкало его к запою. Очень жаль, что он так и не смог восстановиться.

В 1993 году попали мы с женой моей Леной в круиз на теплоход «Грузия». Там же, в группе артистов, были Игорь Угольников, Николай Фоменко и ансамбль «Секрет».

Основного исполнителя «Секрета» Макса Леонидова уже в «Секрете» не было. И сам «Секрет» былую свою славу потерял. Однако уже существовала программа «Оба-на!», где участвовал и Н. Фоменко, но все лавры этой программы забирал себе её руководитель И. Угольников. Я впервые на «Грузии» увидел Фоменко и просто умирал от него со смеху.

Так, однажды на танцах все раздухарились и стали танцевать летку-енку. Фоменко взял костыль и стал танцевать против всех: или догоняя прыгающую очередь, или отставая так по кругу, что становился в ней первым. Он, конечно, был любимцем всего теплохода. За ним ходил какой-то крутой бизнесмен, просто чтобы пообщаться. Однажды бизнесмен был не в духе. Фоменко, увидев его, сказал:

– У тебя что, понос?

– Почему? – удивился бизнесмен.

– Потому что физиономия кислая.

Все вокруг покатывались от смеха.

А история с «Секретом» получилась вот какая. Был на корабле человек по фамилии Тыркин. Ехал он с женой и тремя детьми. Гулял по-чёрному и поил весь «Секрет».

Накануне рыбаки уговорили капитана остановиться в океане и половить акул, здесь они водились. Наточили якорь и заготовили мясо. И вот сегодня Тыркин поддавал с «Секретом», и секретовцы вдруг ни с того ни с сего говорят:

– А слабо спрыгнуть с этой палубы в море?

Палуба была на высоте двух– или трёхэтажного дома.

– Как это слабо? – сказал Тыркин. – Пошли.

Они ещё выпили и пошли к борту.

– Раз, два, три! – скомандовал кто-то.

Тыркин прыгнул, а секретовцы остались на палубе и стали снимать на плёнку происходящее. Я потом эту плёнку видел. Тыркин упал за борт. Дали команду: «Человек за бортом!» Застопорили двигатель, но корабль большой, у него тормозной путь метров сто.

Тыркину бросили канат. Он ухватился. Затем его ловили сеткой. Слава богу, его не затянуло под днище. Наконец его, с ссадинами на ногах, вытащили. Он был пьян в дупель. И пошёл ругаться к капитану за то, что его долго не вытаскивали. Естественно, никакой ловли акул уже не состоялось.

Вот так пошутили секретовцы. Помню, Коля мне тогда сказал, на «Грузии»:

– Мы сейчас новый диск готовим. Слава будет у нас всероссийская, как у Газманова.

Насчет «Секрета» он ошибся, насчет себя – попал в десятку.

Был у меня такой друг – Иосиф Леонидович Прут. Известный драматург, автор сценария фильма «Тринадцать» и многих других. Мы с ним когда-то отдыхали в санатории в Карловых Варах. Пошли на лекцию о здоровье и долголетии. Лектор говорил об умеренности в жизни, о вреде излишеств. Он всё время обращался к Пруту:

– Вот, смотрите, среди вас сидит молодой человек довольно преклонного возраста. Он наверняка сдержан в своих жизненных проявлениях. Как говорится: «Живи просто, доживешь до ста». Вы курите? – спросил он у Прута.

– Нет, – сказал Прут.

– Вот видите, – обрадовался лектор. – А пьёте?

– А как же! – ответил Прут.

– Но уж наверняка всю жизнь прожили с одной супругой?

– Женат в четвёртый раз! – гордо сказал Прут.

– Ну что ж, бывают и исключения, – сказал лектор и стал рассказывать о том, что надо каждый вечер пить кефир и есть поменьше мяса. – Вот наш любезный… долгожитель наверняка не ест мяса и обожает кефир.

– Мясо ем каждый день, – сурово сказал Прут, – а кефир терпеть не могу.

Тут лектор потерял терпение и сказал:

– Вот вы и выглядите на семьдесят лет.

– Спасибо, – ответил Прут, – мне уже восемьдесят семь.

Поэт и драматург Валерий Шульжик – человек с уникальным чувством юмора.

Когда-то, году в 1984-м, придя ко мне в новую, только что отремонтированную квартиру, осмотрел её и сказал своей жене Вере:

– Вера, вот в какой квартире мы будем жить после революции.

Однажды Шульжик подошёл к поэту-песеннику Михаилу Пляцковскому и сказал:

– Слушай, какую хорошую песню ты написал.

– Какую? – спросил Пляцковский.

– Вот эту – «Когда мы были молодыми и чушь прекрасную несли».

– Эту песню написала Юнна Мориц, – обиженно сказал Пляцковский.

– Странно, – сказал Шульжик, – я как ни вспомню тебя молодым, ты всё время нёс какую-то чушь.

Когда мы все вместе были в Болгарии, Шульжик продал Пляцковскому доллары – один к пяти. Пляцковский сразу обособился, со всеми перестал общаться и бегал отовариваться в болгарскую «Берёзку».

На последнем ужине мы сидели за одним столом, и Шульжик при Пляцковском говорит:

– Лион, ты знаешь, как вчера Мишке плохо было, скорую вызывали.

– А что случилось?

– Он последний лев зажал в руке и никак не мог разжать. Пришлось в горячую ванну руку опускать, чтобы хоть как-то отмочить и разжать кулак.

Шульжик над Пляцковским всё время издевался, и не случайно. Пляцковский был чрезвычайно задиристый и высокомерный, и всё время у него шли какие-то баталии с поэтом Лазаревым, который обвинял Пляцковского в плагиате.

Шульжик посоветовал Пляцковскому, чтобы того не обвиняли больше в плагиате, зарегистрировать в ВААПе как свои все эпитеты. Тогда к нему никто не придерётся.

Я однажды тоже не удержался, когда мне Пляцковский схамил в очередной раз – а это происходило в ЦДЛ, и, как специально, подошёл директор ресторана.

Я спросил его:

– Ген, тебе хорошая свинина нужна?

– А сколько килограммов?

– Миш, – спросил я, – ты сколько весишь?

– Семьдесят шесть, – сказал Миша.

– Семьдесят шесть килограммов, – повторил я Гене.

Гена чуть не упал со смеху.

С тех пор Пляцковский меня не трогал.

А Шульжик, кроме шуток, ещё писал очень хорошие детские стихи. Вот только одно четверостишие:

Шульжик – человек болезненно самолюбивый.

Однажды у меня на дне рождения стол вёл Брунов.

Он был непревзойдённый тамада и, естественно, по юмору забивал всех, в том числе Шульжика. Шульжик стал просто хамить ему с места.

Я потом спросил, зачем он это делал.

– А что же, я буду сидеть и спокойно слушать, как он острит?

Вообще о самолюбии творческих людей можно рассказывать бесконечно. На дне рождения Шульжика были и Якубович, тогда ещё никому не известный, и Розовский. Где-то в середине вечера, желая сделать приятное новорожденному, я вытащил очень смешной текст и стал его зачитывать. Я знал, что текст смешной, я его уже не раз читал. Когда люди стали смеяться, естественно в смешных местах, Розовскому это так не понравилось, что он стал громко хохотать ещё на подводках к репризе, тем самым не давая гостям услышать текст. Таким образом он совершенно испортил моё выступление и был этим чрезвычайно доволен, и не потому, что плохо ко мне относился, нет, мы были в хороших отношениях. Он просто не мог перенести чужой успех.

Сам Розовский году в 1978-м стал вдруг петь со сцены песни из своих спектаклей. Мог выйти на 15 минут на сцену и пропеть минут сорок, ничуть не смущаясь тем, что зал уже изнемогает. Когда я впервые услышал это пение, то не удержался и сказал:

– Марик, теперь ты в старости без куска хлеба не останешься. Будешь ходить по электричкам и петь.

Артист Левенбук вечно влюблялся. Когда они с А. Лифшицем были в Венесуэле, их расселили по квартирам, по частным домам.

Левенбук попал к какой-то одинокой женщине. Приехал в Москву с выпученными глазами, ни о чём, кроме Венесуэлы, говорить не мог.

Где-то через полгода в Москву приехала его возлюбленная. Естественно, миллионерша, естественно, красавица.

На поверку она оказалась довольно потрёпанной провинциальной тётушкой, непрерывно говорящей.

Левенбук не знал, куда от неё деваться, устроил для неё культурную программу.

Мы пошли в Театр на Таганке. Шёл «Гамлет». Мы сидели в первом ряду. Одного из могильщиков играл С. Фарада. Я на него и в жизни-то без смеха смотреть не могу, а тут как только увидел этого могильщика, так закусил губу и еле сидел. В сцене с черепом Йорика после знаменитого монолога началась драка. Высоцкий с кем-то дрался на шпагах. Под ними в могиле копался Фарада. Обращаясь ко мне, он вдруг сказал:

– Лион, ты видишь, в каких условиях я здесь работаю.

Тут уж я не выдержал. Смеяться было нельзя. Я зажал рот рукой, и по щекам катились слёзы.

– И так каждый раз, – добавил Фарада.

А над ним шла битва.

Левенбук как-то разыграл Арканова. Арканов с женщиной пришли на квартиру к Левенбуку, который на время оставил им свою жилплощадь.

Арканов с девушкой улеглись в постель, минут через десять в самый ответственный момент зазвонил будильник на столе. Ну что ж, бывает. Арканов остановил будильник, выкурил сигарету и снова принялся за своё чёрное дело.

Не прошло и десяти минут, как снова зазвонил будильник, на этот раз на полке. Арканов остановил звонок, выкурил сигарету и вернулся к женщине. Следующий будильник звонил под подушкой.

Арканов опять закурил. И больше уже в постель не возвращался, ждал, когда зазвонит четвёртый будильник.

Но их было всего три.

Самое интересное, что они были друзьями. Не раз выступали парно, и Левенбук знал, на какое время заводить будильник.

С Женей Морозовой, красивой, голубоглазой женщиной, встречался Левенбук. На свою шею он познакомил невесту с другом Аркановым. Через некоторое время Арканов женился на Жене Морозовой.

Однажды Хазанов пригласил меня в Большой зал консерватории на юбилей «Виртуозов Москвы». Концерт был замечательный. Публика избранная. Мы сидели ряду в двенадцатом с Отариком Квантришвили. Вдруг он сказал:

– Ну, всё, мы с тобой пропали, она нас заговорит.

К нам двигалась Тата Земцова, известная московская дама, главная тусовщица Москвы. Она всегда на всех премьерах и презентациях. Хазанов позвал и её. Я её как раз слушать люблю. Поговорить – это на её языке «побебать».

Она села рядом с нами и тут же начала «бебать».

Закончилось первое отделение, мы с Хазановым пошли в какой-то закрытый зальчик, там уже стоял стол с выпивкой и закусками. Кого там только не было: и вице-президент Руцкой, и министры, и вице-премьеры. Когда мы уже выпивали, пришёл Геннадий Бурбулис, в то время госсекретарь. Он оказался рядом со мной. Ни здравствуйте, ни привета. Большой человек пришёл. Он искал выпивку. Коньяк стоял возле меня. Я предложил ему коньяка. Ни слова не сказав и глядя сквозь меня, как сквозь стекло, он подставил рюмку, я налил. Никакого «спасибо» не последовало. Я стал разговаривать с соседом справа. Когда его уже сняли с госсекретарей, я видел его на свадьбе у дочери Хазанова. Это был совсем другой человек, он всем улыбался, заговаривал и шутил даже со мной.

Кончился антракт, я сел на своё место. В ряду за проходом сидел Ельцин. Вокруг охрана. Я поглядывал на первого президента. Интересно было. Вдруг в проходе появился Отарик, он подошёл к Ельцину, протянул ему руку. Ельцин пожал её.

Отарик спросил:

– Как самочувствие?

Ельцин что-то там ответил, я не слышал, что именно.

Потом Отарик подошёл ко мне. Я спросил:

– Как это ты решился подойти к нему, охрана могла на тебя наброситься?

– Да ты что, – сказал Отарик, – они же все у меня тренировались.

Отарик был тренером по борьбе в «Динамо».

Потом, когда я кому-то рассказал об этом эпизоде, мне сказали:

– Да знал его Ельцин ещё с восьмидесятых годов.

У госпожи Арины Крамер есть подруга Лилиана.

Её объявления можно часто видеть в газетах: предложения по поводу снятия порчи, венца безбрачия и так далее. По всей видимости, она сильный гипнотизёр, знает всякие заговоры и прочее.

Я с ней познакомился в магазине у Арины Крамер. Иногда встречался, разговаривал, она приглашала меня в гости.

Как-то увидел её на дне рождения у Крамер в «Национале». Она была грустна.

Я спросил:

– Что случилось?

– Ой, такие неприятности. – И далее она стала рассказывать о своих проблемах.

Я попытался, как мог, успокоить её. Потом стал разбирать её ситуацию. Потом мы стали вместе вырабатывать тактику её поведения в этой непростой ситуации.

К концу разговора Лилиана ожила и сказала:

– Ой, ты мне так помог, прямо не знаю, как мне тебя благодарить!

Я спросил:

– А сколько ты берёшь за свой приём?

– От двухсот до пятисот.

– Ну, тогда с тебя двести, – сказал я, и мы оба рассмеялись.

Юрий Зерчанинов сейчас более известен как муж актрисы Клары Новиковой. А вообще-то он в 70—80-х годах был известным спортивным журналистом, писал хорошие книги и руководил отделом спорта популярного тогда журнала «Юность».

В молодости он жил в Останкине, тогда там было несколько улиц одноэтажных домов с палисадниками. Одно время там, в Останкине, появился грабитель. Он в темноте подходил к одиноким прохожим, просил закурить, потом бил по голове и обирал до нитки.

Зерчанинов об этом грабителе знал, хозяйка его предупреждала, чтобы он был осторожнее.

Однажды Зерчанинов, поддатый, в час ночи возвращался домой. До дома оставалось метров пятьдесят. К нему подошёл какой-то тип и попросил закурить. Зерчанинов не стал ждать, когда его ударят, и сам со всего размаха треснул по башке бандита. Бандит упал, а Зерчанинов кинулся домой.

Проснулся он поздно, хозяйка сказала, что опять тот же самый бандит побил соседа и ограбил его.

Зерчанинов не сказал ни слова. Ясно было, кто побил соседа, но неясно было, кто же его обокрал?

Один мужик принёс домой зарплату. Он получил получку и отпускные, и всё это десятками. В то время зарплата у него была 200 рублей, значит, двадцать десяток, и отпускные ещё двадцать десяток. Итого сорок десяток.

И надо же так получиться, что он в ванной снимал пиджак, перевернул его, и деньги упали в воду. Он вытащил из воды эти намокшие деньги, разложил их на полу и стал сушить.

В это время позвонил сосед. Мужик открыл дверь, сосед вошёл, он хотел попросить взаймы.

Мужик пригласил его в комнату.

Сосед увидел деньги, разложенные на полу, спросил, что это значит.

Мужик решил пошутить, сказал:

– Печатал, вот теперь сушу.

Сосед даже взаймы не стал просить, потоптался, пробурчал что-то и, не попрощавшись, ушёл.

Тут же позвонил в милицию и сообщил, что сосед печатает деньги.

Милиция приехала на квартиру «фальшивомонетчика», сделала обыск, ничего не нашли, пошли к соседу, увидели у него самогонный аппарат и посадили.

Два врача, Платинский и Дашаянц, рассказывали мне массу своих историй, бывших с ними или с их знакомыми. Одна совсем коротенькая.

Геологи, где-то на севере, были в гостях у местных аборигенов. Пили, ели. Геологов было двое, местных было трое.

Потом уже напились так, что остались в юрте ночевать.

Один из геологов по пьянке стал приставать к местной женщине.

Женщина в темноте упорно сопротивлялась. Но геолог оказался сильнее. Обнял её, подмял под себя, и, когда уже готов был приступить к серьёзным действиям, женщина закричала:

– Я самеса, я самеса!

Хоть и пьян был геолог, но всё же понял, что чуть не изнасиловал мужика-аборигена.

Однажды мы с женой гуляли по парку в Карловых Варах.

Только что прошёл дождь, и все лавки были мокрые. И только одна лавка под деревом была сухая. Но на ней сидела пара – пожилые муж и жена.

Даже издали видно было, что они евреи.

Муж, поняв, что мы ищем куда сесть, издали закричал:

– Идите-таки сюда!

Я сказал:

– Ни за что, вы меня заговорите.

Он понял юмор и ответил:

– Кому вы нужны, я слова вам не скажу.

Куда было деваться? Мы с женой пошли и сели рядом с ними.

Как только я сел, он тут же сказал:

– Ну, и что вы говорите?

– Я ничего не говорю, я молчу.

И дальше он полчаса рассказывал историю своей жизни – и всё было интересно.

Мне эту историю рассказал агроном в деревне Марьино Курской области.

Один мужик в деревне пошёл в сарай и при входе ударился лбом о притолоку, повернулся, чтобы посмотреть, обо что ударился, и наступил на грабли.

Грабли ударили его палкой по затылку. Он от неожиданности сделал шаг назад, попал ногой в коровью лепёшку, поскользнулся и шлёпнулся в корыто со свиной едой.

Пока летел, схватился рукой за ведро, ведро упало с полки и ударило его по голове.

Он лежит в корыте и говорит:

– Блин, прямо «Форд Байярд» какой-то!

Ираклий Андронников любил пошутить и не только на сцене, но и в жизни. Например, у него была такая жестокая шутка. К нему, допустим, подходит на улице какой-то незнакомый человек и говорит:

– Ираклий Луарсабович, как вы мне нравитесь!

Андронников отвечал:

– А мне плевать на это.

Человек краснел, бледнел, начинал извиняться.

Андронников выдерживал паузу и говорил:

– Потому что это ничто по сравнению с тем, как нравитесь мне вы, – и оба собеседника смеялись.

Однажды Андронников встретил председателя комитета по радио и телевидению Сергея Лапина. Собственно, у него на телевидении Андронникова и показывали, с его устными рассказами.

Лапин сказал:

– Ираклий Луарсабович, мне очень понравилось ваше последнее выступление.

Андронников решил пошутить и ответил:

– А мне плевать на то, что оно вам понравилось, – сделал паузу, но передержал её и не успел сказать вторую часть шутки.

Лапин покраснел, развернулся и ушёл. Шутка не удалась.

После войны Л.И. Брежнев руководил в Днепродзержинске обкомом. Было какое-то совещание. Все секретари обкомов стояли перед Сталиным по стойке смирно.

Иосиф Виссарионович шёл вдоль строя и пожимал секретарям руки. Дошёл до бравого Леонида Ильича, а Брежнев в то время был красавцем, с чёрными волосами, густыми бровями. В общем, хорош был собой.

Сталин, показывая на Брежнева, сказал:

– Молодцы молдаване.

На следующий день Л.И. Брежнева отправили руководить Молдавией.

Александр Анатольевич – человек остроумный. Я приглашал его с Михаилом Державиным сниматься в передаче «Смешные люди». Мы долго переговаривались, я звонил, доставал его.

Наконец оба артиста приехали в Олимпийскую деревню на съёмку. Мы с Ширвиндтом шли по коридору к его гримёрке. Навстречу выскочил Я. Арлазоров. Они поздоровались с Ширвиндтом, и Ян сказал:

– Шура, как же так, я тебя звал к себе на съёмку, и ты не пришёл, а к Измайлову приехал?

Вот что бы вы ответили на такой упрёк? Положение безвыходное. Действительно, они с Яном давно знали друг друга, давно приятельствовали, и вдруг – на тебе.

Ширвиндт выкрутился гениально. Он сказал:

– Яник, ты же интеллигентный человек, а этот Измайлов – он же пиявка.

И всё. Ответить было нечего.

Была у нас когда-то в 70-х годах подруга Раечка. У неё было два сына-близнеца – Егор и Саша. Их обоих Ролан Быков снимал в фильме «Осторожно, черепаха!». Они оба играли главного героя. Когда один из них уставал, Ролан Антонович начинал снимать другого.

Они жили в доме возле метро «Аэропорт», и в один прекрасный день Раечка подала на отъезд в Америку.

В доме, где она жила, вскоре все уже знали о том, что она уезжает. И вот сидят две лифтёрши возле дома, и одна другой говорит:

– Куда ж она собралась с двумя детьми? Тут за сто километров от Москвы жрать нечего, а она в Нью-Йорк собралась.

Г. Хазанов рассказывал, как в 70-х годах он увидел в коридоре Москонцерта двоих артистов разговорного жанра. Они спорили между собой о значении слова «тщетно». Один говорил, что тщетно – это быстро, а второй утверждал, что тщетно – это сильно.

Так и не выяснив значение слова «тщетно», они оба поехали на концерт нести культуру в массы.

В Лондоне экскурсовод похвалилась, что именно здесь, на этом месте, сто пятьдесят лет назад появился первый общественный туалет.

Один из туристов нашей группы сказал:

– Подумаешь, у нас в Сибири этот общественный туалет уже лет сто как существует. Называется «два кола». На один кол вешаешь тулуп, а вторым колом отгоняешь медведей.

Если бы меня спросили: «А какой юмор нравится тебе?», я бы ответил, я бы привёл примеры остроумия и начал бы с фильма «Мимино» моего учителя Г. Данелии. Там, в этом фильме, есть эпизод в гостинице «Россия».

В лифте едут четверо. Персонаж Фрунзика Мкртчана, персонаж Вахтанга Кикабидзе и два японца. Один японец говорит другому:

– И как только эти русские различают друг друга?

По-моему, очень смешно.

Второй пример.

Жили в 50—60-х годах два известных писателя-сатирика В. Дыховичный и М. Слободской. Они писали вместе. Были очень известны. Выпускали книги, эстрадные номера, их пьеса «Лев Гурыч Синичкин» шла во многих театрах.

Как и все соавторы, они по-дружески соревновались друг с другом. Слободской говорил, что у него лучше и то, и это, в общем, всё лучше, чем у Дыховичного.

Дыховичный сказал:

– Послушать тебя, так у тебя и соавтор лучше, чем у меня.

Сан Саныч Иванов был уникально остроумным человеком. Однажды на гастролях произошла такая история. Мы после концерта сидели в гостинице, ужинали. Вдруг Сан Саныч сказал:

– Чтобы в нашей стране началась нормальная жизнь, её лет на двести должны завоевать цивилизованные народы.

Мы опешили. Я спросил:

– Завоевать – это значит война. А не хочешь ли посидеть в окопе, голодным, под дождём и чтобы пули свистели?

Сан Саныч ответил так, будто у него уже давно всё распланировано на много лет вперёд:

– Во время военного конфликта моё место – в плену.

Аркадий Хайт. Писатель, который в юморе умел всё. В один год он написал три программы троим самым популярным артистам: Г. Хазанову, В. Винокуру и Е. Петросяну. Один из троих авторов мультсериала «Ну, погоди!». Автор кукольных пьес и соавтор фильма «Паспорт» Г. Данелии. Это он в 70-х годах придумал фамилию, имя и отчество: Пал Палыч Смертью-Храбрых.

Году в 1975-м мы большой группой поехали выступать в Томск. Сан Саныч Иванов в самолёте оказался рядом с народным артистом Е. Весником. Весник в то время запросто мог выпить литр водки, Сан Санычу хватило 200 граммов, чтобы в Томске он спускался по трапу самолёта с помощью коллег.

Вечером был концерт во Дворце спорта. Сан Саныч был вусмерть пьян. Он еле-еле дошёл до микрофона. Что-то еле-еле говорил. Мы, стоя за кулисами, боялись, что Сан Саныч упадёт со сцены в зал.

Хайт спросил меня:

– Знаешь, как называется, когда Сан Саныч падает в оркестровую яму?

– Как?

– Первый концерт для Иванова с оркестром.

Е. Петросян рассказывал, что они с Хайтом ездили на гастроли в Венгрию. Ужинали после концерта, и Петросян уронил на пол бутерброд с икрой. Хайт тут же сказал:

– Не надо ронять кавяр на ковёр.

Перейдём к следующему герою моей коллекции – Аркадию Арканову. Не устаю поражаться его постоянному желанию что-то придумывать, играть в какие-то творческие игры.

Позвонил он как-то и говорит:

– Знаешь, как называется ваш «Аншлаг»?

– Как?

– Фабрика региновых изделий.

Он придумал новую диету – не есть натощак и не спать перед сном.

А теперь о Михаиле Таниче. Все знают его как автора популярнейших песен. Но я хочу рассказать о нём как об остроумном человеке.

26 сентября 2000 года в Карловых Варах подошёл ко мне высокий, седой господин из США и рассказал: «В конце 60-х годов я отдыхал в санатории имени Горького в Кисловодске. Там же отдыхал и Михаил Танич. Однажды вокруг него собралась компания. Танич рассказывал какие-то забавные истории, и одна женщина вдруг спросила:

– Мишель, вы из горских евреев?

– Да, – сказал Танич.

– А с каких гор? – поинтересовалась женщина.

И Танич тут же ответил:

– С Синайский.

Никто глазом не моргнул, а я тихо умирал со смеху», – рассказывал «американец».

В конце 60-х Танич ещё не был известным поэтом. А человек запомнил его юмор на всю жизнь.

Сидели мы большой компанией в японском ресторане. Давид, муж Ларисы Рубальской, говорил тост о том, как трудно быть мужем знаменитости.

– Думаете, приятно, когда говорят: «муж Ларисы Рубальской»?

На что Танич тут же ответил:

– Ну и что? Когда мы идём с Путиным, все говорят: «Это президент Танича», и Путин не обижается.

Потом все мы пошли в салон слушать музыку, и Танич, войдя в салон, тут же сказал «Салон Алейкум». Когда Танича спрашивали, как они с Шафераном вдвоём написали песню «На тебе сошёлся клином белый свет», Танич отвечал: «Это Шаферан придумал строчку „На тебе сошёлся клином белый свет“, а я только предложил повторять её три раза».

На мой юбилей Танич прислал такую телеграмму: «Поздравляем нашего дорогого и обидчивого с юбилеем. Шестьдесят – это такой переходный мужской возраст, когда ещё очень хочется, но уже не так стыдно, когда ничего не получается».

А не был он на юбилее, потому что ему сделали операцию на сердце.

Он очнулся после операции, и врач сказал:

– Михаил Исаевич, мы вам сделали переливание крови.

А еле дышащий Танич спросил:

– Надеюсь, кровь не Борьки Моисеева?

У Евгения Петросяна был юбилей. С поздравлением выступала Наталья Дурова. Она поставила на сцене большую карту мира и попросила дрессированную собачку показать, где находится Армения. Собачка бегала по всей карте и не могла остановиться. Дурова стала ругать собачку. А Петросян заступился:

– Не ругайте собачку, она права – Армения везде.

Как-то на концерте Петросян, выступая дольше, чем обычно, спросил у зрителей:

– Вы не устали?

– Нет, – закричал какой-то мужчина, – хоть до утра готовы сидеть!

И Петросян тут же среагировал:

– А что, вам больше негде ночевать?

Зал зааплодировал этой быстрой и остроумной импровизации.

Михаил Задорнов смешит меня давно, с 1969 года, когда он пришёл студентом в мою авторскую группу при ДК МАИ.

Году в 2003-м М. Задорнов ездил с концертами по Украине и сильно ругал президента Кучму. Ему, Мише, позвонил чиновник из администрации президента и сказал:

– Если вы будете ругать президента, мы вас больше не впустим в Украину.

– Ой, испугали, – ответил Задорнов, – вот если бы вы сказали «не выпустите», тогда бы я точно испугался.

Юрий Владимирович Никулин не только непревзойдённый рассказчик анекдотов, но и просто очень остроумный человек. Людмила Гурченко рассказывала, на съёмках фильма «Двадцать дней без войны» был такой эпизод. По сценарию, в поезде, в холодном, военного времени, вагоне, у главных героев происходит любовная сцена. Никулин обнимает Гурченко, а Гурченко говорит:

– Какие у тебя сильные руки.

Холод собачий, в разбитые окна вагона дует. Юрий Владимирович обнимает Людмилу Марковну. Та говорит:

– Какие у тебя сильные руки.

А в ответ Никулин ни с того ни с сего отвечает:

– Ты бы посмотрела, какие у меня ноги!

По-моему, жутко смешно.

И ещё один юморист – главный шоумен страны Владимир Жириновский. Я как-то пригласил его на съёмку программы «Смешные люди». Программа была посвящена пародии. Максим Галкин, заканчивая своё выступление, голосом Жириновского стал звать меня на сцену. Мы вышли вместе с Жириновским, и Владимир Вольфович сразу напал на Галкина:

– Вы, юмористы, развалили Советский Союз, вы сеете межнациональную рознь. Рассказываете, как чукча идёт вдоль поезда и стучится головой о каждый вагон. Его спрашивают: «Что ты стучишься об вагоны головой?» – «Это я ищу мягкий вагон».

Смех в зале.

– Что вы смеётесь над чукчами?! – кричал он Галкину. – Они что, чукчи, виноваты, что у них в регионе нет железной дороги?

Бурная реакция зала.

Но самое интересное было за кулисами. Жириновский тихо сидел в артистической и ни на что не реагировал до тех пор, пока кто-то не упомянул фамилию Зюганов.

Тут Жириновский встрепенулся и закричал:

– Кто такой Зюганов? Кто такой Зюганов? Зюганов родился в 1944 году на оккупированной территории. Папа его был на фронте. Он что, бегал через линию фронта делать Зюганова? Это не Зюганов, а Зюгенфельд.

Ну, разве не юморист наш депутат В.В. Жириновский?

У меня самого тоже есть пара шуток, входящих в сборники народного юмора без указания моего авторства.

Одна из них:

Выхожу в Ялте из гостиницы. У входа мужчина и женщина. Как видно, они недавно познакомились, и женщина кокетливо говорит:

– Сколько мне лет? Угадайте.

Мужчина отвечает:

– Даже представить себе не могу.

– Ну, я вам подскажу. Моя дочка ходит в детский садик.

– На что, там заведующей работает?

И ещё одна история. Выступал в городе Будапеште. Иду по площади. От столика уличного кафе ко мне кидается венгр, говорит, что он меня узнал, потому что учился в Москве.

– Вообще, люблю вас, юмористов. Больше всех люблю вас, Задорнова и Измайлова.

Сам присочинил слово и очень этим горжусь.

Азик Азимов: «Антисемиты – люди, которые не любят евреев больше, чем все остальные».

Г. Геринг: «Я сам решаю, кто еврей, а кто нет».

Бисмарк: «Русских нельзя победить, но им можно привить ложные ценности, и они сами себя победят».

Братья Стругацкие: «Там, где торжествует серость, к власти всегда приходят чёрные».

Г. Хазанов приехал в какой-то город. В гостинице стоял у лифта. Из лифта вышла пьяная женщина, увидела Хазанова и совершенно беззлобно, даже приветливо, спросила его:

– Всё п…шь?

Из Рыльска прислали: «Чай монастырский. Храни вас Господь». Срок хранения – 2 года.

Реклама по ТВ: «Восстановление волос. Через 2 месяца у вас появляется 1700 новых волос».

«По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах»…

Так где же всё-таки роют золото: в горах или в степях?

Так где же обвалился потолок, там, где баба сеяла горох?

Народная частушка:

Вопрос в газету: «Можно ли святую воду лить в рассол?»

После завершения спортивной карьеры Шарапову с удовольствием возьмут работать в «Секс по телефону».

Владимир Качан увидел в ЦДЛ объявление: «Лекция: человек, писатель, XXI век». Лектор – Мартышкин.

Народное: «Тебе уже замуж пора, а ты всё ещё со мной встречаешься».

Случай в «Пятёрочке»:

– Подайте беременной женщине.

– А где живот?

– Какой живот через два часа?

Знакомая рассказала:

– Зашла в автобус с насморком, вся в соплях.

Дедушка решил меня успокоить:

– Не плачь, не расстраивайся, они поженятся.

У нас начали активную борьбу с коррупцией, а потом притормозили. Наверное, чиновнику, который отвечал за эту борьбу, не дали откат.

Архиепископ Лука: «Причины народного недовольства церковью, которые привели к её трагедии, владыка видел в „небрежности в священнослужении“ и в „матери всех пороков – сребролюбии священников“».

Дело было в нашей церкви. В Крещение.

Моя жена стояла в толпе, когда все кинулись за святой водой.

Батюшка, отец Сергий, сказал моей жене:

– Матушка, посторонитесь, а то наш боголюбивый народ в своём неуёмном стремлении снискать благодать Божию и затоптать может.

Народное: «Мальчик с костлявой попой отбил папе ладонь».

Народное: «Самое эффективное лечение травами – это крапивой по попе».

Космонавт Армстронг, ступив на Луну, сказал:

– Гуд лак, мистер Норман.

Его спросили, почему он приветствовал какого-то Нормана, а не президента.

– Я издам книгу, и там всё будет написано.

Оказывается, мальчиком он полез за мячиком в соседний сад семьи Норман и услышал, как мистер Норман просит свою жену заняться с ним оральным сексом.

Она ответила:

– Только тогда, когда соседский мальчик ступит на Луну.

Он ступил и поприветствовал мистера Нормана.

А. Эйнштейн: «Верхняя часть тела думает, а нижняя решает нашу судьбу».

У Александра Иванова была пародия на Евтушенко, которая заканчивалась замечательным четверостишием:

У неё богатый животный мир.

Дело было в Перми на гастролях. Мы встретились с Новоженовым в гостинице.

Он спросил:

– Что делает Вадик Дабужский?

Я сказал:

– Лежит.

– Лежит и думает?

– Нет, просто лежит.

В меню в Черногории: «Суп из цыплятины», «Уха из говядины».

Объявление: «Пропала собака, интим не предлагать».

Когда Брежневу исполнилось 70 лет, Аркадий Хайт сказал:

– Советской власти 60 лет, а Леониду Ильичу – 70, но Брежнев выглядит значительно лучше.

У моей жены две проблемы – нечего надеть и некуда класть одежду.

В Интернете адрес скорой помощи – «Скор. пом. ру».

Она совершенно бескорыстно любит тех, кто может помочь ей материально.

Конферансье Эмиль Радов за кулисами спросил певицу, как её объявлять.

– Маквала Касрашвили, народная артистка Грузии.

Радов вышел на сцену и объявил:

– А сейчас вы встретитесь с высоким искусством. Солистка Большого театра, народная артистка Грузии – Макака Насрадзе.

Народное: «Мендельсона слушают стоя, Шопена – лёжа, а Новикова – сидя».

Моисей 10 лет водил евреев по пустыне и всё-таки нашел место, где абсолютно нет нефти, и поэтому с нанотехнологиями в Израиле всё в полном порядке.

Народное:

– Ты чего глаза закрываешь, когда со мной целуешься?

– Чтобы тебя, гада, не видеть.

Народное: «Чиновники едят мясо, народ – капусту, так что в среднем мы все едим голубцы».

Он смотрел на меня как Полонский, который сказал:

– Кто не имеет миллиарда, пусть идёт в ж…

Объявление: «Лечу порчей от сглаза».

Народное: «Если бы те, кто злословит обо мне, знали, что я о них думаю, они бы ещё и не такое говорили».

Конферансье Гарнави был очень тучным человеком. Какой-то остряк сказал про него:

– Гарнави – юмор, но тело его – живот.

Стоим на улице с Гришей, подходит мужик:

– Не скажете, где здесь дом номер 5?

– А что там?

– А хрен его знает.

– А, тогда – за углом.

Диалог:

– Он перевёл «Слово о полку Игореве».

– Вот так одно слово и перевёл?

Один мой знакомый, миллионер, сказал:

– У меня было в жизни два самых счастливых дня. Один – когда я купил яхту и второй – когда я её продал.

Диалог:

– Так вы считаете, что управлять людьми можно только кнутом?

– Ну почему, я и пряником могу по башке так зафигачить!

Уборщица сказала:

– Начитаются Фрейда, а потом гадят в коридоре.

Русская народная игра «Сто к одному». Ведущий – Александр Гуревич.

На передаче «Поле чудес» 9 Мая ветеран сказал:

– На таких, как вы, Леонид Аркадьевич, земля русская держится.

«Словарь современного русского языка». Авторы – Розенблат, Розенфельд и Петров, но Борис Исакович.

Анекдот:

– Рабинович подал на Хаймовича в суд.

– Что он вам сделал?

– Назвал меня бегемотом.

– Когда?

– Три года назад.

– Почему же вы тогда на него не подали в суд?

– Потому что я только вчера побывал в зоопарке.

В автобусе в Израиле:

– Вы на следующей выходите?

– Да.

– А впереди выходят?

– Да.

– А вы их спрашивали?

– Спрашивал.

– И что они вам ответили?

Диалог:

– Мендель, я достал книгу «Как стать миллионером».

– Поздравляю, но из книги вырвана половина страниц.

– Ничего, полмиллиона тоже неплохо.

Один доктор наук спросил меня:

– Никак не пойму, зачем блондинки красят корни волос в чёрный цвет.

Настоящий друг проверяется женщинами, деньгами и квартирой.

Я могу попрощаться на пяти языках и не уйти.

– А если бы вы шли по улице и нашли миллион рублей, вы бы их отдали в милицию?

– Отдала бы, если бы знала, что их потерял бедный человек.

Если вы в своём саду посадите коноплю, то там исчезнет тля, но появятся менты.

Одна зрительница сказала Галкину:

– Надо же, вам всего двадцать шесть лет, а вы уже такой молодой.

Одна девушка говорила:

– А меня бедные как-то не возбуждают.

Монах Агафангел говорил:

– Зависть – это скорбь по чужому счастью.

Народное: «Всё в порядке, жена в кроватке, но с другим».

Конферансье Алексеев отсидел за мужеложство. Вернувшись, жил у Гарнави. Гарнави был очень толстым. Ложась спать, сказал Алексееву:

– Я надеюсь, ты меня не тронешь?

Алексеев сказал:

– Я же сидел за мужеложство, а не за скотоложство.

Великий тренер Бесков был женат на красавице – актрисе Лере.

Их дочь вышла замуж за Владимира Федотова, сына знаменитого футболиста Григория Федотова.

У молодых родился сын – Гриша. Лет в пять его привезли к дедушке, показать, как он играет в футбол.

Бесков дал внуку мяч. Мальчик попытался поиграть.

Бесков посмотрел и сказал:

– Федот, да не тот.

Бернард Шоу: «Мы научились летать, как птицы, научились плавать, как рыбы, осталось научиться жить, как люди».

– Доктор, я перестала получать удовольствие от колбасы.

– Простите, а что вы с ней делаете?

– Я её ем.

Король Фридрих Второй: «У меня есть договор со своими подданными: они пишут что хотят. А я делаю что хочу».

Совесть, как правило, мучает не тех, кого должна мучить, а тех, у кого она есть.

Если бы с ними, с женщинами, не жить, так на фиг они были бы вообще нужны.

– Хорошая у вас квартира, но тесноватая слегка. – Да подождите вы, мы ещё из лифта не вышли.

Этот человек над анекдотом смеётся два раза: первый – когда услышал, второй – когда понял.

– Скоро Басков будет такой же, как Паваротти.

– Такой же знаменитый?

– Нет, такой же толстый.

А. Вансович: «Россиянин, помни, пока ты сидишь в Интернете, китайцы размножаются».

Артиста Копеляна кто-то спросил, мог ли он стать голубым?

Он сказал:

– Нет, я слишком смешлив.

Диалог:

– Что тут было хорошего, пока меня не было?

– Ты не поверишь, но, пока тебя здесь не было, здесь всё было хорошо.

Анекдот.

– Ты чего такой худой, ты же месяц в Турции отдыхал. Тебя что, там не кормили?

– Да понимаешь, плохая наследственность, ускоренный метаболизм, тоска по Родине.

– Бухал, что ли?

– Ну да.

Приятная новость: для изменения пола теперь не нужна справка из БТИ.

– Папа, ты здесь не видел мои маленькие голубенькие таблетки?

– Сынок, у нас есть проблемы куда серьёзнее.

– Какие?

– У нас на кухне поселился дракон.

Наш турист, находясь в Кении, спросил туземца:

– А какие у вас здесь бывают опасные хищные животные?

– Леопарды, львы, гиены.

– А кого вы больше всего боитесь?

– Русских туристов.

Врач:

– Что-то вы мне не нравитесь, больной.

– Да и вы, доктор, не красавец.

– Батюшка, как вы оцениваете концепцию протоиерея Теофила о социально-патриархальном единении души человека с Господом на основании религиозных воззрений, высказанных им для русской православной епархии в Париже?

– Замуж, дура, быстро замуж!

Не было бы счастья, да несчастье помогло: внезапно найденный клад сорвал похороны.

– Папа, а почему у мамы так часто болит голова?

– Потому что я приношу ей мало денег.

– А почему?

– Потому что я их трачу на тех женщин, у которых не болит голова.

Тост: «Я тебе желаю здоровья, красоты, ума и денег, потому что всё остальное у тебя уже есть».

Он был таким честным в советское время, что со взяток платил партийные взносы.

Мама Дмитрия Киселёва дружила с мамой Геннадия Хазанова.

Когда в квартире появилась Злата, мама Киселёва сказала про маму Гены:

– Златочка, вы должны понять, Ира – человек непростой, сложный, попросту – ненормальный.

Тютчев: «История России до Петра – это сплошная панихида, после Петра – сплошная уголовщина».

Народное: «Люди, которые делают утреннюю гимнастику, умирают в сто раз реже, чем остальные. Потому что их в сто раз меньше, чем остальных».

Задорнова в подземном переходе встретил алкаш и сказал:

– Моя бабушка тебя обожала. Все твои концерты смотрела. Вот последний посмотрела и умерла.

В юности я любил Есенина, Блока, Маяковского, ну и Пушкина.

В зрелом возрасте – Евтушенко, Окуджаву, Вознесенского, ну и Пушкина тоже.

А сейчас – только Пушкина.

Народное: когда курил Сталин, Минздрав не вякал.

Записался на курсы «Как не дать себя обмануть». Дорого, но куда деваться.

Рассказывал человек, который присутствовал при разговоре.

Звонит Алан Чумак Валентину Дикулю:

– Валя, спина болит, что делать?

Дикуль:

– Возьми трёхлитровую банку, налей туда воды, заряди и пей.

– Да ладно тебе издеваться.

– Хорошо, приезжай.

– Слушай, говорят, у тебя собака уникальная, умеет играть в шахматы.

– Тоже мне, уникальная, всё время мне проигрывает.

Диалог:

– Давай бросим пить.

– Во, хороший тост.

Покупатель:

– Мне бутылку лучшего шампанского, торт, шоколадный набор и пять презервативов.

– А презервативов у нас нет.

– Тогда не надо ничего.

Диссертация: «История виноделия и винопития на Руси в XVIII и XIX веках – правовой аспект».

У Гурченко был такой тост: – Я хочу выпить… и выпью.

Как сказал Боря Моисеев, «не мужское это дело – спать с женщинами».

Сталину сообщили, что некий писатель написал третью часть трилогии о Сталине.

Сталин:

– У него Сталинская премия есть?

– Две.

– Дача есть?

– В Сухуми.

– Квартира есть?

– Четырёхкомнатная.

– Машина есть?

– «Победа».

– Что ему ещё от меня нужно?

Администратор учил М. Нозанова, как заканчивать концерт:

– Спрашиваешь у зала: «Вы никуда не торопитесь? Нет? Вот так, не торопясь, и расходитесь по домам».

Шебаршин – начальник внешней разведки: «Коней на переправе не меняют, но кучера бы надо поменять».

Перед вечером памяти Ольги Аросевой Хазанов сидел в гримёрке с Владимиром Зельдиным и Шурой Ширвиндтом.

Ширвиндт:

– Володя, ты сейчас в Театре сатиры, не у себя в ЦТРА, а в Сатире.

Зельдин молчит.

– Сегодня вечер Ольги Аросевой. Но ты её не ищи, она два года назад умерла. Это вечер её памяти. Ты должен выступить. Ты, наверное, будешь петь песню Шута, да?

– Да.

– Так вот, я тебя прошу, не вздумай здесь, у нас на сцене, падать. У тебя для этого есть свой театр.

Зельдин:

– Шура, ты, видно, считаешь меня полным идиотом.

Журналист брал интервью у столетнего Зельдина. Спросил, в чём секрет его долголетия.

Зельдин:

– Я ни с кем никогда не ссорился, не ругался, не обижался.

– Неужели у вас не было врагов?

– Были, но они все давно умерли.

Нина Килимник, актриса, рассказывала.

Группа мхатовцев прилетела на гастроли в Австралию. Сразу пошли в магазин, накупили по дешёвке ящик баночного пива. Пили, пили – не пьянеют. Оказалось, пиво безалкогольное. Пошли, накупили самого дешёвого пойла и с горя пили все гастроли.

И вот возвращаются домой. В самолёте продолжали керосинить.

Молодые склонились над Петром Щербаковым, и кто-то сказал:

– А давайте дяде Пете не будем говорить, что были в Австралии, а то он расстроится.

– Дурак ты, и уши у тебя холодные.

– А почему уши-то холодные?

– То есть с тем, что ты дурак, ты согласен.

Зиновий Гердт: «Если на гастролях вдруг выдаётся возможность не изменить жене, надо её обязательно использовать».

Гена Хазанов когда-то приехал в Дом творчества архитекторов.

Приходит к администратору пожилой архитектор и говорит:

– Пожалуйста, никому не говорите, что мне семьдесят пять лет.

Администратор:

– Кому тут говорить, никто ничего не слышит.

Сан Саныч Иванов приехал на концерт в Тулу. Назавтра была назначена экскурсия в Ясную Поляну. С вечера Сан Саныч напился.

Утром администратор стучится в дверь Иванова и игривым голосом кричит:

– Сан Саныч, пора вставать, Лев Николаевич уже ждёт.

В ответ:

– Пошёл он в ж…

В маленьком армянском городке совещание у председателя горисполкома.

Председатель:

– У нас на улице Микояна открыт люк, туда падают люди. Какие будут предложения?

Первый зам:

– Поставить у люка медсестру, она будет вызывать скорую. Машина приедет и отвезёт упавшего в травмопункт.

Второй зам:

– Нет, подогнать машину скорой, и пусть она сразу отвозит в травмопункт.

Третий зам:

– Зачем, давайте травмопункт перенесём к люку, и сразу люди будут попадать из люка в травмопункт.

Председатель:

– Идиоты, а вам не приходит в голову мысль закрыть люк и открыть другой – у травмопункта?

Однажды три великих физика, Зельдович, Ландау и Харитон, поехали на природу.

Расположились на травке, вытащили закуску, бутылку. Всё приготовили, а бутылка с крышкой без козырька, открыть не могут, и ножа нет.

Мимо шёл охотник. Они обратились к нему. Охотник взял бутылку, зажёг спичку, поднёс огонь к крышке. Металлическая крышка нагрелась и отскочила.

Охотник протянул учёным бутылку и сказал:

– Физику в школе надо было учить.

Я вёл день рождения в ресторане «Савой». Во время перерыва стояли у входа – наискосок здание комитета.

Один гость сказал:

– Помню, году в 1975-м меня здесь вербовали, хотели, чтобы я доносил на знакомых. Я отказался, потом неприятности были.

Второй говорит:

– И меня вербовали в 1980-м. Я отказался, так майор орал на меня.

Я говорю:

– Меня тоже вербовали в 1981 году, – и замолчал.

– Ну и что?

– Работаю до сих пор.

Все тихо разошлись.

Станислав Говорухин:

Была такая комиссия по разоружению «Гор – Черномырдин». Гор стал изучать русский язык и пожаловался Виктору Степановичу:

– Какой ваш язык трудный.

В.С.:

– Это ты мне говоришь?

Песня «Катюша» поднимала людей на бой.

На какой бой может поднять песня «Муси-пуси»? Только на бой с авторами этой песни.

Зиновий Гердт: «Мне спектакль понравился, а люди с ещё худшим вкусом просто в восторге».

Диалог в Германии:

– У немцев в субботу закрыты магазины и кафе.

– У них что, шаббат, что ли?

Р. Виктюк поставил в театре Вахтангова «Анну Каренину».

Какой-то остряк сказал:

– Никогда в жизни я с таким нетерпением не ждал поезда.

– У нас шикарные девочки по тысяче долларов за ночь.

– У вас что, только проститутки?

– Нет, у нас и порядочные есть, они дороже.

Александр Мень:

– Меня теперь все спрашивают, как я работаю с молодежью. А вот в прежние времена меня об этом спрашивали только в одном месте.

Он:

– Ты можешь со мной переспать за деньги?

Она:

– Нет.

Он:

– Жаль, а мне так нужны деньги.

– Одесситы – это наши гасконцы.

– Такие же отважные?

– Такие же жадные.

– Ты женился?

– Ну да.

– Как это тебя угораздило?

– Ну, встречался.

– А потом сделал ей предложение?

– А потом пришли два её брата с битами и сделали мне предложение.

Когда-то властителями дум были Пушкин и Чаадаев, теперь – Бузова и Донцова.

– Ты что, теперь миллионер?

– Ну да.

– И денег сколько угодно?

– Ну да.

– Дай взаймы десять тысяч.

– С чего это?

– Сам же сказал, что миллионер.

– Но я же не говорил, что я идиот.

Г. Вицин: «Мы пришли в этот мир беззубыми, беззубыми и уйдём».

В ювелирном магазине.

Продавщица:

– Кольцо – 50 тысяч и серьги – 80 тысяч.

Покупатель:

– А вы за это кольцо и серьги отдались бы мне?

– Нет.

– Ну, тогда я и брать не буду.

Жена:

– У тебя вкус плохой.

Муж:

– Верно, у тебя вкус лучше, я выбрал тебя, а ты-то – меня.

– Я же люблю тебя, глупая.

– Сам дурак.

Аркадий Хайт и Хазанов в советское время ехали на машине из Эстонии в Москву. Как только переехали границу, увидели очередь в хлебный магазин. Магазин ещё не был открыт, а очередь уже стояла.

Хайт и Хазанов подъехали к очереди, стали спрашивать дорогу.

Народ, увидев Хазанова, совершенно обалдел.

Узнав дорогу, отъехали, Хайт сказал:

– Они не ожидали увидеть тебя здесь с утра.

Рубальская встретила на концерте знакомую.

Та спросила:

– Где ты сидишь? Я – в третьем ряду.

– А я – в первом.

В антракте знакомая увидела, что Рубальская сидит в семнадцатом ряду.

– Ты же сказала, что сидишь в первом.

– Там, где я сижу, и есть первый.

На каком-то банкете Кобзон говорил тост, а Брунов в это время разговаривал с соседом.

Кобзон сказал:

– Боря, ты мне мешаешь.

Брунов:

– Не обижайся, Иосиф, я просто объясняю человеку, кто сейчас говорит тост.

Рубальская была на вечере одного поэта, а потом сказала мне:

– В зале не голубые были только я и мой муж Додик.

Когда будет конец света, знал один Чубайс, но и он ушёл из РАО ЕЭС.

Конферансье Гарнави был тучным человеком.

Жена Гарнави сказала:

– Я была в гостях, мне там сказали, что больше тридцати пяти лет мне не дашь.

Гарнави в ответ:

– А я тут сидел в артистической, зашёл мужик и сказал: «Мальчик, тут никого из взрослых нет?»

Давным-давно в городе Калининграде мы с Воловичем писали эстрадную программу.

Артисты показали нам текст, который им когда-то написали другие соавторы.

Там были стихотворные строчки. Одна из них: «И пить с детства рыбий жир». Это надо было произносить со сцены.

Что-то подобное было у Э. Успенского: «Товарищ, с ударением внимательнее будь!»

Когда-то Михаил Танич писал песни для детского спектакля Театра миниатюр «Хочу в артисты».

Главный режиссёр, Рудольф Рудин, сказал:

– Начальство считает, что эти строчки никуда не годятся:

Танич тут же сказал:

– Пиши новый вариант:

Ветеран выступает в школе:

– Значит, сидим мы на войне, выпиваем. Вдруг появляются три фашиста. И один кричит:

«Хэндэ хох!»

А я встаю и говорю:

«Да пошёл ты на хрен!»

Учительница:

– Иван Степаныч!

– Да пошла ты на хрен!

– Иван Степаныч, здесь же дети!

– Да пошли они на хрен!

В ресторане за соседним столом сидели две девицы, и каждая говорила по своему телефону.

А расходясь, одна сказала другой:

– Как хорошо пообщались!

Два часа они говорили друг с другом по телефону.

Пианист Виктор Лензон спросил свою студентку:

– Как называется самое известное вокальное произведение Шуберта? – имея в виду «Аве Мария».

Студентка ответила:

– Мама мия.

Пушкин говорил: «Поэзия должна быть глуповата».

Если поэзия должна быть глуповата, то эстрадная песня должна быть просто идиоткой.

Рыбак хвалился: «Рыбину поймал, одна её фотография весила 3 кг».

Диалог:

– Вы хорошо выглядите.

– Не могу ответить вам тем же.

– А вы сделайте как я – солгите.

В советское время в Волгограде. Книжный дефицит. Группа артистов на гастролях. Хазанов и Хайт возвращаются в гостиницу с книгами.

Навстречу Брунов:

– Что взяли?

Хайт:

– Боря, ты не поверишь, крупно повезло.

– Что взяли?

– Восемь томов переписки Грина с Териновым (два эстрадных автора).

П. Чаадаев, «Философские письма», журнал «Телескоп». 1836 год.

«Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок».

Журнал закрыт, издатель сослан, Чаадаев объявлен сумасшедшим.

В праздник на одном предприятии был концерт.

Сначала выступал солист Гостелерадио Александр Тихонов. Он немного прихрамывал.

Потом – Виктор Беседин, он тоже прихрамывал. Потом – Стахан Рахимов и хромая Алла Йошпе.

На другой день устроители приехали в Москонцерт и попросили тот же оркестр Гостелерадио.

Им сказали, что они заняты, и предложили взять оркестр Горбатых.

Народное: «Нормальному коту и декабрь – март».

Аркадий Райкин с Рубеном Симоновым ехали в машине. Их остановил гаишник. Шофёр долго объяснялся. Райкин не выдержал, вышел из машины.

Гаишник обалдел. Начал восхищаться Райкиным. Из машины выглянул Рубен Симонов.

Гаишник сказал:

– Ой, и мамаша ваша тоже здесь.

Сингапур получил независимость в 1965 году.

Ли Куан Ю – премьер Сингапура:

– У меня было два пути. Первый – это воровать и вывести друзей и родственников в список «Форбса», при этом оставив свой народ на голой земле. Второй – это служить своему народу и вывести страну в десятку лучших стран в мире. Я выбрал второе.

Поэт Матусовский должен был ехать в Париж с делегацией.

Богословский позвонил ему вечером и сказал, что хотел бы написать с ним цикл песен о Москве. Матусовский ответил, что ему сейчас не до песен.

Утром, в 6 часов, Богословский снова позвонил Матусовскому. Тот просто послал его.

Богословский должен был лететь тем же самолётом, но в первом классе. Он дождался Матусовского в аэропорту и снова обратился к нему. Матусовский его обматерил.

В Париже, в аэропорту, Богословский снова встретил Матусовского, предложил ему написать вместе песни и добавил:

– Может, я тебе плохо объяснил.

Волчек, Селезнёва, Пельтцер и Ольга Аросева поехали в Карловы Вары.

Пельтцер вызвала туда немца, с которым у неё была любовь до войны.

Немец приехал, и они ходили с Пельтцер за ручку.

Селезнёва сказала:

– Какой негодяй Гитлер, разрушил такую любовь!

Немец сказал:

– Это не Гитлер, я просто обнаружил любовную записку у Тани от моего лучшего друга.

Аросева сказала:

– Тань, а ты, оказывается, б…, а не жертва фашизма.

Жена миллионера:

– Ты чего читаешь?

– О.Генри.

– А кто он такой, чтобы о нём читать?

Константин Райкин: «Шифровальщики пустоты».

Он же: «Папа умел сгустить атмосферу».

Учительница написала в дневнике: «От вашего Изи плохо пахнет».

Мама в ответ: «Изю не надо нюхать, Изю надо учить».

– Поскольку мои аргументы не действуют, перехожу к оскорблениям.

Три раза женат. Первую бросил, вторая – сама ушла, а третья никак не уходит.

В 60—70-х годах в Москонцерте работал «певец с Гавайских островов Ника Стефан». На самом деле – Николай Николаевич Щукин.

Хазанов по наивности спросил:

– Ника Стефан? Вы что, испанец?

Щукин подумал и сказал:

– Всё было.

Тост: «Женщины бывают или умные, или красивые. Так выпьем же за вас, за красивых женщин!»

Телефонный разговор:

– Алё, Витя, я беременна.

– Неправильно набран номер.

Стояли с Андреем Вансовичем у метро. Подошёл пьяный мужик и, обращаясь ко мне, сказал:

– Люблю вас смотреть по телику, но вот, скажите, Лион, почему на телике одни эти вот, обрезанные? Вы там скажите, чтобы навели порядок, извините, забыл, как ваше отчество.

Я сказал:

– Иваныч, – и пьяный отошёл довольный.

У Хазанова была знакомая тётя Груня. Она любила говорить:

– Не тронь меня, я вонять не буду.

Мазе Яков Исаевич – главный раввин Москвы, 1893–1924 гг.: «Революцию делают Троцкие, а расплачиваются за неё Бронштейны».

Народный артист СССР Павел Массальский выпивал. Собрали партсобрание. Хотели выгнать из партии. Приехала Фурцева. Все обличали Массальского.

Фурцева сказала:

– Павел Владимирович, вот вы приезжаете в театр, идёте в кафе напротив, выпиваете стакан коньяка, идёте читать лекцию студентам. Какое впечатление это ваше состояние оказывает на студентов?

– Не знаю, как на студентов, но на меня стакан коньяка не оказывает никакого впечатления.

Китайцы едят всё, что летает, – от птиц до самолётов; всё, что двигается, – от кроликов до танков, и всё, что плавает, – от рыб до подводных лодок.

«Краткость – сестра недостатка словарного запаса», – объяснял Лев Толстой Антону Чехову.

Утёсов сказал поклоннику, что он еврей, по фамилии Вайсбейн.

В ответ услышал:

– Зачем вы на себя наговариваете?

Михаил Светлов:

– Я ругаюсь в двух случаях: как вводное слово или для усиления сказанного.

Евгения Евстигнеева спросили:

– А Джульетту вы бы смогли сыграть?

– Но не вдруг.

Если идёт дождь, значит, скоро будут класть асфальт. Если кладут асфальт, значит, скоро будут укладывать трубы. Короче – лес рубят, парк будут сажать.

У Ростроповича была пресс-конференция.

Американская журналистка сказала:

– Какой же вы русский, вы родились в Баку, значит, вы – азербайджанец.

Ростропович:

– А если бы я родился в Антарктиде, то я был бы пингвином?

Брежнев спросил у Андропова:

– Сколько евреев в СССР?

– Миллиона три-четыре.

– А если их отпустить, сколько уедет?

– Миллионов десять.

Академика Зельдовича попросили высказаться по философскому вопросу «Форма и содержание».

Зельдович:

– Формы должны быть такими, чтобы их хотелось взять на содержание.

Николаю I сообщили, что в Париже поставили водевиль с издёвками над Екатериной II.

Николай попросил передать французскому императору, что если спектакль не снимут с репертуара, то он пошлёт в Париж миллион зрителей в серых шинелях.

Австрийский посол на обеде у Александра III пригрозил, что может мобилизовать два-три корпуса.

Александр III взял вилку, скрутил её в штопор, бросил на стол и сказал:

– Вот что я сделаю с вашими корпусами.

В Америке за домогательства к женщинам сажают. Если бы у нас за это сажали, все бы сидели. Я всю жизнь домогаюсь, хоть бы одна обиделась.

Две наши туристки посетили египетские пирамиды.

Одна сказала:

– Знаешь, от египетских пирамид я ожидала большего.

Мужская верность – третья жена, а любовница всё та же.

Пётр I: «С другими европейскими народами можно достигать цели человеколюбивыми способами, а с русскими не так: если бы я не употреблял строгости, то бы уже давно не владел русским государством и никогда не сделал бы его таковым, каково оно теперь.

Я имею дело не с людьми, а с животными, которых хочу переделать в людей».

Один мужик сказал:

– Я не антисемит, я просто не люблю евреев.

К. Маннергейм: «Прежде чем тратить большие деньги на оборону, надо создать народу жизнь, которую стоило бы защищать».

Линь Юй Тан – китайский философ: «В стране, где много полицейских, нет свободы, где много солдат – нет мира, где много юристов – нет справедливости».

Народное: «Врачи советуют утром выпивать два стакана воды. Я перепутал, выпил стакан водки. Никогда раньше у меня не было такого доброго утра».

Марк Твен: «Хорошо было Адаму. Если ему случалось удачно сострить, он мог быть уверен, что не повторяет чужих шуток».

Марк Твен: «Давайте поблагодарим дураков, не будь их, остальным было бы трудно добиться успеха».

Диалог:

– Вы поёте?

– Те, кто меня слышал, говорят, что нет.

Марк Твен: «Нищие не завидуют миллионерам – они завидуют другим нищим, которым подают больше».

Народное: «Когда я был маленьким, отец решил научить меня плавать. Он посадил меня в лодку, заехал на середину озера и бросил меня в воду. Я еле выплыл на берег, пошёл и написал заявление в милицию. Так я научился писать».

Диалог:

– Почему у вас чай такой бледный?

– Это не чай, это чёрный кофе.

Арканов съездил в поездку с куплетистами Шуровым и Рыкуниным и в конце сказал:

– После ваших куплетов войны не будет точно.

– Почему?

– Потому что никто не захочет с этим говном связываться.

– А как вы догадались, что я директор кирпичного завода?

– По лицу.

Я сказал Хазанову, что в Башкирии, в Уфе, главный режиссёр русского театра – Рабинович.

Хазанов добавил:

– А зовут – Муртаза.

Анекдот:

– Жениться надо на слепоглухонемой.

– Не-а, кривляться будет.

Режиссёр Слава Хотулев рассказывал. Были съёмки в Ялте. В свободное время трое, во главе с Евгением Моргуновым, пошли в дегустационный зал.

Стоит очередь, никого не пропускают.

Моргунов говорит охраннику:

– Ты знаешь, кто я?

– Кто?

– Я – Мартынов.

– А кто это?

– Как кто? Мой дед, Мартынов, Лермонтова убил.

– А-а-а, тогда проходите.

Когда-то мы с Семёном Альтовым писали программу Винокуру.

Винокур сказал:

– Тексты придётся сдавать редактору из Минкульта. У Хайта от неё был инфаркт.

Альтов сказал:

– Володя, инфаркт возьми на себя.

На каком-то мероприятии «Черешневого сада» Алиса Хазанова изображала Мирей Матье.

Ведущий, Иван Ургант, обращаясь к Хазанову, сказал:

– Геннадий Викторович Матье.

Арканов как-то встретил 104-летнего художника Бориса Ефимова.

Ефимов сказал:

– Аркадий, через год мне будет 105 лет. Приходи, если, конечно, доживёшь.

За жизнь! (евр.)