Помню, было дело в 1812 году. Лето. Жара страшная. Приезжает ко мне посыльный, не какой-нибудь — генерал. И говорит:

— Михаил Илларионович просит вас приехать к нему в Фили.

Я говорю:

— А что стряслось?

Генерал говорит:

— Просто-таки даже неудобно вам напоминать, война, сударь.

— Ну, это-то я знаю, война-то давно, а что сейчас-то стряслось?

Генерал говорит:

— По большому секрету скажу вам, не сегодня завтра битва будет, судьба России решается, Михаил Илларионович просит не мешкая явиться к нему.

Делать нечего, собираюсь, скачу, лошадей загнал три штуки, однако очень скоро предстал пред ясным оком нашего полководца.

Он в полном расстройстве говорит:

— Хочу с тобой, мил-дружок, посоветоваться, что делать.

— А что делать? — задаю я ему дурацкий вопрос.

— А то, — говорит Кутузов, — французы здесь уже, рядом. Силища у них огромная. И ты не забывай, это ж всё-таки Наполеон… Он, конечно, шельма, но гений. Военный гений. А я, ты знаешь… да старый я к тому же. Все устранились, всё на меня скинули. Я один за все в ответе, и что делать — не знаю. Завтра совет в Филях. Все приедут, все спрашивать будут. А что отвечать-то?

У него войска — тьма, а у меня — с гулькин нос. Да ведь у него опыт сражений, кого только не побеждал.

Бой давать? Или сразу отступить? Да кто я такой?! А ведь спрос с меня будет. Ежели проиграю — вся вина на мне. Выиграю — царь-батюшка победитель. Да не о том, пусть хоть кто победитель, лишь бы голову не сложить да позором свою седую не покрыть.

В общем, подскажи, что делать-то, не оставь меня, сиротинушку.

— С чего это, — говорю, — сиротинушку?

— А с того, что у меня и папа, и мама, все перекинулись в мир иной. — И глаз на меня выставил, а из глаза слеза крупная, как виноградина, покатилась. Виноград есть, «дамские пальчики», вот такая вот продолговатая слеза из глаза пролилась, причем одна.

Удивительный он человек, Михаил Илларионович. Но, вижу, нервы у него расстроены, надо как-то ему настроение поднимать. Говорю:

— Михаил Илларионович, а вы знаете, чем сирота отличается от портсигара?

— Откуда ж нам, неучам, такое знать? — и вторую слезу пускает. Она у него по щеке, по одежде и в голенище сапога закатилась.

«Вот ведь интересный, — думаю, — человек, этот Кутузов. Он же и Голенищев. Может, потому и Голенищев, что слезу умеет в голенище пускать. — А тем, — говорю, — отличается портсигар от сироты, что портсигар без папирос, а сирота и без папи рос и без мами рос».

Что с ним было! Он так хохотать начал, видно, чисто нервное. Ну, напсиховался и, значит, в разнос. Хохочет, умирает со смеху, просто истерика какая-то, и слезы льются, причем круглые. Вот, когда с горя, продолговатые были, а когда от смеха — круглые, прямо как шарики прозрачные. И тоже все в голенище скатываются. Но уже много этих слёз. Я ещё подумал, как бы он ноги-то не промочил и не простудился.

А он отсмеялся, говорит: «Ну, насмешил ты меня, а дело-то всё равно делать надо. Никуда не денешься. Что завтра на совете говорить?»

— А вы, — говорю, — батюшка, Михаил Илларионович, сидите там тихо и не вылезайте поперед всех. Пусть они выскажутся, а вы делайте вид, что дремлете.

— Как так дремлю?

— А так, свой единственный глазик прикройте и посапывайте. Пусть они говорят.

— Ну и что?

— А ничего. Вы же знаете, на всё воля Божья, верно?

— Верно.

— Значит, что бы вы ни сказали, что бы ни придумали — решать-то не вам.

— А кому? Царю, что ли?

— Да, — говорю, — Царю, но Небесному. А там, батюшка, Илларионыч, будь что будет.

— И то правда, — сказал Михаил Кутузов, — не зря я тебя позвал, всегда верный совет дашь.

И вот начался на другой день совет. Меня там, конечно, не было. Кто ж меня, штатского, на совет секретный пустит? Я ведь и разболтать могу. Я такой. А после совета призывает меня Михаил Илларионович к себе.

— Ну как, — говорю, — прошло?

— Прошло-то вроде неплохо, — как-то нерадостно говорит Кутузов.

— Так что же не так-то? Что было-то?

— Так вот в том-то и дело, даже не знаю, с чего начать.

— С начала, с самого начала начните.

— Ну, так собрались все, самые, можно сказать, из самых. Я совет открыл, а сам, значит, делаю вид, что кемарю.

— Ну, и дальше что?

— А то, ты не поверишь — я на самом деле уснул. Сначала-то понарошке посапывал, а потом, ты не поверишь, даже и не заметил, как взаправду уснул.

— Ну, и что дальше было?

— А то, что проснулся я и не знаю, чего они говорили, кто что предлагал.

Я говорю им: «Ну, что ж, вы, дорогие други мои, соратники, дело своё знаете, так что не подведите меня, батюшку царя и Отчизну нашу. За нами Москва, и отступать нам пока что некуда. А там, как Бог даст», — и попрощался с ними.

И вот теперь и не знаю, что же завтра будет.

— Да как Бог даст, так и будет.

— И то верно, — сказал Михаил Илларионович, — а то, может, сходишь к ним, спросишь, кто из них что предлагал, может, что дельное?

— Нет, — говорю, — нельзя. Во-первых, неудобно.

— А во-вторых что? — насторожился Кутузов.

— А во-вторых, — говорю, — враг наш, Наполеон, хоть и поганец, а где-то верно сказал: «Нельзя план перед сражением менять».

— Почему?

— Потому что тогда неясно будет, хороший был план или нет.

— Так и сказал?

— Точно так и сказал.

— Вот ведь, шельмец. А неглупый шельмец. Постой, — вдруг спохватился он, — так ведь это план менять нельзя, а у меня же никакого плана.

— Отсутствие плана — это тоже план, — глубокомысленно произнес я.

После чего Кутузов махнул рукой и пошел спать.

— Не усну теперь, — почему-то сказал он.

— Нервничать будете?

— Нет, — сказал Михаил Илларионович, — я же тебе говорил, на совете уже выспался.

На том мы и разошлись.

Знаю, что и Кутузов молился, и я молился. А дальше вы всё знаете.

После Бородинского сражения у нас выбора не было, пришлось Москву оставлять. Все шишки, конечно, на Кутузова посыпались.

И мне от него досталось: ворчал он: «Послушался тебя, дурака».

А тут как раз кто-то Москву поджег, и заполыхала Москва, и пришлось Наполеону Москву покидать, а тут уж и Кутузов смекнул, что надо ему, Наполеону, другой дороги не давать, а гнать его по старой, разорённой Смоленской дороге.

И тут как пошло, как поехало, как погнали французов… Тут уж и сам Михаил Илларионович мне бутыль самогона поставил, хорошего, подмосковного первача.

И выпили мы с ним, и салом закусили, и сказал он мне:

— Верно ты мне тогда подсказал, верно. Ведь ежели бы я не заснул тогда на совете, наверняка бы какую-нибудь глупость сморозил. Все бы исполнять кинулись, глядишь, всё бы и по-иному вышло. Дал Бог, выиграли бы мы эту Бородинскую битву. И так мы Москву по-умному оставили, и москвичи её по-умному сожгли. Вот оно всё как разумно получилось. О чём это говорит?

— О чём? — я спрашиваю.

— А о том, что на каждую гениальную голову в России пыльный мешок найдётся.

Вот так он эту фразу и сказал. Это уж потом она преобразилась и стала звучать по-другому. Дескать, на каждую хитрую попу всегда найдётся кое-что с винтом.

А потом эта поговорка уже приобрела тот вид, который вы все, конечно, знаете.

Вот такой он был, Михаил Илларионович Кутузов. Мудрый был человек. Как говорится, и хитёр и мудёр.

И мы его за это помним до сих пор и почитаем.

И только сейчас, глядя на современную жизнь, понимаешь, как прав был Кутузов: для того, чтобы спасти Россию, надо порой сжечь Москву.

Самое главное, что сделал в своей жизни царь Александр II, — отмена крепостного права. Далось это нелегко. Мы давно ему говорили, что крепостных пора отпускать на волю. Это же был позор нации. Рядом, в Европе, все люди свободны, а у нас — европейская страна и на тебе — крепостные. Причем доходило до маразма, некоторые владельцы крестьян, самые заскорузлые из помещиков, до сих пор использовали право первой ночи. То есть перед свадьбой крепостная девушка должна была прийти на ночь к помещику.

Жена помещика к этому относилась спокойно. Да и крестьяне, надо признать, так уже к этому привыкли, что порой даже шутили: «А пущай барин черную работу сделает, а мы уж потом будем сливки снимать».

Вот так иногда шутковали эти развратники. А мы ещё боролись за отмену для них крепостного права.

Однако время шло, Александр, царь-батюшка, всё хотел отменить это рабство, но почему-то это ему никак не удавалось. Одни «либералы» говорили — надо отменять, другие «ретрограды» кричали: «Ни за что!» И ретроградов было, конечно, больше, чем нас. Кому охота отдавать своё, кровное. А их же не просто отпускать надо было, их же надо было наделять землей, а поскольку денег у крестьян не было, то платить за землю должно было государство. Тогда мы, либералы, предложили царю поговорить с самим народом. Надо же и крестьян спросить: а хотят ли они на свободу?

— Что за глупый вопрос! — вскричал царь. — Как человек, находящийся в рабстве, может не хотеть свободы?!

— А вот так, — загадочно говорили ретрограды. — Вы, царь-батюшка, вспомните, как в 12-м году Наполеон листовки разбрасывал, что хочет освободить крестьян от крепостного права. Что получилось?

— А что? — испуганно спросил царь.

— А то, — отвечали ретрограды, — что весь народ поднялся на борьбу с Наполеоном. Пока ещё он не объявлял о своём намерении освободить крестьян, — в партизаны шли ни шатко ни валко, но не очень-то. А как объявил, так крестьяне на него. На Наполеона, обозлились, все, кто мог, в партизаны пошли.

— А чего же они обозлились-то? — спросил царь.

— А то и обозлились, что Наполеон хотел вековой порядок нарушить. А крестьяне говорили: — «У себя там, во Хранции, чего хочешь делай, а наших отцов родных обижать не смей». Это же его главная ошибка была, Наполеона — пообещать русскому крестьянину свободу. Он-то привык в других странах, свободу пообещал, и все на его стороне. А здесь не прошел номер, здесь крестьяне на него так взъелись, да и смели его. Ошибочка у него в России вышла. Он потом на острове сидел, репу свою чесал и всё думал: «Как же так получилось, что они, русские крестьяне, за ним, то есть за освободителем, не пошли?»

И невдомек ему было, что у нас кто-то слух пустил, будто этот узурпатор, Наполеон, освободить хочет для того, чтобы своё ярмо на всех крестьян надеть. А ведь никто по-французски из крестьян ничего не понимает. Как, спрашивается, жить? Значит, получалось, чтобы под французами жить, надобно учить французский язык. А это уж, извините. Заставить наших людей учиться? Да вы что?! Мы все что, Ломоносовы, что ли?

— Да, — вздохнул царь, — сложная ситуация. Я и не знал, что всё здесь так запущенно.

Однако подумал царь немного и говорит: «Так ведь это же давно было, это же полвека назад было. Должно же что-то за это время в сознании людей произойти. Эволюция, так сказать».

Вообще-то, надо отметить, что царь Александр Николаевич был человек умный. Он и с умными людьми дружил, например с великим нашим писателем Алексеем Константиновичем Толстым. Он и земство ввёл, он и суды как мог реформировал. Да он, если хотите знать, он даже с турками войну выиграл, освободив болгар. А уж крепостное право — это просто обязательно надо было отменить.

Подумал он, подумал и говорит: «А позовите-ка вы ко мне самого простого крестьянина».

Мы все, либералы, аж зааплодировали такому прогрессивному решению нашего царя.

Аплодисменты стихли, а царь продолжил:

«Я сам с ним поговорю, сам у него спрошу: хочет он на свободу или нет?»

Ретрограды тут приумолкли, закручинились, однако делать нечего. Нашли самого среднего крестьянина и привели к царю. Вот он, простой русский человек, Прохор Нефёдов. В тулупе, в валенках, в ушанке. Шапку он, конечно, снял. Да и тулуп с него стащили. Вот он стоит в валенках, штанах, в валенки заправленных, в рубахе ситцевой, пояском подпоясанной. Запах от него такой, что тут же духов принесли и на него вылили. Стоит он, значит, благоухает, трясется весь. Шутка ли — перед царём-батюшкой стоит.

Александр Николаевич его успокоил, в кресло посадил. Сначала международное положение обрисовал.

Мужик головой кивал, делал вид, что всё понимает.

Царю в голову мысль трезвая пришла: «А понимает ли он действительно хоть что-нибудь?»

— Ты, братец, — сказал царь Прохору, — грамоте обучен?

— Так, немного есть, — солидно ответил Прохор.

— А скажи-ка ты мне, Прохор, сколько будет дважды два? — спросил царь.

Прохор почесал в затылке и сказал: «А сколько вам, царь-батюшка, нужно, столько и будет».

— Молодец, — сказал царь, — разумно отвечаешь. Соображаешь. — И все вокруг со смеху покатились.

Как же не смеяться, коли царю ответ понравился.

И Прохор осмелел, даже высморкаться оземь захотел, да вовремя ему платок принесли, избежали сраму.

Царь решил, что подготовил Прохора достаточно, и задал ему главный вопрос:

— А скажи-ка, Прохор, тут мне советуют одни люди уважаемые отменить крепостное право, а другие, не менее уважаемые люди, говорят, что право крепостное отменять ещё рано. Так вот я тебя и спрашиваю, как твоё мнение по этому поводу?

— Батюшка-царь, — заговорил Прохор, — ума не приложу, про что вы. Ходим мы по воду, ходим, как не ходить.

Тут уж Александр не понял, о чём он говорит.

Я на помощь пришел:

— Ваше величество, он говорит «ходим по воду», то есть за водой, потому что вы спросили его мнение по поводу. Ваше величество, такие сложные фразы ему не по умственным способностям. Мне кажется, не надо употреблять в разговоре с ним сложносочиненных и сложноподчиненных предложений, а также причастных и деепричастных оборотов.

Услышав мою тираду, Прохор заплакал и сказал:

— Батюшка, ни в чём не виноват. Единственный грех — в прошлом году корову из соседней деревни увёл, так мы же её тут же зарезали, и я её хозяину, как бы ко дню рождения, четверть самогона поставил, так совесть мучила.

— О чём это он? — уже в полном замешательстве спросил Александр Николаевич.

— Позвольте мне, ваше величество, задать ему вопрос в простой, естественной форме, — попросил я.

Царь позволил, и я задал этот непростой вопрос, разбив его на две части:

— Скажи, Прохор.

— Да, ваше высокобродие.

— Ты ведь сейчас крепостной?

— Крепостной, ваше высокобродие.

— Принадлежишь какому помещику?

— Князю Барятинскому.

— Хорошо. Царь-батюшка интересуется, не хочешь ли ты уйти от князя на свободу?

— Никак нет, ваше сиятельство.

— Ты не понял, — сказал я, — царь хочет всем вам, крестьянам, дать вольную. Всем, по всей России, чтобы вы больше не принадлежали помещикам, чтобы вы вольными были.

Прохор упал на колени, стал биться головой об пол и кричать: «За что? Батюшка, царь наш, Богом данный, чем прогневали? Живём, никого не трогаем. Верну я ему корову, вот подзаработаю и верну. Христом Богом прошу, не велите казнить, велите миловать».

— Постой, Прохор, э-э-э… любезнейший, — не выдержал царь, — мы же вам вольную дадим моим указом. Вольные вы будете по повелению моему царскому. Вы свободные будете.

— За что? — кричал Прохор. — Князюшка нам как отец родной. Семья у меня большая, мужиков-то всего двое: отец мой, да я с отцом. Куда мы пойдём?

— Никуда ходить не надо будет, — увещевал царь, — землю вам выделим. Помещик вам землю свою даст, а я за это помещикам заплачу, и вы будете свободно работать на своей земле. И платить государству налог.

— Ещё и налог? — зарыдал Прохор. — Батюшка-царь, да зачем же это? Так ведь мы справно живём. С князем не ссоримся, работаем и на него, и на себя. Зачем же вам его-то обижать и нас нищими оставлять? Вот, — он показал на меня рукой, — и его высокородие не даст соврать.

И сколько мы с царем ни бились с этим Прохором, ничего не помогало, он стоял на своем.

И других приводили к царю: и бедных, и богатых, справных мужиков, и лентяев, все они твердили одно и то же. Не хотели они свободы.

Один даже сказал: «Царь, отец наш родной, ежели нас отпустят силком, так мы все усадьбы барские сожжем. Я наш народ знаю. Вот ежели барин только скажет: «Идите от меня, более вы мне не дети», — так и сожжем».

Оттого и реформа забуксовала и шли эти нескончаемые совещания, бои, между ретроградами и либералами годами, и ничего не мог царь поделать.

А что ты сделаешь, если сам народ не хочет, чтобы его освобождали?

Царь даже плакал, оттого, что народ его не понимает:

— Как же так? — убивался он. — Для них же всё делается, а им это, оказывается, не нужно.

Шёл, как сейчас помню, 1860 год. Ехали мы с царем и со свитой, в которой были и противники, и защитники отмены. Остановились в каком-то небольшом городке. Царь — у купца в хорошем доме, мы тоже кое-как разместились. Вспомнил, городок тот Боровском звался.

Отправились мы пешей прогулкой за город, проходили мимо какой-то избы, и вдруг мне в голову ударило. Говорю царю: «Ваше высочество, не хотите воды деревенской из колодца попробовать?»

Он так посмотрел на меня внимательно. «Хочу», — говорит. Подошли мы к колодцу, тут же крестьяне из ближайших домов сбежались. Налили нам воды. Стоим мы с царем, друг рядом с другом, пьём воду, и я ему тихо так говорю:

— Вот где про отмену крепостного права спрашивать надо.

Он на меня опять же внимательно посмотрел, вижу, понял он, чего я от него жду, выбрал самого на вид справного мужика и говорит: «Скажи-ка нам, братец, только честно, хотел бы ты, чтобы крепостное право отменили?»

Тот говорит: «Конечно, хотел бы, дак ведь как его отменишь?»

— А почему бы ты этого хотел? — далее спрашивает царь.

— Так ведь свободные будем, работать будем на себя. На себя же по-другому работается. Ежели налог разумный будет, так и себя, и всю страну хлебом обеспечим. Только бы землицы получить.

— Вот, — сказал царь и оглядел приближенных.

Вы бы лица ретроградов в этот момент видели. Будто у всех у них разом зубы заболели. Тогда царь ко всем остальным рядом стоящим крестьянам обратился:

— А вы-то хотели бы свободными быть?

Те все упали на колени и кричат: «Батюшка-царь, ещё как хотели бы!»

— Вот так, — сказал царь и всем выдал по пятаку. Не сам, конечно, а приказал, кому надо, всех наградить, а тому, первому, справному мужику лично рубль подарил. Быстро прогулку закончил, в Боровск вернулись, а затем прямым ходом через Москву в Петербург.

Тут же Госсовет собрал. Речь такую закатил. И что вы думаете, сдвинулось дело. Понял царь, что ему ретрограды своих запуганных крестьян доставляли, а те, что им велено было, то и говорили.

Вот так, в 1861 году, крестьянское право и отменили.

Хороший царь был, чего только для народа своего не делал. И чем больше делал, тем больше не любили его. И тем больше и больше покушались на жизнь его, пока, наконец, не убили.

Вот ведь как бывает, а, допустим, другой царь, Иван IX, прозванный Грозным, как только он над своим народом не издевался. Казнил сплошь и рядом. Боялись его хуже, чем чумы. А поди ж ты, почему-то любили. Боялись и любили.

Но это совсем другая история.

Году это было в 1917-м. Жили мы с приятелем недалеко от Петрограда, в деревне. Деревенька небольшая, окруженная лесами. В деревеньке в основном дачники жили. Народ местный летом переходил в сараи, летние кухни, а нам сдавали избы. Кто-то уже из городских и землю там выкупил да построился, так что и на дачах люди жили. Охота там была прекрасная. Мы с приятелем, Артём его звали, в лесу на опушке шалаш себе построили. Иногда охотились, рыбачили, да и ночевали в этом шалаше. Он не так далеко от деревни был, может километра два, не больше.

И вот однажды сидим мы в шалаше. Приходят два приличных человека. Поздоровались, вежливо так разговаривают. Слово за слово, наконец, к делу перешли. Предложили они нам за деньги шалаш уступить. Дескать, к ним друг приезжает из Швейцарии, и они ему хотели подарок сделать. Экзотику нашу показать. Он поживет несколько дней, а мы вам за это заплатим.

Но мы с Артёмом люди благородные, от денег, конечно, отказались, а шалаш, пожалуйста, только условие, чтобы здесь всё чисто было, мусор не бросать, а сжигать или закапывать в землю. На том и порешили.

Дня через два проходим мимо, Артём говорит: «Пойдём, заглянем в шалаш». Мы и пошли. Подошли, а там уже двое. Костерок разожгли, что-то в котелке варят. Мы извинились, попросили разрешения присесть к ним.

Один из них лысый небольшого роста, довольно сильно картавит, но не противно, а даже как-то по-французски. Второй простого, видно, звания. Серьезный и напряженный.

Стали знакомиться.

Лысый говорит: «Володя».

Я говорю: «Как-то неудобно вас называть Володей, вы всё же старше нас».

— Нет, — говорит, — зовите просто Володя. Это для конспигации. Если сказать, что меня зовут, допустим, Владимиг Ильич, то уже больше шансов меня найти.

Второй тоже представился, но я не запомнил его имени, предположим, его звали Иван.

— Мы пголетагии, — продолжал Володя, — вот, Иван, он потомственный, настоящий пголетагий, а я тоже пголетагий, но умственного тгуда.

Мы тоже представились: Артём — юрист, я — писатель. Я всегда писателем представляюсь, может, потому что на самом деле был писателем.

В первую нашу встречу мы совсем немного разговаривали, посидели, от чая отказались и ушли.

Артём по дороге говорит мне: «Странные они какие-то».

— Да что же странного? — спрашиваю я.

— Почему-то он о конспирации заговорил.

— В шутку он сказал. С юмором человек, вот и шутит. Если бы действительно конспирировался, то вряд ли об этом стал говорить.

— И этот, второй, который пролетарий, — тоже какой-то подозрительный, смотрит вопрошающе, будто с опаскою. Оглядывается всё время.

— Знаешь, люди чужие пришли, лес вокруг, конечно, будешь подозрительным.

Два следующих дня пролетарий прибегал к нам то за солью, то за спичками, то за ведром. Судя по всему, наши туристы не были готовы к жизни в лесу.

На третий день я пришел к Володе и Ивану один. Мой друг не захотел идти, сказал: «Не нравятся они мне».

Сели у костра, вскипятили чай, и я спросил у Володи:

— А почему бы вам не снять избу, вам там будет удобнее?

— Нельзя, — с ласковым прищуром ответил Володя, — конспигация. Никто не должен знать, что мы здесь, — и засмеялся заливисто.

Смех у него был веселый, просто мальчишеский.

Иван пояснил: «Шуткует Владимир Ильич, шуткует. Нам здесь, в лесу, лучше. Воздух чище».

— А чем вы, батенька, занимаетесь сейчас? — спросил Владимир Ильич, заложив пальцы рук за жилетку. И тут же он стал жутко похож на задиристого петушка.

— Пишу, — скромно сказал я.

— Это я понимаю. А о чём пишете?

— О сомнениях. О сомнениях интеллигентного человека.

— Вот, — сказал Владимир Ильич, — вечные сомнения интеллигентного человека. Из-за этих сомнений страна наша стоит на месте и не сдвигается впегёт ни на агшин.

— Вы считаете, что ей лучше двигаться так, как двигаются Соединенные Штаты к цивилизации, которая губит лучшие человеческие чувства и стремления?

— Вот именно это и есть вечная пгоблема нашей интеллигенции. Вместо того чтобы повести стгану впегёд, вы жалко плететесь в хвосте общества.

Желая перевести тему, я спросил:

— А чем вы занимаетесь, Владимир Ильич?

Владимир Ильич захохотал и сказал:

— Хочу пегевегнуть миг.

И они оба засмеялись.

— А точку опоры вы уже нашли?

— Геволюция — вот наша точка опогы.

— Шуткует всё, — сказал Иван, будто извиняясь передо мной.

— Мало вам одной революции?

— Мало, — закричал Владимир Ильич, — это была всего лишь гепетиция. А мы сделаем настоящую.

— Кто это мы? — спросил я.

— Мы с пголетагиатом, то есть вот с ним.

Тут уж и я засмеялся, понимая, что меня разыгрывают.

— Да, батенька, мы постгоим новую жизнь и создадим новое госудагство, в котогом не будет места сомневающимся.

— Интересно, — спросил я, уже понимая, что меня разыгрывают, — как же вы видите это своё будущее государство?

— Землю — кгестьянам, — сказал Владимир Ильич, — фабгики — габочим.

— А кто же управлять будет этими фабриками?

— Спецы стагой Госсии, пока мы у них не научимся этому делу. А потом их всех в гасход.

— Прямо-таки всех?

— Ну, некотогых оставим для газвода, — и снова весело засмеялся.

— Ну, а что с царем будете делать?

— Гасстгеляем, — коротко и жизнеутверждающе сказал Владимир Ильич.

— А правительсво нынешнее?

— Обязательно гасстгеляем.

— Помилуйте, вы, Владимир Ильич, в Бога-то верите?

— Ни в коем случае, — сказал Владимир Ильич и, заговорщически подмигнув, добавил: — И всех церковников гасстгеляем. Мы дадим новую идеологию нагоду.

— Какую же?

— Счастье нагода — вот наш Бог.

— И всё?

— Всё.

— Кто же это всё будет делать?

— Пагтия, а за ней и весь нагод.

— И вы думаете, что народ пойдёт за вами, если узнает о ваших наполеоновсех планах?

— Тс-с-с, — Владимир Ильич прижал палец к губам. — Никому ни слова. Это будем знать пока только мы тгое и ещё пага десятков товагищей.

— Скажите, Владимир Ильич, — показал я на рваные его башмаки, — и всё это вы будете делать в этих башмаках?

— Это дело наживное, — сказал Владимир Ильич и опять засмеялся.

— Завтра я вам принесу ботинки, у меня есть здесь лишние.

Назавтра, когда я принёс Владимиру Ильичу ботинки, они с Иваном уже собрали вещи и собирались уезжать.

Ботинки Владимир Ильич взял, тут же в них переобулся и сказал:

— Пгощайте, любезнейший, я вас не забуду, когда мы сделаем геволюцию.

Они с Иваном сели в машину, которая каким-то невероятным образом проехала сюда, на опушку, и укатили.

Вначале я думал, что он просто сумасшедший, но через несколько лет, когда мы встретились с Артёмом в ЧК в качестве заключённых, мы вспомнили и подробно обсудили всё, что мне когда-то говорил Владимир Ильич. Вспомнили и поняли, что многое из того, что он тогда пообещал мне, он уже осуществил.

И остальное тоже было не за горами.

Артём тихо сказал мне: «Помнишь, он мне сразу не понравился».

В это время нас куда-то повели, Артёма и меня.

В коридоре, как ни странно, мы встретили Владимира Ильича.

— Куда ведём? — спросил Владимир Ильич конвоиров.

— В расход пускать, — ответил главный.

— Нет, батенька, так дело не пойдёт, — и, повернувшись ко мне, он сказал: — А помните, что я вам тогда обещал?

— Помню, — сказал я, — слово в слово помню.

— А это помните? — показал он мне ботинки.

— Конечно, Владимир Ильич.

— Вот, видите, а вы мне тогда не повегили, я видел, что не повегили.

— Я думал, вы шутите, — честно признался я.

— Нет, батенька, какие уж тут шутки, — сказал он, — и пошёл дальше по коридору.

А нас повели на расстрел.

Вот и вся история.

Не верите? И напгасно. Людям надо вегить, особенно таким.

А я вам так скажу, всегда надо делать то, к чему душа лежит. Если любишь — женись. На любимой женись, а не на деньгах. Там, у нас в душе, компас такой есть, очень точный, он всегда показывает в нужную сторону, но мы очень часто не обращаем внимание на стрелку этого компаса. Идём вслед жадности, похоти, властолюбия и в результате обязательно проигрываем. Однажды из-за этого жизнь всей нашей страны в другую сторону пошла.

Конечно, историки со мной могут не согласиться, но это их дело, а моё дело — рассказать то, чему сам я был свидетель. Было это, как сейчас помню, в начале XVII века. Смеркалось. Причем смеркалось каждый день. Жизнь тогда — в начале ХVII века — была мерзопакостная. Одним словом, два слова — смутное время.

И вот на тебе, вдруг, ни с того ни с сего появляется этот Лжедмитрий. Идёт из Польши с войском. И все города русские ему сдаются. Почему? Потому что народ терпеть не мог Годунова.

Во-первых, потому что именно с его подачи закрепили всех крестьян. Это же при нём царем Фё-дором Иоанновичем было введено крепостное право — «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день». Вот откуда идёт эта пословица. Раньше-то в Юрьев день крестьяне могли уходить к любому помещику, но Годунов это дело прекратил.

Во-вторых, был он, Годунов, подозрителен и мстителен, по всей стране продолжал вслед за Грозным поощрять доносительство и слежку. Сажал, ссылал и казнил лучших людей русских, боясь за свой трон. Один только пример с Романовыми. Он боялся их, потому что они должны были царствовать, и народ их любил.

Так вот, родственник Бориса Семён Годунов подкупил казначея Романовых, который спрятал в кладовой у них мешок с кореньями и донёс, что они замышляют извести царя отравой. Этого одного было достаточно, чтобы Фёдора Никитича Романова насильно постригли, назвали Филаретом, шестилетнего его сына Михаила, супругу, тоже насильно постриженную, и всех его родных сослали в разные места.

Это уж потом, через десять лет, Михаил стал царём, а Филарет стал Патриархом.

И ещё один момент нельзя допускать. Народ всё же не верил в то, что царевич Дмитрий сам себя заколол. Хотя ещё не родился Чехов и неизвестна была фраза «унтер-офицерская вдова сама себя высекла».

Не верил народ в случайное самоубийство, несмотря на уверения Василия Шуйского, который это дело в Угличе расследовал.

Короче, народ его, Бориса Годунова, недолюбливал, а если быть совсем точным, терпеть он его не мог.

А Дмитрий, не будем его пока называть «лже», ещё мы не дошли до этого «лже», Дмитрий, он вёл дело по-умному. Он посылал грамоты, в которых очень живо описывал, как ему удалось выжить, завоёвывая города, не казнил своих противников, а щадил их, и многие переходили на его сторону. Парень он был неглупый, роста небольшого, не шибко красив, но обаятелен и находчив. В Польше он всем всего наобещал: города русские, деньги, и что Русь перейдёт в католичество, и что женится на дочке знатного поляка Мнишека, то есть, на Марине. Не шибко, надо сказать, красивая была. Я лично её знал и могу сказать, что была она маленькая, хитрая, одним словом, пше-пше-пше пани.

И вот вся эта гоп-компания: поляки, русские, недовольные Годуновым, донские и запорожские казаки, немцы-наёмники — двигалась на Москву.

Организм Бориса не выдержал, и он, Борис, дал дуба на 54-м году. То есть хватил его, Годунова, Кондратий.

Сыну Годунова, Фёдору, было 16 лет. Очень симпатичный был парень, умный, добрый. Москва и войско присягнули ему.

Но Дмитрий всё более входил в силу. Стали говорить, что Бог покарал Годунова за грехи, и что, дескать, нечего защищать сына такого плохого человека. А главное, многие решали и не скрывали своих мыслей о том, что, если даже Дмитрий и не царевич, судя по делам его, будет он царствовать хорошо.

Духовенство защищало нового царя, а в церквях проклинало Григория Отрепьева, а народ считал, что Дмитрию нет дела до проклятий Отрепьева. Они-то его Отрепьевым не считали.

Одна надежда у Фёдора была на Басманова, руководившего войском, но и Басманов вдруг перешёл на сторону Дмитрия.

Тут же Фёдора с матерью убили, Дмитрий вступил в Москву и сделался государем.

Вот тут я с ним и познакомился. Он, конечно, сильно отличался от прежних русских царей. Не носил он на себе по пять шуб, а ходил в легком одеянии, не сажали его на коня три человека, а сам он взлетал в седло, высоко подпрыгнув. Ходил на охоту на медведя и сам его убивал.

В играх участвовал. В потешных сражениях сам бился и не обижался, если его сшибали с ног. Ещё очень метко стрелял из пушек и очень споро делал государственные дела. Бояре этому очень удивлялись.

Дмитрий вернул из ссылки Романовых и других, наказанных при Годунове. Это всё было хорошо, но были и какие-то не очень приятные его промахи. Вместо патриарха Иова он выбрал патриархом грека Игнатия. Одевался он, Дмитрий, по-польски. Поляки и немцы гуляли в Москве по буфету, грабили, дрались и издевались над московским народом. Вели себя как завоеватели.

С Иовом такая была история. Иов, он когда-то полюбил Григория Отрепьева. Тот был умный, толковый, но, прослышав его речи о том, что он будет царём, хотел его сослать в монастырь, но Григория кто-то упредил, и он сбежал.

Многие говорили, что Дмитрий и есть тот самый Гришка Отрепьев. Однако у меня на этот счет были тогда большие сомнения. Чудов монастырь, в котором служил Гришка, находился в Кремле.

Я понимал, что Иов, которого скинули с патриаршества, мог бояться обличать Дмитрия, но не могу себе представить, чтобы настоятель Чудова монастыря, который почти ежедневно видел Дмитрия, стал бы молчать. Он мужчина был суровый и отважный. Не смолчал бы. Однако же молчал. В чём тут дело? То, что Дмитрий не Дмитрий, это было понятно. Лишь самые наивные и простые люди верили в эту легенду.

Люди пограмотнее в неё не верили, но поддерживали — выгодно было и безопасно. Тем более что царица Марфа, привезённая из монастыря, признала Дмитрия сыном. Но это нетрудно было сделать. Договорились с ней: либо признаешь, либо сама за сыном пойдешь в мир иной. Она и признала.

Правил Дмитрий вначале хорошо. Наказал многих неправедных судей, заботился о правосудии. Он правил всего-то одиннадцать месяцев. Но за эти одиннадцать месяцев благосостояние у россиян сильно поднялось. Вы не поверите, но к концу его правления даже простые люди могли есть такие деликатесы, как осетрина.

Не скрою, я в этом помог ему. А совет мой был до невероятности прост: отменить на время пошлины для иностранных купцов. Он меня послушался, отменил. И вернуть из ссылки врагов Годунова тоже я ему посоветовал. Ему позарез нужны были свои люди, на которых он мог опереться. Они появились. Однако с появлением этих людей обострились отношения с теми, кто был на стороне Годунова.

Василий Шуйский, который лучше других знал, что сын Грозного погиб, стал плести сети заговора. На Шуйского донесли. Бояре, близкие к Димитрию, потребовали головы Шуйского. Василия взяли и собрались казнить. Шуйский, как ни странно, оказался мужественным человеком. Уже на лобном месте закричал на всю площадь: «Братья! Умираю за правду!»

Умереть ему не дали. Прискакал посланец царский, и Шуйского с братьями отправили в ссылку.

Дмитрий старался расплатиться со всеми польскими панами, которые помогли ему взойти на престол.

А пока он пировал, гулял с боярами. А я потихоньку старался выведать, откуда же он взялся. Постепенно из его речей я понял, что военному искусству он учился в Запорожской сечи. Потом в Литве, в школе, выучился латыни и другим наукам. Потом поступил на службу к богатому поляку — пану Адаму Вишневецкому. Там он сделал один хитрый ход. Вишневецкий любил его как сына. А Дмитрий однажды притворился больным и, якобы умирая, на исповеди сказал иезуиту, чтобы после смерти его он нашел под постелью свиток, где всё написано. Иезуит не стал ждать его смерти, тут же стащил свиток и показал его Вишневецкому. А в свитке было написано, что он — сын Ивана Грозного, и вместо него убили другого мальчика, сына священника, а верные бояре перевезли его в Литву. Вот такая интрига.

Прибежал к постели умирающего Вишневецкий, и Дмитрий стал с подробностями рассказывать ему о своей жизни царевича и даже показал нательный крест с дорогими камнями, подаренный его крёстным отцом, боярином Мстиславским.

Вот с того момента всё и закрутилось. Но вернёмся в Москву. Часто поговаривал Димитрий о том, что надо послать за Мариной, однако не посылал, потому что начались у него особые отношения с Ксенией, дочкой Бориса Годунова. Ксения была милейшим существом, запуганным и постоянно дрожавшим за свою жизнь. Дмитрий обогрел её, сказал, что никто её трогать не собирается. Никто её, кроме самого Дмитрия, и не трогал. Она, Ксения, Дмитрию нравилась, и роман становился серьёзным. Однако на Дмитрия всё время наседали поляки, требуя денег и женитьбы на Мнишек. Шутка ли, полька могла стать царицей Руси.

Я предупреждал Дмитрия, по-дружески советовал ему отказаться от роскоши, но он не внимал этим моим советам. Престол его был отлит из чистого золота, колесница и сани были окованы серебром, обиты бархатом и соболями. Стены своего дворца он украсил шелковыми персидскими тканями. Печи были с серебряными решётками.

Второе: я ему советовал укоротить поляков, которые вели себя непотребно.

Третье: я был категорически против того, чтобы он возвращал из ссылки Василия Шуйского. Не убил, слава Богу, но возвращать ни к чему. Шуйский человек коварный и большой интриган, простить Дмитрию плахи никогда не сможет.

И ещё, видя его отношения с Ксенией, я посоветовал ему жениться на ней, а не на Марине. Женись он на Ксении, легитимность его, как царя, упрочилась бы. Всё-таки Ксения была православной и дочкой законного царя. Как-никак, а он, Дмитрий, взял престол силой, а так бы сомнительный царь, женившись на дочке законного царя, и сам бы стал царем настоящим.

Увы, Дмитрий, которому слава вскружила голову, перестал меня слушаться. Он ничего не мог сделать с поляками. Я предлагал ему, настойчиво предлагал, опереться на русских бояр, на стрельцов и прогнать поляков, заплатив им, и тем самым прекратить их бесчинства. После этого забыть навсегда о Мнишек и жениться на Ксении.

— Как же так? — недоумевал он. — Как я могу обмануть панов Вишневецкого и Мнишек? Я же им обещал.

— А так, — говорил я, — ты сам слово дал, сам и взял. Ты же политик, а политики все всегда что-нибудь обещают, но редко выполняют.

— Но они же на меня деньги потратили.

— Отдай им в два раза больше. Ты пойми, русский народ долго этих поляков, которых ты сюда привёл, и всю эту шваль, которая пьяная по улицам валяется, не выдержит. Погонят их скоро, вместе с тобой. Ты уже два заговора раскрыл, а заговорщиков простил, глупо и несовременно. У нас это не принято, не поймёт тебя народ. Ты вернул Шуйского, вот он тебе первый в спину нож и воткнёт.

На что он мне ответил: «Я держу в руке Москву и государство: никто не двинется без моей воли».

Тогда я пустил в ход последний козырь: «Не женись на Марине. Ты только представь, католичка — царица православного государства, это же абсурд, или, по-вашему, нонсенс».

— Я её заставлю принять православие, — пафосно сказал Дмитрий.

Не смог я его ни в чём убедить. Ксению он бросил — выслал в монастырь. Приехала Мнишек в окружении множества поляков. Казанский митрополит Гермоген сказал, что прежде свадьбы она, Марина, должна сделаться православною, но Дмитрий сослал этого святителя. И не только женился на Марине, но ещё короновал её венцом Мономаха.

Более всего неприятно поразило москвичей то, что Марина, подходя к иконам, целовала святых в уста. Этого народ перенести не мог. Не мог перенести народ и того, что Дмитрий собирался русских обратить в католическую веру. Он, конечно, этого не хотел, но слухи такие про него распускались. Я-то понимал, кто автор этих слухов. Князь Василий Шуйский очень ловко плёл интригу. Он явно льстил и угождал самозванцу, а сам составил заговор, в котором участвовало множество людей из всех сословий.

А что было дальше, всем известно. Заговорщики кинулись в Кремль ночью и всем встречным говорили, что идут защищать Дмитрия от поляков. Это делалось потому, что многие всё же полюбили Дмитрия, а стрельцы все были за него. Толпа ворвалась в Кремль. Дмитрий спал. Немцы-телохранители, человек пятьдесят, стали обороняться. Басманов выбежал к боярам, стал увещевать их, но Татищев убил его.

Дмитрий, спасаясь от заговорщиков, спрыгнул со второго этажа и подвернул ногу. Толпа бросилась к нему, но стрельцы стали стеною и решительно защищали своего царя.

Тогда заговорщики пригрозили стрельцам, что перебьют их семьи в слободе, после этого стрельцы выдали раненого Дмитрия, которого тут же и убили.

Народ всё же хотел знать правду, позвали царицу Марфу и спросили её: «Сын ли это твой?»

— Что ж теперь спрашивать, коли он мёртв?

Однако её заставили ответить. И она призналась, что это самозванец, а признавала она его под страхом смерти.

Вот так и закончилась история Самозванца.

А послушался бы он меня, и вся история России пошла бы по иному пути. Неглупый был человек и удачливый. Да сколько их, неглупых, пропало из-за головокружения от успехов.

Как говорил один мой знакомый: «Политика — это искусство возможного». Тоже болтун был. Однако время другое уже было, потому и жив остался, а ведь тоже перестал умных людей слушаться и трона своего лишился. Всё от того же, в какой-то момент человек, взошедший на вершину власти, богатства, славы, не хочет слышать о себе ничего плохого, а воспринимает только лесть. Она-то его и губит. Ещё один мой хороший знакомый, писатель, говорил: «Человек — есть дробь, в числителе то, что он есть, в знаменателе — то, что он о себе думает».

Этот человек всё понимал, но и он, к сожалению, плохо кончил. Умер на станции Астахово.

Но это уже совсем другая история.

Иван Грозный был, конечно, суровый человек. Детство у него тяжёлое было. И юмор у него, у Грозного, был какой-то своеобразный. Чёрный какой-то юмор.

Ездил на коляске и верхом с такой скоростью, что сбивал людей на дорогах и радовался. Собьёт и хохочет.

Иногда кошек и собак сбрасывал с высоты и тоже смеялся. Я же говорю — чёрный юмор с детства. А уж как взрослым стал, так вообще посмурнел. И то правда, семь жён имел, не до юмора ему было. Это не каждый вынесет.

А был у нас шут, жутко смешной. Выйдет перед столами на пиру и давай выступать, такое иной раз загибал, что все животики надрывали, до слёз доводил. Сам маленький, с такими ужимками. Лицо такое сделает, глазками поморгает, и уже смешно. И вот он однажды, не было царя за столом, и он, этот шут, выскочил, как чёрт из табакерки. Чего-то болтал, болтал, потом вдруг историю такую начал талдычить, дескать, намедни раков продавали по пять целковых, но больших, а нонеча по три, но маленьких.

Вначале никто на его слова не реагировал. Ишь, невидаль, надысь по пять, а нонеча по три! Ну, и что тут такого? Но когда он то раз пять повторил, почему-то смешно стало. А где-то на десятый раз все со смеху поумирали. То ли он говорил так смешно, то ли действительно смешно. Одним словом — укатайка.

А на другой день пир уже с царем был. Ели, пили, веселились. И вдруг ни с того ни с сего сынишка царев на весь стол кричит: «Батюшка-царь, вы слыхали, намедни раков продавали по пять, но больших, а нонеча маленьких, но по три. И все вокруг давай хохотать. Разинули хохотальники и надрываются.

Один царь сидит, смотрит на них, серьёзно смотрит. А они слезами умываются, умирают и повторяют «вчера по пять, а сегодня по три».

Честно говоря, я и сам не очень-то понимал, почему это смешно. Но смешно, потому что мы все эту физиономию шута себе представляли, а он-то, Грозный, он только нас видит и понять не может, что происходит.

Он, царь, насупился и говорит: «А в чём здесь юмор?»

Сынишка ему, конечно, объяснять стал. Дескать, надысь по пять были, но большие, а нонеча маленькие, но уже по три. И все опять захохотали. Жутко смешная ситуация, а царь опять понять не может, что за история такая дурацкая. Все вокруг со смеху помирают, а он вроде как в дураках. Он как звезданет жезлом по полу! Все тут же стихли. Он сынишку выводит в соседнюю комнату:

— А ну, — говорит, — объясни, в чём тут юмор?

Сынок опять за своё: «Понимаете, батюшка, вчерась раков продавали по пять, но больших, а сегодня по три, но маленьких».

Царь Иоанн говорит: «Это что, смешно оттого, что раки стали дешевле? А почему это смешно? В этом, по-моему, ничего смешного нет».

— Да нет, — говорит сынок, — не оттого, что подешевели, а оттого, что вчера были по пять, но большие, а сегодня по три, но маленькие.

Опять Иоанн понять не может, говорит: «Может, продавцы были какие-то не такие, а смешные? Может, жиды какие?».

Сынок опять за своё: «Да какая разница, какие продавцы, не в этом дело».

— А в чём? — спрашивает царь.

— Ну, как вы, батюшка, не понимаете? Надысь раки были по пять, но большие, а нонеча по три, но маленькие.

Царь говорит: «Это же естественно, если раки большие, то они и стоят больше, а те, которые меньше, они и должны стоить меньше. А ну-ка, повтори снова».

Сынок опять повторяет: «Надысь раки были большие, но по пять, а нонеча маленькие, но по три», — и опять захохотал.

Ах, если бы он хоть сейчас не захохотал, может быть, и пронесло, а тут Иван как услышал этот хохот, так и звезданул сыну жезлом по башке. Тот упал, кровь хлещет. Ну, и концы отдал, то есть «дал дуба» или, говоря иначе, обнял его Кондратий. Тут уж царь как заголосил! Народ сбежался, спрашивает: «Что случилось? За что?»

А царь говорит: «За то, что раки дорогие».

То есть, так получилось, что вроде бы он за народ свой болел душой и не мог позволить, чтобы цены на раков были такие высокие. Жутко он горевал потом, особенно, когда ему рассказали, что историю эту дурацкую всем шут рассказал.

Уж он того шута сгноить хотел, но чем шут-то виноват? Он потом заставил этого шута прилюдно всю эту историю снова продемонстрировать. Ну, тот снова её перед столами рассказывать начал, и опять все со смеху покатились. И, самое главное, царь тоже смеяться начал. Оценил, так сказать, мастерство актёра.

И ещё сказал: «Так это же другое дело!» История-то никакая, а что из неё настоящий шут сделать может».

И смеялся от души, хотя, конечно, смех этот был сквозь слёзы. Потому что, отсмеявшись, царь вспомнил, что от этой дурацкой истории получилось, и сказал: «Этого шута сослать куда подальше». Его и сослали куда-то на юг, к Чёрному морю. Но это теперь оно Чёрное, а тогда Поит Эвксинский был. Там он, шут, и доживал остаток своей жизни. А историю эту передавали в его семье как коронную историю семейную из поколения в поколение. И где-то она дожила до ХХ века.

А что дальше было с ней, вы и сами знаете.

«Милостивый государь, Николай Васильевич!

Собрался Вам написать только потому, что расстроен сведениями, дошедшими до меня о странных событиях, связанных с Вами.

Мне казалось, что моё отношение к Вам всегда было недвусмысленно доброжелательным и Вами принималось именно как таковое.

Однако сие не даёт Вам права слова, сказанные при Вас, использовать в своих корыстных целях. Вы и раньше неоднократно обращались ко мне с просьбой подарить Вам какой-либо сюжет. Вам же, как опытному литератору, известно, сколь трудны бывают находки острых сюжетов. Вы сейчас всюду распространяете легенду о подаренном Вам мною анекдоте. Я имею в виду историю, услышанную мною в городе Устюжие и превращённую Вами в пьесу «Ревизор».

Однако, если Вы сумеете напрячь Вашу память, то наверняка вспомните, что анекдот этот я вам не дарил, а неосмотрительно рассказал в Вашем присутствии, что и явилось поводом для написания Вашей «бессмертной комедии».

Впоследствии, при объяснении, Вы слёзно умоляли меня не разглашать тайны и не предъявлять претензий по этому поводу.

Более того, милостивый государь, вы обещались прислать мне после премьеры 500 рублей ассигнациями, от чего я категорически отказался. Так или иначе, это теперь дело прошлое, и напомнил я Вам о нём только в связи со следующим.

Не далее как месяц назад, находясь вместе с Вами в доме госпожи Куракиной, я рассказал за обедом историю об одном осуждённом чиновнике, скупавшем мёртвые души. Помнится, Вы над этим много смеялись и сетовали на то, что это замечено не Вами.

Не желая ничего говорить о вас плохого, но, памятуя случай, описанный выше, убедительно прошу Вас не использовать нигде этот анекдот, ибо я эту историю намерен описать сам и отдавать её кому бы то ни было не желаю.

С почтением, всё ещё уважающий Вас,

А. Пушкин».

«Милостивый государь, Александр Сергеевич!

Искренне рад письму, полученному от Вас.

Благодарю судьбу, хоть таким способом пославшую мне общение с Вами.

Письмо Ваше сохраню на всю жизнь и оставлю в наследство потомкам в знак утверждения моего с Вами знакомства.

Александр Сергеевич, гений Вы наш, не знаю, чем разгневал Вас, почему легли на меня Ваши убийственные подозрения.

Что касается комедии моей пустячной, то кроме неприятностей ничего я от неё не имею и потому считаю, что провидению было угодно наказать меня за проступок мой перед Вами, хотя и проступком-то его назвать нельзя ввиду малости. Тем более если память Вам не изменяет, вспомните Вы, что просил я у Вас анекдота малейшего, а взамен обещал наисмешнейшую комедию, не менее как в пять актов, что и выполнил, найдя эту кроху с Вашего стола.

А Вам, гению, что та кроха, одной меньше, да Вы и не заметите. Как у нас в Малороссии говорят: «Кура изменила, а петух и не заметил». К тому же и напиши Вы на этот анекдот повесть какую или даже драму — какой бы в ней смех был? А так люди посмеялись. А в наш мрачный век разве мало этого для общества нашего, для царя нашего всемилостивейшего, побывавшего на комедии и похвалившего за неё почему-то господина Бенкендорфа.

Что же касается денег, то беден я, как церковная крыса. Еле царскую стипендию выклянчил на каникулы в Италию.

Теперь же, что касается анекдота, якобы рассказанного Вами в доме госпожи Куракиной, то помню я его отлично, но делать с ним ничего не намерен, поскольку история эта мне не приглянулась нисколько. А кроме того, она Ваша, раз уж Вы её открыли.

Так что не беспокойтесь понапрасну, Солнце Вы нашей отечественной словесности! Мне ли не понимать, как дороги для пишущего человека алмазы замыслов, да ведь их ещё гранить и гранить надо. Вам же, со многими заботами по журналу да по семейству, хранить своё здоровье надобно.

А без разрешения Вашего ничего делать не собираюсь, а и будет оно, разрешение Ваше на то, так и то трижды подумаю, прежде чем слово первое написать решусь.

С почтением, любящий Вас,

Н.В. Гоголь».

«Милостивый государь, настоятельно требую ни в коем случае не использовать истории с мёртвыми душами. Никакого на то разрешения я Вам не даю и давать не собираюсь. Зная мой горячий нрав, не сомневайтесь в скандальной ситуации, последующей за Вашим возможным опрометчивым поступком.

С почтением, А. Пушкин».

«Гений Вы наш, Александр Сергеевич! Что бы мы все значили без Вас, куда бы шли, не освещённые светом могучего Вашего поэтического дара!

Не мыслю обидеть Вас или нанести Вам по неосмотрительности какое-либо неудобство.

О мёртвых душах, упоминаемых Вами с такой настойчивостью, я давно забыл, и думать не думаю, и знать не хочу. Наоборот, не только не могу взять Вашей темы, напротив, Вам хочу предложить любую из своих.

Может, помните рассказ мой под названием «Шинель»? Издан он небольшим тиражом. Ежели есть у Вас желание, перепишите его стихами, да и считайте своим. Ни слова поперёк не скажу.

А взамен этого прошу Вас, дорогой и горячо любимый Александр Сергеевич, если не трудно Вам, подскажите мне несколько строк в кусок, начатый словами: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит он сквозь леса и горы полные воды свои». Это из повести о запорожских казаках.

Видите, Александр Сергеевич, вроде бы неплохое начало, а дальше ерунда какая-то лезет:

«Редкая птица долетит до середины Днепра, редкая рыба доплывёт до его середины…»

Если можно, помогите, чем сможете, а уж я Вас по гроб жизни не забуду.

Кланяйтесь Надежде Николаевне, супруге Вашей. Привет ей от меня и нижайший поклон».

«Милостивый государь, попытаюсь поверить Вашему обещанию, хотя и не без некоторого опасения. Ну, да Бог с Вами. Что же касается этого Вашего Днепра, то это просто ерунда какая-то. Птицы, да будет Вам известно, пролетают тысячи вёрст через моря и океаны, посему долететь им до середины Вашего Днепра не составит никакого труда. Не говоря уже о рыбах, но Вас, я думаю, такая формальная сторона этого дела мало волнует, а потому — пишите, что хотите.

Что касается жены моей, то зовут её не Надежда, а Наталья Николаевна.

Так вот, Ваша Надежда Николаевна, то есть моя Наталья Николаевна, благодарит Вас и ответно кланяется.

Ваш А. Пушкин».

«Милостивый государь, благодетель! Спасибо Вам огромное за доброе письмо, за слова Ваши чудные, и совет Ваш выполняю тот же час.

Молю Вас, живите дольше и благодетельствуйте нам далее.

Любящий Вас Н. Гоголь»

«Беспардонный Н.В.! Увидел и прочёл книгу Вашу «Мёртвые души».

Вопреки обещаниям и заверениям Вы всё-таки использовали анекдот, рассказанный мной, вопреки моей воле.

Последствия будут печальны, как я и предупреждал. Дуэль наша с Вами неминуема, и откладываю я её только лишь в связи с личными моими делами, наверняка Вам известными.

А. Пушкин».

«Высокочтимый, горячо любимый Александр Сергеевич! Не могу в толк взять, почему Вы сердитесь? Привожу Вам цитаты из Вашего же письма: «Пишите, что хотите» и ещё «Ну, да Бог с Вами».

Как же мне было после этого Вашего благословения не написать «Мёртвые души», если Вы сами мне это позволили?

Может быть, мы не поняли друг друга, но о дуэли между нами не может быть и речи. Я вообще против дуэлей. А тем более между мной и Вами. Ладно если Вы меня убьёте, а если наоборот? Так я себе в жизни этого не прощу. Не гневайтесь, прошу Вас. Хотите, посвящу сию поэму Вам и всю жизнь говорить буду, что Вы мной руководили при создании сего труда? Тем более что я, по Вашей указке, действительно снял рыб, которые не доплывут до середины Днепра. Если бы это океан был, тогда другое дело, а так Вы совершенно правы.

А что касается птиц, то тут не могу с Вами согласиться. Лично видел птицу, которая, не долетев до середины Днепра, рухнула замертво. Редкая птица.

Люблю Вас, нижайше кланяюсь, по гроб обязанный Вам

Н. Гоголь».

«Милостивый государь! Примите мой вызов. Дальнейшие объяснения бессмысленны.

А. Пушкин».

20 января 1837 г.

А я тебе так скажу, вся история пьянки на Руси вот здесь, у меня, в генах сидит.

Чего мы только в жизни своей не пили! И брагу, и медовуху, и смирновскую, и столичную, коленчатый вал, горный дубняк, спотыкач, сучок самогон и денатурат, вплоть до мазута.

А какой в 70-е годы из клея БФ напиток гнали! Нос пальцами зажмешь и пьёшь до потери пульса. Некоторые не приходя в сознание так и переходили в мир иной, и долго ещё потом из могилки попахивало резиной.

И с кем я только не пил.

Вот, Горбачева помню, как тебя. Многие тогда из наших полегли во время антинародной борьбы за трезвость.

Помню, вызвали они меня с Лигачевым на ЦК, песочили, песочили, потом Горбачев и говорит:

— Скажи, будешь теперь пить?

Я говорю: «Если нальете — буду».

Лигачев кричит: «Тогда положишь партбилет на стол!»

Я говорю: «Если другой закуски нет — положу».

Ой, чего тогда только не пили. Некоторые умельцы даже из стирального порошка гнали. А уж когда Чумак по телику воду заряжать стал, так наши мужики перед экраном брагу ставили. Вот пока они её незаряженную пили, так плохо было. У кого язва, у кого гастрит. А как заряженную стали пить, так ни язвы, ни гастрита, приняли — и сразу на кладбище.

С Брежневым, помню, частенько выпивали. Он поддать-то с комсомола любил. Правда, на первом месте у него бабы были, на втором — выпивка, а уж на третьем — строительство коммунизма. К концу жизни он, конечно, всё это стал сильно путать. Сначала выпивал, потом бабы, а до коммунизма дело вообще уже не дошло.

Я его уважал. Бывалочи за столом сидим, он только руку к бутылке протянет, как я тут же бутылку схвачу, стакан налью и в рот себе опрокину. Ох, он хохотал! До упаду. Иногда после этого домой на бровях приходил. А его свои так и звали — «наш бровеносец».

С Хрущевым пить не любил. Он как горилки хватанет, как кукурузным початком занюхает, и давай всем Кузькину мать показывать. И всегда одну и ту же.

Со Сталиным, врать не буду, не пил. Примета плохая. Кто с ним выпьет, куда-то пропадает. И кто с ним только не пил: Фрунзе, Троцкий, Орджоникидзе, Каменев, Зиновьев. Куда они все потом подевались?

А в последний раз они с Берией выпивали. И вишь как, Берия остался, а Сталина как не бывало. Вот пойди и разбери, то ли закуска несвежая была, то ли «Киндзмараули» было мытищинского розлива.

Ленин, тот плохо пил. Как выпьет с Наденькой, так начинает буржуазию ругать, и тошнит его не поймёшь от чего: то ли от буржуазии, то ли от Наденьки. И давай Бетховена слушать «Лунную сонату». Слушает и спрашивает: «Это что, человеческая музыка?» И сам же себе отвечает: «Нечеловеческая музыка».

А как совсем наклюкается, так либо на балкон вылезет, либо на броневик и кричит: «Пролетарии всех стран, извините!»

С Николаем Вторым вот как с тобой пил. Бывалочи сядем втроем: я, Николай и Гришка Распутин. Гришка, тот вообще пил, как лошадь, в смысле, не разбрызгивая.

Выпьем, и вот они между собой спорят, кто из них на Руси первый. А чего спорить-то? Ясно же, что Николай — второй. Или того пуще, спорят, кто больше выпьет. А чего спорить, ясно же, кому больше нальют, тот больше и выпьет. Столыпина хорошо помню. Его народ вешателем называл. А потому, что у него привычка такая была, чуть что, людей вешать.

А дело было вот в чём. В те времена столыпинские перед тем, как вешать кого, давали бесплатно кружку водки. Ну, народ как про то узнал, так валом повалил. Кому ж неохота задарма кружку водки получить.

Чуть выпить нечего, так сразу к Столыпину: «Сволочь ты, — дескать, — и тьфу тебе в физиономию».

Столыпин, конечно, тут же психанет и кричит: «Повесить негодяя!»

Потом он, конечно, хватился, понял, что его дурят. Хотел без водки вешать, ан не тут-то было. Он раз без водки повесил, два, а на третий его самого прикончили. Наш народ никаких шуток с водкой не потерпит.

Не веришь? Вот попробуй на глазах у всей очереди разбить бутылку водки. Двух минут не проживешь. Одно мокрое место останется. А народ землю соберет, водку отожмет и по назначению её использует.

Пушкина отлично помню. Хороший был мужик, но рассеянный. Выпить захочет, а кружки нет. Ходит за нянькой: «Нянь, где кружка? Нянь, где кружка?»

Хорошо нянька потом сообразила, кружку цепочкой к бачку прикрутила, а то бы он так и ходил вокруг, как кот ученый. Духарной был мужик. Как выпьет, так дурковать начинает. Кому щелобан даст, кому саечку, а кому и пендаля отвесит. Свои-то не обижались. А он как-то раздухарился с шампанского, хлоп одному по лбу, а тот Дантес оказался. Ну, и дохлопался.

А в то время дворяне чуть что — сразу на дуэли драться. Напьются шипучего и давай перчатки в лицо бросать. Ежели попал — считай дуэль.

Помню, два офицера стрелялись. Один стрелял, стрелял, никак попасть не мог, а второй — вообще не пришел. Только записку прислал: «Задерживаюсь, начинайте без меня».

Суворова я уважал. Крепкий был мужичок. Солдата знал вдоль и поперек, а особенно изнутри, со стороны выпивки и закуски. Шли мы, значит, как сейчас помню, через Альпы. Париж надо было брать на той стороне. А сил никаких. И тут наш Суворов встаёт и кричит: «Орлы! Будённовцы! Сейчас пять часов. На той стороне Альп, в Париже, магазин работает до семи. Кто не успел — тот опоздал!».

Слушай, как все рванули! Без пяти минут семь взяли магазин вместе с Парижем.

И Петра Первого неплохо знал. Высокий был, как Киркоров, только пел похуже, а женился получше. У него жена была Екатерина Первая. Она как выпьет, так начинает ему:

— Ты у меня Пётр Первый.

А он ей тоже поддамши: «Нет, это ты у меня Екатерина Первая».

И вот так сидят и долдонят: «Ты первый, нет, ты первая». До драки дело доходило.

Однажды Меншиков не выдержал, говорит Петру:

— Какой же ты у неё первый, если я был 37-й?

И только когда царь Пётр чуть ему башку не оторвал, до него, дурака, дошло, что она у Петра, как царица, первая была.

А вот Екатерина Вторая хоть и была второй, но пила почище первой.

Ну, до чего ж мужиков любила, особенно по пьянке!

Посадит меня с бодуна напротив себя и говорит: «До чего же жалко, что ты не мужик!»

Я говорю: «А кто же я?»

Она говорит: «Сволочь ты, а не мужик».

Конечно, во мне уже под литр было, какой из меня мужик?

Татарское иго помню, но уже плохо. Помню, татары жестокие были, все самогонные аппараты на Руси порубили.

Как же мы под ихним игом натерпелись! Все под ними стонали: и жена моя, и тёща, и дочка, и свояченица — все стонали.

А потом как-то привыкли, дети общие пошли. Татары тоже пить начали. Самогонные аппараты восстановили и погнали, сначала самогон, а потом уж заодно и татар.

Помню, правда, уже совсем плохо, шапку мы покупали Мономаху. Была у него одна богатая шапка, но, говорит, тяжёлая. Как трезвый — нормальная шапка, как выпьет, так голова клонится, аж до пола. И чего мы ему только не предлагали. И с шитьём, и с дутьём, и с чешской бижутерией — всё не то. Но мы ему всё-таки нашли шапку. Примерил, говорит: «В самый раз».

А это та же самая шапка, только мы с неё все бриллианты пропили.

А Владимира Красное Солнышко не помню. То есть солнышко помню, и красное крымское помню, а Владимира — нет. Или наоборот. А вот так, чтобы всех вместе, ну никак.

И вот стою я сейчас перед вами и думаю, сколько же мы за всю свою историю выпили! Это же страшное дело. А если бы мы не пили и все эти века деньги копили, мы бы сейчас такими богатыми были, что могли бы всей страной ничего не делать и до конца своих дней только пить, пить и выпивать!

История юмора уходит в глубокую древность. Сколько существует человечество, столько существует и человеческий юмор. У животных, как мне кажется, нет чувства юмора. Чувство радости бывает, а вот юмор… Несмотря на то, что лошади иногда ржут, я ни разу не видел, чтобы какая-нибудь лошадь рассказывала анекдот или собака умирала со смеху от того, что какая-нибудь другая собака поскользнулась на арбузной корке и упала.

А вот люди шутили уже в каменном веке. Об этом рассказывают наскальные рисунки, найденные совсем недавно. На первом рисунке изображён человек в позе Жванецкого. Одна рука поднята, другая держит каменный манускрипт. Лицо такое, будто он шутит.

Лица сидящих вокруг дикарей мрачные. Чувствуется, что оратору не удалось разбудить древнее чувство юмора.

На втором наскальном рисунке лица всего племени радостные, а посреди поляны на вертеле жарится первый в мире сатирик. Расшифрована и надпись, выбитая под рисунками. Оказывается, вся эта композиция называется «Шутка не прошла». Прошла или не прошла — это вопрос второй. Важно, что шутки тогда уже были и население в основном понимало их правильно.

От тех далёких времён осталось немало шуток, связанных с людоедством, ну, что ж, это было отражением насущных проблем, как сейчас — приватизация. Народ жил этим и, естественно, шутил по этому поводу. Так, один людоед долго не мог уснуть, ворочался на своём ложе. Потом сел, разбудил жену и сказал: «Зачем я живу? Какова цель моей жизни?»

Жена отвечает: «Сколько раз говорила, не ешь на ночь интеллигентов».

Вот такая вот леденящая душу история.

В Древнем Египте шутили много и весело. При фараоне, как правило, кормились шуты.

Общеизвестно, что когда фараон умирал, то вместе с ним в гробницу клали утварь, еду, лошадь, жену, собаку. Шута же замуровывали в гробнице живым, чтобы он веселил всю эту компанию.

Юмор помогал древнему человеку выжить. Известно, что сегодняшний обычай пропускать даму вперёд появился в глубочайшей древности. Древние люди жили в пещерах и на ночь заваливали вход огромным камнем, опасаясь хищных зверей. Утром, перед тем как выйти, камень отваливали от входа. Но выйти из пещеры охотник не решался, потому что не знал, кто там его подстерегает. Вот тогда-то и стали выпускать женщину вперёд. Дама выходила первой, а хищник уже сам отбивался, как мог.

Вот такая вот древняя шутка, дошедшая до нашего с вами времени. Конечно, в те древние времена многое было связано с охотой, и юмор тоже был охотничий.

Муж однажды возвращается с охоты в шкуре, с копьём, весёлый. Забирается в пещеру и говорит жене:

— Ну, всё, дорогая, месяц теперь мяса не будешь покупать.

— Что, лося убил?

— Нет, зарплату пропил.

От древних финикийцев до нас дошёл такой случай. Один финикиец (жутко древний) ловил рыбу удочкой на берегу древней финикийской реки. Вдруг он видит, как вверх по леске ползёт не менее древний червяк. Финикиец говорит: «Ты что, сдурел, куда ты ползёшь?» Червяк говорит: «Ты сам сдурел, меня там чуть не сожрали».

Древние евреи тоже были большие юмористы. Так, у одного древнего еврея (где-то веке во втором новой эры) был сын. И вот этот сын взял и принял христианство. И этот древний еврей обращается к Господу и говорит: «Господи! Ну, что же это такое, я — правоверный еврей, воспитывал сына в лучших иудейских традициях, а он взял и стал христианином. Помоги, Господи, не знаю, что мне делать».

Проходит мимо другой еврей, но тоже древний, и говорит: «Отстань от Господа. У него с сыном точно такая же история».

Вообще эти древние евреи, они странный были народ. И отношения у них с Богом тоже какие-то были странные. Ну, например, один еврей долго просил у Бога, чтобы он (еврей) выиграл в лотерею. Просил его где-то около года. И ныл, что он никак не выигрывает, до тех пор, пока, наконец, Бог не выдержал и сказал: «Но дай же мне хоть шанс, купи хоть один лотерейный билет!»

Что касается средних веков, то по мере развития цивилизации юмора становилось всё больше и больше. Японцы, например, всегда были жутко юморные ребята. По-своему, конечно. Хохотали, как говорится, до упаду. Некоторые смеялись так, что не выдерживали и делали себе харакири. Отсюда и пошло выражение — животики надорвать…

Был однажды в древней Японии такой случай. Один самурай уехал в командировку. Возвращается домой, а у его самураихи в постели уже другой, но тоже самурай. С мечом, естественно, обнажённым. Этот первый самурай говорит: «Но аната-ва, сто ето вы тута делаете, самурай-сан?» Жена говорит второму самураю: «Вот, видишь, я говорила, что он дурак». Этот самурай стал хохотать, а тот, который дурак, сделал харакири. Гостю.

Китайцы тоже народ весёлый. Но смеются над такими вещами, которые нам, европейцам, кажутся странными.

Вот, например, им, китайцам, почему-то становится жутко смешно, когда рождаются дети. Ну, вот родился новый ребёнок, и все вокруг умирают во смеху.

Жутко смешливый народ. Очень любят посмеяться. И вот так, смехом-смехом, а их уже миллиард. Когда они образумятся, станут серьёзными, поймут, наконец, что это всё не шуточки?

Но вернёмся в Европу. В Средние века в Европе много было сексуального юмора. Так, один король, проезжая через деревню, встретил молодого человека, как две капли воды похожего на него:

— Сколько вам лет? — спросил король крестьянина.

— Тридцать, — ответил тот.

— По всей видимости, — сказал король, — приблизительно тридцать один год назад через вашу деревню проезжал мой отец.

— Нет, — ответил крестьянин, — ваша матушка.

Да, много было юмора, связанного с супружеской неверностью. И это можно понять. Телевидения не было, кино — тоже. Электричество и в помине не существовало. Ну, представьте себе вечер, темень, хоть глаз выколи, что бы вы на их месте делали?

Рассказывают, был такой случай. Один рыцарь, уезжая в крестовый поход, оставил ключ от пояса невинности своей жены ближайшему своему другу. Единственному человеку, которому он безгранично доверял. Не успел рыцарь доехать до городской стены, как его догоняет этот самый друг и говорит:

— Хорошо, что ты не успел далеко уехать, ты перепутал и оставил мне какой-то другой ключ.

Во времена инквизиции, когда люди от недостатка зрелищ жарили друг друга на кострах, много было этого «жареного» юмора.

Ну, например, одного мужика обвинили ни с того ни с сего в колдовстве и собрались сжечь. Разложили хворост под ним. Великий инквизитор скомандовал: «Давай!» Только собрались поджечь хворост, как этот, привязанный к столбу, начал ржать, как лошадь. Хохочет, слёзы по лицу текут. Его спрашивают: «Ты чего?» Он говорит: «Анекдот вспомнил. Жутко смешной». Ему говорят: «Расскажи». Он говорит: «А отпустите?» Ему говорят: «Если Великий инквизитор засмеётся, отпустим».

Правда, тот вообще никогда не смеялся. Дуб дубом. А приговорённому терять уже нечего, он и рассказывает: «Встречаются два крепко пьющих еретика. Один жутко мрачный.

— Ты чего?

— Да вот, как пьяный домой приду, жена в дом не пускает.

Второй говорит:

— А ты разденься догола, она дверь откроет, ты одежду всю брось внутрь, не оставит же она тебя голым на лестничной площадке.

Дня через три они встречаются. Первый, ещё более мрачный:

— Представляешь, — говорит, — стою перед дверями, разделся, дверь открывается, я бросаю туда всю одежду и слышу: «Следующая станция — «Павелецкая»…

Все вокруг, конечно, заржали, а инквизитор спрашивает: «А что тут смешного?» Ну, и сожгли мужика. А жаль. Анекдот-то хороший. Просто мужик этот своё время опередил. Родился раньше времени. Он семимесячным родился, когда ещё не было метро.

Что касается России, то на наших бескрайних просторах люди шутили широко и бесшабашно, иногда до смертоубийства.

Ещё во времена дохристианские такое творилось! Народ разгульный был, поклонялись Перуну, устраивали на полянах всякие танцы, обнимались, мёд пили, портвешком лакировали, во жуть была, все голые!

И где-то в веке восьмом, под Новгородом было дело (эта история на берестяных грамотах до нас дошла). Один, значит, добрый молодец, который по профессии был ходок из варяг в греки, часа в три ночи вдупель пьяный возвращается домой и волочёт с собой красну девицу, тоже в умат, что в переводе с древнерусского означает вдрабадан.

И вот этот добрый молодец стучится в дверь своей курной избы. Дверь открывает жена в одной ночной сорочке и с батогом в руках. Он ей, жене, говорит: «Т-с-с, скажи, что ты — моя сестра».

Ну, потом, конечно, до конца жизни ходил с одним глазом, но шутка удалась. Эта девица чуть со смеху не померла.

Да, любили тогда пошутить. Во времена Василия Третьего такая, например, история приключилась. Идёт похоронная процессия. Несут, стало быть, гроб. А в гробу сидит мужик в лаптях, шапке и на гармошке наяривает.

Навстречу дружбан:

— Кольк, ты, что ли?

— Ну.

— Так тебя же хоронят!

— Ну.

— Так ты же ещё живой!

— А их это колышет?

Во времена Екатерины жуткий был разврат. Она сама любила погулять, ну, и придворные не отставали. Чуть что не так, давай изменять друг другу. Так, помнится, осталась от тех времен история.

Один боярин, а может, и дворянин, Василий, возвращается из деревенского имения домой, в столицу. Внезапно возвращается, не предупредив. Входит в комнату жены, а она в постели и больная. Кричит: «Ой, умираю! Ой, зови лекаря».

Василий свет Гаврилович кидается из жениной комнаты за врачом, а в коридоре сынишка говорит: «Папк, там в шкафу дядя Петя сидит».

Василий возвращается в комнату, открывает шкаф, а там действительно дядя Петя сидит под одеждой.

Василий посмотрел на Петра и говорит:

— Петя, ты что, сдурел? Жена помирает, а ты с сыном в пряталки играешь».

И всё. Жена тут же на поправку пошла. Всё наладилось. Они долго жили, счастливо и умерли в один день, но в разные годы.

А во времена Павла какая история была. В то смутное время очень были в ходе карточные игры. Вот, однажды павловские вельможи играли в преферанс. Втроем играли. И один из них сел на мизере сразу на 3 взятки. Кто играет в преферанс, знает, что это такое, а кто не играет, поверьте — это плохо.

И так этому проигравшему плохо стало, что он дал дуба, то есть тут же прямо за столом он отбросил сандалии и его обнял Кондратий.

И вот идёт похоронная процессия, и несут гроб среди прочих и двое его друзей.

И один из них говорит:

— А вот если бы пошли с семёрки пик, то он схватил бы не три, а все пять взяток.

А второй отвечает:

— Да ладно, и так хорошо.

А царь Павел, который рядом был, он это всё услышал и говорит:

— Какие же вы бессердечные люди.

И точно, как в воду смотрел, они же, эти два типа, потом участвовали в его убийстве.

Но, правда, были пьяными, хотя это и не послужило им смягчающим вину обстоятельством. И, что интересно, Александр Первый заставил их, цареубийц, нести гроб с телом Павла. Исторический факт. И тут им уже не до разговоров было о мизере. Тут лишь бы ноги унести.

А то ещё при Александре Третьем была история. Он, Александр Третий, не очень любил евреев. Любил, но не очень. Ну, и народ, конечно, в соответствии с этим, тоже не шибко евреев жаловал.

И вот едут как-то в поезде генерал с собакой и еврей. И генерал издевательски так говорит собаке:

— А ну, Мойша, служи!

И собака служит.

— А ну, Мойша, сидеть!

И собака сидит.

— Лежать, Мойша! — и собака лежит.

Генерал всё это продемонстрировал еврею, а потом говорит:

— Ну что, умная собака?

Еврей говорит: «Такая умная, что, если бы не была евреем, запросто могла бы стать генералом».

Генерал юмор оценил и захохотал, а потом, когда шутка до него дошла, хохотать перестал и насупился.

Вот такие вот дела. Бабка внучку родила.

В последующие века тоже, конечно, было много смешного, но об этом я вам расскажу как-нибудь в другой раз.

Честно говоря, мне все эти анекдоты надоели, кроме одного, детского, который мог быть в любом веке в любой стране.

На уроке в школе учитель говорит: «Кто считает себя тупицей, пусть сам добровольно встанет».

Никто, конечно, не встаёт. Вдруг один ученик поднимается.

Учитель говорит: «Ты действительно считаешь себя законченным тупицей?»

— Нет, — говорит ученик, — просто неудобно, что вы один стоите.

Вот такая курага, кто не верит, тот врага.

Однажды Иосифу Виссарионовичу близкий ему по партийной работе человек сказал:

— Товарищ Сталин, есть предложение, чтобы вам и другим членам правительства на первомайском параде дети выносили цветы.

Сталин подумал: «С одной стороны, хорошо, красиво, а с другой стороны, в цветы можно спрятать взрывное устройство». Потом пыхнул трубкой и сказал:

— Думаю, что политически незрелое решение.

Он даже не стал объяснять, в чём это решение незрелое и почему именно политически. Сказал и сказал.

А через год, когда «близкий» уже сидел в лагерях, Сталин вдруг на заседании Политбюро заявил:

— Есть предложение, не знаю, как вы отнесётесь к нему… А что, если на первомайском параде нам на трибуну Мавзолея дети вынесут цветы и конфеты?

Одним членам Политбюро это предложение понравилось, другим — не очень, а Ворошилов спросил:

— А чьё это предложение?

— Моё, — скромно сказал Сталин.

И все сразу согласились, что предложение замечательное, все стали говорить, какой И.В. гениальный и почему они все вместе до этого не додумались.

— Я полагаю, — сказал Сталин, — что это будет политически верное решение.

— Да-да, — заговорили все, — именно политическое и именно решение.

Но Сталин на этом не успокоился. На одном из заседаний Политбюро был поставлен вопрос о том, что за дети и каким именно образом они будут выносить цветы.

В основном Сталина волновало, кто ему будет эти цветы выносить. Он сказал:

— Это должна быть девочка, иначе кое-кто из врагов может этот факт истолковать неправильно.

Теперь надо было подумать, какой национальности будет девочка.

— Она, — сказал Сталин, — не должна быть грузинкой, потому что те же враги могут истолковать это как национализм.

С другой стороны, Сталин несколько недолюбливал грузин, остальных он просто не любил, а грузин лишь недолюбливал.

Отказавшись от грузин, Сталин отказался от остальных кавказцев, чтобы грузинам не было обидно.

Сибирь тоже отпадала, чтобы враги не обвинили Сталина в великодержавном шовинизме.

После этого невозможно было заикаться о белорусах и украинцах, чтобы не оскорблять русских.

Оставалась Средняя Азия. Казахи отпали сразу, поскольку Сталин вообще подумывал, а не стереть ли этих казахов с лица земли. Странные они какие-то. Из остальных среднеазиатских республик Сталин запомнил только Узбекистан; Таджикистан, Киргизия и Туркмения как-то выпали из сталинской памяти в тот момент. Сталин предъявлял к этой девочке вполне определённые требования.

Значит, девочка должна быть узбечкой. Она, естественно, должна быть из простой крестьянской семьи дехканина. Должна быть отличницей, симпатичной на вид и рекордсменкой.

В лагерь под Ташкентом стали свозить со всего Узбекистана девочек двенадцати лет. Нужную долго найти не удавалось. Либо не отличница, либо в роду были баи, либо некрасивая, либо не узбечка.

Наконец нашли одну умницу, красавицу, отличницу, но не рекордистку.

Её научили собирать хлопок. И через месяц она, по сводкам, собирала столько хлопка, сколько не могли бы собрать два передовых колхоза.

Её звали Мухабат.

В НКВД стали поступать письма, в которых указывалось, что в роду Мухабат были и баи, и басмачи. Когда басмачей стало больше, чем населения Узбекистана, доброжелателей нашли и расстреляли.

Заодно посадили и родителей Мухабат на всякий случай, чтобы они в будущем что-либо не выкинули. Но кто-то сообразил, что теперь Мухабат — дочь репрессированных, и родителей тут же выпустили и наградили.

Наконец девочку представили Сталину… Он долго смотрел на неё, потом взял за ухо. Подержал ухо в руке и спросил:

— А ты по-русски понимаешь?

— Да, — сказала Мухабат.

— Молодец, — сказал Сталин.

Он мучительно думал, о чём ещё спросить девочку, но придумать никак не мог.

«И зачем это всё нужно, — подумал Сталин, — девочка, цветы? И так ведь все боготворят».

Но Сталин был «железный» человек и все свои действия подчинял служению революции, а именно укреплению своей личной власти. Сталин отлично понимал, что, потерпев в течение нескольких минут девочку возле себя, он тем самым вызовет новый прилив всенародной любви, и поэтому шёл на жертвы. Сделав нечеловеческое усилие воли, он спросил:

— Скажи, как тебя зовут, Мухабат?

— Мухабат, — ответила Мухабат.

— Правильно, — сказал Сталин и задумался.

Он вдруг вспомнил, что у него есть дочка такого же примерно возраста, и есть смысл, чтобы она вынесла ему цветы. И надёжнее, и приятнее. Но враги могли обвинить его в семейственности, и Сталин отогнал от себя эту политически невыдержанную мысль.

Он ещё немного подумал и спросил:

— Хочешь посидеть на коленях у товарища Сталина?

Девочка была непосредственной настолько, что даже не робела в присутствии вождя мирового пролетариата. Она уселась на колени к «отцу народов» и, так как привыкла крутить нос своему отцу, одной рукой обняла дедушку Сталина за шею, а другой стала накручивать довольно большой, рябой и маслянистый нос Иосифа Виссарионовича.

Сталину такая фамильярность юной хлопкоробки не очень понравилась, но неудобно было перед подчинёнными сбрасывать девочку с колен.

«Экая гадина», — подумал Сталин и улыбнулся девочке, обнажив жёлтые зубы.

Сталин глянул своим жёлтым в крапинку глазом в сторону секретаря, и тот, моментально учуяв смертельную опасность, сказал:

— Пойдём, девочка, Иосиф Виссарионович должен ещё работать.

— Да, девочка, иди, — попрощался Сталин и, когда она ушла, отряхнул после неё свой мундир так, будто он запылился, и пошёл мыть руки.

Теперь Сталин был занят ещё одной проблемой. Суть её была вот в чём. Девочка поднесёт цветы. Сталин возьмёт её на руки. Иначе её никто не увидит на трибуне. И что же, он так и будет стоять и держать её на руках?

И сколько держать? Сразу не сбросишь, надо, чтобы как можно больше народу увидело ребёнка в объятиях вождя.

Дано было задание, и целый научно-исследовательский институт, отложив разработку нового отечественного линкора, стал создавать специальное устройство — мухабатодержатель. Получилась жесткая конструкция, позволяющая девочке вроде бы сидеть на руках у Сталина, и в то же время вождь не прилагал к этому ни малейших усилий. При этом конструкция с Красной площади была практически не видна.

Устройство сделали досрочно, всю бригаду разработчиков наградили Сталинской премией и сослали в лагеря, чтобы не было утечки информации.

Два заседания Политбюро были посвящены вопросу, какие цветы выносить на трибуну Мавзолея. Сначала решили, что Сталину Мухабат вынесет розы, а остальным членам другие дети преподнесут тюльпаны.

Но уже к следующему заседанию Сталину стало известно, что у роз бывают шипы. И всё второе заседание Сталин выяснял, кто же это додумался сделать такое предложение.

Оказалось, розы предложил Будённый, он вовремя сориентировался и сказал, что имел в виду шипы на розах сбрить.

Встал было вопрос вырастить к празднику розы без шипов, но потом Сталин решил: «Пусть будут мне тюльпаны, а вам розы». Он где-то слышал, что есть голландские тюльпаны, но случайно оговорился и сказал:

— Пусть мне дарят монгольские тюльпаны.

И пришлось ещё долгие годы возить тюльпаны из Голландии в Монголию, а уж потом из Монголии в Москву. Зато на этом деле два монгола получили по ордену Трудового Красного Знамени, а тридцать расстреляли.

Но вот пришёл наконец праздник, и всё правительство выстроилось на трибуне, а дети понесли цветы вождям.

Мухабат, которая перед этим всю ночь репетировала, ловко взобралась на сиденье, обняла левой рукой вождя за шею и только хотела по привычке ухватиться правой за рябой нос, как большой друг детворы, улыбаясь, сказал сквозь зубы:

— Если схватишь за нос — расстреляю, а всех узбеков запишу евреями и сошлю в Биробиджан.

Девочка хоть и была маленькой, но сообразила, чем дело пахнет, отдёрнула руку и сидела молча.

Сталин улыбался, махал рукой народу, а другой обнимал хрупкое тельце Мухабат. Это продолжалось минут сорок, и где-то на тридцатой минуте Сталин вдруг ощутил, что обнимать девочку приятно. Под рукой было тёплое, пусть детское, но тело.

Какие-то воспоминания закружились в голове у продолжателя дела Ленина, и он спросил Мухабат:

— Любишь дедушку Сталина?

— Очень, — сказала Мухабат.

— То-то же, — сказал Сталин.

После парада Сталин разрешил Мухабат посидеть у себя на коленях и угощал её конфетами, специально для этого случая сделанными на фабрике «Рот-Фронт».

Девочка была даже приятна Сталину. От неё пахло каким-то незнакомым Сталину запахом, скорее всего хлопком.

— Как тебя зовут, Мухабат? — пошутил Сталин.

— Мухабат, — сказала Мухабат.

Затем Сталин повёл девочку за руку и показал ей Ленина.

Они постояли возле мумии. И Сталин вдруг спросил Мухабат:

— А ты знаешь, от чего умер дедушка Ленин?

— От болезни, — сказала Мухабат.

— Нет, — сказал Сталин, — он умер оттого, что недостаточно хорошо понимал марксизм-ленинизм. Подумал и добавил: — Он умер оттого, что не мог жить.

Расставаясь, Сталин подарил Мухабат целую коробку шоколадных конфет.

— Бери, — сказал Сталин, — у меня ещё две коробки остались. Одну сам съем, другую подарю Максиму Горькому, чтобы ему слаще жилось.

Вот так Мухабат стала ежегодно выносить Сталину цветы. И чем становилась старше, тем приятнее и приятнее было Сталину держать её у себя на руках.

А через несколько лет, когда девочка стала уже девушкой, один из помощников Сталина сказал:

— Иосиф Виссарионович, вам не тяжело её на руках держать, ведь она уже скоро в институт будет поступать?

Сталин расстрелял помощника, однако приказал, чтобы Мухабат ему больше цветы не выносила.

И это было политически правильное решение.

Лев Борисович Миров, в 60-е годы очень известный артист эстрады, рассказывал.

В 40—50-е годы Миров работал в паре с Евсеем Дарским, и они неоднократно выступали перед Сталиным в Кремле.

Однажды, когда они закончили выступление, Сталин позвал Мирова к своему столу. Лев Борисович подошёл.

Сталин его поблагодарил, вместе с ним выпил и сказал:

— Садитесь, Лев Борисович.

Миров огляделся, сесть было некуда.

— Что же вы не садитесь, Лев Борисович?

— Так ведь некуда, Иосиф Виссарионович.

— Как некуда? — удивился Сталин. — А вот Вячеслав Михайлович подвинется, и вы к нему сядете. В тесноте, да не в обиде. Верно, Вячеслав Михайлович?

Молотов подвинулся на стуле, а Лев Борисович стоял и думал, что делать? Не сесть — нельзя. Сесть — тоже опасно. Вячеслав Михайлович был вторым человеком в стране.

— Садитесь, Лев Борисович, не стесняйтесь. В ногах правды нет, — повторил Сталин, и Миров сел на краешек стула.

Так они и сидели, вдвоём с Молотовым, пока Сталин не отпустил Мирова, ещё раз поблагодарив его за выступление.

Вот так он, отец народов, развлекался.

Однажды грузин Сталин поручил еврею Кагановичу провести коллективизацию в русском селе.

Каганович пригорюнился и пошёл советоваться с братом.

Брат Кагановича сказал:

— Лазарь, зачем тебе это нужно? Ты в сельском хозяйстве ничего не понимаешь, тем более ты еврей, а должен заниматься этим в русском селе. Лучше займись метро, это под землёй, и никто не увидит, что ты там делаешь.

Тут Лазарь вспылил и начал кричать на брата:

— Я не еврей, это вы все евреи, а меня, куда партия послала, там я и буду! Пошлёт в Киргизию — буду киргизом. А если пошлёт в Палестину, тогда буду евреем. Учти, — сказал он брату, — я от тебя откажусь.

— Лазарь, — сказал брат, — ты же был хорошим сапожником, а должен теперь заниматься не своим делом. Представь себе, Лазарь, если бы Ленин шил сапоги, ну разве он смог бы сшить такие сапоги? — И брат показал Лазарю свою ногу, обутую в изящный сапог.

Лазарь собственноручно снял с ноги брата сапог, долго его щупал, нюхал и даже пробовал на зуб.

— Хороший сапог, — сказал он наконец. — Кто его сделал?

— Ты, — закричал брат, — ты его создал ещё до революции, и я эти сапоги с гордостью ношу до сих пор!

Лазарь Моисеевич действительно был приличным сапожником. И любил это дело настолько, что, даже будучи наркомом, всегда сам себе чинил обувь и любого, с кем встречался впервые, начинал рассматривать с обуви. Он не собирался никогда становиться революционером. Но вот революция позвала его в строй, и он бросил всё: семью, местечко и даже блестящую карьеру сапожника. А ведь со временем он мог заиметь свою сапожную мастерскую. А его в наркомы потянуло.

Грянула революция, и что-то проснулось в душе у Лазаря такое, что он, бросив всё, пошёл вперёд к победе коммунизма.

Занимался первые годы после революции обычной большевистской работой: интриговал, сплачивал, вёл за собой, расстреливал. И справлялся с этим довольно неплохо, у него даже какой-то талант появился организационный. Мало кто мог так умело дать отпор или, допустим, организовать аресты и расстрелы. Ну, может быть, Дзержинский и ещё пара-тройка большевиков. Но они были плохими революционерами, не поняли вовремя, за кем надо идти, а Лазарь понял, он шёл за всеми сразу, пока наконец не выбрал настоящий, революционный путь, проложенный верным ленинцем.

И вот теперь Сталин вызвал его к себе и сказал:

— Лазарь, ты знаешь, я не антисемит, у меня даже есть один друг — еврей.

— Ну, конечно, Иосиф Виссарионович.

— Но, — продолжал Сталин, — ты, конечно, не можешь знать, что при этом евреев я не люблю.

— А за что их любить, товарищ Сталин? — закричал Каганович. — Я сам их терпеть не могу.

— Постой, — сказал Сталин, — да ты ведь, кажется, и сам еврей?

— Еврей.

— Мать кто?

— Еврейка.

— А ты кто?

— А я коммунист! — гордо сказал Каганович.

— Ай, молодец, — сказал Сталин, — настоящий интернационалист. Но ты, — продолжал Сталин, — можно сказать, безродный космополит.

Каганович университетов не кончал и не знал, что это такое — безродный космополит, поэтому ответил:

— Я, товарищ Сталин, коммунист, преданный делу Сталина.

— А как ты думаешь, — сказал Сталин, — Ленин был еврей?

— Нет, товарищ Сталин, не мог основоположник нашего пролетарского государства оказаться евреем.

— То-то же, смотри у меня, — сказал Сталин.

— Он же вождь наш и отец, — неосторожно добавил Каганович.

— Отец народов? — насторожился Сталин.

— Нет, товарищ Сталин, отец народов у нас один — это вы, а Ленин, он хоть и отец, но только одного, а не всех народов.

— Ох, хитрец, — сказал Сталин, улыбаясь, — и вот потому, что ты такой ушлый, я тебя, Лазарь, пожалуй, пошлю проводить на селе коллективизацию.

— Товарищ Сталин, — испугался Каганович, — за что такая великая честь? Есть ведь более достойные люди: Калинин — он из народа, в конце концов, Будённый — он и с лошадьми хорошо знаком.

— Нет, Лазарь, ты пойдёшь проводить коллективизацию, и я тебе объясню почему. А потому, Лазарь, что ты хоть и коммунист, а всё же еврей. Если коллективизация не удаётся, то мы так прямо и скажем народу, что проводил её еврей Каганович, который не любит русский народ за то, что он русский. И тогда народ сам решит, что с тобой делать. А если коллективизация всё-таки получится, тогда все будут благодарить нас за то, что я дал крестьянам настоящее коллективное счастье, и я тебя тогда не забуду.

— Гениально, товарищ Сталин.

— А вообще-то, скажу тебе честно, я крестьян не люблю, поэтому и хочу сделать их колхозниками. Не люблю я их. Помню, когда-то в Туруханском крае, когда бежал я из ссылки, одна крестьянка…

Сталин закурил трубку, и глаза его сверкнули жёлтыми огоньками.

— А впрочем, это не твоего еврейского ума дело. Не люблю я крестьян, поэтому и посылаю именно тебя, дорогой, на это нужное и ответственное дело. Думаю, ты не подведёшь. А потом, надо смотреть далеко вперёд. Через много-много лет, когда нас с тобой не будет… — Сталин сделал паузу, во время которой Каганович подумал: «Тебя не будет, а я-то собираюсь жить долго», — но тут же запретил себе эти мысли, поскольку предполагал, что этот усатый дьявол мог и мысли читать. — Так вот, — продолжал Сталин, — через много-много лет, когда нас с тобой не будет, — он внимательно посмотрел на Кагановича, и у того душа ушла в подмётки самодельных сапог, — и тебя не будет, — уточнил Сталин, — и когда в нашей стране начнётся черт-те что, вспомнят, что коллективизацию проводил еврей, и она вам, жидам, откликнется. — Сталин ухмыльнулся, что у него означало высшую степень самодовольства. — Потому что я, ты, Лазарь, знаешь, евреев не люблю, хотя, и это ты тоже знаешь, я антисемитом никогда не был.

— Конечно, товарищ Сталин, вы — известный интернационалист и всех любите одинаково.

— Ты прав, Лазарь, я всех одинаково не люблю, — сказал Сталин, — но особенно не люблю евреев, русских, армян, азербайджанцев, татар не люблю. Ты знаешь, Лазарь, ты будешь смеяться, но я и грузин не люблю. Но евреев больше не люблю. Ты знаешь, как ни странно, Лазарь, чуть-чуть меньше не люблю адыгейцев, может, потому, что никогда в жизни их не видел, калмыков этих, мордву не видел, — спокойно к ним отношусь, но вот когда я вижу тебя…

— Я же не еврей, товарищ Сталин, — взмолился Каганович.

— Ну, ладно, иди, — сказал Сталин, — дьявол с тобой, иди и делай что хочешь, но чтоб коллективизация была. Иначе ты у меня снова евреем станешь и будешь им до конца жизни, который я тебе гарантирую в ближайшем будущем.

Ну, а дальше всё известно. Каганович пошёл и стал проводить коллективизацию. Он, конечно, в этом сельском хозяйстве понимал меньше, чем баран в рыбной ловле на блесну, но зато хорошо разбирался в страхе, ужасе, жадности — в общем, в человеческой психологии. Потому он вызвал секретарей обкомов и райкомов и сказал:

— Сталин поручил мне провести коллективизацию, и я её проведу, а кто в колхоз не пойдёт, того будем рассматривать как личного врага товарища Сталина.

И пошло, и поехало. Никто не хотел быть личным врагом вождя мирового пролетариата.

И вот сегодня, когда уже нет в живых Сталина, а совсем недавно и Каганович отправился к своему усатому дьяволу, никто не говорит, что Сталин проводил коллективизацию или что партия объединила всех в колхозы. Нет, находятся люди, и их немало, которые говорят:

— Во всём виноват Каганович. Он боролся один на один с русским народом.

И я думаю: какой же всё-таки поистине дьявольской изобретательностью обладал Сталин. Ведь колхозы есть и по сей день. И на сколько лет вперёд отравил он сознание миллионов людей. И в этом его главная заслуга перед дьяволом.

За это ему гореть в адском пламени теперь уже вместе с Лазарем Моисеевичем, который, по его убеждениям, никогда не был евреем, а всегда честным и бескомпромиссным коммунистом-интернационалистом.

Спаси нас, Господи, от них! И помилуй. И во веки веков. Аминь!

Однажды Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова. Это было ещё тогда, когда он не был ни маршалом, ни лауреатом Ленинской премии, а был он тогда простым и скромным генсеком. Человек он, как утверждают очевидцы, был добрый и по-своему честный, а потому решил стать лауреатом по-честному. Он с детства любил стихи и даже сам иногда их пописывал. У него даже была одно время мысль стать поэтом и получить Ленинскую премию по поэзии.

Но куда-то запропастились его детские стихи. А читать те, которые он написал бы заново, у него не было ни малейшего желания.

— Стихи, — говорил Леонид Ильич, — и не только стихи, а вообще поэзия более присуща юному возрасту, а я из него, как мне кажется, не так давно вышел.

Здесь все окружающие начинали смеяться, потому что Леонид Ильич шутил. Он вообще человек был с юмором и неплохо шутил.

Так, однажды, когда уже перешли в мир иной Суслов, Косыгин и Подгорный, Леонид Ильич на заседании Политбюро сказал:

— Что-то дисциплина у нас в Политбюро стала хромать. Вот и сегодня, как всегда, опаздывают Суслов, Косыгин, Подгорный.

Референт тихо шепнул ему:

— Они умерли.

И тут Леонид Ильич пошутил:

— А-а-а, то-то я смотрю, они перестали ходить на заседания.

Вот такая шутка получилась. Но вернёмся к поэзии.

Леонид Ильич поискал свои детские стихи и, не найдя их, раздумал становиться поэтом. Но окружающие об этом не знали. И один из ближайших сподвижников продолжал раскопки. И нашёл где-то на Днепропетровщине детские стихи Лёни Брежнева и даже ухитрился прочесть их с трибуны очередного основополагающего съезда, однако к тому времени Леонид Ильич уже прочно решил стать прозаиком. Но это было значительно позже, а я пишу о том времени, когда Леонид Ильич всерьёз задумался стать лауреатом конкурса мастеров художественного слова.

Надо, кстати, заметить, что в то золотое брежневское время он ещё довольно прилично выговаривал многие слова. Конечно, он уже не мог произнести чётко слово «Египет» и произносил его как «Египа». «Социалистические страны» тоже звучали как «плохие сосиски», а с Азербайджаном была просто беда. Но это слово — «Азербайджан» — не удавалось за всю историю КПСС ни одному из генсеков — от первого и до последнего.

Но в основном то, что говорил Леонид Ильич, понять было можно. А так как он с детства любил поэзию и при этом выступал с многочасовыми докладами на всю страну, то можно понять и его стремление к лауреатству. Кроме того, Леонид Ильич вообще любил в узком кругу почитать вслух стихи Есенина. Он знал довольно много, шесть есенинских стихов и читал их все шесть долгими зимними вечерами.

Бывало, соберутся члены Политбюро после какого-нибудь пленума, выпьют немного, граммов по восемьсот, а затем Леонид Ильич, если у него хорошее настроение, откроет свой личный сейф и даст подержать ближайшим сподвижникам свои любимые игрушки: звёзды Героя, ордена зарубежных государств, модели машинок, милицейский свисток, который ему подарил Щёлоков, и шахтёрскую каску, оставшуюся от Хрущёва.

Ну, уж потом, когда все наиграются и нахвалят игрушки Леонида Ильича, он их отбирал назад. Бывало даже, что игрушек оставалось меньше, и в последнее время Леонид Ильич завёл амбарную книгу и игрушки выдавал только под расписку.

Ну, а уж потом все садились поудобнее и Леонид Ильич начинал читать стихи:

— Ты жива ещё, моя старушка, жив и я, привет тебе, привет.

Причём Леонид Ильич сам себе был и режиссёром и при словах «привет тебе, привет» махал рукой так, будто он сходит с самолёта и приветствует встречающих.

Или он читал стихотворение:

— Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного некрасив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив. — При этом он слегка расставлял руки и подёргивал плечами, будто собирался танцевать цыганочку, а ордена и медали начинали позвякивать, как цыганские мониста.

Иногда Леонид Ильич забывал слова, и тогда посылали референта в Ленинскую библиотеку, и тот привозил прижизненное издание Есенина, находил нужную страницу, а Леонид Ильич напяливал на нос очки и, посмотрев в книгу, будил соратников и продолжал читать стихотворение наизусть.

И так он читал первое, второе, третье, а на четвёртом, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука, пей со мной!», всегда плакал. Он вообще любил собак, и что-то его в этих словах трогало до глубины его генсековской души. Он плакал, прерывал чтение, наливал бокал «Столичной» и произносил тост:

— Дорогие друзья, сегодня в обстановке мира и созидания социализма в одной, отдельно взятой нами стране я с особым чувством невозвратимой потери пью за нашу интеллигенцию, ярким представителем которой был поэт Сергей Есенин. Жаль, что его нет с нами. Если бы он был жив, мы бы его наградили званием Героя Соцтруда, и он бы сегодня в памятнике стоял с Золотой звездой Героя. Лыхаем, — и выпивал.

Потом он дочитывал пятое и шестое стихотворения и так как больше наизусть ничего не помнил, то брал в руки книгу и дальше читал по напечатанному до тех пор, пока не засыпал, а слушатели его спали уже давно.

И вот, когда Леонид Ильич решил стать лауреатом конкурса чтецов-декламаторов, особо остро встал вопрос, какие стихи он будет читать на этом конкурсе. Собрали поэтов самых лучших, самых маститых лауреатов, авторов многотомных собраний сочинений.

Они читали свои стихи, Леонид Ильич плакал, слушая их. Потом думали, что это за стихи так растрогали вождя. Но он потом сказал жене:

— Страну жалко, народ. Сколько денег уходит на этих дармоедов.

И ещё плакал он оттого, что видел, как далеки эти поэты от него, а значит, и от народа, потому что никогда в жизни Леонид Ильич не смог бы выучить эти стихи, а если и выучит, то произнести не сможет. Поэтому всех поэтов накормили, напоили, развезли по домам, а на следующий день в газетах напечатали отчёт о встрече Леонида Ильича с творческой интеллигенцией, а тех, чьи стихи Леонид Ильич понял и чьи фамилии он запомнил, — а некоторых Леонид Ильич запомнил чисто визуально: «вон тот длинный с носом или короткий с усами», — через неделю наградили орденами «Знак Почёта» и «За дружбу между народами».

А одному, который, напившись, ухитрился поцеловать руку Леониду Ильичу, даже дали звание Героя Соцтруда, но он оказался не поэтом, а работником охраны, поэтому ему пришлось потом учиться заочно в Литинституте, а затем идти на афганскую войну, чтобы звание отработать.

В общем, не подошли Леониду Ильичу современные стихи, и решено было провести конкурс на лучшее прочтение стихов Есенина, а для того, чтобы у всех были равные условия, постановили читать именно те шесть стихотворений, которые знал наизусть Леонид Ильич. И Леонид Ильич начал усиленно готовиться к конкурсу. К нему пришёл педагог-репетитор, и Леонид Ильич стал разучивать скороговорки. Леонид Ильич с удовольствием медленно произносил: «Шла Маша по шоссе и сосала сушку», потом «От топота копыт пыль по полю летит». Но на фразе: «Сшит колпак не по-колпаковски, надо его переколпаковать» — что-то у Леонида Ильича в челюстях заклинило. И они с преподавателем сели выпивать.

После двухсот и хорошей закуски Леонид Ильич стал произносить скороговорки значительно лучше, а у преподавателя язык стал заплетаться. После семисот Леонид Ильич и репетитор абсолютно сравнялись в произношении, и Леонид Ильич сказал:

— Вот в таком состоянии и надо проводить конкурс.

А тут как раз должно было состояться совещание «в верхах». И надо же было, чтобы без ведома Леонида Ильича это совещание назначили именно на тот день, когда должен был состояться конкурс! Так все Министерство иностранных дел «стояло на ушах», десять иностранных дипломатов получили звание Героев Соцтруда, одной женщине-дипломату дали медаль «Мать-героиня». Отменили революцию в одной африканской стране, две страны «третьего мира» под давлением отказались от социалистического выбора и вернулись в капитализм, была понижена цена на советскую нефть, но перенесли совещание «в верхах» на более поздний срок.

И вот, допустим, завтра должен был состояться конкурс, а сегодня на Политбюро Леонид Ильич решил устроить генеральную репетицию.

Он прямо на заседании Политбюро в разделе «разное» стал читать стихи.

Декламация Леонида Ильича членам очень понравилась. Представитель Азербайджана сказал, что он такое наслаждение испытывал только в молодости, да и то от женщины.

Представитель Узбекистана сказал, что чтение так прекрасно, что надо поставить на эти стихи балет: Леонид Ильич на сцене Большого театра с трибуны читает стихи, а балет танцует и собаку, и Качалова, и «Ты жива ещё, моя старушка».

Всем остальным чтение тоже очень понравилось, а представитель Казахстана даже предложил, чтобы Леонид Ильич на каждом заседании ничего больше не говорил, а лишь читал стихи Есенина.

И только жена Леонида Ильича сказала ему вечером:

— Ты что, старый дурень, удумал? Ты представь себе совещание «в верхах». Объявляют: Рейган — президент США, Маргарет Тэтчер — премьер-министр Англии и Леонид Брежнев — лауреат конкурса чтецов-декламаторов.

Леонид Ильич страшно обиделся и сказал:

— Если бы ты только слышала, как я сегодня великолепно читал и как меня принимала публика, ты бы так не говорила.

Но с другой стороны, обидевшись на жену, он не спал всю ночь, ворочался с боку на бок, а под утро, нацепив на грудь все ордена и медали, в одних кальсонах и кителе читал в ванной «Собаку Качалова», при этом клал своей овчарке руку на морду, а собака скулила и пыталась лизнуть Леонида Ильича в лицо.

— Ты меня понимаешь, — сказал Леонид Ильич собаки и нацепил ей на ошейник медаль «За взятие Будапешта».

Днём в Большом театре состоялось торжественное открытие конкурса чтецов.

В зале сидели лучшие чтецы страны и гости из-за рубежа. На сцене, в президиуме, сидело Политбюро в полном составе, на заднике висели портреты Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Ленина и Есенина.

Леонид Ильич прочёл трехчасовой доклад «О перспективах развития речевого жанра в условиях построения развитого социализма». Потом всех участников конкурса пригласили на банкет. Поели, попили. И начался концерт. В начале концерта выходили чтецы и хвалили доклад Леонида Ильича, поражались его дикции, умению построить фразу, его литературному таланту, его способности оратора. Некоторые плакали и благодарили партию, правительство и лично Леонида Ильича за то, что он живёт на этом свете, а не на том.

А затем вышел сам Леонид Ильич и стал читать стихи Есенина. После каждого стихотворения зал вставал и устраивал овацию. Кричали «бис» и «браво», слышны были здравицы и крики «ура».

На четвёртом стихотворении, дойдя до слов «Пей со мной, паршивая сука», Леонид Ильич не выдержал и заплакал и под бурные, долго не смолкающие аплодисменты уехал домой.

Медаль лауреата и грамоту ему привезли на квартиру и торжественно надели на него ленту, где золотом было вышито: «Лауреат первой премии конкурса чтецов Леонид Ильич Брежнев».

Официально это звание не было обнародовано, и в печати об этом конкурсе не было ни слова. Написали опять, что была встреча с очередной интеллигенцией. Но через некоторое время кому из чтецов квартиру дали, кому звание, а кого в Израиль отпустили. А на собрании в филармонии, где обсуждалось это событие, один известный чтец спросил:

— Скажите, а тех, кто останется, как-нибудь отметят?

Но это к слову. Шло время. Леонид Ильич быстро отошёл от конкурса и успокоился, решив стать членом Союза писателей; вступил он в этот союз по рекомендации министра госбезопасности и сделал блестящую писательскую карьеру. За один присест написал три эпохальные вещи и получил Ленинскую премию.

В этом смысле он обогнал всех генеральных секретарей, кроме К.У. Черненко, который тоже получил Ленинскую премию, но в области ракетостроения. Он был, видно, большим специалистом в этой области, как, впрочем, и в других областях страны. Правда, в отличие от Черненко, Леонид Ильич был ещё и маршалом. Но думается, поживи Черненко подольше, он бы догнал Леонида Ильича и в военном деле.

Мне повезло. Я достал билет на балет «Ромео и Джульетта» в Большой. Прихожу, сажусь в восьмом ряду возле прохода. Окружение театральное. Правда, рядом со мной мужчина совсем небалетных габаритов. За ним англичанин, который всё время извинялся. «Эскьюз ми», — говорил, особенно когда интеллигентно отдавил мне обе ноги.

Оркестр инструменты настраивает. Сосед справа поворачивается ко мне и говорит:

— Шибко орут.

Я говорю:

— Ничего, сейчас настроятся и перестанут.

Моего соседа ответ, по-видимому, не удовлетворил, потому что он повернулся к англичанину и повторил:

— Я говорю, шибко орут.

Англичанин сказал:

— Эскьюз ми, я плохо говорить по-русски.

Сосед сказал:

— Ты, по-моему, и по-английски-то не очень, — и переспросил англичанина: — Шпрехен зи дойч?

В это время зазвучала увертюра, подняли занавес, стала видна площадь Вероны, замки, дворцы. Сосед поглядел на сцену, потом повернулся ко мне и спросил:

— А где же озеро?

— Какое озеро?

— Лебединое.

Я говорю:

— Какое же здесь озеро, если это — «Ромео и Джульетта»?

— Ни фига себе, — сказал сосед, — за такие бабки, и без озера.

А на сцене в это время уже разворачивалась драка между Монтекки и Капулетти.

— Во дают! — оживился сосед. — Слышь, это чего, разборка?

— Это так по музыке написано, — ответил я.

— Да я вижу, — сказал сосед, — если б музыка не мешала, они бы вообще его давно замочили.

Я сказал:

— Давайте смотреть.

— Смотреть так смотреть, — сказал сосед, потом повернулся к англичанину и ни с того ни с сего сказал: — Эвритайм, после еды во рту нарушается кислотно-щелочной баланс.

— Ес, ес, — сказал англичанин, — эвритайм.

— Тупой, тупой, — сказал сосед, — а тоже туда же.

Раздались аплодисменты. Мужчина, сидевший впереди нас, так громко крикнул «браво», что я вздрогнул.

— Слышь, ты, — сказал сосед, тронув за плечо впереди сидящего, — ещё раз так гаркнешь — не узнаешь, чем здесь дело кончится.

— Что вы имеете в виду? — возмутился впереди сидящий.

Сосед вынул ножик и сказал:

— Не знаю, что ты имеешь в виду, а я что имею, то и введу.

— Понял, — сказал впереди сидящий и больше «браво» не кричал.

Занавес опустился, я пошёл в буфет. Сосед догнал меня и сказал:

— Слышь, мужик, ты, я вижу, человек грамотный, объясни, чего они только ногами дрыгают, а петь когда начнут?

Я сказал:

— Это балет, все чувства выражают только движениями.

— Не скажи, — ответил он, — у меня один дружбан балет смотрел в казино. Заплатил, и балерина спела.

Второе действие мой сосед начал смотреть во всеоружии знаний. Он прочитал две страницы либретто и знал буквально всё. Показывая на пожилую кормилицу, он громко сказал:

— Это — Джульетта!

Я тихо прошептал ему:

— Джульетте тринадцать лет.

Сосед подумал и сказал:

— Статья 119 пункт два, от трёх до восьми.

Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Слушай, ты, смотрю, всё здесь знаешь, скажи мне, этот Ромео действительно такой могучий мужик или ему в колготки чего подкладывают?

Я не успел ответить на этот потрясающий вопрос, как начался антракт, я пошёл в буфет.

В буфете сосед нашёл меня, держа в руках бутылку коньяка и два стакана.

— Давай, — сказал он мне, — тяпнем за здоровье Ромки с Джулей, за автора давай тяпнем, как его, кстати?

— Прокофьев, — ответил я.

Он сказал:

— Ну что ж, про кофе так про кофе. Кофе «Якобс-аромат» — лучшее начало дня. — После чего он опрокинул стакан в рот.

Мы пошли в зал, стали усаживаться. Сосед дыхнул на англичанина. Англичанин сказал:

— Эскьюз ми, — и помахал рукой, дескать, амбрэ.

Сосед сказал:

— Я ж тебе говорил, кислотно-щелочной баланс нарушается, блин.

— Блин, блин, — радостно согласился англичанин. — Блин, икра, водка, — вспомнил он всё, что знал по-русски.

— Соображать начал, — сказал сосед и добавил: — Эскьюз ми.

Англичанин тут же ответил:

— Эвритайм, блин.

В это время Ромео на глазах у всех вынул яд. По лицу соседа я понял, что он попытается предотвратить неизбежное, но не успел я ничего сказать, как мой сосед встал и заорал на весь зал:

— Не пей, козлёночком станешь!

Зал замер, а потом разразился хохотом. У Ромео затряслись руки, и он едва не пронёс яд мимо рта. Джульетта стала делать фуэте, наполовину сделала, упала и досрочно закололась.

— Жалко девку, — сказал сосед, — с ней бы ещё жить да жить.

Подошла сотрудница театра и сказала:

— Покиньте зал, иначе я вызову милицию!

— Ага, — сказал сосед, — они там людей мочат, а милицию ко мне.

Монтекки и Капулетти пожали друг другу руки, навстречу нам по проходу двигалась охрана. Мы с соседом кинулись к выходу. На улице я спросил его:

— А зачем вы вообще пошли в Большой театр?

— Да от братвы прятался, ведь они меня где хочешь найдут, но только не в театре.

Один артист, народный, знаменитый, красавец, секс-символ восьмидесятых… Это не важно, что у него сейчас только символ остался, но женщины до сих пор по нему умирают.

И вот, этот артист приехал с женой отдыхать в санаторий. Жена от него ни на шаг не отстаёт, зная его любвеобильный характер. А он по старой привычке всё равно вокруг поглядывает. Особенно одна довольно молодая женщина ему приглянулась. Миловидная, стройная, веселая и озорно так на него поглядывает.

Они дня три в гляделки так играли, играли. Он мимоходом стал ей знаки внимания оказывать, если без жены оставался. Она, жена, на процедуры, а артист девице то цветок подарит, то безделушку какую-нибудь подкинет.

А однажды совершенно случайно встретились в коридоре. Нет вокруг никого. Он её за руку хвать и говорит:

— Послушай, красавица, мы люди взрослые. Вы мне нравитесь, я вам, по-моему, тоже.

Она говорит:

— А вы меня не помните?

Он говорит:

— Постой, постой, кажется, вспоминаю. — Он, конечно, ничего не помнил, столько в его жизни этих хорошеньких было. — Ну-ка, напомни, где это было?

— А вы в наш город приезжали пять лет назад. Мы даже встречались с вами два раза.

— Ну, как же, Тверь, да?

— Да, — говорит она, — правильно, Новгород.

— А потом что было?

— А потом вы уехали, обещали звонить, писать, обещали в Москву перевезти.

— Это я, точно, мой почерк. Ну, и что, писал, звонил?

— Нет.

— Ну, точно я, — погрустнел, — жизнь затюкала, а я ведь долго потом вспоминал тебя. Но такая вот жизнь.

— Да, — опустив глаза, сказала Галя, — жизнь у вас тяжелая, не то что у нас.

— А что у вас?

— А у нас жизнь лёгкая, мы всё помним.

— Короче, — говорит он, — ты видишь, как меня жена пасет.

— Вижу, — говорит Галя, — пасет, как редкого племенного быка. Знает, видно, ваш характер.

— Характер, — говорит Александр, — это единственное, что у меня хорошего.

— И талант, — сказала Галя.

— Ладно, — согласился Александр, — талант и характер. Но давай к делу. Я время выкрою. Слиняю сегодня на два часа, пока жена в кино пойдет. Я это кино уже смотрел, когда в нём снимался.

— Ой, мне так вы в этом фильме понравились, я, пожалуй, тоже в кино пойду, на вас посмотрю.

— Посмотришь живьём, — сказал, как отрезал Александр, — я тебе так всё покажу. Ты в каком номере живешь?

Галя опять глаза опустила, видно, покорилась судьбе:

— В третьем, второй коттедж на первом этаже.

— На первом, — повторил Александр, — там шторы есть?

— Есть.

— Значит, шторы закрой и свет погаси, чтобы никто ничего не подумал, я к тебе в 8 вечера приду. Лады?

— Лады, — покраснела Галя, — а вы потом опять не позвоните, не напишете?

— Я тебе когда-нибудь в жизни врал? — с пафосом сказал Александр. — Ты извини, что я так по-деловому, просто нет другого варианта.

— Хорошо, — тихо сказала Галя.

Александр подумал и добавил: «Хватит тебе в твоей Твери прозябать. В Москву тебе пора, в модели, в актрисы, с такой фигурой, с таким лицом. Иди, и в 8 вечера чтоб как пионер была готова. Да, на вот тебе деньги, купи чего-нибудь выпить и закусить, я-то этого сделать не могу».

Женщина совсем пятнами пошла, но кивнула, деньги взяла и пунцовая пошла в свой коттедж.

Ровно в восемь артист, красавец, кинозвезда, лёгкой походкой приблизился к коттеджу, нашёл номер три и юркнул в него, не стучась. В номере было совсем темно.

— Молодец, — подумал артист, — полная конспирация.

— Ты здесь? — спросил он на всякий случай.

— Здесь, — раздался откуда-то слева тихий Галин голос, — я уже в постели, раздевайся, иди сюда.

Он разделся до трусов, подумал, потом снял и трусы, дошёл до постели, никакого одеяла не было. Он прыгнул в постель и тут же оказался в объятьях своей желанной. Он сомкнул свои руки у ней на спине, почувствовал что-то странное, но сообразить не успел что. Тут же зажегся яркий свет, и он увидел, что обнимает какого-то волосатого с огромным носом армянина.

Вокруг раздался оглушительный хохот. Артист боялся повернуться и обнимал армянина до тех пор, пока тот не сказал:

— Слушай, хватит уже, отпусти!

Тогда артист оглянулся и увидел стол. За столом человек десять мужчин и женщин, а он голый, без одеяла, в объятиях волосатого армянина.

Галя сказал: «Саша, я так рада видеть тебя у нас в гостях».

— И мы тоже! — закричали гости.

Саша взял протянутую ему сигарету, закурил, попросил стакан, выпил и сказал всего одну фразу: «Хорошо, что жену не догадались пригласить».

Александр не дрался, не буянил, оделся, хватанул ещё полстакана, собрался уходить.

Галя сказала:

— Оставайтесь, чего уж теперь, я же вам и телефон ещё свой не дала. Или вы опять не позвоните?

— Ну, вы даёте! — только и сказал Александр и пошёл, даже не взял номера телефона.

Не могу сказать, что я плохо женился. Нет, моя жена — симпатичная женщина. Некоторые даже могут назвать её красивой, кто других не видел. Она симпатичная, миниатюрная. Метр восемьдесят. Ножки багорчиком, ручки ухватиком, губки мозолистые. И косая сажень. Причём не только в плечах. По всему телу косая сажень. А рукодельница какая! Ой, что руками выделывает! Вот к чему своими золотыми руками ни притронется, того уже нет.

А если, допустим, на неё косо взглянул… Или, предположим, в дверь вошёл, а её, как женщину, забыл вперёд пропустить, всё, так головой об косяк долбанёт, что потом неделю косяк ремонтируешь. Но отходчивая, сразу отходит и с разбега — ногой в живот. Но зато незлопамятная. Сразу всё забывает и поёт себе, и поёт. Слуха вообще нет, голос сильный, но противный. Так что уж лучше головой об косяк, чем эта пытка пением. И вот всё это счастье мне одному досталось. Я даже от неё один раз уходил, вернее — попытался. Так она вены вскрыла. Да не себе — мне. И с тех пор живу, как за каменной стеной. Правда, стена эта с решётками.

А тут вдруг мода пошла — людей воруют, а потом выкуп требуют. Ну, думаю, мне-то вряд ли так повезёт. Но на всякий случай стал слухи распускать, что наследство из Парижа получил. Вот-вот документы оформлю и стану миллионером. «Ходить у меня, — говорю, — Люся, будешь вся в шелках, пить только шампанское, закусывать только золотыми зубами». А сам думаю: «Хоть бы ты пропала».

Она и пропала. День нет, другой нет, а на третий день звонит какой-то тип и говорит:

— Если хочешь видеть свою жену живой и здоровой, положи в свой почтовый ящик пятьдесят штук зелёных!

— Щас, — говорю, — только штаны надену.

Пошёл, положил в свой почтовый ящик три рубля. Ночью тот опять звонит:

— Ты свою жену видеть хочешь?

Я говорю: «Конечно, конечно… нет».

Он даже дар речи потерял. Потом в себя пришёл, говорит:

— Ну, тогда ты её сейчас услышишь.

И тут же Люська трубку взяла:

— Ты, козёл, собираешься меня выкупать?

— Ну да, — говорю, — подпрыгни сначала.

Она говорит:

— Домой вернусь — убью!

Я говорю:

— Ты попробуй сначала вернись.

И слышу крики, удары, вопль какой-то:

— Ой, мамочка, больно!

Но вопль не женский, а мужской. Ну, думаю, началось. Трубку положил.

На другой день снова звонок:

— Сейчас с тобой пахан говорить будет.

А по мне хоть президент.

Пахан трубку взял, говорит:

— Ты свою жену собираешься выкупать?

Я говорю: «Ты посмотри на неё внимательно. Ты бы такую стал выкупать?»

Он даже в трубку плюнул.

На другой день снова звонит: «Забирай жену!».

Я говорю:

— За сколько?

Он говорит:

— Тысяч за пятнадцать.

Я говорю:

— Нет, только за двадцать.

Он говорит:

— За двадцать мы лучше тебя самого пришьём.

Я говорю:

— Тогда Люська у вас навсегда останется.

А там слышу опять удары, звон разбитой посуды. Трубку положил.

На следующий день этот пахан опять звонит:

— Как человека прошу, забери жену.

Я говорю:

— Да что вы с ней цацкаетесь, выгоните, и всё.

— Пробовали, упирается, прижилась, бьёт нас, стерва.

— А споить не пробовали?

— Пробовали, все вокруг вдупель, у неё — ни в одном глазу, — и заплакал. — А ведь она как напьётся, петь начинает, вот где пытка-то, — и зарыдал. Потом успокоился, говорит: — Может, в милицию заявить?

Я говорю:

— Ну, вы, братаны, даёте — в милицию. Что ж вы в милиции скажете, что вы человека украли? Это же срок.

Он говорит:

— Лучше век свободы не видать, чем твою жену хоть один день.

Видно, не послушались меня, потому что на другой день все менты ко мне пришли.

— Иди, — говорят, — освободи пацанов, она их в заложники взяла.

Поехали на эту малину, дверь выбили, ворвались. Я такого не ожидал. Один бандит стоит — посуду моет, второй сидит — картошку чистит, третий лежит — пятки Люськины чешет.

Увидели меня, на колени упали:

— Братан, не дай погибнуть, спасай.

Я, конечно, для порядка покочевряжился немного, десять штук с них срубил. Пять себе, пять ментам. Люська орать начала, за пять штук хотела всех ментов за Можай загнать. Но потом успокоилась. Я ведь средство против неё знаю, у неё за ухом такая точка эрогенная есть, если я её туда поцелую, она как шёлковая становится. Так вот, пять ментов с собакой её держали, пока я до этой точки дотянуться смог.

Она и ходит как-то не так. Походка у неё какая-то утиная. Но мне же с ней не в балете танец маленьких индюков исполнять. А так, по комнате, пусть себе переваливается.

Забыть не могу, как только познакомился с ней, как только глянул на неё, в голову почему-то всё время лезли детские стихи: «Приходи к нам, тетя Лошадь».

Да, кому-то она могла показаться не очень красивой. Нет, она, конечно, не Синди Кроуфорд и даже не Нона Мордюкова. Скорее уж Василий Иванович Шандыбин, только поменьше. Он поменьше.

А кто-то мог подумать, что она недостаточно образованна. Да, она по сей день считает, что столица Украины — Львов. Но это проблема не её, а Украины.

Я ничего этого не замечал. Я был очарован её обаянием. Я как увидел её впервые, сразу понял, что это — любовь до гроба, то есть года на два. Больше вряд ли удастся. Никогда не забуду ту ночь, после свадьбы. Она так сжала меня в своих объятиях, что я понял — эта первая брачная ночь будет моей последней. Дальше не помню ничего. Помню только, уже под утро она призналась, что до меня у неё уже был один. Муж.

— Что с ним? — только и спросил я. — Где он сейчас? На каком кладбище?

Молчание было мне ответом. Она вообще редко говорила. Практически раз в день. Но с утра до вечера.

А как она готовила! Боже мой! Вершина её кулинарного искусства — пельмени, если я их предварительно куплю в магазине, вскипячу воду, посолю и из пачки в кастрюлю высыплю.

Вот почему у меня рост — метр шестьдесят восемь в кепке и на роликовых коньках. Врачи говорят, от того, что я на ней в 18 лет женился.

— Если бы, — говорят, — хотя бы до двадцати подождал на её харчи переходить, успел бы подрасти.

Она ведь еду обычно не солит, чтобы не пересаливать, потому что я ем и плачу, а слёзы и так солёные.

К нам как-то в гости один мой друг пришёл, штангист и йог одновременно. Гвозди мог есть, ядом запивать. Всё переваривал. Она его своим фирменным перцем маринованным угостила. Он всего один стручок съел. Долго потом головой мотал, будто обухом его огрели. И потом только спросил: «А совсем без внутренностей человек сколько может прожить?»

Меня как-то по ошибке в милицию забрали, с каким-то рецидивистом спутали. Так я те три дня тюремной баландой питался. До сих пор как самые сытные в своей жизни вспоминаю.

И причёска у неё какая-то странная: то ли воронье гнездо, то ли барсучья нора. Но очень нравится холостым барсукам и незамужним воронам. Они всё время туда пытались яйца откладывать.

Она и меня под бокс стригла. Была такая причёска после войны. Многие её забыли, и те боксёры уже давно вымерли. А она помнит и меня всё стригла под них. И после её стрижки дня два собаки от меня врассыпную и на Луну выть начинали.

Нет, конечно, и мне не всё в её внешности нравилось. Не всё у неё с личиком, конечно, получилось. Глазки подозрительные, как у вахтёра, ножки багорчиком, ручки ухватиком, и губки мозолистые. А носик таким шнобелем торчит, что голову от ветра разворачивает.

А какая у неё родня! Помню, только поженились, прихожу домой. На полу ковёр восточный лежит. Я думал — приданое. Шагнул на него. Такой хай поднялся! Оказывается, это не ковёр, а её родственник в халате и тюбетейке, из Ташкента, отдохнуть прилёг.

У неё полно родственников, и нет чтобы в Швейцарии, чтоб денег занять. Тут братец из Сибири телеграмму мне дал: «Вышли денег на дорогу». Я выслал. Он приезжает. Я спрашиваю: «Зачем приехал?» Он говорит: «Как зачем, денег у тебя занять».

А она и садовод-любитель. Весь наш участок, шесть соток, цветами засеяла. Хоть бы одна тычинка взошла. Я уж не говорю о пестиках. Кучу денег на семена истратила, а весь участок голый, как череп Фантомаса. А она поливает всё лето, удобрения сыпет. Осенью говорит: «Наверное, я семена не тем кончиком посеяла, все цветы внутрь земли выросли».

Ох, и умная. Тут где-то на рынке на все деньги, что были, долларов накупила. По выгодному курсу. У цыган. Довольная такая пришла.

Говорит: «Я проверила — настоящие. Зелёного цвета и на них американский президент нарисован».

Я посмотрел. Зелёные-то они зелёные, только Джорж Вашингтон на них с бородкой, в кепке, и написано по-русски «сто долларов».

Я о ней часами могу рассказывать. Ровно столько, сколько она в гости собирается. Мы как-то к друзьям на Новый год ходили. Уже и президент всех поздравил, и куранты двенадцать пробили. Соседи за стенкой напиться и подраться успели, а она только вторую ресницу красить начала.

Уж эти друзья звонят, говорят: «Если вы ещё приходить не раздумали, зайдите по дороге в магазин, водку с закуской захватите, а то мы уже всё съели».

Она вообще у меня везучая на редкость. Вот если поскользнётся и на спину упадёт, обязательно нос расшибёт.

А аккуратная какая! Полы каждую неделю тряпкой моет, а её, тряпку, раз в полгода стирает.

Я как-то летом, по рассеянности, в домашних тапочках на улицу вышел. Так мне дворник замечание сделал, что я асфальт пачкаю.

И при этом такая педантка, такая аккуратистка. Вот ночью встанешь водички попить, назад в спальню возвращаешься, а кровать твоя уже застелена.

И в то же время храпит так, что стёкла дребезжат. Пока с ней жил, три ушанки сносил, причём на улицу ни разу не надевал, только по ночам.

И с характером у неё всё тоже в полном порядке. Всегда и во всём виноват я. Даже когда американцы вторглись в Афганистан, она влетела в комнату с криком: «Допрыгался, козёл?»

Видно, спутала меня с Бен Ладеном.

Сижу как-то у телевизора, слушаю песню, вдруг она как заорёт: «Что ты уставился на эту певицу? Что у тебя с ней было?»

А что у меня могло быть с Сергеем Пенкиным?

А то как-то сижу за столом, никого не трогаю. Она входит в комнату с чашкой. Чашка падает на пол и разбивается. Она на меня зло так смотрит. Я говорю: «Ну что, не придумала ничего?». Сижу, молчу. Она как заорёт: «Молчишь тут под руку!» Нашлась, умница.

А когда её спрашивают: «Ты своего мужа любишь?»

Она отвечает: «А как же, я вообще мужчин люблю».

Мне, конечно, друзья намекали, что не всё в моей жизни хорошо складывается, не всё получается, как у нормальных людей. Говорили, что если бы я взял себя в руки, ушёл бы от неё, переоделся, хотя бы в телогрейку, постригся, хотя бы наголо, и перестал бы всякие лишние слова употреблять, которым у неё научился, то лет бы через пять, когда выветрится запах её духов, от которого вянут не только цветы, но и уши, удалось бы мне жениться на какой-нибудь женщине, которой тоже нечего терять.

И я послушался, собрал свою волю в кулак и ушёл от неё. И долго жил один. Дня три. А потом сложил все свои вещи в целлофановый пакетик и вернулся назад. А она увидела меня и заплакала.

Мне и сейчас часто говорят: «Брось ты её, не пара она тебе».

А мне она нравится.

И отстаньте вы все от нас!

Теперь людей лечат по телевизору. Все рассказывают о болезнях, иногда так рассказывают, что потом не уснёшь, щупаешь себя, симптомы увиденного ищешь. В некоторых передачах не только врачи, но и целители участвуют, лекари, вразумляют народ, а бывает, и просто обычные люди рассказывают, как они от чего-то вылечились, и другим советуют.

Вот, к примеру, один мужик рассказывал по ТВ, что он нашёл верный способ снятия нервных напряжений. Он с утра берёт пачку дрожжей, съедает её, потом полкило сахару, запивает всё это литром кипяченой воды, потом на два часа садится на тёплую батарею. И всё. К 12 часам весёлый, жизнерадостный и главное, весь день потом свободен.

Одна женщина рассказывала, как можно быстро похудеть. Значит, берёшь сало, хлеб, чеснок, борщ, котлеты с картошкой и ничего этого не ешь. День, другой, третий, через неделю — худой такой, что утром себя в постели не можешь найти.

А другая женщина рассказывала, что у неё суставы скрипели, причём так, что собака выть начинала и шарахалась от неё. И чего она только не делала: и горячий песок, и клизмы, — ничего не помогало.

И вот, представляете, сосед смазал ей машинным маслом пол, и всё — никакого скрипа.

А у одного мужика была жутчайшая импотенция. Просто кошмарная. Не то что с женой, а вообще ни с кем, включая соседей. И что только он не делал: сок сельдерея пил — ничего, кроме энуреза; грецкие орехи на спирту — такой запор, что из туалета не вылезал; и женьшень привязывал — ничего. Жена его бросила. Он уже вешаться хотел. А потом вдруг, бац, женился на другой. И всё как рукой сняло. И живут душа в душу, трое детей, и все — копия соседа. Вот какие чудеса.

А один мужик пришёл прямо на телепередачу. Заика. Два слова за полчаса выговаривал. Его в детстве напугали. Так один знахарь вылечил его прямо в прямом эфире. Говорит: «Клин надо вышибать клином. Надо его снова напугать». Взял киянку — это кувалда такая деревянная, подкрался незаметно сзади и как даст заике по башке этой кувалдой! И всё. Никакого заикания. Лежит в реанимации и вообще не заикается.

А ещё одна женщина пришла. У неё диарея. Это если по-учёному. Понос по-нашему. Если у нас, то понос, если у учёных, то диарея. И чего только не делали. Профессоров приглашали к ней. Но они даже подойти к ней боялись, не то что рецепт выписать. Издали выписывали.

И вот пришла она на передачу и там даже сидеть не могла, каждые пять минут убегала и возвращалась. Стали её лечить, дали водки с солью. Она при всех выпила, и на две недели — запор. Тогда ей на следующей передаче дают стакан водки с касторкой. Опять понос. И вот она через день стала принимать: день — водку с солью, день — водку с касторкой. Через месяц спилась, но зато никакой диареи. Ни диареи, ни поноса. Одна белая горячка.

А то ещё одна семья пришла. Их всех пучит. И чего только не делали — пучит, и всё. На передачу пришли — пучит. При всех — пучит, на всю страну. Целитель их спрашивает: «А чего вы едите?» Они говорят: «Да ничего особенного. Суп гороховый, свёклу варёную, солёные огурцы, потом запиваем всё это молоком».

Целитель говорит: «Нормальная здоровая еда. Даже не знаю, в чём дело».

И тут одна тётка говорит: «А пусть они к газовой трубе подключатся, хоть на газе сэкономят».

На том и разошлись. Хоть какая-то польза.

Один народный умелец всех научил народному средству, как избавиться от ячменя. Вытащили из публики мужика. У него, правда, ячменя никакого не было, но сказали: «Представьте себе, что у вас ячмень».

— Представил.

— На каком глазу?

— На правом.

Умелец разгоняется, подбегает к мужику, как плюнет ему в глаз с разбега. Мужик обалдел и со всего размаху как даст умельцу кулаком в глаз. И вот результат — у умельца синяк под глазом, а у мужика никакого ячменя, но ушёл со сцены как оплёванный.

И ещё один импотент приходил. Вообще на женщин не реагировал. Ну, ничего, кроме желания перестать краснеть. Принял один сеанс у психотерапевта, и всё. Не пропускал ни одной, косил всё, что движется и колышется. Допустим, уборщица идёт с ведром — всё, его. Причем ему всё равно, что уборщица, что ведро. Пришлось пойти к другому целителю. Три сеанса, и как рукой сняло, никаких проблем, кроме энуреза. Но не всегда, а только днём и только на людях. А ночью — спи спокойно, дорогой товарищ.

А как-то девица одна пришла и научила всех женщин, как быстро и безболезненно избавиться от веснушек.

Оказывается, чтобы избавиться от веснушек, надо лицо на 2–3 часа опустить в муравейник.

А как избавиться за 5 минут от ангины? Одна женщина показала. Оказывается, надо часто-часто дышать вблизи на жабу.

Принесли жабу, большую, зелёную. Эта тётка приблизила своё лицо к жабе. А у тётки такое лицо, что жаба как сблизи её увидела, так глаза выпучила, начала орать и вырываться. Подействовало. У жабы ангина прошла.

В общем, чего только в этих передачах не насмотришься. Да ладно, главное, чтобы помогало, пусть не нам, так хоть телевизионщикам. Это ж какие деньги они на нашем здоровье делают!

«Дорогая редакция! Мы с мужем оба немолодые. Нам уже под пятьдесят, и ослаблены разными болезнями. У меня радикулит, у мужа — боли в спине, но мы не хотим отказываться от сексуальной жизни, просто не знаем, как её лучше наладить. Подскажите, какая поза подошла бы нам больше всего.

А. и В. Хохловы. Москва»

Вызывают меня в кабинет директора. Там уже и заместитель его, и метрдотель, и говорят:

— Завтра к нам президент обедать приезжает.

Я говорю:

— Какой президент?

Они говорят:

— Наш президент — самый главный. Он после обеда любит с простыми людьми поговорить. Может поговорить с первым попавшимся. Вот ты и будешь этим первым попавшимся.

Я говорю:

— А почему я, других, что ли, нет?

Они говорят:

— А другие ещё хуже тебя.

Я говорю:

— Учтите, я врать ничего не собираюсь.

Они говорят:

— А врать тебя никто не заставляет, а вот правду сказать мы тебе поможем. Допустим, спросит тебя президент, откуда продукты, что ты скажешь?

— Откуда я знаю, наверное, с рынка.

— Вот так и говори — с рынка.

— А на самом деле откуда?

— А на самом деле — это не твоё дело.

— А-а-а, — говорю, — то-то я из них ничего хорошего сделать не могу.

— Поехали дальше, — они говорят, — допустим, спросит тебя президент: «А какая у тебя зарплата?»

— Ну, и что мне говорить?

— Говори: «Хорошая».

— Ничего себе, хорошая.

Они говорят:

— Будешь много говорить, и такой не будет. Понял?

— Понял.

— Теперь, допустим, спросит тебя президент: а каковы условия вашей работы? Что ты скажешь?

— Что есть: жара, душа нет. Оборудование старое. Я врать не буду.

— А ты не ври. Говори, на кухне не холодно, тепло, мол. Оборудование отлаженное, руководство подчинённых в баню возит раз в неделю.

— Ага, — говорю, — возит, только почему-то одну Зинку-буфетчицу.

— А ты хочешь, чтобы мы вместо Зинки тебя возили?

— Нет уж, — говорю, — спасибо.

— Ну, вот мы тебя и не возим. А вот, допустим, спросит он: как посетители, довольны? Что ты скажешь, если честно?

— Скажу — очень довольны. Особенно один такой довольный был, что на «Cкорой» отсюда уехал с отравлением.

— Вот так скажешь, сразу перейдёшь на другую работу — на кладбище.

Я говорю:

— Сторожем, что ли?

— Нет, — говорят, — покойником. Говори, посетители жутко довольны, цветы дарят, в книгу отзывов благодарности пишут. Учти, благодарности мы уже в книгу написали. Всё понял?

— Всё.

— Ну, иди, готовься. И не забудь: если что не так скажешь, будешь потом всю ночь в котле с супом цыплёнка изображать.

На другой день в ресторане переполох. Действительно, большие люди приехали. Официанты все туда-сюда бегают. Продукты хорошие завезли. Ну, и я, конечно, постарался, всё как следует приготовил. Часа два у них обед шёл, потом приходят за мной.

— Иди, — говорят, — президент с тобой на десерт разговаривать будет. Жить хочешь — лишнего не болтай.

Подхожу к столу, там их человек десять сидит. В центре — президент. Поблагодарил за хороший обед и говорит:

— Расскажите, как живётся-можется?

Я говорю:

— А мы про как можется не договаривались. Вы должны спросить, откуда продукты.

Президент посмеялся и говорит:

— Ну что ж, расскажите, откуда продукты.

Я говорю:

— Известное дело, продукты все с рынка, раз вы приехали.

— А обычно?

Я говорю:

— А обычно — из магазина.

Директор такую мину скорчил, будто губу прикусил.

Я говорю:

— Там на рынке магазин есть, оттуда и берём.

Директор только в улыбке расплылся, как я дальше:

— Хорошее мясо частникам продают, а остатки — в этот магазин.

Директор аж за голову схватился.

— Так что, — говорю, — всё с рынка, как договаривались.

— Ну что ж, — говорит президент, — это интересно, а зарплата у вас какая?

Я говорю:

— Зарплата у нас хорошая, — директор расплылся, — хорошая, — говорю, — но маленькая.

Президент говорит:

— А что же вы не уходите?

Я говорю:

— Погодите, вы ещё должны про условия работы спросить.

— Ну что ж, — он говорит, — и каковы же ваши условия работы?

Я говорю:

— Условия хорошие, у плиты не холодно, тепло, как в Африке. Оборудование отлаженное. Вот как его отладили в восемьдесят пятом году, так оно и работает. Душа нет, поэтому начальство кого выберет, того и везёт в баню.

Президент говорит:

— И кого же оно выберет?

— А всё время почему-то выбирают Зинку-буфетчицу.

— Да, — говорит президент, — а как же посетители ресторана, довольны ли обслуживанием?

— Ещё как довольны. Один клиент даже, когда из больницы выписался, приезжал, благодарил. Спасибо, говорит, что отравили не насмерть.

— Да, — говорит президент, — хороший ресторанчик. Что же это здесь такое творится, придётся разбираться.

Я говорю:

— Пока вы с ними разбираться будете, они из меня цыплёнка табака сделают и в супе плавать заставят.

— Нет, — говорит президент, — разбираться будем прямо сейчас, а вас переведём на другую работу.

— Ага, — говорю, — я знаю, покойником на кладбище.

— Нет, говорит президент, — вы нам ещё в ресторане нужны.

Вот так и стал я директором ресторана. И оборудование нам поменяли. И мясо мы берём теперь на рынке. Душа, правда, пока что у нас нет, и поэтому в баню буфетчицу Зинку я теперь сам вожу.

Что мы, граждане, всё время на заграницу смотрим? Что мы так перед ними преклоняемся? У них всё хорошо — у нас всё плохо. Да если хотите знать, у нас столько хорошего, если, конечно, хорошенько поискать. Ну, что у них там? Машины, продукты, одежда, сервис, демократия.

Давай с машин начнём. Ну, купишь ты ихнюю иномарку, сядешь да поедешь? И много ты в ней наездишь по нашим дорогам? Вот разок на дачу съездишь, и всё — выхлопной трубы нет, вместе с багажником. Или, допустим, подъехал ты на своём «Мерседесе» к своему дому, вошёл в подъезд, дверь захлопнул — и всё. Можешь снова её открывать, твоего «мерса» уже нет. Его уже на запчасти растащили и пропили.

То ли дело наша «Волга». Ты её купил и сразу начинаешь чинить. Ты гайки подвернул, тяги подтянул, бензопровод заменил, антикорром всё покрыл. То есть на полгода у тебя есть чем заняться. Зато потом — ездишь спокойно целый месяц. И никакие ухабы тебе не страшны. Потому что она, «Волга», по ухабам лучше всего ездит. По ровному у неё колёса в разные стороны разъезжаются. А мощна, а крепка! Тут один мужик на «Волге» в кирпичную стену врезался. Был бы на «мерсе» — всё, кранты. А так — стенку отремонтировал и дальше поехал.

А продукты их с нашими разве можно сравнить? Ты ихнюю сметану ел? Проскочила — и всё. Нашу съешь стакан, и она целый день вот так в тебе и стоит. И уже ты можешь больше ничего ни есть. Вернее, есть ты уже больше ничего не можешь.

А простую воду возьми, вот хотя бы ихний «Спрайт». Ты стакан его выпил, и тебя от сладкого уже тошнит. А нашего кваску пару литров заглотнул, и он в тебе как забродит! И так и бродит всю ночь одиноко…. а под утро тебя так пронесёт, что никакого «Гербалайфа» не надо!

Или тебе медицину ихнюю подавай. А наша чем тебе не подходит? Да у нас лучшая в мире диагностика — от чего лечат, от того и умирают. Ну, вот, допустим, пришёл ты к немецкому врачу и говоришь: «Голова болит». И сразу тебе энцефалограмму, томографию, хренографию. Одними анализами добьют. То ли дело наш врач. Ты к нему пришёл, сказал: «Голова болит», и он тебе сразу же диагноз поставит: плоскостопие. Ты говоришь по темноте своей: «Какая связь? Где голова, а где ноги?». А он тебе: «Связь — самая прямая. Вот вы себе врежьте молотком по ноге, сразу глаза на лоб полезут».

Или возьми, к примеру, одежду ихнюю. Ведь вот всем вам теперь только французский костюм подавай. Да ты посмотри на себя в зеркало: какой из тебя француз? Вот, помню, ездил я в Париж. Специально надел туда наш костюмчик спортивного типа без лацканов с клапанами. Я в нём в Собор Парижской Богоматери зашёл, так все на колени попадали. А священник заплакал, сказал: «Русский сирота» — и в шляпу мне монетку бросил.

Ну, а что за сервис у них? Нет, они, конечно, и подадут, и подберут, и подведут, и всем: «Будьте любезны», и всем: «Господа». А нам оно нужно? Ты представь себе, если у нас в винном магазине продавщица будет всем алкашам: «Господа!» «Господа, перестаньте мочиться в торговом зале!»

Теперь ещё посмотри, мода какая пошла — на иностранках жениться. Они, дескать, изящные, миниатюрные и сексуальные.

Скажи, а тебе что, просто позарез нужно, чтобы твоя жена была миниатюрная? Дюймовочка, блин. Это значит, ей ни огород на даче не вскопать, ни на овощной базе поработать? Миниатюрные! Вот на твою миниатюрную иностранку мешок картошки взвали, и всё — нет иностранки. А на нашу хоть мешок взвали, хоть два. Хлобысь — и нет картошки.

А певцов теперь сколько к нам понаехало со всех стран! Кого только не было: Паваротти, Пол Маккартни, Элтон Джон, Майкл Джексон. Ну и что? Ну, что Паваротти — всё равно наша Бабкина больше ест.

А что Маккартни? Наш Макаревич всё равно лучше готовит. А Элтон Джон, говорят, «голубой». Да наш Боря Моисеев по сравнению с ним просто синий.

Я уже не говорю о Кобзоне. Майклу Джексону рядом с нашим депутатом Госдумы просто нечего делать. Кобзон всё равно дольше поёт. На своём шестидесятилетии, 11 сентября, двенадцать часов подряд пел.

А люди первого января следующего года звонили в зал «Россия», спрашивали: «Концерт Кобзона закончился или ещё идёт?»

И политики ихние рядом с нашими — просто дети. Вон, Клинтон, не поймёшь что изобразил там с Моникой, так его чуть из президентов не выкинули. А наш Жирик всему миру обо всех своих проститутках рассказал, и он же первый на весь мир обозвал Клинтона «сексуальным маньяком».

Во, уделал!

Одним словом, хватит нам, граждане, на заграницу смотреть. Нам надо идти своим путём, тогда всё у нас будет путём.

А война придёт, они все ещё у нас учиться будут, как правильно портянки заворачивать.

Сижу как-то в Анталии на пляже, а напротив меня — женщина, бюстгальтер сняла и так вот без него и сидит.

Я два дня терпел, а на третий говорю:

— Чего это вы так вот с голыми этими сидите?

Она говорит: «Вам с этими голыми можно, а мне нельзя?

Я говорю: «Но мы, мужики, на пляже все с голыми грудями».

Она говорит: «Вы что, хотите, чтобы все женщины на пляже разделись?»

— Нет, — говорю, — я хочу, чтобы вы их прикрыли.

Она говорит: «А что, они у меня такие плохие?»

— Нет, — говорю, — они меня от моря отвлекают.

Она говорит: «А вы не смотрите».

Я говорю: «Пробовал, не получается».

Она говорит: «Вы, мужчина, странный какой-то, это же топлес».

— Какой, — говорю, — ещё топлес-утоплес? Сама сняла бюстгалтер, а виноват какой-то топлес.

Она говорит: «Мужчина, вы что, с ветки только что слезли? Вон ещё женщины топлес сидят, и никто не возмущается».

Я говорю: «Ну, вы тогда и всё остальное снимите».

Она говорит: «Ага, сейчас, только подпрыгните».

Я подпрыгнул.

Она говорит: «Ещё чего. Это вам не нудистский пляж, чтобы я полностью перед вами раздевалась за бесплатно».

В общем, умыла меня.

Ладно, думаю. На другой день прихожу на пляж, а она уже там лежит вместе со своим топлесом. Я рубашку снял, брюки снял, плавки снял, остался в одной белой кепке.

Она говорит: «Мужчина, вы чего?»

Я говорю: «У меня сегодня топлес».

Она говорит: «Какой топлес? Это не топлес, это — голая задница».

Я говорю: «Вам можно, а мне нельзя?»

Она говорит: «Я не голая, я в трусах».

Я говорю: «Я тоже в кепке. Хотите, ещё шлёпанцы надену?»

— При чём здесь шлёпанцы, если у вас всё остальное голое?

— А что, — говорю, — я плохо выгляжу?

Она говорит: «Вы меня от моря отвлекаете».

Я говорю: «А вы не смотрите!»

Она говорит: «Как же не смотреть, если вы голый? Почему вы в одной кепке? Ведь вокруг все мужчины в плавках».

— А вы что, хотите, чтобы они ради вас все разделись?

— Я хочу, чтобы вы оделись.

— Почему я должен одеться? Ведь вы-то раздетая. Почему вы раздетая?

Она говорит: «Потому что у женщины загорелая грудь — это красиво».

Я говорю: «Да кто это у вас зимой увидит?»

— Но я перед мужчиной разденусь, и он увидит, какая у меня загорелая грудь.

— Ага, — говорю, — а я, значит, должен всю зиму в темноте раздеваться?

— Да вам-то всё равно!

— Мне-то — да, а женщины обижаются.

— На что обижаются?

— На то, что не загорелый. Вот в прошлом году перед одной разделся, она посмотрела и говорит: «Фу, какой бледный, аж противно».

— А она до вас что, только с неграми встречалась?

— Не было там никаких негров.

— Тогда какое имеет значение, что у вас там загорелое, а что — нет?

— Для тех, кто понимает, имеет.

— Значит, я ничего не понимаю.

— Не знаю. Вот, вы посмотрите. Я сейчас не загорелый. Смотреть противно?

— Противно.

— А чего же смотрите?

— А интересно.

— Ну, вот, а когда всё загорит, вообще глаз не оторвёшь. Как от вашей, извините, груди.

— Да? — она говорит. — А вас никто и не отрывает.

В общем, мы с ней уже пять лет вместе загораем. Она без бюстгальтера, а я — в кепке. И оба — в одной постели.

Как мы раньше жили? Кое-как. Хамили друг другу, не знали, как друзей заводить. Как влиять на окружающих людей. Хорошо, нашёлся человек, который объяснил всем, как надо жить. Зовут этого человека — Дейл Карнеги. Я его книжку недавно прочитал и просто обалдел. Как правильно, как верно.

Если по этой книжке жить, то все тебя будут уважать и даже любить, для всех ты будешь авторитетом в хорошем смысле этого слова.

Только надо, конечно, чтобы все по этой книжке жили, иначе ты к ним со всей душой, а они книжку Карнеги не читали и в душу тебе запросто наплюют.

Итак, этот Карнеги говорит, что перво-наперво надо быть со всеми вежливым, всем говорить «спасибо», «пожалуйста», «будьте любезны», «не сочтите за труд».

А то вот в жизни случай был. На остановке автобуса женщина стояла, а рядом с ней — парень. Женщина чихнула, парень говорит:

— Будьте здоровы!

Она говорит: «Спасибо».

Он — «Пожалуйста».

Она — «Не выпендривайся».

Он говорит: «Да пошла ты…»

И она пошла, хотя ей ехать надо было на автобусе.

О чём это говорит? О том. Что не все ещё книгу Карнеги читали. Или читали, но невнимательно. А он там, Карнеги, такие умные советы даёт.

Так, например, Карнеги говорит, что не надо человека ругать. Надо говорить ему приятное, и тогда он будет делать то, что тебе надо.

Вот, к примеру, ехал я в троллейбусе, и какой-то мужик мне на ногу наступил. Раньше бы я ему устроил, я бы ему раньше сказал:

— Ты куда прёшь? Глаза разуй, не видишь, что ли, человек стоит.

А теперь, когда я Карнеги начитался, я знаю, что я ему для начала должен сказать что-нибудь приятное. Поэтому я ему и говорю:

— Мужик, как ты хорошо выглядишь сегодня.

Он поворачивается ко мне и наступает на вторую ногу. Раньше я бы заорал: «Ты чего, козёл, мне обе ноги отдавил, совсем, что ли, оборзел!»

А теперь-то я по Карнеги живу. И я ему, улыбаясь, говорю:

— Где вы такую шапку хорошую купили? Даже ваше лицо в этой шапке симпатично выглядит. У меня в жизни такой шапки не было.

Он говорит: «И не будет».

Я говорю: «Почему?»

Он говорит: «Потому, что ты рылом не вышел».

Я ему говорю: «Ты на себя-то сегодня в зеркало смотрел?» Но вспоминаю, что Карнеги учит, и добавляю:

— Вы сегодня очень хорошо побрились.

Он говорит: «Жалко, сходить надо, а то бы я и тебя как следует отбрил». И пошёл, на прощанье отдавив мне обе ноги разом.

А если бы я до этого Карнеги не читал, так он бы уже из троллейбуса сам не вышел, его бы уже вынесли. А так я целым и невредимым до дома добрался. Спасибо Карнеги.

Дальше этот самый умный из всех Карнеги учит, что не надо никого критиковать. Хочешь что-то неприятное сказать — скажи так, чтобы человек не обиделся.

Вот, к примеру, на работе, сидит рядом с тобой Вася, и ты у него спрашиваешь: «Скажи, Вася, сколько будет, если сто разделить на четыре?»

А Вася берёт калькулятор и отвечает: «Двадцать».

Это он по калькулятору сосчитал, а представляете, если бы он в уме сто на четыре разделил, сколько бы у него получилось?

Ну, что мы в таких случаях обычно говорим?

— Ты чего, Вася, совсем сдурел? У тебя шарики за ролики зашли?

Или ещё того проще: «Дебил ты, Вася!»

И всё, Вася на тебя обиделся на всю жизнь.

А по Карнеги надо ему так сказать, чтобы он не обиделся.

Я и говорю: «Хороший ты парень, Вася, но тупой».

И он не обижается, потому как думает, что хороший он всё-таки больше, чем тупой.

И так со всеми надо уметь разговаривать, даже с женой. Карнеги так и пишет: «Хочешь кому-то отказать, найди такую форму, чтобы человеку было приятно».

Вот, к примеру, прихожу я с работы домой в десятом часу. Сил нет никаких. А жена меня встречает радостная такая, весёлая, шутит, ручонки к тебе тянет шаловливые, и вид у неё такой, будто ей что-то сегодня обломится.

Что мы в таких случаях говорим?

— Люсь, ты чего сегодня, у плиты перегрелась?

И всё, жена обижена на всю оставшуюся жизнь.

А по Карнеги так надо суметь отказать, чтобы она ещё и довольна была.

Поэтому я ей, прежде чем уйти на всю ночь в соседнюю комнату, говорю: «Какая ты, Люся, сегодня красивая! Такая красивая, что я до тебя даже дотронуться боюсь».

И всё. Она на меня и не думает обижаться. А думает она всю ночь, как бы ей пострашнее стать.

А ещё этот Карнеги учит: лучший способ заставить кого-нибудь сделать что-либо для тебя — это дать ему то, что он хочет.

И вот жалуется мне одна знакомая, что её начальник ни за что не повышает ей зарплату. Она и работает за двоих, и предложения разные вносит, и ничего, никакого толку.

Тут я ей и посоветовал поступить по Карнеги, то есть дать ему, то есть начальнику, то, чего он хочет.

Она меня, то есть Карнеги, послушалась и дала ему то, что он хотел. Прямо в кабинете. И он ей не то что зарплату повысил, он вообще её уволил. Потому что он в тот день вообще повеситься хотел, а она ему яблоки из своего сада принесла. Но Карнеги тут не виноват, она должна была точно узнать, чего он от неё хочет.

А ещё Карнеги говорит: «Чтобы заставить кого-то что-то сделать, надо заставить его страстно этого пожелать».

И приводит пример, как один мальчик плохо ел. И как его ни ругали, он всё равно плохо ел.

А другой мальчик, плохой, был побольше первого и всё время отнимал у этого первого велосипед.

И тогда папа додумался. Он сказал мальчику: «Если будешь как следует есть, быстро вырастешь и отлупишь обидчика». И больше не было проблем с едой.

Представляю себе, если бы у нас была такая же история. И наш папаша тоже пообещал мальчику: будешь есть — отлупишь. И тот как стал лопать! Я уж не говорю о том, что просто у наших отечественных родителей денег уже не хватало прокормить этого обжору. Он рос не по дням, а по часам. На одежду уходила уйма денег, а он всё лопал и лопал. Года через три-четыре этот пацан вымахал в огромного верзилу и так отмутузил своего обидчика, что тому уже было не до велосипеда, попал в больницу, а этого обжору посадили в колонию для малолетних преступников. Причем он клянётся, когда выйдет на волю, он и папашу своего прибьёт за то, что тот испортил ему жизнь. И самому Карнеги обещал башку оторвать. А ел бы себе по-прежнему плохо, глядишь, и учился бы хорошо, и институт окончил престижный, сейчас бы маме-папе помогал без этого Карнеги.

Нет, некоторые вещи, которые Карнеги советует, они нам не очень подходят, особенно насчёт кормления детей. Но в основном советы хорошие, толковые. Например, он пишет, что больше всего человек интересуется самим собой, и, если хочешь расположить его к себе, поговори с ним о нём.

Ну, там, когда у него день рождения, что он любит, тогда он для тебя всё сделает. А если будешь говорить о своих нуждах, вряд ли чего добьёшься.

Как это правильно, как верно. Я вспоминаю, как раньше в ЖЭК звонишь, говоришь, что у тебя то не так, это не так, часами потом слесаря ждёшь. А потому, что его твои проблемы мало трогают, у него своих проблем туча: как и где сыну хороший велосипед достать подешевле, или мало что ещё. У слесаря всегда проблем полно. Не говоря уже о постоянной проблеме — как опохмелиться. И вот, представляете, как только я это место прочитал у Карнеги, так у меня на другой день на кухне кран сломался.

Я сразу звоню в этот ДЭЗ и как раз попадаю на слесаря-водопроводчика. Раньше бы я орать стал, требовать, чтобы он пришёл ко мне, и ничего бы не добился. А тут я его по Карнеги разговорил, спросил, когда у него день рождения, спросил, что он любит, какой напиток для выпивки, какой для опохмелки. И он мне всё подробно рассказал. Ему же интереснее всего о себе говорить. Его, может, никто в жизни о нём самом не расспрашивал. И только мы с ним дошли до велосипеда для сына, как ко мне с криком и воплями ворвался сосед снизу. Я его, оказывается, затопил, а до ЖЭКа он дозвониться не мог — телефон был занят.

Ну, оплатил я ему ремонт его кухни, но зато со слесарем мы теперь — лучшие друзья. И теперь, если у меня в квартире что-нибудь испортится, водопровод или канализация, я ему тут же звоню, и мы часами с ним можем говорить про его проблемы.

Всё-таки Карнеги, он молодец, он настоящий психолог, знаток человеческой души. Вот он ещё говорил, чтобы нравиться людям, надо всегда им улыбаться. Нечего ходить с постным лицом. Кого скорее возьмут на работу? Человека с улыбкой или смурного? И даже если нет у тебя настроения, спой чего-нибудь, вспомни что-нибудь смешное, в общем, надо себя настроить на хорошее настроение, и всем будет с тобой приятно.

И вот иду я как-то вечером, вооружённый знаниями Карнеги, а навстречу мне два мужика. Остановили меня, вынимают ножи и говорят:

— Мужик, давай деньги, часы и мобильник.

Мне, конечно, не до смеха, но я всё по Карнеги делаю. Сначала я им улыбнулся, потом засмеялся. Потом как запою: «Муси-муси, пуси-пуси, миленький мой».

Они у меня деньги отобрали, часы сняли, мобильник реквизировали, а я анекдот вспомнил, стою, со смеху умираю.

Они говорят: «Чокнутый, из психушки сбежал».

А у меня слёзы от смеха, настроение хорошее стало.

Один развернулся, врезать мне хотел, второй говорит: «Ну его на фиг, бешеный какой-то, ещё укусит», — и как дунули оба.

А если бы я с кислой физиономией им попался? Убили бы. Я бы им точно не понравился. А если бы я орать стал? Вообще бы им настроение испортил. А так разошлись по-хорошему. У меня настроение хорошее, я сам его себе поднял, и они обо мне с улыбкой, наверное, вспоминают. Тем более что часы не работают, в кошельке — десять рублей всего, а за мобильник я ещё долг за разговоры не заплатил. Так что спасибо Карнеги, опять я в порядке.

А ещё пишет Карнеги, если хочешь быть хорошим собеседником, будь внимательным слушателем. Задавай вопросы, на которые собеседник будет с удовольствием отвечать. Заставьте говорить его.

А я теперь Карнеги во всём слушаюсь. Прихожу домой, жена ко мне с вопросами: что на работе, как с друзьями, что у родственников, как с деньгами. А я по Карнеги молчу. Она кричать начинает: «Почему ты не отвечаешь?»

А я молчу.

Она кричит: «Я для чего замуж выходила?»

Я снова молчу.

Она — в слёзы. Да пусть хоть на стенку лезет, а я всё равно буду жить по Карнеги.

Я и на работе также. Начальник спрашивает: «Вы вчера сделали то, что я вам поручал?»

А я ему: «А вы помните, как в первый раз влюбились?»

Я же понимаю, что ему об этом интересно говорить.

Он опять: «Вы вчера факс в банк отправили?»

А я: «А как вы выходные провели?»

Он: «Вы деньги оформили бюджетные на второе полугодие?»

А я: «Вчера девица приходила из министерства, по-моему, вы ей понравились».

Он так полюбил со мной беседовать! Так и говорит: «Зайдите ко мне после работы, я с вами серьёзно хочу поговорить».

Я думал действительно, а он психиатра вызвал.

А ещё Карнеги говорит, что надо заставить человека говорить «да», тогда ему труднее будет ответить «нет».

Вот я у одного мужика хотел денег занять. И говорю ему: «Хорошая сегодня погода, да?»

Он говорит: «Да».

Я говорю: «А от хорошей погоды и настроение улучшается, да?»

Он говорит: «Да».

Ну, — думаю, — пора уже, два раза «да» сказал. Как ему теперь «нет» сказать? Никак.

— Дай, — говорю, — 500 долларов взаймы.

Он мне «нет» не сказал, то есть Карнеги прав оказался, но так он меня матом крыл, что Карнеги не снилось!

— Ты, — кричит, — козёл, мне ещё прошлый долг, 1000 долларов, не отдал!

Крыл долго, но слова «нет» ни разу не сказал. А «да» сказал. Я ему говорю: «Значит, не дашь».

— Да, — говорит, — не дам ни за что.

И тут Карнеги прав оказался.

Теперь такое дело. Он, Карнеги, утверждает, что не надо требовать и приказывать, лучше задавать собеседнику вопросы типа «Как вы считаете, может, лучше сделать так?» или «Каково ваше мнение об этом?».

Я решил этот способ общения на жене попробовать. У нас дома хлеб кончился. Обычно что мы в таких случаях говорим?

— Люсь, сходи за хлебом!

То есть мы приказываем, категорично так — «Люсь, сходи!» — и всё.

А я по Карнеги ей вопросы задаю наводящие:

— Люсь, как ты думаешь, чего у нас дома не хватает?

Она мне: «Ума у тебя, как всегда, не хватает».

А я продолжаю: «Люсь, как ты думаешь, если хлеба в доме нет, стоит ли нам обедать?»

Она говорит: «А тебе никто обед и не предлагал».

Тогда я ей уже ближе намекаю: «Люсь, как ты думаешь, кому из нас лучше сходить за хлебом? Тебе, если ты всё равно на улицу собираешься, или мне, хотя я вообще выходить не собирался?»

Она говорит: «Конечно тебе, если ты есть хочешь».

И тут я как спрошу: «Марш за хлебом! Встала и пошла!»

Она мне: «Тоже мне, Киркоров нашёлся! Встала и пошла. Сам встал и пошёл, или вообще обеда не получишь».

Ну, я и пошёл. Потому что Карнеги говорит: «Надо всегда признавать свои ошибки». И чем скорее, тем лучше.

А вот ещё одна тема. Карнеги говорит: «Создавайте людям хорошую репутацию, которую они будут стараться оправдать».

То есть хвалите их, убеждайте их в том, что у них есть то, чего даже нет, и это в них появится.

Ладно. У меня секретарша была, страшная, как война, тупая, как табуретка. И всё у неё из рук валилось. Вот я и стал ей по Карнеги говорить, что она умница и красавица, и всё, что она делает, всё ей удаётся.

Полгода подряд ей это говорил. Она поверила, дурёха. А через полгода приходит и говорит: «Я от вас ухожу».

«Ну, — думаю, — наконец-то». А сам на всякий случай спрашиваю: «Почему? Что-то вас не устраивает?»

Она говорит: «Потому что я — умница и красавица, и всё, что ни делаю, всё у меня получается. И что же я со своими талантами буду у вас тут прозябать? Да меня в любой престижный холдинг тут же с руками оторвут». И ушла.

И что вы думаете? Ещё через полгода вышла замуж за президента нашего холдинга. Вот так вот. А я с тех пор секретаршу найти не могу.

Да, прочитал я эту книгу Карнеги, как следует её проштудировал и живу теперь только по ней.

А тут недавно в метро еду. Народу полно. Рядом девица стоит, симпатичная такая девица, сумку мне на ногу поставила и так и едет.

Ну, я по Карнеги ей улыбнулся и вежливо так, чтобы привлечь её внимание, говорю: «Не сочтите за труд, будьте так любезны…»

Она говорит: «Чё надо?»

Я говорю опять же по Карнеги: «Вы сегодня так прекрасно выглядите и с таким вкусом одеты».

Она говорит: «Отвали!»

Я говорю: «Вы меня не совсем правильно поняли. Я с таким удовольствием разглядываю ваше прекрасное лицо».

Она говорит: «Граждане! Это что же творится? Стою, никого не трогаю, а этот урод пристаёт!»

Раньше бы я её после этого уже послал, а сейчас вспоминаю по Карнеги — прежде чем поругать, надо похвалить: «Какая, — говорю, — у вас певучая речь. И даже когда вы сердитесь, лицо ваше остаётся одухотворённым».

Похвалил, теперь, — думаю, — можно и поругать. «И, — говорю, — и вот с этим лицом вы свою поганую сумку поставили мне на ногу, да ещё рожу такую скривили, будто я вам чего-то должен».

Она как заорёт: «Хулиган! Бандит! Помогите!»

И, что самое интересное, все вокруг не на неё, а на меня окрысились. Один очкарик заорал: «Да как вы смеете!» Другой, в шляпе, меня за воротник схватил.

«Ах, ты, — думаю, — не до Карнеги, надо с людьми на их языке говорить, иначе побьют».

Я девице этой говорю: «Ты, чувырла, чего ты зенки на меня пялишь? Ещё вякнешь — ногами вперёд вылетишь. А ты чего, очкарик, на кого ты ливер давишь? Ты куда пургу гонишь? Ты фильтруй базар, пока по тыкве не получил. А ты, чучело в шляпе, куда руки тянешь? Ща дам по рогам — копыта отвалятся. Разуй зенки, волк тряпочный, чума болотная, хорёк вонючий, конь педальный, бомж вокзальный!»

И сразу — тишина. Даже кто-то сказал: «А мужик-то прав».

И все сразу такие ласковые стали. Парень какой-то, коротко стриженный, зуб золотой, подошёл ко мне и говорит: «Ну ты, в натуре, ништяк по-нашему. Слышь, дай слова списать, мне это на зоне во как пригодится. Гадом буду, век свободы не видать!»

Попугай залетел в комнату к менту Сидоркину совершенно случайно. Сидоркин с женой сидели за столом и, мирно беседуя, поддавали. И вдруг он залетел в окно, большой, красивый, видно, сбежал от кого-то.

Мент Сидоркин сказал: «А вот и закуска прилетела!» С тех пор попугая звали Закуска.

Жена возразила: «Ты что, придурок, его же продать можно».

«А чем кормить?» — спросил Сидоркин и отправил в рот последний кусок колбасы. Попугаю это явно не понравилось, потому что он подбежал по столу к Сидоркину и клюнул его в палец. Сидоркин взвыл и кинулся за попугаем. А попугай летал под потолком и метко гадил Сидоркину прямо на лысину. Сидоркин схватил веник и с криком «Шашки наголо!» хотел уже прибить попугая, но жена вступилась: «Ты что? Закуска денег стоит!» Так попугай остался жить в семье Сидоркиных.

В свободное время попугай смотрел телевизор, подсвистывал Киркорову, хохотал вместе с залом над шутками Винокура и просто зверел, когда видел тётю Асю из рекламы.

Сидоркин стал учить попугая говорить. «Тебя как зовут? — спрашивал он и сам себе отвечал: «Закуска. А меня — мент Сидоркин». Попугай молчал. Сидоркин говорил: «Ну, козёл». Наливал себе полстакана, выпивал, а после этого начинался разговор по душам. Сидоркин жаловался на свою жизнь. Говорил, что все — козлы, начальство тупое, бандиты — жулики, друзья — подонки, жена — мымра, а сын так просто хорёк.

Однажды он налил водки не только себе, но и попугаю. Попугай попробовал водки, ему понравилось, он попробовал ещё и допил рюмку до конца. После этого мгновенно окосел и пошёл по столу по синусоиде, волоча то одно, то другое крыло. Сидоркин, глядя на кирного попугая, умирал со смеху. Потом сказал: «Бутылку в угол, заначку — под матрац». Сделал то и другое, и только после этого позвал жену.

«Смотри, — сказал он, — Закуска закирял». Жена сказала: «С тобой кто хочешь закиряет». Но увидела, как попугай выписывает по столу кренделя, и просто схватилась за живот. Сидоркин на радостях даже щёлкнул попугая по башке. Попугай тут же клюнул Сидоркина в палец, взлетел и крикнул: «Козёл!»

«Молчать!» — заорал Сидоркин и кинулся за попугаем.

А попугай, пролетая над Сидоркиным, уже хотел как следует нагадить Сидоркину на лысину, но Сидоркин вынул пистолет и сказал: «Только попробуй!»

И попугай, видно поняв, что дело плохо, остановился в воздухе и сделать ничего не решился.

Позвали как-то гостей, и Сидоркин стал демонстрировать попугая. Налил водки не только гостям, но и попугаю. Попугай принял стопку и пошёл восьмёрками по столу. Гости зааплодировали.

«А ну, — спросил Сидоркин, — скажи, как тебя зовут?»

И вдруг попугай ответил: «Закуска».

«Верно, — сказал Сидоркин, — а меня как зовут?»

И попугай ответил: «Козёл». Все засмеялись, а Сидоркин расстроился.

«Ладно», — сказал он. Выпил, закусил и пригорюнился от такого поворота событий. Потом взял и треснул попугая по голове. Попугай взмыл в воздух и закричал: «Мент Сидоркин, начальство тупое, друзья — подонки, жена — мымра, сын — хорёк!» И добавил: «Бутылку в угол, заначку под матрац!»

Бутылка жену Сидоркина не волновала, а вот заначку она тут же нашла под матрацем, на глазах у всех вытащила большую пачку зелёных. Сидоркин взвыл и побежал за пистолетом. Гости навалились на Сидоркина, отняли пистолет и стали все вместе ловить попугая.

«Погодите! — кричала жена, — может, он ещё что скажет».

А попугай летел под потолком и гадил на всех, кроме Сидоркина, видно, помнил, чем ему это грозит.

На другой день Сидоркин всё же поймал попугая, отмутузил его и продал какой-то приличной семье: папа с короткой стрижкой, весь в золотых цепях; мама — с ярко-зелёными волосами и мальчик с тремя серьгами в ухе. В общем, только попугая им и не хватало. Семья принесла попугая домой и стала с ним разговаривать. Первые дня два попугай угрюмо молчал, слушал хозяев и смотрел телевизор, но на третий день, когда на столе появилась водка, попугай оживился, подошёл к стакану и стал нагло оттуда пить.

Хозяин сказал: «Ты гляди-ка, блин, попугай-то — алкаш!»

А попугай выпил свою дозу и пошёл по столу, кося глазами и размахивая крыльями. Вся семейка покатилась со смеху.

«Чисто конкретно, — сказал папаша и спросил: — А как попку зовут?»

«Закуска», — ответил попка.

«А меня, — сказал папаша, — зовут Васька Косарь. Ну, а чего ещё знаешь?»

Тут попугай и выдал: «Все — козлы. Друзья — подонки. Жена — мымра. Сын — хорёк». И вдруг запел: «Зайка моя, убили негра».

«Во, блин, даёт!» — изумился Косарь. Вся семья была в восторге. Через неделю попугай говорил уже новые слова: «Крутой феня; наехал; во, блин, и замочу в сортире».

Пришло время показывать попугая публике. Так уж получилось, что у главного пахана Толика Смаги был день рождения. И Васька Косарь решил ублажить шефа, подарив ему попугая. Собрались, как водится, в ресторане, тесной компанией — человек шестьдесят. Пили, ели, говорили тосты. Дошла очередь и до Васьки Косаря. Он солидно встал, сказал свой любимый тост: «Будь!», выпил и добавил: «Вот, братан, птицу тебе дарю». Он налил попугаю рюмку. Попугай выпил, занюхал крылом, моментально окосел и пошёл зигзагами по столу. Естественно, все полегли со смеху. Потом Косарь спросил: «А как попку зовут?»

«Закуска!» — гордо ответил попугай.

«А меня как зовут?» — спросил Косарь.

И попугай также гордо ответил: «Мент Сидоркин!»

Косарь смутился, братва посерьёзнела. Косарь сказал: «Башку отверну!»

Но попугая уже понесло. Он орал: «Жена — мымра! Сын — хорёк! Бандиты — жулики! Пахан — западло! Всех сдам!»

Братва умирала со смеху, но попугай на радостях взмыл вверх и стал из-под потолка гадить на всех.

«Ну, ты козел!»

«Козёл», — согласился попугай, но гадить не перестал. Случайно он крылом задел за выключатель, свет погас, что-то разбилось. Раздался голос попугая: «Все по местам! Шарапов, брать всех живыми!»

Народ в темноте кинулся к дверям. Раздался выстрел, но попугай продолжал орать: «Мочить всех в сортире!» Шум, крики. Когда свет включили, попугая нигде не было. Вечер был безнадёжно испорчен.

Попугая нашёл наутро за сервантом официант и продал его. Теперь он живёт у меня. Водки я ему не даю. И поэтому он почти не говорит. Иногда, насмотревшись «Поля чудес», гаркнет: «Якубовича — в студию»! Вот и всё.

Но иногда по праздникам, когда есть настроение, мы с ним выпьем и на весь дом несётся: «Все — козлы! Друзья — подонки! Жена — мымра! Чубайс — зайка моя! Убили негра! Замочили в сортире!»

— Здорово! Устроился?

— Нет, пока работаю.

— Где?

— Где был, в шараге. А ты?

— Ну, я как от вас ушёл, где только не был. Ну, ты как?

— Как, как…Ты-то где сейчас?

— Я — в СП.

— Союз писателей, что ли?

— Не, совместное предприятие российско-корейско-конголезско-занзибарское с ограниченной ответственностью.

— С ограниченной? Надо же, и вас ограничивают. Ну, и чего вы там делаете, ограниченные?

— Ну, СП, чего делаем. Работаем.

— Это понятно. А делаете-то чего?

— Говорю ж тебе, СП. Чего делаем. Вкалываем.

— Это я понимаю. А производите-то чего?

— Ну, СП — холдинговое предприятие. Три дочерних фирмы Всё делаем. Производим, покупаем, продаём, в основном бартер. Кстати, у нас сахар уже в порту. У нас же эксклюзив — райт с Занзибаром через Конго. Два вагона сахара тебе не нужны?

— Не, жена вчера купила песку сахарного полкило. Нам на месяц. К лету купим мешок сахара.

— Могу устроить два вагона.

— Да не, мне вагоны ни к чему, мне сахар нужен к лету. Жена варенье собралась варить, а без сахара какое варенье? Вот мешок достану, и всё.

— У нас в СП 8 дилеров, достают всё из-под земли. Одного в Америку послали, двое в Корее. Слушай, ты же толковый парень был, может, мы из тебя дилера сделаем?

— Дилер — это что?

— Ну, дилер — это специалист по маркетингу. У нас их 8. А без дилеров это не СП.

— Ну, а что вы в этом СП конкретно делаете с этими дилерами?

— Крутимся.

— Это понятно. А твоё СП, оно вообще-то по какой специальности? Вы все чего там делаете, дилеры?

— Вертимся.

— Это ясно, а делаете-то что?

— Что делаем? Бабки делаем.

— А как?

— Ну, я ж тебе говорю, маркетинг, дилеры, на бирже три места брокерских купили. Брокеры, знаешь?

— У нас тоже вчера на работе утюги давали импортные за полцены. На 20 человек три утюга. Стали из шапки бумажки тащить, и мне досталось. Все: «Везунок, везунок». Я домой пришёл, утюг включил, свет на хрен вырубился, и телевизор к чёртовой матери взорвался. Вот тебе и везунок.

— Слушай, а вам в вашей шараге компьютеры не нужны? У нас партия тысяча штук с лазерными принтерами.

— У нас вахтёра уволили. Помнишь, козёл был? Болт не вынесешь, обыскивал, гад. А Серега, он джем яблочный в карман выдавил, целый тюбик. Вахтёр туда рукой хабах! Хапнул — весь в джеме. А Серёга ему — это тебе к чаю. А тот ему джемом по роже — хрясь! Ну, и выгнали, козла! Вместе с Серёгой.

— Мы сейчас факсами и телексами торгуем. Мы их по лизингу покупаем. Лизинг, знаешь?

— Ну, это смотря какой лизинг. Лизинги, они ведь тоже разные. Бывает, если мороженое, тогда такой лёгкий лизинг. А бывает, когда начальству, так это уже не лизинг, это уже лизато. А брокеры — это что? Это печеньица такие?

— Нет, печеньица — это крекеры. А брокеры — это которые на бирже играют. У нас оборот сейчас — 300 миллионов. Нам сейчас такие инвестиции вливают! Менеджеров готовим в Колумбийском университете. По 4000 долларов.

— А мы тоже тут на работе 8 Марта отмечали. Наклюкались в укатуху. А у нас в отделе на одного мужика шесть баб и все бесплатно. Наклюкались, не помню, как домой пришёл. Утром просыпаюсь, ты не поверишь, в постели я, жена и две чертёжницы. Ну, повалёха!

— А жена чего?

— А чего? Встала, пошла на работу, а у нас-то отгулы.

— А эти что?

— А что, встали, всё съели и снова спать улеглись.

— Слушай, ты же толковый парень, давай к нам в дилеры или в брокеры.

— Да не, это, наверное, национальность надо менять. А я уж привык.

— Дурачок ты, за нами будущее: коммерция, вклады, акции, менеджером станешь, маркетингом займёшься.

— Не, мы только самогон. У нас мужики термостат приладили, и гоним, гоним.

— Да ты пойми, у нас зарплата — 1000 зелёных. Правда, крутиться надо с утра до ночи.

— Не, у нас сейчас продмаг внутри НИИ открыли. Колбаса варёная, масло, сыр, в последний раз повидло такое, блин, вкусное. А тут мы всем отделом на природу поехали, так ты не поверишь, наклюкались, мужики все на деревья залезли, а бабы нас снизу палками сшибали. Кого собьют — твой.

— Значит, в дилеры не пойдёшь?

— Да погоди ты. Меня Марья Васильевна сбила. Я ей сверху на шею и загремел. Ну, повалёха! Я ей на шею загремел, а она в Склифосовского загремела. Не обломилось со мной пожить. Теперь лежит в гипсе, говорит: «Не очень-то и хотелось».

— Ну, и козлы вы все. Тащишь вас из болота, а вы ещё и упираетесь. Ничего с вами не сделаешь. И никакие реформы вам не помогут.

— А нам и не надо. И катитесь вы вместе со своими дилерами по лизингу к брокеровой маме.

Дорогие друзья! Сейчас перед всей страной встал кардинальный вопрос: как выжить? Я имею в виду тех, кто не торгует, не ворует, не получает взяток. На зарплату учёного сегодня можно купить три банана. Что с ними делать? Два банана вставить в уши, чтобы не слышать, как по телику очередной политик рассказывает, как мы хорошо будем жить, когда мы за него проголосуем. Третьим бананом — кормить семью.

Хорошо быть народным артистом. Но где взять тот народ, который согласится считать тебя своим народным? Членом Думы тоже стать трудно, особенно трудно со второй частью этого названия. Да и страшно, их теперь тоже время от времени отстреливают, как рэкетиров.

Однако есть профессия, которая позволяет жить безбедно, даже если не имеешь никаких способностей, кроме наглости. Речь идёт о профессии поэта-песенника. Сразу оговоримся, не о хороших поэтах, таких всегда мало, а о поэтах, производящих ширпотреб.

Чтобы стать поэтом-песенником, надо написать хотя бы один шлягер. Что такое шлягер? Это песня, которую поют все до тех пор, пока не появляется другая песня, которую поют все.

Раньше песни писали только поэты. Теперь — кто угодно: администраторы, редакторы, врачи, мясники, уборщицы, проститутки, рэкетиры и члены Госдумы. «Нет, нет, привыкли руки к топорам» — это Танич написал.

Одним словом, песни пишут все, за исключением глухонемых и грудных детей. Дело в том, что раньше песни петь было трудно. Нужен был талант. А теперь нужны только деньги. Поэтому, если вы где-то услышите певца, который без слуха и голоса поёт песню идиотского содержания, знайте: это поют деньги.

Написать песню нетрудно. Трудно её раскрутить. Потому что крутить её надо по радио и телевидению с утра до вечера и с вечера до утра. Что же касается таланта, то какой талант нужен, чтобы написать вот такие слова: «Люся, Люся, Люся, я на тебе женюся».

Вы скажете: «Нет такой песни». Ну, хорошо, а это что, лучше? «Ксюша, Ксюша, Ксюша, юбочка из плюша».

Да мы сейчас вместе с вами таких песен на рубль килограмм настрогаем: «Лана, Лана, Лана, юбка из лавсана», «Вера, Вера, Вера, юбка из фанеры», «Оксана, Оксана, Оксана, юбка из банана», «Дора, Дора, Дора, ты слаще помидора».

А какой талант нужен, чтобы сочинить такое: «Гриша, Гриша, Гриша, залатай мне крышу». Причём поехавшую. На что Гриша, в порядке бартера, может потребовать в ответ: «Люба, Люба, Люба, вырви мне два зуба».

Вы чувствуете, всё время повторяется одно и то же имя. В этом сегодня секрет успеха. Надо повторять имя до бесконечности. Если имя короткое — три раза: «Лёха, Лёха, Лёха, мне без тебя так плохо». Если имя длинное — два: «Пенелопа, Пенелопа, на тебя глядит Европа». А дальше уж сами, в рифму.

Конечно, чтобы писать песни, надо уметь рифмовать. Рифма — это когда одинаково звучит: ложка-кошка, Лёха-плохо, Галка-палка. Если такие рифмы вам сложно сочинять, то можно употреблять рифмы облегчённые: «Чемпион — экс-чемпион», «ботинки-полуботинки», «зелёный халат — синий халат», «двадцать два — тридцать два». Если и это будет трудно, тогда можно рифмовать «голова и арбуз», потому что оба круглые.

Давайте потренируемся на знакомых песнях. Допустим: «Свечка, свечечка, свеча — все мы дети Ильича». Или на стихах: «Приветствую тебя, пустынный уголок, — сказал и в тёмный лес ягнёнка уволок». Или вот так: «Есаул, есаул, что ж ты бросил коня? Да ещё саксаул уронил на меня?»

Конечно, размер в строке тоже надо соблюдать, но если не умещается или слогов не хватает — не расстраивайтесь. Запросто можно сократить или удлинить. Ну, например, есть такие слова — «два кусочка колбаски». Нормально, по-русски. Но для музыкальной фразы слогов не хватает. Значит, поём так: «А два кусочека колбаски». А могли бы по-другому: «Два, два, два куска колбаски». Или ещё по-другому: «Два кусочка колбабаски, у тебя лежали на сто-то-то-то-ле».

И главное, не ищите в песнях смысла, не гонитесь за ним. Иначе скажут, что выпендриваетесь. Недавно я слышал, как один популярный ансамбль пел песню со словами: «Я сказал, успокойся и рот закрой, вот и всё, до свиданья, и чёрт с тобой». Вот к чему надо стремиться. Там же была строчка: «На тебе, как на войне». Представляете себе это поле сраженья? А как красиво звучит: «Ай, ай, ай, убили негра, суки, замочили!» Чем не высокая поэзия? Ну, действительно, лежит мёртвый негр и не играет в баскетбол. Ай, ай, ай!

Ещё один образец высокой лирики: «Я задыхаюсь от нежности, от твоей-моей свежести, я помню все твои трещинки, пою твои-мои песенки». Будьте как все, и люди к вам потянутся. Ещё великий Верди сказал: «Всякую глупость, которую нельзя сказать словами, можно спеть».

Итак.

Итак, если вы работать не любите, торговать не умеете, а воровать боитесь — пишите песни!

И что же это за фильм вы нам показываете, уважаемый? Это что ж такое — боевик «Красная Шапочка»? Это триллер под названием «Бледная поганка». И вы считаете, что зритель на это будет ходить? Только по приговору суда.

Да, мы понимаем, что вы свою «Красную Шапочку» осовременили. Она теперь бизнесвумен, ездит через лес за бугор, привозит оттуда турецкое нижнее бельё и продаёт, как платья от Кардена. И с этой хохмой вы хотите выйти на наш кинорынок? Без разборок, без секса, без политики? Да у вас во всём фильме никто никому не выбил ни одного зуба, не проломил ни одного черепа. И секса нет. Никто никого не погладил по животу горячим утюгом. Я уж не говорю про ваш киноязык. Ни одного матерного слова. Да зритель вас просто не поймёт.

Что сейчас нужно в кино? ЧП. Чернуха и порнуха. Вы вчитайтесь в первоисточник. Мама посылает Красную Шапочку к бабушке с корзиной пирожков. Вы только вникните. Посылает! Так пусть она в самом начале фильма пошлёт её как следует к собственной матери.

Вы поймите, если в картине нет мата, в ней полностью теряется всякий смысл. Посылайте всех: и шапочку, и охотников, и волка, всех к такой-то бабушке!

Пошли дальше. Она с чем её посылает? С корзинкой. Это социальный момент. Не просто корзинка, а потребительская корзина. Что в этой корзине? Ну, какие пирожки? Бутылка водки с подпольного разливочного завода. Причём такая водяра, чтобы у волка потом глаза вылезли из орбит и ноги отнялись.

Дальше, в корзине закуска — огурец и два яйца. Чувствуете, какая сексуальная композиция вырисовывается? Зритель тут же клюнет и будет ждать, кто эту «шапочку» примерит на свою больную голову.

Сейчас без секса никуда, и чтоб огурчик был весь в пупырышках. Чтобы при одном взгляде в эту корзинку весь зал заёрзал. Если секс, так обязательно с прибамбасами.

Пошли дальше. Красная Шапочка у вас бежит вприпрыжку по лесу и поёт. Кстати, в чём она там у вас одета? В платьице? Ну, вы прямо Юдашкин какой-то. Всё время рвётесь кого-нибудь одеть, а нас как следует обуть. На ней из одежды одна корзинка, в крайнем случае, ещё и шапочка. Вот так, с корзинкой и шапочкой, она прыгает по лесу, пока не допрыгается.

А что она у вас поёт? О любви, о весне? Вы ещё спойте «Ленин всегда с тобой». Вы что, этот фильм снимаете на съезд КПРФ?

Вы хоть послушайте, что народ сейчас поёт. «Ага, угу, не дам ни другу, ни врагу». Это Долина пела. И сразу всем интересно, а вдруг действительно… А это: «Ты целуй меня везде, я ведь взрослая, где, где». Я уже не вспоминаю про джагу-джагу, которую теперь вся страна ищет друг у друга под муси-пуси. Не говоря уже о лёгком шраме на любимой попе Макаревича.

Кстати, а сколько вашей Красной Шапочке лет? Восемнадцать? Ну, вы — геронтофил! Да вы что? Это бабушке должно быть восемнадцать. В крайнем случае — маме. А внучке не больше тринадцати, чтобы подвести этого волка позорного под статью.

Итак, она идёт вприпрыжку нагишом по лесу. А что в это время делает волк? Что он у вас делает? Облизывается и бежит к бабушке. Он что у вас, идиот? У вас что, день открытых дверей в психушке? Он набрасывается… да не на Красную Шапочку, на фиг она ему сдалась на голодный желудок. Он набрасывается на корзинку, выпивает всю водку, сжирает все: пирожки, яйца, колбасу и, только увидев огурец в пупырышках, останавливает свой осоловелый взгляд на Красной Шапочке.

Шапочка вся дрожит и в страхе спрашивает волка: «Что, дядя Волк, будешь меня насиловать?»

«С чего ты взяла?» — говорит Волк, ковыряясь в зубах.

«Будешь, будешь!» — кричит Красная Шапочка и сама начинает употреблять этого волчину позорного, зверски и с извращениями. Да так, что через пару-тройку порносцен волк прислоняется к берёзе и пытается дать дуба.

А Красная Шапочка бежит дальше, напевая голосом Долиной: «Ага, угу… ни другу, ни врагу».

И вот она, наконец, за бугром и добирается до бабушки. Бабульке — 42 года. Она вся в собственном соку — сексуальная маньячка. Держит притон имени проститутки Троцкого. Лежит в постели и ловит на секс лохов и волков. Красная Шапочка с криком: «Бабушка, а почему у тебя такие большие губы?» — прыгает к ней в постель.

Что, почему? Потому что они обе — сексуальное меньшинство, переходящее в большинство. Бабушку играет Боря Моисеев, внучку — Сергей Пенкин. Во, будет веселуха! И тут, в самый разгар порнухи, появляется оклемавшийся волчина позорный, набрасывается на бабушку с внучкой и начинает их… Почему есть? Начинает с ними жить-поживать по-чёрному! Пошла групповуха, клубок чувств, половодье секса! И тут прибегают эти, с ружьями. Да не охотники. Менты — оборотни с бандитами. Вспарывают волку брюхо. Достают оттуда бутылку водки, закуску и начинают гулять по-чёрному, с цыганами, Киркоровым и мордобоем.

И, наконец, апофеоз. Малину накрывает ОМОН. Суд идёт. Волку посмертно дают 10 лет. Внучке, как несовершеннолетней, — три года принудительных работ топ-моделью в ЛДПР. У бабушки берут подписку о невыезде в Турцию за шмотками. Бандитов и ментов отпускают за большие бабки. ОМОН марширует по Красной площади с криками: «Да здравствует реформа ЖКХ!» и «Единая Россия» — наш рулевой!». Всё. Конец.

Вот на такой фильм народ валом повалит. Да такую фигню и в Канн послать не стыдно, потому что они там всякую ахинею про нас просто обожают.

Сегодня для желающих отдохнуть предложения на любой вкус. Недавно в газете объявление прочитал: «Семейный отдых в Гондурасе. Самое лучшее для всех членов вашей семьи: пиво для вас, море — для жены, джунгли — для детей, крокодилы — для тёщи».

Предложений много, но я выбрал морской круиз вокруг Европы. Заманчиво в одну поездку увидеть много стран и в то же время покупаться в море.

К тому же и юмора набраться. Решил всё смешное записывать.

Круиз начинался из Одессы. На корабле много говорили о возможности качки. Опытные туристы советовали: как следует поддать, чтобы легче эту качку переносить. Я послушался, сразу поддал как следует. И так хорошо себя чувствовал, всё ходуном ходит, а мне — хоть бы хны.

Я даже одному моряку говорю: «Вот как здорово меня научили — такая сильная качка, а я себя чувствую прекрасно!»

Он говорит: «Какая качка? Мы ещё от одесского причала не отошли».

Я говорю: «А отчего же тогда корабль качается?»

Он говорит: «От того, что вы его раскачиваете».

Чего тут, в круизе, только не услышишь!

Тут одного нового русского спросили: «Ты в Риме был. Колизей видел?»

Он говорит: «А фиг ли там видеть, когда мы приехали, его уже сломали».

Первая страна — Греция. В Афинах мы поехали на гору Акрополь. Смотрели там развалины Парфенона. Экскурсовод рассказывала нам про лабиринт, про Минотавра. И вдруг спросила: «А вы знаете, кто убил Минотавра?»

Один из наших ответил: «Конечно, знаем. Братья Вайнеры».

А потом, когда мы плыли уже в Италию, я слышал разговор двух женщин:

— Скажите, а вы в Греции видели Парфенон?

— А я вам так скажу, Парфенон лучше брать в Италии. Там дешевле.

С парфюмом спутала.

Вообще, эти женские разговоры чудо как хороши.

Одна женщина звонила в Москву и говорила: «Зоя, Зоя, здесь так хорошо, так комфортабельно, и кормят прилично. Одно плохо — мужчин мало. Так что многие женщины так и уезжают, не отдохнув».

Наверное, анекдот.

И вот мы в Италии. Перед входом в порт Неаполя нас долго стращали тем, что в Неаполе много воров. Идёт женщина с сумкой, мимо проезжает мотоциклист, на ходу выхватывает сумку и уносится прочь. И так нас этим запугали!

И вот, едем мы утром в город по территории порта. Я, жена моя и приятель — мужик из Сибири. Здоровый такой. Шахтёр. А навстречу нам на мотоцикле итальянец в шлеме. Жена — с сумкой. Ну, думаем, началось! А сибиряк наш не стал ждать, когда сумку выхватят, и врезал кулачищем по шлему. Итальянец на землю, мотоцикл — в столб. Оказалось, бухгалтер на работу в порт спешил.

Здесь, в круизе, очень много красивых женщин. И один мужчина всё время на них пялился. Жена всё время пилила его:

— Что ты на неё уставился? Забыл, что женат?

Он молчал, молчал, а потом говорит: «Если я на диете, я что, не могу меню почитать?»

Я к одной такой женщине с ребёнком подошёл в Риме. Хотел пошутить, а она меня так грубо оборвала.

Я говорю её сынишке: «Что это мама твоя сегодня такая злая?»

Он говорит: «Она не злая, она просто хочет писать».

Кстати, в Риме это большая проблема. В этом вечном городе практически нет таких маленьких домиков. А только большие и в основном памятники старины. Только за углом пристроишься, глядь, а над тобой доска: «ХII век. Охраняется государством». Ну, и отходишь, чтобы не попасть под охрану этого государства.

Экскурсовод нам в автобусе сказала, что делать это надо в кафе. Заходишь в кафе, говоришь: «Мне минеральную воду» — и делаешь, что тебе нужно.

И тут же наш турист спросил: «А если не успеешь сказать «минеральную воду»?

Нам, кстати, в Риме сказали, что на отъезд встречаться надо в 18 часов на площади Венеции.

В автобусе впереди меня сидели два мужика. Один долго искал на карте эту площадь и говорит соседу:

— Что-то я в этом Риме этой площади Венеция никак не найду.

А второй отвечает: «А как ты её найдёшь, если у тебя карта Неаполя?»

Где-то перед Лондоном команда устроила нам праздник под названием «Русский чай».

Кондитеры теплохода приготовили огромное количество разных тортов, пирожных и кренделей. В жизни я больше такого не видел. Мы, туристы, смели все эти изделия минут за двадцать, как саранча. Один мужичок небольшого роста на моих глазах съел три куска торта, шесть пирожных, четыре порции мусса, два кренделя, выпил пять чашек чая и сказал: «Ну вот, теперь можно и поужинать». После чего взял ещё три пирожных с кремом с собой и положил их в карман пиджака.

В Дании, неподалёку от того места, где стоял наш теплоход, была пришвартована шикарная яхта.

Меня поразило то, что перед трапом на яхту лежал очень симпатичный зелёный коврик.

Подходят владельцы яхты — муж с женой и собака. Муж вытер ноги о коврик и только после этого взошёл на яхту. Жена тоже вытерла ноги о коврик и взошла на яхту. И даже собачка вытерла лапы о коврик, взбежала на яхту и только потом подняла заднюю лапу и описала всю яхту.

Вот это интеллигентная компания!

В Эльсиноре, знаменитом гамлетовском замке, экскурсовод сказала нам, что Гамлет никогда в этом замке не был. Одна наша туристка жутко этим возмущалась:

— Ну, ты подумай, — кричала она, — сплошное надувательство! За 50 долларов — замок, без Гамлета!

Там, в замке, нам показывали королевские покои. Кровати у них, у королей, были очень маленькие. Оказалось, что они в средние века спали сидя.

Один наш турист, выслушав эту информацию, сказал:

— Теперь понятно, почему у ихних королевских детей такие дебильные лица. Они же их делали сидя.

В Амстердаме мне жутко понравилось, что у каждого дома наверху есть крюк для подъёма мебели. И у них здесь когда-то жёны пьяных мужей так же, как мебель, затаскивали домой на канате.

Вот если бы у нас такие устройства были. Думаю, что наши женщины пьяных мужей только поднимали бы, а затаскивать никто бы не стал. И представляете, картина: раннее московское утро и под крышами, на свежем воздухе висят пьяные мужики и просят опохмелиться.

У всего хорошего обычно бывает начало и бывает конец. И наше прекрасное путешествие подошло к концу. На последнем вечере все благодарили администрацию и команду за хороший круиз, а одна женщина даже спела частушку:

— Смотрю я на вас и думаю: — Что у вас за жизнь, у семейных!

— Но ведь вы тоже, кажется, женаты? И даже знакомили меня со своей женой…

— Я? Да что вы! У меня же фиктивный брак. Стал бы я жениться на ней!

— А мне показалось, что ваша жена симпатичная.

— Да нет, она красивая женщина, но всё равно брак фиктивный.

— А свадьба у вас была настоящая?

— Настоящая.

— И «горько» кричали?

— Конечно, я сам кричал.

— И вы целовались?

— А как же не целовались! Надо же было, чтобы никто не догадался, что брак фиктивный. Да нет, в принципе она хороший человек, но вот походка…

— Некрасивая?

— Не то слово. Такое впечатление, что она всё время подкрадывается ко мне.

— Простите, а какое значение имеет её походка, если брак фиктивный? Что вам, ходить, что ли, куда-нибудь вместе?

— А как же! В кино, в театр, к родственникам, к друзьям. Надо же, чтобы никто ни о чём не догадывался.

— Так, значит, вы к ней приезжаете, а потом вместе идёте?

— Куда приезжаю? Я у неё и живу.

— Вот так в одной квартире и живёте? Это же, наверное, очень неудобно?

— Конечно, неудобно. Она, муж её тут же рядом… Между нами говоря, муж-то её и зарабатывает мало… Слабо зарабатывает.

— Кто он, муж-то её?

— Да я, кто же ещё-то!

— Знаете, такое впечатление, что вы женаты по-настоящему.

— Я?! Что я, дурак, что ли, — по-настоящему? У неё же двое детей!

— Ах, вот оно что!.. Тогда другое дело. А как они вас называют?

— Папой.

— Привыкли, значит?

— Привыкли. Уже двенадцать лет как вместе.

— Извините, а от кого дети?

— От меня, от кого же ещё! И дети так думают.

— А на самом деле?

— От меня и есть.

— Ничего не понимаю. А до замужества у вашей жены были дети?

— Были. Один был.

— Ах, вот в чём дело!

— Ну, конечно!

— А от кого?

— Пошляк какой-то! Да от меня, от кого же ещё! Я ещё вам говорю: живём вместе, я ей зарплату отдаю. Она мне стирает, готовит — всё делает, чтобы никто ни о чём не догадался.

— Ерунда какая-то! Живёте вместе, дети общие, зарплату отдаёте — всё как у меня, а брак фиктивный. Ради чего это нужно?

— Ради свободы. Раз брак фиктивный, значит, я что хочу, то и делаю. У вас брак настоящий, а свобода фиктивная. А у меня брак фиктивный, зато свобода настоящая.

— Но ведь это незаконно — фиктивный брак, за это же наказать могут!

— А кто об этом знает? Кто об этом догадывается?

— А вдруг узнают?

— Ну, я надеюсь, что этот разговор останется между нами?

— Конечно. Но вы не боитесь, что ваша жена вдруг кому-нибудь расскажет, что брак фиктивный? Вдруг она вас выдаст?!

— Да что вы! Как это — выдаст! Она об этом понятия не имеет. Она об этом и не догадывается.

— А-а…

— Вот так, милый мой!.. Вы куда сейчас пойдёте?

— Домой.

— Вот. А я куда хочу, туда и пойду.

— Куда же вы хотите?

— Домой, куда же ещё?!

Лето. Жара. Недалеко от меня расположилась полная семья. Папа полный, мама полная и двое мальчишек тоже полные. Время обеда, и на коврике с узором, в тарелках из фольги, всё, что только можно пожелать на пляжном обеде: курица, истекающая жиром, зелёный лук, редиска, огурцы, помидоры, яблоки, сливы, виноград. В центре бутылка «Цинандали». Мальчишки хрустят огурцами, мама режет хлеб. Папа, крупный, розовощёкий, с «Сейкой» в руке, под музыку из транзистора с неимоверной скоростью поглощает курицу, запивая её сухим вином. На лице у папы полное блаженство, а на груди чёрным по белому наколка: «Нет в этой жизни счастья».

Люди с наколками. Где только мы их не встречаем. Каких причудливых картин не увидишь на самых различных частях тела! Орёл, распростёрший крылья, портреты знаменитых людей, кочегары, бросающие уголь в топку, клятвы, уверения. Что заставляет этих людей терпеть боль и с риском для здоровья выкалывать на коже эти незамысловатые произведения искусства? В чём тут дело? Тяга к прекрасному? Желание выделиться? Или что-то другое, загадочное и необъяснимое?

Однажды в Сандуновских банях я увидел человека средних лет, крепкого, мускулистого. На плече у него было выколото: «Не забду мать родную». Сверху галочка, а в галочке — пропущенная буква «у».

Я не выдержал и спросил:

— Вот я вижу у вас на плече наколку. Что вас заставило её сделать?

— Чего? — спросил он.

— Я говорю, у вас наколка на плече. Зачем вам это?

— Ну, ты даёшь!

— Нет, серьёзно. Ведь для чего-то вы сделали эту наколку?

— Ну, я тебя не спрашиваю, почему у тебя грудь волосатая?

— Волосы — это произведение природы, так сказать, не зависящее от меня, а наколка — это рукотворное произведение. Что это, ваша прихоть или необходимость?

— Слушай, тебе промеж глаз когда-нибудь врезали?

— Ну, что вы, сразу промеж глаз. Лучше ведь поговорить, выяснить. А потом, вы ведь меня не знаете. Вы мне промеж глаз, а вдруг я боксёр?

— Я вот тебе врежу сейчас шайкой, а ты потом разбирайся, боксёр ты или нет.

— Ну, что ж, извините, я хотел по-хорошему, пиво тут у меня, и вообще поговорить.

— Ну, сразу и обиделся, стой, давай своё пиво. Давай, не обижайся. Ну, спрашивай, чего уж там.

— Значит, так. Вот у вас написано: «Не забду мать родную». Букву-то, вероятно, для смеху пропустили?

— Да нет, парень один, ну, в общем, нерусский он, ну и наколол «не забду». Я-то просил «не забуду», а он — «Не забду». Понял?

— Понял.

— Ну, а потом кореш говорит: «Давай галочку поставим, стереть-то не сотрёшь». Ну, и сделали галочку-то.

— А зачем вам всё это нужно было? Это что, вызов окружающим?

— Ну, ты даёшь! Вызов! Клятва это. Ну, клянусь я вроде, что не забуду.

— А если бы не написали, то забыли бы?

— Да нет, я бы не забыл, но ты бы этого не знал. Верно я говорю?

— Верно.

— А потом, красиво.

— Знаете, для красоты можно было бы что-нибудь поинтереснее придумать.

— А кто выкалывать будет?

— Ну, этот, нерусский.

— Обиделся.

— Чего это он?

— Ну, я б тебе шайкой промеж глаз врезал, ты бы не обиделся?

— Наверное.

— Точно бы обиделся. Я знаю. Ну, кореш потом мне пытался на спине выколоть, во, посмотри: «Пламенный привет из Севастополя». Видно?

— Плохо.

— То-то и оно, не получилось. Орла хотел ещё заделать, да я уже не стал: не умеешь — не берись.

— А заражения крови вы не боялись?

— Салага ты. Он же тушью, а тушь, она на чистом спирту.

— А для чего вам этот привет из Севастополя?

— Это не мне, это им.

— Кому им?

— Ну, кто смотреть будет. Может, женщина какая на пляже клюнет. Тоже приятно! Она из Кулунды, а ей привет из Севастополя.

— Теперь всё понятно. Я пойду.

— Нет, ты постой. Дай-ка я тебя теперь спрошу.

— Я вас слушаю.

— Ты мне вот на какой вопрос ответь. Если ты такой умный, то почему у тебя ни одной наколки нет?

— Чего?

— Чего — «чего»! Наколки, — говорю, — почему нет?

— Нет.

— Да это я вижу, что нет, а почему нет-то?

— Я даже не знаю.

— Ты неженатый?

— Нет.

— То-то и оно. Кто ж на тебя такого позарится?

— Теперь вот что скажи. Ты мать свою когда в последний раз видел?

— С месяц назад.

— Не уважаешь мать-то, не помнишь, а она тебя поила-кормила. Небось последний кусок от себя отрывала, а ты мать-то родную ни в грош не ставишь. А была бы наколка, глянул, вспомнил, хоть платок ей к празднику и послал.

— Да она здесь же, в Москве, живёт.

— Тем более ничего съездить не стоит. Пошли дальше. Вот ты ко мне подошёл, ни здрасьте, ни привет, ни как зовут не спросил, ни как себя не сказал. А была бы у тебя наколка, хоть на пальцах, — красиво и вежливо. Понял?

— Понял.

— Или, допустим, картина у тебя на груди выколота: «Иван Грозный сынишку убивает» — незабываемый шедевр. Но ты же настоящую картину с собой носить не будешь, верно?

— Верно.

— А наколка — она всегда с тобой. Пришёл в баню, разделся, сам посмотрел, людям показал. Всем удовольствие. Так-то, друг, а ты говоришь, зачем наколка. Выходит, нужна она. Да ладно, ты не расстраивайся. Давай так. В следующее воскресенье… Слышь меня?

— Слышу.

— В это же время сюда приходи. С корешем тебя познакомлю, он тебе живо это дело поправит. Знаешь, он как с того раза наловчился, что хошь зашпандорит: хошь «привет», хошь орла со змеёй. Змея-то тебе ой как к лицу будет.

— А что же вы её, эту змею, себе не пришпандорите?

— Я бы с удовольствием. Жена не даёт — ревнует. Понял?

И мы расстались, довольные друг другом. Я вышел из бани. Ярко светило солнце. Дрались на асфальте воробьи. Дворник подметал улицу. На руке дворника синели слова: «Жизнь — обман». Я шёл и думал, что, может, он и прав, этот парень с галочкой. Надо к матери съездить. Платок ей к празднику подарить.

Товарищи, что сегодня творится в нашей стране? Сегодня в нашей стране происходит коренная перестройка всего нашего образа жизни. Так что многие наши люди вполне могут оказаться лишними. Разные прохиндеи, болтуны, вымогатели, дармоеды и другие паразиты на теле нашей страны. Что с ними делать? Конечно, можно их просто уволить с насиженных мест, и дело с концом. Но ведь они тут же вопьются в наше тело с другой стороны и снова будут пить кровь трудового народа. Спрашивается, как использовать их богатый опыт, который они накопили в деле развала народного хозяйства? От себя лично предлагаю бросить их всех на борьбу с империализмом.

Объясняю. Для начала собираем человек двести этих дармоедов, обучаем их иностранному языку и весь этот боевой отряд лишних людей забрасываем в какой-нибудь город на диком Западе.

Они, конечно, быстро там акклиматизируются, быстро с кем надо покорешатся, заведут связи, они это умеют, и быстро внедрятся во все отрасли капиталистического хозяйства.

И вот в один прекрасный день ихний миллионер, капиталист и эксплуататор, приходит в магазин с целью приодеться получше. А там уже наш человек надевает на него костюмчик из сэкономленных материалов, сделанный нашим же человеком в ихней швейной промышленности в конце года. Глядит миллионер на себя в зеркало и теряет дар речи. На нём пиджачок зелёного цвета в косую линейку со стоячим воротничком на пол-лица. Рубашечка типа «мечта комбайнера» с тракторами по всему полю и брючата с капюшоном. Одним словом, в таком виде ему лучше всего выбегать на арену цирка с криком: «Привет из психбольницы!»

Поэтому он бежит в кино, чтобы в темноте отдышаться. А там уже идёт наш фильм, сделанный нашими людьми в ихнем Голливуде. То есть фильм о производстве чугунных болванок кокильным способом. Где всё ещё решается проблема — брать премию или отдать её врагу. Миллионер кидается в ужасе к такси, а они уже все идут в парк. Наши люди постарались. А своя машина у миллионера давно уже не работает, поскольку он её нашим ребятам в автосервис сдал. У его «Мерседеса» дверца не закрывалась… Через неделю приходит — дверца закрывается, но трёх других вообще нет. Он скандалить. Через месяц приходит — все дверцы на месте, машина ездит, но только в том случае, если её поставить на гору и сильно толкнуть. Короче, через полгода он получает свой «Мерседес» как новенький с колёсами от грузовика, движком от «Запорожца», всё остальное от инвалидной коляски.

Миллионер звереет и бежит в суд, а там уже наш бюрократ требует от него справку с места работы, справку из ЖЭКа, ходатайство от Бермудского треугольника, заявление, две анкеты, три характеристики и четыре фотографии в профиль, фас, стоя и сидя — на всякий случай, а вдруг придётся сидеть.

Миллионеру становится плохо, и он бежит в поликлинику, а там уже очередь в регистратуру на месяц вперёд, и без флюорографии никого не принимают, а флюорография закрыта на ремонт навсегда. Наконец, через неделю он со скандалом добирается до участкового врача, и тот ставит ему диагноз: ОРЗ с плоскостопием. Даёт ему бюллетень на три дня с ежедневной сдачей анализов в соседней поликлинике. И он, миллионер, уже не думает об эксплуатации человека человеком, а думает, как бы ему выжить в этих каменных джунглях.

Вот так, если действовать с умом — любого дармоеда можно заставить лить воду на нашу мельницу.

Вообще это хорошее дело — устраивать на предприятиях подсобные хозяйства. Ну, там выращивать в оранжереях лук, чеснок и другую закуску. А потом продавать её в столовой тем, кто её выращивал. В некоторых хозяйствах кроликов разводят, а у нас, в НИИ электроники, вообще не знали, чем тоже заняться.

Собрали общее собрание. Директор говорит:

— Товарищи, давайте решать, средства у нас есть, пристройка на первом этаже пустует, кого будете разводить?

Одни кроликов предлагали, другие сусликов, а вахтёр наш встал и говорит:

— Давайте крокодилов разводить.

Его спрашивают:

— А почему крокодилов?

Вахтёр говорит:

— А потому, что из них потом кобура хорошая получается.

А Сидоров, он у нас шутник, говорит:

— А зачем крокодилов, давайте лучше нашего вахтёра разводить. И продавать в слаборазвитые страны. Почище любого крокодила будет.

Вахтёр обиделся, стал кричать, что не позволит себя разводить, что у него справка есть, что у него никого быть не может. Одним словом, еле успокоили.

Тут технолог Петров встаёт и говорит:

— Давайте нутрий разводить, все будем тогда ходить в дублёнках.

Народ у нас в институте грамотный, все с высшим образованием, стали доказывать Петрову, что это совсем разные животные — нутрии и дублёнка.

А он говорит:

— Вы меня не так поняли: мы нутрий будем на рынке продавать, и все будем ходить в дублёнках.

Народ, конечно, обрадовался. Но директор говорит:

— Чушь это всё, нам надо электроникой заниматься, а мы ещё будем по рынкам шляться. Вот что, у нас от столовой отходов полно, будем разводить свиней, если, конечно, они не отравятся.

А Сидоров говорит:

— А чего их разводить, когда у нас и так каждый второй…

Директор говорит:

— Что-что?

Сидоров говорит:

— Нет-нет, вы первый…

Но директор его перебил:

— Раз вы так хорошо в свиньях разбираетесь, вы и будете отвечать за их размножение.

Одним словом, в воскресенье поехали в колхоз, закупили пятьдесят штук поросят, привезли их на работу и запустили в пристройку.

Они шустрые такие, хрюкают, визжат, бегают, ищут чего-то.

Директор говорит Сидорову:

— Спросите у них, чего они хотят.

Сидоров говорит:

— Я вам что, переводчик, что ли, со свинского? Сами не видите? Есть они хотят.

И действительно, мы про еду-то забыли, а столовая в воскресенье закрыта. Побежали в соседний магазин, накупили чего было: хлеба, макарон… Стали кормить.

Директор говорит:

— Вот что, тут пятьдесят свинюшек, каждый из нас должен взять шефство над одной из них.

Стали выбирать. А они же все одинаковые. Тогда принесли масляной краски, и каждый на своей фамилию вывел. И теперь бегают по пристройке: свинья Иванов, свинья Сидоров, а который без надписи, тот директорский.

Директор говорит:

— У кого будет больше веса и приплода, тому зачтём как кандидатскую диссертацию.

И началось! С утра приходим — и сразу к этим дармоедам. Каждый к своему — и давай кормить. Кто кашей гречневой, кто селёдкой. Сидоров своему даже один раз с дня рождения торт принёс. Кремом ему всю физиономию вымарал, но всё же заставил с чаем съесть.

Дней через пять у нас в институте с кислородом как-то значительно хуже стало. Прямо какое-то кислородное голодание началось. Нет, мы, конечно, за ними убирали, но они делали в два раза быстрее, чем мы убирали.

Недели через две народ книжки уже читает не по электронике, а по свиноводству. Стойла сделали, кормушки, свет — всё по науке, и для лучшего роста музыку включили. Заметили, что под Пугачёву свиньи едят в два раза больше. А от симфоний их просто несёт. А растёт эта живность не по дням, а по часам. Ещё бы, каждый своего чем может ублажает. Я лично видел, как директор поил своего чешским пивом, кормил воблой, а по воскресеньям возил на персональной машине за город загорать.

Месяца через три они у нас так созрели, что мы стали ждать от них приплода. Неделю ждём, другую, третью. Никого.

Сидоров первый догадался:

— Напрасно, — говорит, — ждёте, поскольку они все как один — свиноматки, им для размножения нужен хоть один свинопапка.

Директор говорит:

— Надо доставать быка.

Сидоров говорит:

— И что он с ними будет делать?

Директор ему говорит:

— Вот вы ему и объясните, что делать, если сами не забыли.

Сидоров говорит:

— Я в том смысле, что у свиней хряком называется.

Директор говорит:

— А мне всё равно, как он у них называется, главное, чтобы он был. Иначе вы у меня сами им станете.

Сказал, а сам в Лондон укатил, станок покупать. Недели через две возвращается, открывает огромный баул, а оттуда выскакивает здоровенный английский боров. Сбил директора и кинулся к свиньям.

Сидоров говорит:

— Да, такому ничего объяснять не надо, такой сам что угодно объяснит.

Ну и жизнь, я вам скажу, у нас пошла. Народ работу бросил и выстроился в очередь к борову. Скандалы начались:

— Почему Семёнова без очереди?! Вы здесь не стояли!

Зато хрюшки по институту довольные ходят. На наших женщин гордо поглядывают. Ну, а уж когда опорос пошёл, тогда у нас такое свинство началось, что в округе разговоры пошли, будто мы выпускаем секретное химическое оружие, которое убивает запахом в радиусе ста восьмидесяти километров.

А мы принюхались. Нам — ничего.

У нас тут старичок после тяжёлой и продолжительной жизни заснул летаргическим сном. Ну, это потом стало известно, что он заснул. А в тот момент все подумали, что он умер. Или, другими словами, его Кондратий обнял.

И, надо сказать, что этот старичок был, по мнению окружающих, очень вредный. Он работал бухгалтером в потребсоюзе и своей честностью и принципиальностью буквально никому не давал житья. Ему, бывало, товарищи по работе скажут: «Степан Егорович, подпиши эту бумажку, и мы втроём по тысяче рублей получим». А он — ни за что. И главное, ничего особенного ему за это не грозило. Ну, максимум года три. А он — ни за что. Не хочет сидеть, хоть ты лопни! Вот такой был принципиальный! И из-за своих принципов он прожил всю жизнь в одной комнатёнке в коммунальной квартире. Со всей своей семьёй. Значит, он, здесь же его дочка, прямая наследница по части вредности, муж дочки, тоже тот ещё тип… И ихний ребёнок. Вылитый старик. Только с зубами.

Старичок встал на очередь на жильё в райисполкоме в тысяча девятьсот… вот что в тысяча девятьсот — помню… В общем — как райисполкомы организовались…. Короче говоря, наконец подошла его очередь, а он взял и, по мнению окружающих, отдал концы. Без старика не дадут, метража хватает. А уже деньги на мебель в долг собрали. А старик взял и отбросил сандалии. Отбросил, значит, сандалии и так без сандалий и лежит.

День лежит, второй… На третий день сосед по коммуналке заподозрил чего-то неладное и говорит:

— А где это наш дорогой Степан Егорович, что его третий день не видать?

Дочка говорит:

— А он занят!

Сосед говорит:

— Чем же он так занят, что третий день в туалет не ходит?

Дочка говорит:

— А вы откуда знаете? Вы что, за ним следите?

Он говорит:

— Почему — следите? Я сам третий день не выхожу оттуда! — и рвётся в комнату.

А дочка его не впускает.

Тогда он на них наслал «Скорую помощь». И вот часа через два появляется врач из больницы, судя по грязному халату, старичка слушает и потом говорит:

— Мне сдаётся, что он на тот свет перекинулся. Вы его, случайно, не отравили?

Дочка говорит:

— Что вы такое мелете? Как же могли его отравить, если мы его дома вообще не кормили?

А муж дочки заявляет:

— Вы нам голову не морочьте. Или делайте ему какой-нибудь укол от ОРЗ, или убирайтесь!

Врач говорит:

— Нас не учили мёртвых лечить!

Тут дочка видит, что врач упёрся, и говорит:

— Мы, конечно, всё понимаем, может, он и действительно умер, но нельзя ли как-нибудь так, чтобы ещё дней семь-десять он был бы для нас живой?… То есть не то, что он совсем умер, а так… частично скончался…

Врач говорит:

— Мне всё равно. Я сейчас напишу в справке по-латыни «дал дуба», а вы сами расшифровывайте, что с ним.

Короче, делать нечего, квартира накрылась, значит, надо старика хоронить.

Правда, когда на работе узнали, что старик приказал долго жить, от радости до потолка запрыгали и, не жалея никаких общественных денег, стали оформлять похороны. Лишь бы побыстрее увидеть дорогого Степана Егоровича в гробу в светлой обуви.

Всем потребсоюзом приехали на кладбище, устроили митинг, говорили, какой это был героический старичок и как его принципиальность помогала строить в ихнем потребсоюзе светлое будущее. И даже дочка речь толкнула про отца, про то, какой он был в быту неприхотливый.

А двое сослуживцев стоят в почётном карауле и между собой говорят, что эти мужики, которые могилу рыли, восемьдесят рублей содрали. Но, слава богу, на венки было выписано двести сорок рублей, а на оркестр триста двадцать на восемь музыкантов. И что вечером все неистраченные деньги будут делить.

И когда все стали к старичку подходить, чтобы в лоб поцеловать, один из этих двоих нагибается и говорит:

— Прощай, незабвенный Степан Егорович!

А Степан Егорович обнимает сослуживца за шею и говорит:

— Ах ты, сукин сын! Не прощай, а здравствуй! Я давно не сплю и всё слышу! И всё давно подсчитал. Тут венков всего на двадцать два рубля тринадцать копеек! И музыкантов не восемь, а четыре штуки!

У сослуживцев глаза на лоб полезли. Он рванулся на свободу, но старик его крепко зажал. Тот давай его от себя отдирать, гроб опрокинулся, старик из него выпрыгнул и давай белыми тапочками размахивать:

— Я вам сейчас покажу светлое будущее!

Народ врассыпную. Дочка ему наперерез с криком:

— Папаня вернулся! Идём скорее за ордером!

Он и дочке врезал:

— Думала меня вместо восьми метров на двух уложить?!

В общем, народ, ломая ноги, понесся с кладбища.

А старичок ещё долго над своей могилой буянил. Отобрал у мужиков восемьдесят рублей. Орал, что за эти деньги он им сам могилу выроет! Возмущался, что гроб дешёвый, а речи формальные.

Потом вернулся домой и стал по себе поминки справлять. Ел и говорил, что при жизни его так вкусно никогда не кормили. На следующий день явился на работу и сказал:

— Сукины дети! Запомните! Я к вам и с того света с ревизией заявлюсь!

Когда канадский фермер Сэм Воткинс приехал в Советский Союз, кто-то сказал ему, что здесь успехам в сельском хозяйстве мешают всего лишь четыре объективные причины. Этими причинами оказались: осень, зима, лето и весна. Канадец вежливо посмеялся, думая, что это шутка, но когда он приехал в колхоз, то понял, что в этой шутке есть доля правды.

На площади возле правления стояло много народу. По всей видимости, они ждали приезда дорогого гостя и готовились к встрече основательно. Некоторых уже держали под руки.

Фермер до этого изучал русский язык, знал его не очень хорошо, но всё же понял, что многие из собравшихся вспоминали его родную маму, а некоторые ещё и бабушку. Мужики клялись, что лично знали родственников фермера по женской линии, хотя предки его приехали в Канаду не из России.

Затем все пошли в правление, и там началось общее собрание. На сцену вышел человек в пальто и стал говорить о сокращении ракет средней и ближней дальности. Этот человек был из райисполкома, и фермер понял, что они там, в исполкоме, производят ракеты, а теперь в связи с приездом фермера хотят прекратить этим заниматься.

Потом на трибуну вышла женщина, которую фермер никогда раньше не видел, и стала кричать, что, хотя фермер из Америки, он тоже человек, ударник капиталистического труда, но, если американцы не уберут свои руки от Никарагуа, она лично сделает фермеру козью морду. Фермер не понял, зачем ему лицо козла, но почувствовал, что Никарагуа надо оставить в покое.

На следующее утро Сэм Воткинс пошёл в правление. В комнате сидели шестеро мужчин и что-то мерили линейкой на карте района, потом что-то считали на калькуляторе, потом проверяли на счётах, потом снова мерили. Они были очень увлечены своим делом, но всё же один из них объяснил, что в деревне запретили продавать водку и они теперь рассчитывают, куда ближе за ней ездить.

Затем Сэма повезли на ферму крупного рогатого скота. Так у нас называют обычных деревенских коров. Когда фермер и сопровождающие его лица подошли к ферме, стало ясно, что через ворота они внутрь не попадут, потому что ворота лежали перед фермой вместе с забором.

Навстречу им не то бежал, не то плыл человек в резиновых сапогах, сатиновых джинсах, телогрейке и галстуке на голое тело. Фермер подумал, что галстук в его костюме предмет лишний, но, когда человек высморкался в этот галстук, стало ясно, что галстук ему просто необходим. Это был зоотехник Коля. Он сказал: «Всё путём» — и этим самым одному ему известным путём провёл всех на ферму.

Скот был действительно рогатым, но совсем не крупным.

Фермер спросил:

— А где же крупный?

Коля ответил:

— Был, да весь вышел.

Фермер не понял идиомы и спросил, куда вышел скот и когда вернётся. Но Коля не объяснил. Видно, сам не знал.

Тогда фермер спросил:

— А почему коровы лежат?

Коля быстро нашёлся и ответил:

— А это порода такая, всегда после обеда лежат.

Фермер спросил:

— А когда был обед?

Коля почесал в затылке и ответил, что последний раз обед был осенью.

Фермер спросил:

— А не пробовали кормить чаще?

— Пробовали, — сказал Коля, — но тогда самим жрать нечего.

После этого фермер потребовал, чтобы собрали животноводов. Пришла одна пожилая женщина в платке.

Фермер спросил:

— А где остальные?

Женщина сказала, что остальные в составе городского десанта. Фермер насторожился. Он, конечно, и раньше слышал о советской военной угрозе, поэтому поинтересовался, на какие объекты будет сброшен десант.

— На колбасу, — ответила женщина.

На следующий день фермер с главным инженером пошли проверять трактора и механизмы. Половина из них не работала, потому что не было запчастей.

Фермер спросил механика:

— Где можно взять запчасти?

— Где — «где»? — сказал механик и дальше объяснил «где» буквально одним словом, но переводчик переводил это слово почему-то очень долго, а в конце сказал, что по этому адресу найти запчастей совершенно невозможно.

Фермер сказал, что надо начинать сев, иначе не успеть. На что механик почему-то посоветовал ему пройтись пешком и посмотреть, как растёт на полях русская огородная культура — хрен.

Загадочная русская душа. Сэм Воткинс не понимал ничего. Он не понимал, почему эти люди всё время друг друга куда-то и зачем-то посылают. Но никто никуда и ни за чем не идёт. Он не понимал, почему вдруг в самую жару во всех избах сразу начинают дымить трубы, а агроном говорит: «Всё, завтра все будут в лёжку».

Он не понимал выражения «взять то, что плохо лежит». Стоило что-нибудь положить, как кто-то решал, что лежит плохо, и брал домой, чтобы лежало хорошо.

Ещё он не понимал, почему колхозники столько пьют. Ему объяснили, что пьют здесь всего лишь по двум причинам: с горя или на радостях. Он наблюдал одного человека, который на радостях выпил столько, что ему стало плохо, тогда он с горя выпил ещё больше.

Однажды Сэм шёл по улице и увидел, как один человек копал ямки, а другой шёл за ним следом и эти ямки закапывал. Сэм удивился и спросил:

— Почему первый копает, а второй закапывает?

Ему ответили, что копает действительно первый, а закапывает третий, а не второй. Второй должен был сажать деревья, но не вышел на работу.

И этого Сэм Воткинс тоже понять не мог. Зато он понял, что это великий народ.

— Если вы, — сказал он, уезжая, — в этих невероятных условиях, которые сами же себе и создаёте, всё-таки собираете урожай, который, правда, потом негде хранить, и при этом сыты и здоровы, значит, ваш народ непобедим. И это мы у вас должны учиться!

Председатель сельсовета колхоза имени 8 Марта Ступкин положил трубку и сказал председателю колхоза Будашкину:

— Ну что ты будешь делать, что ни день, то нелёгкая.

— Что ещё? — равнодушно спросил Будашкин.

— Американцы к нам приезжают.

— Ну и что? — сказал Будашкин. — Есть что показать. Работаем не хуже других.

— Это верно, — сказал Ступкин, — да по сегодняшнему дню мало.

Сейчас, вишь, время гласности, долой, так сказать, лакировку действительности. Надо вскрывать теневые стороны жизни.

— Вскроем, — сказал Будашкин. — И на солнце есть пятна. Самсониху недавно поймали: самогон гнала. Сенькин прогулял неделю.

— Эх, друг мой Будашкин, мелко ты мыслишь. Тут ведь не какие-нибудь итальянцы приезжают, которым макароны на уши навешать можно. Американцы! У них там наркомания, гангстеры, СПИД, а мы всё по мелочам — самогонщики да прогульщики.

— Да где ж мы этих гангстеров возьмём? Правда, у нас вон в прошлом месяце Колька Дерябов коромыслом инженеру голову пробил.

— Ну и что?

— Может, за гангстера сойдёт?

— Ну, ты, Будашкин, даёшь, — усмехнулся Ступкин. — Начальство требует показать недостатки на уровне мировых стандартов. Время сейчас, Будашкин, такое — критиковать надо всё по-чёрному.

— Ну, вот Степанькина на прошлой неделе баклажанной икры съела две банки, отравилась вдрызг, так фельдшер ей на три литра клистир поставил. Она так орала, что в соседних домах люди спать не могли.

Ступкин уставился на Будашкина:

— Ты хоть понимаешь, что ты несёшь? Какой клистир, какая икра? Это что ж нам идти вперёд мешает?

— Ну, не спали же люди всю ночь. Работать на другой день не могли.

— Да ты рехнулся, что ли? Ты почитай газеты, что в стране творится! В Сочи, в Туапсе проститутки гуляют. В Москве в обществе «Память» антисемиты завелись, молодёжь на голову целлофановые мешки надевает, дезинсекталем для кайфа дышит, а ты — клистир. Ты что, газет, что ли, не читаешь?

— Я вкалываю, — сказал Будашкин, — мне разлагаться некогда.

— Ты это брось, — сказал Ступкин, — мы с тобой одно общее дело делаем. Все самокритикой занялись. Неужели мы с тобой в хвосте плестись будем? Давай готовься, газеты почитай и собирай общее собрание.

Вечером в правлении колхоза собрали общее собрание.

— Товарищи, — сказал Будашкин, — завтра к нам приезжает американская делегация. Вы, конечно, знаете, народ грамотный, у нас сейчас линия взята на вскрытие недостатков. Сейчас в печати правильно пишут про всех, кто мешает нам жить, — это, значит, бюрократы, пьяницы, хулиганы. Кое-где нет-нет да ещё встречаются наркоманы.

— Это где же они встречаются? — спросил конюх Митрич. — Чтой-то я их давно не встречал.

— Кого? — спросил Ступкин. — Кого ты не встречал?

— Ну, этих, нарко€манов. У нас вроде нарко€маны до войны были, а уж после войны министры повелись.

— Вот чучело, — сказал Ступкин. — Не нарко€маны, а наркоманы. Это люди, которые курят марихуану. Понял?

— А-а-а, — почесал в затылке Митрич, — марихуану — это тогда конечно.

— Есть ещё в зале кто, которые не знают, кто такие наркоманы? — спросил Ступкин, пристально вглядываясь в зал.

Все молчали. По всей видимости, знали или, во всяком случае, догадывались.

Ступкин всё равно объяснил:

— Марихуану делают из конопли.

Народ зашумел облегчённо. Коноплю знали. Эвон на пустыре травка растёт.

— Вот из этой конопли и делают, и делают такое зелье, которое дурманит почище водки, ясно?

— Эхма! — сказал слесарь Артёмкин. — Кабы раньше-то знать!

— А как зелье-то делать? — спросили из зала.

— Это кто спросил? — стал всматриваться в зал Ступкин. — Я тебе сделаю зелье!

— Значит, продолжаю, — сказал Будашкин, — наркоманы есть, значит, антисемиты.

— А это что ж за пугала такие? — спросила доярка Свиридова.

— Антисемиты, — сказал Ступкин, — это такие шовинисты, которые не любят семитов.

— А это кто ж такие? — спросила Свиридова.

Народ её поддержал. Всем было интересно, кто это такие.

— Это нация такая, — сказал Ступкин, — маленькая, но шустрая. Помните, в прошлую осень к нам из института приехали инженеры картошку копать? Рабинович у них был, помните? Так вот этот еврей и есть семит.

— Хороший мужик, — сказала Семёновна, — моего оболтуса по арифметике на четвёрку натянул, а у него сплошные двойки были.

— А я что говорю? Люди как люди. А эти антисемиты их не любят. Одни негров не любят, другие семитов.

— Так это что ж, — закричал конюх Митрич, — вот эти антисемиты к нам из Америки и приезжают, что ли, наших семитов бить? Дождутся, мы к ним попадём — всех ихних семитов перебьём!

— Ну, вот что, — сказал Ступкин, — хватит дебатов. Дело такое, приезжает к нам американская делегация фермеров. Приличные, можно сказать, люди, то есть классовые враги. Одним словом, представители рабочего класса трудовой Америки, другими словами, агрессоры. Поступило указание показать им наши недостатки во всей ихней красе. Значит, я так понимаю, чтобы были у нас и наркоманы, и проститутки, которых называют почему-то путанками, и антисемиты, в общем, чтобы был процент морального разложения. В небольшом, конечно, количестве. Какие будут предложения?

Зал долго молчал. Потом поднялась почтальонша Нюра и сказала:

— Я, может, чего не поняла, но вот эти путанки — это что ж, которые с разными мужчинами за деньги или так?

— Как это — так? — спросил Ступкин.

— Ну, так, — зарделась Нюра, — ну, с разными, и всё за так.

— С нашими — за так, с иностранцами — за деньги, — сказал Ступкин. — Прессу читать надо.

Тут вскочила Мария Дмитриевна, завмаг, и закричала:

— Что же это такое?! Мы тоже молодыми были, но чтоб за деньги — никогда в жизни! Это же разврат получается! И кто же призывает нас к разврату — сам председатель!

— Вот что, граждане, — сказал Ступкин, — никто вас к разврату не призывает. Речь идёт о том, чтобы показать американцам, что у нас есть то, чего у нас на самом деле нет.

— Ну, давайте, — предложил кто-то, — покажем им, как крыша на скотном дворе прохудилась.

— Залатали уже, — сказал председатель.

— Ну, самогонщицу покажем.

— Её уже в район увезли.

— Ну, хорошо, — предложил кто-то, — давайте Васька Ежов напьётся и обматерит их так, что они всю жизнь вспоминать будут.

— Товарищи, — сказал Ступкин, — ну что это за распад?! «Крыша протекла», «пьяный обматерит». Это же прямо по-нищенски, когда в мире СПИД, мы с вами будем ерундой заниматься.

— Эвон, — задумались мужики, — ты что предлагаешь-то?

— Я предлагаю, — сказал Ступкин, — назначить на завтра, на один день, кто у нас будет антисемитом, кто проституткой, кто наркоманом, кто голубым.

— Кем-кем? — спросили с первой лавки. — Белых помним, а голубые — это кто?

— Голубые — это когда мужик встречается с мужиком.

— И тоже за деньги? — спросил слесарь Артёмкин.

— За еду! Как получится, — сказал Ступкин. — Вот через них и получается этот СПИД.

— Это кто же из них спит? — закричал кто-то.

— СПИД — это болезнь, которой болеют в Америке из-за этих голубых, чтоб им всем пусто было. Одним словом, давайте предложения. Кто сам добровольно на завтра пойдёт в путанки?

Желающих не было.

— Давай ты, Глаша, — сказал Ступкин секретарю комсомольской организации. — Ты у нас человек проверенный.

— Ни за что! — Глаша пошла пятнами. — Мне замуж выходить, а я в путанки пойду.

— А валюту дадите? — спросила вдруг продавщица сельпо.

— Два отгула дам, — сказал председатель.

— Годится, — сказала продавщица. — Но только на один день. Послезавтра — никто не подходи!

В антисемиты выбрали самого скандального и злющего человека в деревне — счетовода Мититкина.

Наркоманами согласились за две машины навоза стать Свеколкин и Базаров.

Голубым долго никто становиться не соглашался. Нашли одного командированного, которого до этого не отпускали домой, пока он не наладит сепаратор. Вместо сепаратора он обещал отработать один день голубым. Ну, и по мелочам уговорили кое-кого.

На другой день делегация американских фермеров прибыла в колхоз имени 8 Марта. Фермеры были загорелые, крепкие, некоторые с жёнами. Встретили их хлебом-солью. Долго водили по полям, показывали сад, ферму, комбайны. Днём угощали обедом, а уже во второй половине дня повели по злачным местам.

Первым злачным местом была изба счетовода Микиткина. Семён Макарович сидел на лавке под кумачовым лозунгом, где чёрной краской было выведено: «Бей жидов — спасай Россию!» Переводчик перевёл лозунг фермерам. Они насторожились и стали задавать вопросы.

— За что же вы их так не любите? — спросил один из фермеров.

— А как же их любить, — отвечал счетовод, — ведь они же все как один — семиты. Вот, к примеру, первый из них семит Егоров Ерофей Кузьмич или этот — яблоки на базар вёз — «Возьми, — говорю, — моих полпуда». Где там! Жадные, одно слово — жады! Весь колхоз как один — семиты! Только в прошлую осень один приличный человек был, да и тот Рабинович.

Американцы вышли несколько озадаченные.

Следующей была изба продавщицы нашей, Клавдии Ивановны. Председатель, входя, сказал:

— Вот, познакомьтесь, это наша передовая проститутка, так сказать, валютная путанка.

А путанка Клавдия Ивановна, пятипудовая женщина, сидела у самовара, распаренная, в тренировочных штанах, грудь колесом, размалёванная и в бигуди.

Председатель Будашкин сказал:

— Работает уже в счёт будущей пятилетки. Производительность нашей путанки неуклонно растёт.

Клавдия Ивановна томно посмотрела на фермеров, вытерла пот со лба и сказала:

— Желающие есть?

Желающих не оказалось. Один из фермеров спросил:

— А какие у вас условия работы?

— Оплата у нас, проституток, сдельная, — отвечала Клавдия Ивановна. — Сколько заработаешь, столько и получишь. Клиент всегда прав. Бывает, правда, машина подъедет, а грузчиков нет, сама, как проститутка, мешки на себе таскаешь. Подсобник запил, товаров с базы не дождёшься. Всему начальству давать приходится на лапу. Ой, батюшки, трудно нам, колхозным путанкам, ой, трудно!

Американцы уходили довольные. А один фермер, маленький такой, даже норовил остаться, объясняя, что он желающий. Но Клавдия Ивановна, пользуясь тем, что вся делегация ушла, поднесла к носу фермера свой кулачище величиной с его голову, и фермера как ветром сдуло.

В следующей избе разместился целый вертеп: в сенях Федька Базаров курил кальян, сидя по-турецки, в валенках и телогрейке, в комнате передовик Костя Свеколкин, нанюхавшись вместо героина сахарной пудры, орал не своим голосом, что видит светлое будущее, а в углу Костя Баранов с оглоблей в руках предложил американцам «рашн балдёж», а Ступкин пояснил:

— Тем, кто хочет побалдеть, Костя сильно бьёт оглоблей по балде, и клиент балдеет до тех пор, пока не вынесет свою балду из реанимации.

Голубой, которому не нашли пары, грустно сидел в углу и, обливаясь слезами, демонстрировал свой любимый сепаратор. Американцы радовались как дети. Они долго хлопали по плечу председателя и говорили, что у себя в Америке они такого разврата никогда в жизни не встречали. Когда американцы уехали, председатель Будашкин сказал:

— Хотели по мясу обогнать, обогнали по разврату.

— Ничего, — сказал Ступкин, — мы их раньше по вранью обгоняли, а теперь по правде уделали.

Председатель Будашкин грустно посмотрел на Ступкина и сказал:

— Дурью маемся, а надо бы делом заниматься.

В какую страну ни приедешь — везде живут лучше, чем мы. Хоть в Монголию, а всё равно лучше. Монголы довольны: «Хорошо живём, с Америкой торгуем. Мы им лошадей по железной дороге, они нам — Майкла Джексона по телевизору. Ещё жевательную резинку привозят. Очень полезная вещь. Если её много разжевать, дырки в юрте конопатить можно».

Что уж говорить о высокоразвитых странах? В Европе люди спокойные, обеспеченные, на улицах никакого мордобоя. Полиции не видно, а кругом порядок. У нас милиция на каждом шагу, а на улицу выйти страшно. И неудивительно, не зря же анекдот появился: «Девочка в песочнице пистолет нашла, подходит к милиционеру: «Дяденька, это не ваш пистолет?» — «Нет, девочка, я свой ещё в прошлом году потерял».

В Японии ни одного полезного ископаемого, а весь мир заполнили своими компьютерами и машинами. У нас вся таблица Менделеева, но ничего, кроме этой таблицы, продать не можем. Так хорошо делаем. Один японец про нас сказал: «Зато дети у вас прекрасные, замечательные дети. А вот всё остальное, что вы руками делаете, у вас не получается».

Почему же мы так плохо живём? Разве мы такие бездарные? Взять науку, технику. Мы столько пооткрывали, что весь мир до сих пор закрыть не может. Всё человечество читает Толстого и Достоевского, слушает Чайковского и Рахманинова, и это они ещё не видели нашего Борю Моисеева.

Нет, мы, конечно, не глупее других. Так в чём же дело? Давайте разберёмся. Возьмём для примера японцев. Чем они берут? Известно, что японцы жутко трудолюбивые. Нас в этом никак заподозрить нельзя. У них рабочий в понедельник с утра пришёл на работу — сразу начинает работать. У нас не сразу, а только во вторник. Есть, конечно, отдельные несознательные личности, которые вкалывают с утра до ночи, но мы такие законы выпустим, такие налоги придумаем, чтобы духу их на нашей земле не было.

Теперь возьмём немцев: чем они берут? Работящие — раз. Бережливые — два. Точные — три. Во всём любят порядок. Мы бережливые? Какой там. Немка булку купит и только через два дня, когда булка кончится, за другой пойдёт. А наша хозяйка пару батонов возьмёт, краюху бородинского, буханку ржаного, да ещё саечек штук десять по мелочам. Оно, конечно, всё через неделю зачерствеет и заплесневеет, зато за хлебом неделю ходить не надо.

А уж о точности я и не говорю. Немец сказал «в четверг в три», так уж будьте уверены, в четверг в три он будет на месте. Наш сказал «в четверг в три», но забыл год уточнить. Поэтому в четверг в три его можно будет встретить в любом месте, кроме того, где договорились.

Американцы и работящие, и бережливые, и точные, и расчётливые. Американец заработал — и в дело, ещё заработал — и ещё в дело вложил. Наш новый русский хапнул куш, а дальше по известному маршруту: «Мерседес», коттедж, Армани, гульба, стрельба и шиш в кармане.

Чем мы ещё от них отличаемся? Тем, как мы пьём. Немец себе брюхо пивом залил и сидит радостный: «яволь, яволь», а потом шпациерен домой. Американец себе 50 граммов виски налил, стаканом содовой разбавил и сидит весь вечер посасывает. Это он выпивает. А уж если напиться захотел, так ещё 50 граммов врежет, поорёт, и можно выносить. Китаец рисовой водки чашечку выпьет и хохочет потом весь вечер и как был до выпивки косым, так косым и остался.

Наш, как литруху водки засосёт, рукавом занюхает и на неделю в запой. И ржёт, как немец, и орёт, как американец, и глаза наутро, как у китайца.

Иностранцы по разным причинам пьют — кто для возбуждения, кто для настроения, кто для аппетита. Наши люди всегда пьют по двум причинам — с горя или на радостях. Я видел одного человека, который на радостях выпил столько, что ему стало плохо, так он с горя выпил ещё больше.

Если свадьба, то напьёмся так, что обязательно с дракой. Утром просыпаются в одной постели жених с тёщей, в другой невеста со свидетелями. Если поминки, то так помянем, что ещё троих похороним и снова помянем.

Ну, и, конечно же, воруем. От мала до велика берут всё, что плохо лежит, и несут домой, чтобы лежало хорошо. Не воруют в стране человек, наверное, триста тысяч, да и то потому, что уже сидят.

Они там, за границей, сейф изобрели, который никакой отмычкой открыть нельзя. Да кто его здесь у нас открывать-то будет? Сопрут вместе со стеной от дома. Все деньги оттуда выгребут, да ещё сейф на металлолом сдадут.

Сколько же мы за эти годы вывезли да вынесли с заводов, фабрик, рудников и банков! Это же про нас сказал поэт:

Вот так. И умные мы, и талантливые, а живём кое-как. А знаете почему? Да потому, что чудаки мы на букву «М».

Дорогой наш Клин Блинтон… То есть Блин Клинтон… То есть Клин… Вот, блин… В общем, Билли, не знаем, как вас по отчеству. Билли или не Билли… Уважаемый Блин, то есть Клин…

Пишет вам бригада мотальщиц чесального цеха… Ой. Извините, чесальщиц мотального цеха… Ой, опять не то. Вот блин… Клинтон. В общем, мы — чесальщицы сучильно-мотального цеха прядильно-чулочной фабрики № 5/10 имени Валерии Новодворской.

Во-первых строках своего письма хотим вас спросить: что же это такое у вас в Америке делается? Два года ваша страна всерьёз обсуждала: почему у вас красный нос? То ли вы его отморозили, то ли «втихаря» пьёте, то ли это древнее проклятие каких-то кельтов, то ли вас Ельцин сглазил на последнем СамИте? Или Самите… в общем, сами знаете.

А теперь ещё узнали мы о вашем горе и хотим выразить вам своё невыразимое сочувствие по поводу свалившегося на вас сексуально-эротического возбуждения и заклеймения вас позором.

Вот она — оборотная сторона вашей хвалёной демократии! Что же это такое получается? Полстраны накинулось на своего президента только за то, что он оказался настоящим мужиком в действии!

И эта страшилка на вас, Блин, ещё жалуется, что вы её домАгивались?! Она себя в зеркало видела, коза общипанная, мымра пучеглазая? У нас бы её не то что президент, последний алкаш не стал домагиваться. У нас передавали по телику, что по словам этой страшилки даже фоторобот составили, и она якобы узнала в нём орудие вашего домАгивания. И теперь, говорят, вы, дорогой Блин, должны в суде предъявить… для сличения этот, простите за выражение, оригинал. Да если бы у нас такое было, у нас аншлаг был бы в этом суде больше, чем на Киркорова вместе с его «Зайкой»!

А потом, главное, и вторая красавица объявилась и разболтала всем, что вы, Блин, и её преследовали тем же своим фотороботом!

Мы вам честно скажем, дорогой Блин Клин, что нам во всём этом нравится, так это то, что вы можете и с красивой, и со страшилкой! У нас про это мужики так говорят: «Не бывает некрасивых женщин. Бывает мало водки!» Это ж сколько надо было вам без закуски принять на грудь, чтобы на такую грымзу согласиться?! Ой, до чего же у вас бабы неблагодарные, Блин, извините, Клин.

Да случись это у нас — вдруг бы ни с того ни с cего, вы бы начали с кем-то из наших чесальщиц вашу челночную дипломатию. Мы бы, Блин, молчали в тряпочку! Вы бы небось и деньжат подкинули, и с квартирой слово Лужкову замолвили, а если бы ещё ненароком от вас какой-нибудь негритёнок родился, так мы бы и от Блинчика не отказались. Мы бы его, чёрненького, воспитали на ваши зелёненькие!

А так мы только диву даёмся, как же ваш американский народ не понимает, что вы просто молодец, Клин Блин! То ли дело наш народ! Мы почему тогда своего в первый раз выбрали? Потому что он с моста в реку свалился. Второй раз выбрали, потому что на ложках хорошо играл с этим… Колей Гельмудом. Да если бы наш, Блин Николаевич, сейчас хоть кого: хоть вашу мымру, хоть нашу чесальщицу приголубил, мы бы его тут же на третий срок выбрали. Мы бы тогда сразу поверили, что он ещё может… управлять государством.

А он у нас только: «Так ши, понимаеш… шты… я здоров…». А «шты», «шты», «понимаешь»? Он-то здоров, а у нас, Блин Клин, на фабрике на десять чесальщиц один мотальщик. Да и тот хромой. И ни тебе блинтона, ни пол-Клинтона! А ведь не зря же у нас в народе говорят: «Клин-то, он клин-тоном вышибается!»

Дорогой наш товарищ, Блин Клин! Мы вас, чесальщицы, очень одобряем. У нас в стране вообще все бабы за вас горой. Кроме 10 миллионов мужиков, у которых желание пропало, потому что они не заплатили налоги. Поэтому, если что у вас там не сложится, приезжайте к нам. Мы вас здесь в Госдуму выберем вместо Жириновского. А то он пообещал, что если его в президенты выберут, то все бабы от него забеременеют. Но если не от него, так от его партии. Если и партия не справится, то Кашпировский поможет. И где этот Кашпировский? К вам, в Америку, уехал? Вот он вам, видать, всё и наладил! А Жириновский только всё обещает. Он даже сексуальному меньшинству пообещал, что оно станет большинством.

Ваши бабы в суд подают, а у нас одна журналюшка написала про министра, что он в бане с девчонками мылся, так весь народ её возненавидел. Глазки у неё хитрые, а сама зла-ая, от того, что её в баню не позвали.

Так что приезжайте к нам, дорогой Блин. Мы вас у себя в цеху встретим, как родного. Девчонки у нас самые разные — от восемнадцати до бесконечности. Одна даже в 75 замуж собралась.

Мы ей говорим: «Куда ты? Ты уж и ходить не можешь».

Она в ответ: «А полежать-то за себя я ещё могу!»

Приезжайте, дорогой Блин! И захватите этот свой сексофон! Вы нам на нём поиграете, мы вам на баяне спляшем! У нас девчонки даже частушки для вас сочинили:

В общем, целуем вас, обнимаем и пьём за вас уже вторую неделю. Любящие вас чесальщицы сучильно-мотального цеха. Точка.

Я как новым русским стал, так у меня вообще никаких проблем, кроме секретарши. Мне эту секретаршу один старый русский уступил.

Он сказал: «Девушка так работать любит, что я не справляюсь. А ты молодой, может, и выживешь».

Она у меня так работала, что я ей каждый месяц зарплату повышал. И только тогда остановился, когда она больше меня получать стала. Нет, вы не подумайте чего плохого. У нас с ней чисто рабочие отношения. И только иногда после работы мы с ней чай пьём. И вот лежим мы с ней, пьём чай, и она мне говорит: «Что ж это мы с вами последнее время всё чай да чай?»

Я говорю: «А вы чего ещё хотите?»

Она говорит: «Я хочу, чтобы вы пошли в аптеку и попросили себе средство какое-нибудь, чтобы у вас хоть что-то, кроме чая, получалось».

Ну, я и пошёл. Говорю: «Есть у вас такое средство, чтобы у меня хоть что-то получалось?»

Она говорит: «Слабительное, что ли?»

Я говорю: «Нет, скорее наоборот, мне от слабости».

Она говорит: «Галь, тут какой-то придурок пришёл, не поймёшь, чего хочет».

Я говорю: «Ну, чего ж тут непонятного, мне нужно, чтобы всё, что раньше не получалось, теперь шло как по маслу».

Она говорит: «Так бы сразу и сказали. Галь, дай ему касторки».

Я говорю: «Да нет, вы меня не так поняли, дайте мне такое средство, чтобы моя секретарша довольна была».

Она говорит: «Диван, что ли?»

Я говорю: «Да нет, диван у нас уже есть. Мне нужно, чтобы на этом диване что-нибудь получалось».

Она говорит: «Ах, вот в чём дело. Тогда вам мазь нужна. Вы за час до этого помажьте, и всё».

Я говорю: «Что помазать? Диван?»

Она так внимательно посмотрела на меня и говорит: «Башку себе помажьте. Я вижу, вам надо сначала голову подлечить, а уж потом вы найдёте, что помазать».

Ну, я взял мазь, пошёл на работу, голову и помазал. Смотрю, а у меня через час волосы на голове дыбом встали, а секретарша в тот день вообще не пришла. А когда мы на другой день встретились, она говорит: «Странное вы какое-то средство выбрали: воздействовать на органы чувств через больную голову. Вот тут, в журнале «Здоровье», пишут, что есть такое народное средство — сельдерей, которое помогает таким, как вы, стать полноценным мужчиной».

Ну, я и пошёл на рынок. Нашёл там самого полноценного мужчину с сельдереем. У него лицо такое — на велосипеде не объедешь, и такое красное, будто он одним сельдереем закусывает.

Я ему говорю: «А как вашим сельдереем пользоваться, чтобы стать полноценным?»

Он говорит: «Берёшь и употребляешь».

Я говорю: «А как его употреблять?»

Он посмотрел на меня так внимательно и говорит: «Ты так вопрос ставишь? Тогда специально для особо тупых объясняю медленно: берёшь сельдерей и привязываешь, и будто заново родился».

Я говорю: «А к чему привязываешь?»

Он говорит: «К слабому месту, ты, судя по всему, к голове должен привязывать».

Купил я сельдерей, встретился с секретаршей и говорю: «У вас верёвочки нет? Сельдерей привязать».

Она говорит: «Чего уж там верёвочки, вам заодно уже и мыло надо».

Я говорю: «Это почему?»

Она говорит: «Потому, что из сельдерея надо сок гнать и пить его, пока человеком не станешь».

Я взял и сделал, как она сказала, выпил сразу два стакана, чтобы уж раз и навсегда. Она приготовилась, ванну приняла, на диване прилегла в позе змеи. А у меня вдруг от этого сока мой личный водопровод прохудился, и я стал бегать от неё в одно место. Только до дивана дойду, только она ко мне руки протянет, как я опять убегаю. А когда этот фонтан иссяк, уже на работу пора стало.

Секретарша говорит: «Хватит вам самодеятельностью заниматься, сейчас такие врачи есть китайские, иглоукалыватели, мёртвого поднимают».

Ну, я нашёл одного, типичный китаец. Высокий, краснощёкий и фамилия типичная, китайская — Дзянштейн. Разложил он меня в кухне на полу, вставил в разные места иголки и говорит: «Каждая точка на теле человека соответствует какому-нибудь внутреннему органу, и все эти точки я изучил. Осталось только узнать, какому именно органу они соответствуют».

В общем, вышел я через месяц из больницы, а секретарша говорит: «Надо вам к нормальному врачу, а по пути — к паталогоанатому».

Я думаю: «Только этого мне не хватает». Я уже и сок пил, и мазью мазался, и иголки куда не надо втыкал. Что мне ещё осталось? Взял, да и поменял секретаршу. И всё нормально стало. Пью теперь чай с референтом. Симпатичный такой референт, и фамилия подходящая — Кривозадов!

Есть такой анекдот ещё советских времен.

Пришел Горбачев на завод, решил поговорить с рабочими.

Спрашивает:

— А если мы цену на водку поднимем в два раза, будете пить?

— Будем.

— А если в три раза?

— Все равно будем.

— А в четыре?

— Да какая разница, пили и будем пить.

— Как же так? — удивляется Горбачев. — Мы ведь зарплату не увеличиваем, водка подорожает, а все равно пить будете. Это же нонсенс, понимаете?

— Да очень просто, — говорит работяга, — вот деталь, я её вытачиваю, а работа моя как стоила бутылку, так и будет стоить бутылку.

«Пузырь», как называют бутылку попросту, имеет в нашей жизни большое народно-хозяйственное значение.

И я бы даже сказал, оказывает психологическое влияние на все стороны нашей жизни. Это у них там, на Западе, все привязано к доллару, а у нас — к пузырю.

Если приходит к тебе слесарь кран чинить, что ты делаешь? Ты даешь ему «на пузырь». Или на два.

Никто не говорит:

— Дайте мне сто рублей.

Все говорят: «На бутылку».

Это преамбула. А теперь к сути.

Один парень начал со слесаря. Ходил по квартирам и чинил сантехнику за бутылку. За пузырь. (Шутка.)

Я же говорил, это одно и то же.

Пил паренек в меру, учился на заочном отделении института. После работы не до учебы ему было. Значит, преподавателям он тоже ставил пузырь. Экзамен — пузырь. Сопромат — три пузыря. Диплом — десять пузырей.

Парень был сообразительный, стал инженером, параллельно диссертацию писал. А там при поступлении в аспирантуру — десять пузырей.

Кандидатский минимум по трем предметам — тридцать пузырей. Оппоненты — двадцать пузырей. В общем, ему эта диссертация обошлась в триста пузырей.

Не считая банкета — а это считай пятьдесят пузырей конкретно, не считая закуски.

А тут перестройка. Парень кооператив открыл за пятьдесят пузырей. Стал пузырями торговать, то есть водкой. Разбогател, от ларька к магазину перешел. Сколько пузырей ставил, не сосчитать: налоговой, санэпидстанции, пожарным, управе, префектуре, ментам — сплошные пузыри.

И вот совсем он стал богатым в наше время. Пришла ему пора дочку замуж отдавать. А это значит, что зять в долю войдет. А зять, ну, просто никакой. Все в нашем герое противилось этому зятю дочку отдавать.

Дочка говорит:

— Папа, ты хотя бы встретился с ним, поговорил, а там бы уже решил, выходить мне за него замуж или нет.

И вот приходит этот претендент. Стол, конечно, накрыли, надо же прилично выглядеть. Все чин-чинарем, спиртное, икра и так далее.

И вот сидит вся семья за столом, ждет претендента, ждет этого кандидата, извините, долбаного, которого никто, кроме дочки, и видеть-то не хочет. И вот приходит он, этот претендент на руку, сердце, тело и деньги дочурки.

Подходит он к столу, и, что бы вы думаете, он делает? Вынимает из портфеля и ставит на стол три пузыря.

И все. Вот поставь он один пузырь или даже два. Да нет, даже если бы один, все равно бы он свое взял, но когда он поставил на стол три пузыря, папаша просто поднял руки сдаваться.

Он всего ожидал, но такого — никак.

Такое мог сделать только уникально одаренный человек, за которого и дочку отдать не жалко. Вспомнил папаша молодость свою слесарную, вспомнил пузыри заработанные. И не смог отказать. Себя в нем увидел. Так что пузырь — он и в наше время пузырь.

Свадьбу отгрохали на тысячу пузырей, не считая закуски.

Решали родители, кем быть ребенку. А ребенку уже четырнадцать лет. Купили ему конструктор, из которого можно было разные самолетики собирать. Поиграл мальчик неделю и бросил.

Решили из него музыканта сделать. Мальчик недели две на скрипочке поиграл, на третьей неделе треснул скрипочкой по башке учителю музыки. Еле потом родители с этим учителем расплатились. Он в суд хотел подать.

Кричал:

— Это что ж будет, ежели всем учителям будут скрипкой по башке бить?

А откуда здесь все учителя? Если ему одному врезали, это же не значит, что всем будут скрипками по головам стучать.

Думали, может, спортсменом мальчонке стать? В бассейне он стал пузыри в первый же день пускать. Еле откачали. В бокс отдали, думали, научится, защищать родителей будет. Какой там! После трех тренировок полез во дворе драться со старшеклассниками. Мало того, что потом неделю глаз был подбит, так чуть его и не посадили за драку.

И вообще, оказалось, что там, в боксе, иногда бьют по голове. И это качество бокса родителям не пришлось по душе. Забрали мальчика из бокса.

Филологом хотели сделать. Так он сочинение в школе с матерными словами написал. Да ещё три ошибки в одном слове сделал. Написал «иичко». Не говоря уже о других словах. Какой же из него филолог с этим «иичком»?

Думали литератором его сделать. Да куда там!

Он считал, что Федор Шаляпин — выпускник «Фабрики звёзд». А Гоголь — это такой напиток, который пьют с моголем, чтобы горло не болело. А что такое «моголь», даже и родители не знали.

В общем, не получился из него даже писатель.

А тут исполнилось мальчику пятнадцать лет, и на день рождения ему подарили набор сантехника. Там всякие гаечные ключи, отвертки и прочее.

И мальчик увлекся, краны ремонтировать начал, отвинчивать чего-то, завинчивать. Две недели игрался с этим набором сантехника, а на третьей неделе запил.

И все поняли — это его призвание: быть сантехником.

Вот говорят, что теща и зять друг друга обязательно терпеть не могут.

Ненавидят и норовят друг дружке какую-нибудь подлянку сотворить.

А у нас приятель, Володька, в связи с этим в дурацкую историю попал.

Он женился. И жена ему симпатичная попалась. И теща, Галина Ивановна, тоже на человека похожа. Приличная женщина на первый взгляд.

А он, Володька, все время подвоха ждал.

Теща им на квартиру деньги дала. Володька просто извелся, не мог понять, в чем подвох. Какие проценты? Когда отдавать? Или, может, квартиру надо на тещу записать? Или, не дай Бог, она сама там жить будет вместе с ними. Ни фига. Все было чисто. Подарила, и все.

А ему, Володьке, дружки его и родня со всех сторон вещают: жди подвоха, жди гадости. Кто её знает — скандалить будет, шантажировать, а того и гляди, отравит ещё. Тёща же.

А тут ничего. Ничегошеньки. Ни намека. Выжидает, видать. Ждет, когда он расслабится. Вот тут-то она и нанесет удар в спину.

Володька аж извелся, ожидая этого удара.

А она, теща, звонит, спрашивает, не нужно ли чего. Может, помощь какая-то нужна.

Володька отказывается, говорит:

— Нет, не нужно ничего, — и сводит общение с ней до минимума, чтобы, значит, не поругаться.

— Но неудобно же, — супруга его говорит, — надо же позвать маму в гости. Надо уважить её, хоть раз в гости к ней пойти. Хоть на обед.

Володька после долгих колебаний согласился пойти к теще на обед.

А друзья ему говорят:

— Вот там оно все и случится. Там она и раскроется.

Друзья ему про своих тещ рассказывают, какие они от тещ лишения испытывали.

Один рассказал, что теща к нему из Вологды приехала и месяц жила. У второго теща ребенка отобрала и в деревне воспитывала. Он у неё через суд ребенка отбирал.

Третьему теща кнопки в постель подкладывала.

Идет Володька на обед и уже заранее трясется. А вдруг она, теща, его отравит?

Приходят они с женой к теще, а у неё стол накрыт шикарный. И борщ с пампушками, и селедочка с картошечкой, и водочка в графинчике, и всякие котлетки с варениками. Глаза разбегаются, слюнки текут — есть хочется.

А Володька все про свое думает — отравит или не отравит?

— А нельзя ли, — говорит Володька, — бутылочку непочатую на стол поставить, а то как-то мы привыкши из бутылки пить.

— Можно, — говорит теща и ставит.

И вот Володька бутылку открывает и только из этой бутылки и пьет. А когда она кончилась, он вторую непочатую попросил.

А гости за столом пьют, закусывают, веселятся, и только Володька пьет, не закусывая. Потому что закусить боится. А вдруг отрава?

Он даже кусочек котлеты отломил и кошке бросил. Кошка мясо съела, пошла на диван и заснула. То ли заснула, то ли концы отдала.

Володька подошел к кошке и палец ей в пасть сунул. А кошка, не будь дура, проснулась и Володьку за палец тяпнула.

Володька аж отпрыгнул. Думает: «Ну, началось! Не теща, так кошка».

Пошел за стол и продолжает водку пить без закуски.

Пьет и мрачнеет. И до того он помрачнел, что когда теща спросила его:

— А чего ты такой невеселый?

Володька говорит:

— Я невеселый? — да как дернет скатерть со стола — со всей едой и выпивкой.

В общем, устроил скандал в благородном семействе.

Буянить начал, еле его уняли.

Жена с ним чуть после этого не развелась.

А теща сказала:

— Вот он и проявил себя. Показал истинное лицо. Негодяй он конченый.

И стала ненавидеть его до самой глубины своей души. И знать его больше не хотела.

То есть нормальная стала тёща.

А Володька на другой день после гостей отравленный был. А как же иначе — две бутылки на голодный желудок.

Наверное, водка несвежая была.

Аляску русский царь Александр II продал Америке на сто лет, и они закончились где-то в шестидесятые годы XX века, а точнее в 1967 г.

При советской власти вожди даже и не заикались о возвращении Аляски. Золота там уже почти не было, а тут своих 250 миллионов прокормить надо было.

Потом перестройка, тоже не до того, в девяносто восьмом — дефолт.

А как подниматься стали, кому-то в голову пришло, что неплохо бы Аляску вернуть. В конце концов, договор надо соблюдать, поскольку он дороже денег. И вот, после долгих переговоров и судов, в 2013 году Аляску вернули России.

Стали решать, кого туда назначить губернатором. Абрамович отказался наотрез. Сказал, что ему Чукотки и «Челси» вполне достаточно, а Аляска, она не на букву «ч». Другие претенденты тоже не подошли. После долгих раздумий и дебатов решили сделать губернатором Аляски А.Б. Жирика. Решили, что здесь, в России, он уже все сделал, всех, кого надо, достал, всего наобещал, вот пусть теперь там, на Аляске, и покажет, на что способен.

А Жирик с радостью согласился. И тут же после назначения сказал, что он, Жирик, будет здесь, в Москве, руководить, а на Аляску поедет его сын.

Он там порядок наведет. Они и там все попляшут.

— Нет, — сказали ему, — никакого сына. Вы бы ещё дочь туда додумались послать. Сами туда поедете и сами там будете руководить.

Делать нечего. Поехал, собрал эскимосов, закатил речь. Сказал, что все, кто до него правил, — подонки и ничего не понимают ни в политике, ни в экономике.

Пообещал разобраться с коррупцией и кого надо посадить.

Эскимосы с недоумением переглядывались. Они не знали, что это такое — коррупция.

Жирик пообещал объяснить и наглядно продемонстрировать.

Начал свою деятельность Жирик с переименований. Во-первых, запретил говорить «На Аляске» и потребовал говорить «В Аляске».

Затем переименовал все города эскимосские на российский лад: Российск, Славянск, Эскимосск и город Солнечный, находящийся за полярным кругом в условиях круглогодичной полярной ночи.

А самый главный город назвали Жириновск и объявили столицей Аляски, то есть столицей эскимосского национального округа.

Улицы, носящие американские названия, тоже переименовал в тверские, вятские, рязанские, новосибирские и так далее по названиям российских городов и поселков — Люберецкая, Солнцевская, Измайловская, Подольская, Курская, Таганская и далее, со всеми остановками.

Потом Жирик стал менять начальство всюду: на радио, телевидении, в налоговой, таможне — всюду поставил своих людей из… никогда не догадаетесь, из какой партии, а я тоже не знаю.

А главное, сделал суд совершенно независимым, то есть с приездом Жирика от местного суда уже ничего не зависело.

Жирик стал ездить по всей Аляске и произносить зажигательные речи. Обещал увеличить производительность, снизить себестоимость, поднять уровень жизни и рождаемость. В последнем обещал участвовать сам, лично.

Выпустил водку «Жирик». Создал комиссию по борьбе с пробками в столице и других городах Аляски.

В первый же день своего вступления в должность Жирик проехал по главной улице и увидел там машины, стоящие с двух сторон магистрали. После чего категорически запретил стоянку там всех машин.

Магазины, находившиеся на главной улице, подали в суд, поскольку терпели большие убытки.

Но в суде уже работали люди Жирика, и магазины разбирательство проиграли. Тогда владельцы магазинов съехали с насиженных мест и перевели свои магазины в другие места.

После этого Жирик отменил свой приказ о парковках на главной улице. И вновь там появились магазины, но владельцы их уже были близкими и дальними друзьями Жирика.

Так что вопрос с пробками в столице был решен сам собой. В дальнейшем в других городах были созданы комиссии по борьбе с пробками. И как только они появлялись, так тут же появлялись и пробки.

Все шло как по маслу, и только один тип не давал покоя Жирику. Тип владел крупной компанией, которой принадлежали самые большие супермаркеты на Аляске.

И вот этот тип не хотел брать на продажу водку «Жиринку». Он, видите ли, считал её недостаточно качественной.

Жирик по-хорошему, через своих людей, предупредил мистера Смита: или он будет брать водку, или продаст весь свой бизнес кому надо. А не то мало не покажется.

Не внял мистер Смит, не внял, не послушался доброго совета.

И вот на него посыпались проверки: налоговая, пожарная, счетная палата.

Приходили двое, один бросал незагашенный окурок, а второй составлял акт.

Приходил человек из санэпидстанции, пускал тараканов, а второй фотографировал тараканов и составлял акт.

Налоговая служба никак не могла найти нарушений у мистера Смита. Тогда было выпущено специальное дополнение к налоговому пояснению, по которому тут же нарушения были выявлены и запротоколированы. Пришлось мистеру Смиту походить по судам. Не самому, конечно, а его адвокатам. Платили штрафы и думали, что этим отделается мистер Смит. Дудки! В один не прекрасный для мистера Смита день нагрянули к нему с обыском и нашли в напольной вазе два грамма героина. Мистер Смит и сам был парень не промах. Камеры слежения зафиксировали момент, когда омоновец подложил героин в вазу. Но суд признал эти кадры поддельными и мистеру Смиту предложили на выбор два места жительства. Одно — в камере под Читой, второе — любое, за границей Аляски.

И вы не поверите, мистер Смит выбрал второй вариант. Потеряв большую долю капиталов, мистер Смит уехал в США, где долго потом в газетах поливал Жирика, называя его прохвостом и дураком.

А Жирик любил читать эти статьи вслух своим сподвижникам.

Он читал им слова про то, что он дурак, а сподвижники умирали со смеху. Они-то знали, что Жирик не дурак.

Параллельно Жирик развернул бурную деятельность по улучшению жизни населения. Он завез на Аляску самоходные комбайны. Комбайны закупили в Нью-Йорке, потому что там они были дороже, чем в других местах. А чем больше стоимость, тем покупка ценнее для покупающих.

А затем, поскольку комбайны были самоходные, Жирик додумался до того, что они сами и должны своим ходом следовать из Нью-Йорка в Аляску для экономии народных средств.

И неважно, что путь этот комбайны одолели за три месяца, и неважно, что не все комбайны дошли до места назначения. Важно, что Жирик — гений.

Правда, впоследствии выяснилось, что на Аляске в основном снег и земли пахотной немного, важно, что комбайны дошли, и их можно было теперь ремонтировать.

Но на комбайнах Жирик не успокоился. Он закупил в Канаде стадо племенных быков, а для удешевления скотоводческого процесса телок привез из Сибири. Аж целых пятьсот голов.

Племенные быки то ли от некачественных кормов, то ли от общения с сибирскими буренками быстро посмурнели, потеряли свои бойцовские качества и впоследствии частично использовались на фермах в качестве сторожевых собак.

Тогда Жирику пришла очередная гениальная идея — объединить всех эскимосов в колхозы. Кто-то ему рассказал, что в Израиле процветают коллективные хозяйства — кибутци.

Жирик объявил добровольный прием в колхозы, потратив на создание их немалые бюджетные средства. Однако эскимосы, не понимая своего счастья, в колхозы вступать не спешили.

Жирик для изучения опыта послал в Израиль своего сына с группой товарищей. Сын в Израиле прижился и не хотел впоследствии возвращаться на Аляску. Жирик устроил ему скандал по телефону и напомнил нерадивому сыну исторические примеры: а) что сделал с сыном Иван Грозный; б) что сотворил с сыном Петр Первый; в) то же самое в отношении Тараса Бульбы и его отпрыска.

Сынишка упирался, но помогло то, что мама у него была русская, и гражданства в Израиле не получил, пришлось возвращаться на Аляску.

А эскимосы по-прежнему не желали идти в колхозы. Тогда Жирик решил провести референдум с одним вопросом: кто за колхозы?

Если колхозы нужны, то все добровольно-принудительно идут в колхозы. Кто хочет — добровольно. Кто не хочет — принудительно.

На референдум пришел только один эскимос, и тот по ошибке.

Но этот один проголосовал за колхозы.

А газеты написали, что население единогласно выбрало колхозы. Явка на референдум была 102 процента.

Далее Жирик, в соответствии с результатами референдума, хотел все население согнать в колхозы.

Но тот единственный эскимос оказался чукчей, который по пьянке, заблудившись, пересек Берингов пролив и никак не мог найти на Аляске свой чум, поскольку чумов на Аляске давно уже не было.

Скандал приобрел международную огласку, и из Москвы поступило указание отменить результаты референдума. Жирик закричал, что он сам будет решать, что ему делать, потом долго торговался с Москвой, желая получить бабки за отказ от референдума.

Но из Москвы так на него рявкнули, что он понял: торг неуместен.

В ответ Жирик сделал ход конем, он переименовал полицию в милицию.

— Хватит, — кричал он, — в стране перемены, идет смена названия правоохранительных органов, а мы в первых рядах.

Переименовал. Полиция стала милицией. На этом реформа в органах внутренних дел закончилась.

Одна смена вывесок, погон и документов обошлась бюджету во столько, что можно было бы сильно улучшить жизнь личному составу правоохранителей.

До прихода на Аляску Жирика там денежной единицей был доллар. Вот валюту Жирик менять не стал. Но своим волевым решением установил курс в тридцать пять рублей за доллар. За что получил сильный нагоняй из Москвы. Центробанк заставил Жирика подчиняться общим законам.

Теперь Жирик решил серьезно заняться борьбой с коррупцией. Он на весь край объявил, что взятка — это когда берут и делают, а коррупция…

Вот с коррупцией мы будем бороться беспощадно.

И придумал свой оригинальный способ борьбы. Он повсеместно разрешил взятки. Более того, у каждого чиновника был прейскурант цен на разные госуслуги. Хочешь получить разрешение на строительство — плати взятку. И так по всем услугам.

А вот со взяток чиновник должен платить профессиональный налог. Больше взятка — больше налог.

Жизнь на Аляске закипела. Все захотели стать чиновниками, но никто не хотел быть бизнесменом. Это становилось невыгодным. Жирик стал бороться за снижение тарифов взяток.

Каждые два месяца снижал взятки. Казна пополнялась не только за счет налогов, но и за счет того, что каждый чиновник за должность тоже должен был платить взятку губернатору.

То есть должности стали легально продаваться. Например, место вице-губернатора стоило пятнадцать миллионов долларов. Всего-то ничего.

Каждые полгода губернатор менял своих замов. Но они успевали все равно. Никто не жаловался.

Все остальные должности тоже имели цену меньшую, а налоговик стоил даже ещё больше.

Еще одна новация — Жирик стал ремонтировать дороги. Где-то он вычитал, что так в Америке в 30-е годы спасались от кризиса. Были освоены большие бюджетные деньги. Была построена кольцевая дорога вокруг столицы и отремонтированы все остальные дороги.

Вот тут-то и оказалось, что до ремонта дороги были в образцовом американском состоянии, а после ремонта они стали похожи точь-в-точь на дороги России. Зато уведено было в откатах такое количество денег, что можно было бы построить мост с Аляски на Чукотку.

Короче, «ямы и колдобины» — эти русские слова стали родными в языке эскимосов.

Эскимосы ходили пасмурные, озабоченные и смотрели исподлобья. Появились бомжи, бичи и просто тунеядцы.

Сивушная «Жиринка» косила местное население.

Доходы чиновников росли, уровень жизни населения падал.

Золото давно уже на Аляске не добывалось, а нефть принадлежала американским корпорациям, и ничего с ними поделать было невозможно.

Через четыре года миролюбивый народ Аляски озверел и с ружьями вышел на главную площадь главного города с лозунгами «Жирик, гоу хоум!»

Разогнать толпу не представлялось возможным.

— Эх, жалел Жирик, — надо было сразу запретить огнестрельное оружие у населения.

А как запретить, если смысл жизни эскимосов — охота.

— Водки надо было больше, — подумал Жирик.

Уезжая на материк, Жирик вслух вспоминал предков по материнской линии, всех знакомых эскимосов и незнакомых тоже.

— Подонки! — кричал он. — Подонки! Все подонки! Счастья своего не понимают. Просить будете! Не вернусь! Или за большие деньги!

Перед властью снова встал вопрос: что делать с Аляской?

Ещё одна дотационная область?

Послать туда Абрамовича? Не хочет категорически. Обещал подарить яхты всем членам правительства, но только чтобы без Аляски.

Что же делать? Продать Аляску снова США?

Патриотическая общественность опять поднимет хай: «Ни пяди русской земли никому!»

Вопрос остался открытым. Решили сделать область автономной. И чтобы они там себе сами кого хотят, того пусть и выбирают. И сами пусть потом разбираются со своими проблемами.

И так вот потихонечку, полегонечку Аляска, забытая всеми и заброшенная, восстановилась где-то в 2020 году. Снова стала жить своей отдельной нормальной и обеспеченной жизнью. Главное в нашем государственном деле — не улучшать, не мешать и не усовершенствовать!

Мы с моим другом Виталием сидели в порту города Форт Лодердейл, штат Флорида. Город с населением 1 миллион 800 тысяч жителей. Это неподалеку от всем известного города Майами.

Мы сидели на скамейке и ждали моего друга Джозефа. Он должен был подъехать за нами на машине.

Рядом с нами на той же скамейке сидели две бабульки, каждой лет за восемьдесят. Но довольно живые бабульки. Они так же, как и мы, только что приехали из круиза, сошли на берег и тоже ждали, когда за ними приедут.

Мы с Виталиком разговаривали по-русски. Одна бабулька, маленькая с подвижным личиком, редкими волосенками, аккуратно причесанными, внимательно слушала, что мы говорим.

Причем уморительно реагировала лицом на наши интонации, выражая то удивление, то изумление, то огорчение.

Послушав нас минут пять, она не удержалась и спросила, естественно, по-английски, откуда мы.

Я ей также, по-английски, ответил, что мы из России.

Она показала лицом полное недоумение и даже пожала плечами, дескать, надо же, бывает же такое.

Тогда я добавил, что Раша — это такая страна. А мы из Москвы. А Москва — это такой город.

Она снова пожала плечами. И смешно опустила нижнюю челюсть. Якобы представить себе такого не могу.

Потом она повернулась к своей подруге и сказала:

— Слышишь, они говорят, что они из какой-то страны, которая называется Раша.

Подруга сделала лицо, полное изумления. Дескать, быть этого не может.

— Раша? — переспросила она. — А что, там живут люди?

— Но ты же видишь, — сказала старушка, — они утверждают, что именно там они и живут.

Бабулька повернулась ко мне и спросила:

— А сколько вас там? Каково население этой самой Раши?

Виталик обратился ко мне:

— А что она спрашивает?

Я говорю Виталику:

— Она не верит, что у нас живут люди.

— Да? — сказал Виталик. — Задорнов в чем-то прав.

Бабулька снова повторила свой вопрос, и я ответил:

— Нас сто пятьдесят миллионов.

Бабулька сделала изумленное лицо и сказала своей подруге:

— Послушай, их больше, чем китайцев.

— Не может быть! — вскричала подруга и схватилась за голову.

— А вы кто по национальности? — спросила бабулька.

Виталий понял, что она спросила, и посоветовал:

— Скажи ей, что мы киргизы.

Я не знал, как будет по-английски «киргизы», и сказал:

— Мы с другом — евреи.

Бабулька перевела своей подруге:

— Они там — евреи.

— Сто пятьдесят миллионов евреев? — удивилась подруга. — Но столько нет даже в Нью-Йорке.

Теперь и бабулька осознала, сколько нас, и тоже схватилась за голову. Подруга посоветовала:

— Спроси их, может, они путают, либо их не сто пятьдесят миллионов, либо они живут в Израиле.

— При чем здесь Израиль? — возмутилась бабулька. — Там всего шесть миллионов евреев, вместе с арабами.

Бабулька повернулась ко мне:

— Вы уверены, что в вашей Раше сто пятьдесят миллионов евреев? По-моему, это многовато даже для Америки, а мы существуем уже двести лет, а вы только появились.

Виталик спросил:

— Чего она наговорила?

— Она убеждена, что мы из Израиля и что там живет сто пятьдесят миллионов евреев.

— Неплохо, — сказал Виталик. — Прав был Задорнов, прав, зря я ему не верил.

Я сказал бабульке:

— Вообще-то, наша страна, Раша, существует давно. Раньше Америки.

— Да? — удивилась она. — Странно. Давно, и вас так много? А почему же вас тогда нигде не видно?

Я говорю:

— Нас видно, причем повсюду. Но вы ошибаетесь, если думаете, что у нас живут одни евреи. В основном в Раша живут русские, а евреев совсем немного.

— Что он сказал? — спросила подруга.

— Что у них там живут русские.

— Да, да, — сказала подруга, — русские, я знаю, у нас был один русский, по имени Князь.

Виталик не выдержал и сказал:

— Переведи ей, что мы все одинаковые, потому что все произошли от обезьяны.

Я перевел. Бабулька сделала удивленное лицо.

Подруга спросила:

— Что-что?

— Он говорит, что ты произошла от обезьяны.

— А ты?

— Он про меня ничего не говорил.

Она повернулась ко мне и сказала:

— Все произошли от обезьяны, а американцы — от англичан.

Тут Виталик не выдержал и сказал:

— Мы произошли, а они ещё нет.

— Грубо, — сказал я.

Бабулька спросила:

— Что он сказал?

— Он сказал, что вы прекрасно выглядите.

— Благодарю, благодарю, — стала повторять бабулька.

— Ну, тупые, — сказал Виталик.

— Что? Что?

— Он прощается с вами.

— Да, да, — сказала бабулька. — Гуд бай, тупые.

В это время подъехала наша машина. Я сказал бабульке, показывая на Джозефа:

— Это наш друг.

— Тоже русский? — спросила она.

— Американец, — сказал я.

— Ну, хоть кто-то здесь американец, — сказала бабулька.

Джозеф спросил её, показывая на нас:

— Они вас не обижали?

— Нет, — сказала бабулька. — Очень милые ребята. Хотя и евреи.

Вот ты спрашиваешь, почему я пью. Отвечаю: потому.

Потому что я правильно воспринимаю действительность. Адек… адеква… авокадно.

Ты на все смотришь мрачно, мессипистично. А я — оптимист. Я радуюсь жизни. Скажи, если у тебя большая радость, ты не выпьешь?

А у меня как раз сейчас большая радость: я сегодня проснулся. Вчера были большие маневры. Думал, всё, не проснусь никогда. Проснулся. Скажи, это не радость?

Встал. Сам, заметь, встал. Причем не где-нибудь, а дома. За окном солнышко, травка зеленеет, птички каркают. Это что, не радость? Как же за это не выпить?

Я ведь не просто так пью, а по поводу.

Какой повод? Я ж тебе сказал: травка зеленеет, солнышко встает, птички, я встаю. Я уже это говорил.

Пришел на работу, и все мне рады. Пришел всё-таки. А тут зарплата. Скажи, ты что, день зарплаты не отмечаешь? Ну, хорошо, у тебя нет зарплаты, а если просто ты деньги заработал, и даже их получил, ты что же, это не отметишь? Так у тебя ж потом деньги водиться не будут, если не отметишь. Деньги на тебя обидятся. Я всегда отмечаю.

А с девушкой ты после работы встретишься, ты что же, с ней не выпьешь?

Тебе же её соблазнять надо, а она трезвая. Как же ты её соблазнишь с таким лицом? На неё, на трезвую, чтобы соблазнить, месяц потребуется. А если вы с ней выпьете, то даже ты ей красивым покажешься.

Я уже не говорю о том, что если вы не выпьете, вам и поговорить-то с ней не о чем. А если вы приняли, то разговор сам собой возникает.

А потом, если свадьба, ты чего, на свадьбе трезвым будешь сидеть? Да даже если свадьба не твоя, как ты будешь трезвым? Да тебя же, трезвого, тут же побьют.

А как же, все поддатые, а ты один на всех смотришь трезвыми глазами. И потом, если ты трезвый, это что за свадьба? Тебе ни поорать, ни подраться — скукота.

А семейная жизнь началась. Ты что же, её трезвый будешь вести? Это же невозможно, это же спиться можно. А так, ты слегка поддат и жизнь семейная налаживается. А на трезвянку как её, семейную жизнь, налаживать?

Ну, как ты трезвый каждый день будешь жить с одной и той же женщиной? Нет, это полный разврат!

А так, ты принял и ложишься в постель с Клаудией Шиффер, а грамм триста — это уже с Анджелиной Джоли. Да с кем хочешь, всё зависит от количества выпитого. И жизнь тебе уже кажется мёдом.

Я тебе так скажу, у меня приятель есть. Он однажды так принял, что с самой Анастасией Волочковой всю ночь провел — и ничего, жив-здоров.

И только под утро жена ему скандал устроила, когда он её Настей назвал, а она на самом деле Александра Гавриловна.

А теперь возьми дни рождения. Их же по три-четыре в месяц. Ну, и сиди там, как дурак трезвым. А ты же подарок сделал. Его же окупить надо. Да ты столько закуски без выпивки никогда не съешь, чтобы оправдать подарок.

Я специально подарок дорогой делаю, чтобы потом с чистой совестью выпить и съесть столько, чтобы хозяевам мало не показалось.

А если у тебя ребенок родился, это же обязательно надо месяц подряд, чтобы он рос здоровеньким, и ещё месяц, чтобы был счастливеньким.

Единственное, что хочу сказать. Вот в тот день, когда ты ребенка делаешь, тут пить не надо. А остальные 364 дня гуляй, Вася!

Ребенка надо делать по трезвянке. Хочешь мальчика — в кепке, девочку — в косынке.

Теперь, если ты в отпуск уезжаешь, обязательно надо выпить, иначе не будет пути.

А умер кто? Надо на поминках так выпить, чтобы покойник на тебя не обиделся.

И чем больше народу его помянет, тем ему потом легче будет.

Теперь, жена у тебя ушла, деньги потерял, с работы вылетел, ногу сломал, носовой платок потерял, — все это горе, которое обязательно надо залить.

Принял — и полегчало. Народ как пьёт? Только в двух случаях: либо с горя, либо на радостях.

Я однажды на радостях так напился, что стало плохо. Тогда я с горя выпил ещё больше — и полегчало.

Одним словом, как говорят наши друзья украинцы — ЛЭХАИМО!

Есть такая простая, но мудрая русская пословица: «Не хочешь потерять друга, не давай ему взаймы».

И ещё одна мудрая фраза: «Все честные люди честны по-разному, все аферисты действуют одинаково».

Кто это сказал?

Это я сказал.

Теперь давайте расскажу, как я потерял друга. Мы с ним дружили лет двадцать. Я знал, что он прижимист, и поэтому никаких денежных дел с ним не имел. Денег не делил, и поэтому мы были с ним в прекрасных отношениях. Но в один прекрасный (для него) день он попросил у меня взаймы на месяц две тысячи долларов. Было у меня нехорошее предчувствие, но старался отогнать его. Заметив тень на моем лице, он сказал:

— Хочешь, расписку дам, если ты мне не веришь?

— Ну, что ты, — сказал я. — Я тебе верю. — Это была моя первая ошибка.

Из двоих, кто просит взаймы и даёт, один — нахал, другой — дурак.

Вторая роль, как вы понимаете, досталась мне.

Нахал спрашивает:

— Ты мне не веришь?

А дураку неудобно сказать:

— Не верю.

Вот он и остается в дураках.

Нет, мы, как правило, пасуем перед наглостью и говорим:

— Нет, нет, что ты, я тебе верю.

Короче, я дал ему две тысячи долларов без расписки. Я хоть и верил ему, но все же не до конца.

Раньше-то у меня никогда не было случая усомниться в его нечестности. Он у меня не просил, а я ему не давал. Но это не имеет значения. Нахал, он может два раза занять по маленькой, и отдавать, чтобы усыпить бдительность, а в третий раз, уже заняв как следует, ну, что дальше, вы сейчас узнаете. Я думаю, многие из вас уже узнали, и тогда уточним обстоятельства.

Итак, я дал ему две тысячи на месяц без расписки, хотя мог бы сказать:

1) что у меня нет;

2) что я не даю взаймы, потому что не даю;

3) что у меня договор со Сбербанком, я никогда не даю взаймы, а Греф никогда не шутит;

4) что все мои деньги на срочном вкладе в банке, и снять их со счета значит потерять проценты;

5) эх, если бы ты обратился ко мне хотя бы позавчера, а именно вчера я уже отдал десять тысяч зам. министра МВД.

В общем, есть сто вариантов на этот счет, но я выбрал самый для себя невыгодный — я дал две тысячи долларов на месяц без расписки.

Этот месяц мы встречались, перезванивались, и он каждый раз говорил мне:

— Я помню, что я тебе должен. Ты меня очень выручил. Если тебе когда-нибудь нужно будет помочь, обращайся.

Ровно через месяц, буквально накануне, он позвонил мне и спросил:

— Тебе как лучше отдавать, долларами или рублями?

— Мне все равно, — наивно сказал я.

— Хорошо, — сказал он. — Я поменяю доллары на рубли.

Эта загадочная фраза почему-то меня не насторожила.

На другой день он мне не позвонил. Ни на другой, ни на следующий, ни через три дня звонка не было. Мне неудобно было позвонить ему и сказать:

— Почему ты не отдаешь долг?

Ему не позвонить мне было удобно, а мне ему почему-то неловко. Я же говорю, один — нахал, а другой — дурак.

Через три недели я всё-таки не выдержал и позвонил ему:

— Старичок, — сказал он, — я помню, я тебе должен. Ты представляешь, хотел тебе уже везти деньги, и вдруг — непредвиденная трата, ну, ты не поверишь, сынишка проиграл в казино чужие деньги, пришлось за него отдавать, и вот, сижу на мели. Поверь, буквально через месяц отдам с процентами.

В течение месяца он мне звонил как ни в чем не бывало, рассказывал о своих делах, о том, что скоро получит большие бабки, заканчивался разговор фразой:

— Старичок, мне жутко неудобно, я помню, что я тебе должен.

Потом он пару раз звонил и говорил:

— Старичок, ты помнишь, что я тебе должен?

— Как же мне не помнить, помню, зелененькие такие.

Через месяц я не увидел ни процентов, ни основной суммы. Я позвонил сам:

— Чего не звонишь?

— Слушай, жутко неудобно. Отдать не могу, а звонить просто так стыдно. Понимаешь, старичок, деньги есть, но их ещё не перевели.

Месяца два он не объявлялся совсем. Видно, перевод застрял основательно. Я стал звонить сам. Телефон не отзывался. Через месяц, наконец, отозвался. Оказывается, они с женой были в отпуске, на Мальдивах. Он долго рассказывал мне, как красиво на Мальдивах.

— Старичок, — прервал я его рассказ, — может, ты вспомнишь, что должен мне бабки?

— А я помню, — сказал он. — Но денег сейчас нет, поиздержался на Мальдивах.

Тут я уже разозлился:

— Значит, на Мальдивы деньги есть, а долг отдавать — нет?

— Старичок, — сказал он ледяным тоном, — это некорректно, — и положил трубку.

Через неделю я перезвонил. В течение месяца никто на мои звонки не отвечал, видно, моя некорректность ранила его до самой глубины души.

Встретил я его через месяц совершенно случайно. На улице. Мы зашли в кафе.

— Ты деньги отдавать собираешься? — напрямую спросил я.

Он вытащил список тех, кому он был должен. Я в этом списке стоял под номером девять.

— Дай ещё тысячу, — сказал он, — и я тебя переведу на третье место.

Мы оба посмеялись хорошей шутке. Я смеялся не очень весело.

— Слушай, — сказал я, — ты же мне должен.

— А я и не отказываюсь.

— Если должен, напиши мне расписку.

— Ты что, мне не доверяешь?

— Доверяю, — опять дал слабинку я, — но с распиской я буду доверять тебе ещё больше.

Он написал расписку.

— Ну и что, ты с ней в суд пойдешь?

— Нет, — сказал я. — К бандитам.

— А ты знаешь, что бандитам надо отдавать половину?

— Знаю, — сказал я.

— Слушай, — сказал он. — Мы с тобой знаем друг друга двадцать лет, неужели мы должны выяснять отношения через бандитов?

— Я пока что выясняю отношения с тобой.

— Слушай, — сказал он, — ты чего, такой бедный, что тебе позарез нужны две тысячи долларов? У тебя что, денег, что ли, нет?

Такой наглости я от него не ожидал.

— Даю тебе срок — две недели, — сказал я. И встал, чтобы уйти.

— За кофе заплати, — сказал он и вышел раньше меня.

Через две недели он позвонил мне и сказал, что едет ко мне с деньгами.

Я ждал часа два. Наконец, он позвонил и сказал:

— Старичок, просто непруха, стою на окружной, попал в аварию, не знаю, как доберусь до дома.

Я сказал:

— Давай я к тебе подъеду.

— Извини, старичок, ГАИ подъехало, будем разбираться.

Разбирался он недели три. Я не выдержал, позвонил ему.

— Как дела?

— Старичок, машину раздолбали так, что не знаю, как восстановлю. Просят три тысячи, а у меня только две, которые я вез тебе, не дашь ещё тысячу взаймы на месяц?

Я положил трубку.

Встретил я его через полгода. Веселый, жизнерадостный.

— Помнишь, я тебе говорил, что должны бабки перевести, тридцать кусков?

— Помню.

— Перевели.

— Значит, можешь со мной расплатиться.

— Старичок, сначала я должен расплатиться с теми, у кого брал под проценты, а уж потом — с тобой.

Я открыл рот от его наглости и так и остался с открытым ртом.

— Как же так? — тихо сказал я. — Я тебе дал деньги безо всяких процентов, просто как другу. Теперь ты получил бабки, а отдаешь тем, кто тебе давал под проценты. Значит, надо было и мне давать тебе под проценты?

— Надо было, старичок, надо было. Но мы же с тобой друзья. Если тебе надо будет, я ведь тебе тоже без процентов дам.

— Вот мне как раз и надо, — сказал я.

— Сколько?

— Две тысячи.

— Считай, что они уже у тебя.

В следующий раз, месяца через три, когда он ехал ко мне с деньгами, его в подземном переходе обворовали цыгане.

Как они узнали, что он везет деньги именно мне, — ума не приложу.

— Ты какой-то невезучий, — сказал он мне. — Как только собираюсь отдать тебе деньги, так что-нибудь со мной да случается.

Отдал он мне деньги года через два, когда ему позвонил мой друг детства, Коля, который теперь называется авторитетным бизнесменом. Деньги нашлись тут же, потому что с Колей шутки плохи.

Через год мой бывший должник позвонил мне и сказал:

— Давай забудем все обиды.

— Давай, — ответил я.

— Забыли, — сказал он. — Я тебя всегда любил. Знаешь, тут такое дело, дочка замуж выходит, есть возможность купить по дешевке квартиру. Не дашь десять тысяч взаймы? К кому мне обратиться, как не к тебе, своему лучшему другу. Не дашь? — спросил он ласковым голосом.

— Не дам, — также ласково ответил я.

— Какой ты всё-таки злой, — сказал он, повесил трубку и обиделся навсегда.

А не дал бы ему тогда две тысячи на месяц, дружили бы до сих пор. Но разве же это дружба, когда нельзя дать деньги взаймы?

Встречаю я как-то своего приятеля Володьку. Парень разбитной, раньше всегда при искусстве был. То администратором, то гинекологом. А теперь, говорит, стал специалистом по пиару. И добавляет, что если не воспользуюсь его услугами, то так и умру в нищете.

Я говорю:

— Да вроде бы и книги у меня издаются, и по телевизору меня иногда показывают, и люди на улице увидят — узнают.

Он говорит:

— Да кто тебя узнает, кроме соседей по площадке? Вот если я тебя раскручу, ты мусор не сможешь вынести без охраны. Узнают его! Да тебя до сих пор с Коклюшкиным путают. Вот Ксюшу Собчак — узнают! Она недавно пошла без охраны в туалет. Вопросами замучили: с кем живет? Что ест? Видела ли она Ленина? И чего вообще здесь, в Бибирево, делает? Да если бы она, Ксюша, в метро спустилась, её бы на куски разорвали.

— Что, — говорю, — так её ненавидят?

— Да на сувениры, и книги её такими тиражами издаются, что тебе не снилось.

Я говорю:

— Мне вообще кошмары не снятся.

— Да Ксюша, если хочешь знать, за одну вечеринку получает больше, чем ты за всю жизнь. А кто её знал, пока мы её пиарить не начали? Кто она была? Да никто. А теперь — светская львица!

Я говорю:

— Какого зоопарка она львица? Ни разу не видел, чтобы львица в зоопарке так матом крыла.

— А ты знаешь, сколько на мате наших звёзд выросло?

— Откуда мне знать.

— Сережку Зверева возьми. Кто он был? Бомж в парике. А материться начал — и все видят: интеллигентный человек. Они скоро с Собчак петь будут. Дуэт «Зверский Собча».

— Круто.

— Пошли дальше. А Семенович возьми.

— Да я бы взял… с удовольствием.

— Да ты хоть раз слышал, как она поёт? То-то. А какой у неё размер, все знают.

— Да, — говорю, — как пела моя бабушка: «В царство свободы дорогу грудью проложат себе».

Она не только эту дорогу грудью проложила, но и заасфальтировала. И, наконец, Басков. Про него каждый день газеты пишут. Он чихнет случайно, а все: какой диапазон!

И вот пока о них пишут, гонорары у них растут.

Я говорю:

— И что же теперь делать?

— Давай двести тысяч долларов, и начинаем тебя раскручивать.

Я говорю:

— У меня столько даже копеек нету.

— Ладно, — говорит, — давай так: я тебя раскручиваю, а ты, как разбогатеешь, так и отдашь.

Призадумался я.

А Володька дальше говорит:

— Для начала нужен скандал. Скажи, ты кому-нибудь из братьев Кличко плюнуть в лицо можешь?

— А кому из них?

— Да любому, результат один и тот же.

— Нет, плюнуть я, конечно, могу, но это будет прощальный плевок в моей жизни.

— Ну, хорошо. А Киркорову можешь дать в глаз?

— Да я ему не то что до глаза, до пупка не достану. А бегать за ним со стремянкой — замучаешься.

— Ладно, — сказал Володька, — следи за прессой.

И на следующий день в газетах появился заголовок «Измайлов не хочет встречаться с Пугачевой!».

Я в ужасе позвонил Володьке:

— Ты чего написал?

Он говорит:

— А ты чего, хочешь с ней встречаться?

— Да вроде нет.

— Значит, я правду написал.

И понеслось.

— Измайлов по-прежнему не хочет встречаться с Пугачевой.

— Измайлов категорически отказался встречаться с Пугачевой!

Стали звонить друзья, спрашивать, почему я не хочу встречаться с Пугачевой? Что она тебе сделала плохого?

— А что хорошего? — ответил я.

И все отстали.

Кроме Надежды Бабкиной. Бабкина прислала телеграмму: «Черт с ней, с Аллой. Твоя Надя».

Меня начали приглашать на корпоративы. Причем объявляли оригинально:

— К нам пришел тот, кто отказался встречаться с Пугачевой.

А Володька продолжал безумствовать. Чего только обо мне не писали:

«Николай Басков пел на дне рождения у Измайлова за еду!»

«Измайлов одолжил Абрамовичу на новую яхту».

«Измайлов подарил Саакашвили почти не ношенные галстук и носки».

«Измайлов встречался с Николаем Валуевым и продержался десять раундов, но его так и не смогли вытолкнуть на ринг».

Меня стали приглашать на дни рождения и свадьбы к таким людям, что по ночам мне стала названивать сама Ксения Собчак:

— Лион! Мне так одиноко. Давай хотя бы по телефону. Обожаю богачей. А бедные меня почему-то не возбуждают.

Заголовки газет просто грохотали:

«Измайлов стал лицом года журнала «Хомячки и суслики».

«Анджелина Джоли просит Измайлова стать отцом её четвертого ребенка».

И вдруг ни с того ни с сего: «У Измайлова родилась тройня, все три матери чувствуют себя хорошо!»

Хотите верьте, хотите — нет, но мое благосостояние росло. А про меня продолжали писать. Вдруг ни с того ни с сего я побывал на гастролях в Америке. На подпевках у меня были Хворостовский и Мадонна. Зрители носили меня на руках. Я там встречался с Обамой, завел роман с Бритни Спирс и отметелил самого Сильвестра Сталонне.

Вернувшись на родину, я бросил Анастасию Заворотнюк, целовался с Андреем Малаховым, спутав его с Тиной Канделаки, и поругался с Лолитой. Причем крыл матом так, что она попросила списать слова.

Особенно мне понравилось сообщение: «Измайлов дал швейцару на чай сто долларов и потребовал девяносто семь долларов сдачи».

А недавно, едучи по Москве, я увидел, что весь город увешан плакатами:

«Измайлов возвращается». Не видели? Нет? Я тоже не видел. Потому что я от Володькиной раскрутки отказался сразу.

А послушался бы год назад Володьку — был бы сейчас «Измайлов в шоколаде».

А я как жил, так и живу, нормальной, абсолютно непропиаренной жизнью.

И не нужны мне никакие пиарасты.

Лет тридцать назад ходила по Москве такая байка. Якобы один космонавт… Почему космонавт, непонятно.

Может быть, потому что в семидесятые годы космонавты были известны не менее, чем сейчас олигархи? Про них писали в газетах, показывали по телевидению. Космонавты были неизменными участниками «Голубых огоньков».

Я тоже был знаком с одним космонавтом. Помнится, мы с агитбригадой МАИ ездили выступать в Звёздный городок. После концерта нас принимал космонавт Попович. Он был в то время очень знаменитый человек.

Он провёл нас по Музею космонавтики, обо всём очень интересно рассказывал, а перед фотографией Гагарина и Королёва просто заплакал. Начал что-то рассказывать «про Юру», прервал рассказ и заплакал. Мы вместе с ним простояли несколько секунд в полнейшей тишине и пошли дальше.

После экскурсии нас привели в какой-то зал, где был накрыт стол. Мы сели, стали закусывать. Попович сидел во главе стола и возмущался тем, что нет водки. Он подозвал какого-то офицера. Тот что-то прошептал Поповичу на ухо.

— Им нельзя, — громко сказал Попович, — но мне-то можно. Принеси одну бутылку.

Принесли одну бутылку. Попович выпил, повеселел, сказал:

— Если есть вопросы, задавайте.

Среди прочих вопросов один наш любознательный студент спросил:

— А сколько вас полетит в следующий раз в космос?

Попович аж поперхнулся:

— Ну, что ж вы, ребята, задаёте такие вопросы? Неужели вы не понимаете, что я вам этого сказать не могу?

Парень смутился, сел, на него все зашикали: «Как ты не понимаешь, это же государственная тайна!»

Дальше пили, ели, уже забыли об этом вопросе.

Попович расслабился, стал рассказывать о том, что переживают космонавты перед полётом.

— Вот, вы не поверите, — говорил он, — мне перед полётом даже сны снятся космические. Недавно снился сон, будто мы летим в космосе, и что-то у нас испортилось, причём так испортилось, что есть риск не вернуться. И я говорю своим товарищам: «Вы вдвоём летите на Землю, а я остаюсь».

Вскакивает тот самый парень и кричит: «Значит, вы втроём полетите!»

Надо было видеть лицо Поповича. Он просто онемел. Он открыл рот, а сказать ничего не мог. Он случайно выдал государственную тайну.

— Ну-ты, ну-ты, — только и говорил он. — Ладно, ребята, об этом никому ни слова. — И вскоре мы распрощались.

Так вот, возвращаюсь к байке, с которой я начал. Один космонавт жил со своей женой на третьем этаже пятиэтажного дома. И вот говорит он своей жене, что должен ехать в командировку. Долго он в эту командировку собирался. Расписывал своей супруге, какие тяготы жизненные ждут его в этой командировке и какое серьёзное задание в этой командировке он должен выполнить.

И вот, наконец, собрался он, взял чемоданчик, попрощался с женой, вышел из квартиры, поднялся на этаж выше и вошёл в квартиру своей любовницы. Так уж получилось, что любовница его жила этажом выше. И вот он там, у своей любовницы, день живёт, другой, третий. А на четвёртый вечером любовница ему говорит:

— Вынеси, пожалуйста, ведро помойное во двор.

Он говорит:

— Вынесу, но когда стемнеет.

Они ещё слегка выпили. Наконец, стемнело, и этот космонавт в халатике пошёл с ведром помойным во двор. Вытряхнул он в контейнер ведро, пошёл назад и по привычке позвонил в свою квартиру.

Жена открывает дверь и видит — стоит её муж-космонавт в женском халате с помойным ведром в руках.

Что было дальше, история умалчивает.

А это история об удивительном хирурге, которого повстречал однажды на своём жизненном пути один мой знакомый. Знакомый, назовём его Виталик, учился с этим хирургом ещё в школе. Виделись иногда, даже выпивали вместе.

Как-то встретились на улице. Хирург спросил:

— Ты чего хромаешь?

Виталик ответил:

— Да вот, мозоль на ноге, никак не избавлюсь. Хотел срезать, да боюсь. Вот и мучаюсь.

— Ну, ты чудак, — сказал хирург, — мучаешься, когда у тебя есть друг — чудо-хирург.

— Ну и что? Ты ещё и мозолистом в бане прирабатываешь?

— Чудак-человек, я тебе его в пять минут срежу, и даже не заметишь. Знаешь, как меня все в больнице зовут?

— Как?

— Хирург — золотые руки.

Виталик подумал-подумал и согласился. В назначенный день он пришёл к хирургу. Хирург — «золотые руки» предложил делать операцию под наркозом.

— Обколю и срежу.

— Не, я боюсь, я вообще уколов боюсь и боли боюсь.

— Ну, раз боишься боли, давай под общим наркозом. Вообще ничего не почувствуешь. Просыпаешься, а на пальце уже никаких мозолей, идёшь домой и ждешь меня.

— Зачем?

— Ну, как же? А отмечать?

— Что отмечать?

— Чудесное избавление от мозоли.

— А! Была не была, — сказал Виталик и согласился.

Дали Виталику наркоз, а у него начался аллергический шок. Никакие лекарства не помогали. Сердце остановилось, пришлось вскрывать грудную клетку и делать прямой массаж сердца. Тогда, в середине семидесятых, ещё не было сегодняшних технических средств.

Да слава богу, сердце снова заработало. Но когда Виталика перекладывали на каталку, вдруг уронили и сломали ему ногу.

В бессознательном положении ему наложили на ногу гипс.

Короче, когда он очнулся, то увидел перед собой только загипсованную ногу, и лишь большой палец ноги торчал в окошке не загипсованный.

Хирург — «золотые руки» только сказал:

— Извини, старик, мозоль срезать не удалось.

А в связи с этим и коньяк они, по случаю избавления от мозоли, пить не стали.

Но жив остался, и то слава богу.

Вот такую байку слышал я в середине семидесятых.

В семидесятые годы, как, впрочем, и во все остальные годы советской власти, меховую шапку купить было невозможно. Возможно было только достать её.

Однако большинство населения всё-таки ходили в меховых шапках.

Начальство — в норках, интеллигенция — в ондатровых, кто попроще — в кроличьих.

И вот одно время стали эти меховые шапки у людей воровать. Просто и примитивно. Идёт человек по улице, к нему подлетают пара пацанов, хватают шапку с головы и бегом дальше.

В связи с этим вспоминаю историю, рассказанную мне эстрадным автором Григорием Минниковым. Он жил в Баку, и в детстве они с ребятами так промышляли в общественных туалетах.

Сидит мужик над очком, сидит, делает своё личное дело. Подходит пацан и говорит:

— Ну что, мужик, фукаешь?

Тот отвечает:

— Фукаю.

— А шапку-то и профукал, — хватает шапку и убегает.

А мужик за ним кинуться вслед не может.

А закончили это дело так: посадили во всех туалетах ментов в штатском. Они только делали вид, что делают своё личное дело.

И когда с них пацаны со словами «А вот шапку-то и профукал» срывали шапку и кидались прочь, мент со словами «А вот и нет!» кидался в погоню, а там ещё и на улице обычно мент стоял. Так всех пацанов и выловили.

Так вот, пошло у нас в Москве такое поветрие. Воруют на улицах шапки, и всё.

Однажды одна женщина в темноте спешит к остановке автобуса, а за ней — мужик. Она в шапке, а чтобы шапку не стащили, тесёмками её под подбородком завязала. Спешит к автобусу, а за ней — мужик. Не отстаёт. Она быстрее, и он быстрее. Ну, явно хочет ограбить. Она совсем припустила. Скользко было, она споткнулась, упала, мужик об неё зацепился и тоже упал.

Она за шапку руками, а шапки на голове уже нет.

— Ах, так! — разозлилась женщина, подбежала к мужику, с головы его шапку стащила, и бегом к автобусу. Мужик за ней бежит, что-то орёт. А она не слышит, так припустила, успела на ходу вскочить в автобус и уехать. Да ещё в окно ему помахала, мужику этому. И ещё так издевательски к носу пальцы приложила. Дескать: «Что, съел?»

Домой приходит, ещё от порога своим рассказывает, как она убежала от грабителя. Смотрит в зеркало и видит, что у неё одна шапка на голове, а вторая — на шнурочках на спине болтается.

Недавно я выступал перед солидной аудиторией начальников. Они сидели за столиками, отмечали чей-то день рождения. Я нормально выступил, с успехом, вдруг от одного столика поднялся солидный человек, сказал, что он живёт в Америке, и обратился ко мне:

— А не расскажете ли вы, Лион Моисеевич, о том, как три советских гражданина в конце восьмидесятых годов покупали в Америке противоблошиный ошейник?

— Ну, что вы, — сказал я, — это очень старая история. Я её уже 10 лет не рассказываю.

— А если мы попросим?

Все стали аплодировать и кричать: «Просим!»

Пришлось рассказывать, на ходу вспоминая эту историю.

Три директора заводов железобетонных изделий приехали в Америку в командировку. Провели там две недели. Всё время с ними был переводчик, а в последний день, когда переводчика уже не было, один из них вдруг вспомнил, что жена наказывала ему купить в Америке противоблошиный ошейник для собаки. В то время эти ошейники у нас были дефицитом.

Они втроём пришли в магазин, где продавалось всё для собак. Но ни один из них по-английски не разговаривал. Как же объяснить продавцу, что нужен именно противоблошиный ошейник?

Один сказал: «Сейчас я объясню».

Они подошли к прилавку. Продавец стоял предупредительный и внимательный и ласково смотрел на них.

Первый директор начал:

— Слышь, ты, значит, нам надо… — и рукой почесал шею.

Продавец сосредоточился и внимательно следил за действиями объясняющего, но явно ничего не понимал.

Тогда второй сказал:

— Не умеешь ты с американцами разговаривать. Дай я объясню.

— Слышь ты, чучело, нам, — он стал кричать, думая, что так будет попонятней, — позарез, — он показал как позарез, — нужно… — и дальше он полаял и зачесал шею руками.

Продавец замер, сосредоточился, но, видно, опять ничего не понял и лишь вежливо внимал, сам — сплошная предупредительность.

Тогда третий сказал:

— Оба вы ни хрена не можете. Давайте я объясню.

Он встал на четвереньки, изображая собаку, полаял, и только потом почесал, как следствие, шею. Потом встал и сказал: «Позарез!»

Продавец сказал:

— Мужики, чего вы мучаетесь, скажите по-русски, чего хотите.

Вот в этом месте обычно все смеялись. И здесь тоже смеялись, но так, будто эту историю слышали.

«Ничего удивительного, — подумал я. И сам я рассказывал не раз эту историю, которую услышал в девяносто втором году в Америке, и Задорнов её тоже рассказывал, правда, всё это давно было».

Мне опять поаплодировали. Потом снова встал «американец» и сказал:

— А теперь, Лион Моисеевич, познакомьтесь, пожалуйста, с героями этой истории — директора заводов железобетонных изделий.

Он назвал имена. Встали три мужика. Оказывается, с ними эта история на самом деле приключилась, а я-то думал, что это история кем-то выдумана. И всегда удивлялся, почему именно железобетонных заводов? Наверное, чтобы показать железобетонность героев рассказа.

Однако директора были очень даже симпатичные, а то, что они не знали английского, так кто же из нас в Советском Союзе этот английский знал?

В школе нас учили грамматике, а в институтах мы переводили «тысячи» со словарём. Откуда же его знать, если только не ходил на курсы?

Я пожал руки директорам. Сказал им:

— Спасибо.

Но «американец» не унимался.

— «Спасибо» — некрасиво», — сказал он русскую пословицу, — вот вы столько раз эту историю рассказываете, каждый раз деньги получали, платите авторские.

Вот тут-то они все засмеялись по-настоящему, как следует.

И я даже не нашёлся, что ответить.

Артист Илюша Баскин работал в Московском театре миниатюр. Но не в том знаменитом, поляковском, где были Марк Захаров и Владимир Высоцкий, а значительно позже, где-то уже в семидесятых.

Мы пару раз встречались, он просил написать ему текст и смешно показывал какие-то движения пантомимы. Закончил он, кажется, цирковое училище, где это самое мимическое искусство преподавал ему Илья Рутберг.

Писать я Илюше не соглашался, потому что писал другим, более известным артистам.

Но как-то, году в семьдесят пятом, когда мы работали с Юрием Воловичем, его друг, Семён Каминский, уговорил нас написать Илюше целую программу: платить будет Росконцерт, а ставить — тот самый Илья Рутберг.

И вот собрались мы в восемь вечера у меня: Каминский, Баскин, Волович, не было только режиссёра. Его не было ни в полдевятого, ни в девять вечера. Мы уже всё обсудили, а его всё ещё не было. Наконец, в десять вечера он позвонил в дверь.

А мы уже приготовились. Я погасил всюду свет, открыл дверь в майке и трусах. Рутберг совершенно обалдел. Я, зевая и кутаясь в плед, сказал, что все разошлись, но, если он хочет, он может войти. Провёл его в тёмную комнату, зажёг свет, и тут он увидел всех участников заговора.

Посмеялись, обсудили, сообщили Росконцерту, что мы согласны писать, даже, кажется, заключили договор. И тут, на самом интересном месте, Илюша Баскин подал документы на отъезд в Америку.

Долгое время я ничего о нём не слышал. Но лет через пять мне о нём рассказал лучший за всю мою жизнь редактор на телевидении Рустем Губайдуллин. Именно Рустем придумал когда-то передачу «Кабачок «13 стульев» и много лет писал её с другими редакторами.

У него была тетрадь, в которой было собрано две тысячи реприз. Жаль, что я её не взял. Потом, когда закончился «Кабачок», она ему вряд ли была нужна.

Так вот какую историю рассказал мне Рустем.

Приехал Илюша в Америку, и не было у него там никого из близких. Община поручила заботиться о нём семье ранее приехавшего туда известного кинооператора Михаила Суслова.

Суслов сказал Илюше Баскину: «Ты не должен делать трёх вещей. Первое: не должен лечиться без страховки, второе — покупать подержанные машины и третье — не должен искать работу без агента».

Илюша пообещал выполнить три этих условия.

Первым он нарушил первое условие. Заболев, он безо всякой страховки пошёл к врачу, и Суслов попал на крупную сумму, потому что у Илюши самого никаких денег не было. Но он обещал, когда заработает, отдать.

Потом он нарушил и второе условие. Он увидел на свалке совершенно замечательную машину и не смог удержаться. Он купил её аж за 400 долларов. Машина была как новая, но всё же была старая. На этой старой машине он подъехал к дому Суслова. Суслов закричал:

— Ты с ума сошёл, Илюша, с тобой никто из серьёзных людей не будет иметь дела. Ты никогда не найдёшь себе работу актёра.

Илюша понял, что дал маху, и поехал на свалку возвращать машину.

— Э нет, — сказали на свалке, — это чтобы купить — четыреста долларов, а чтобы сдать сюда, на свалку, с тем чтобы машину утилизировали, значительно дороже, а именно — восемьсот долларов.

Столько у Илюши не было. Тогда он поехал на берег океана, нашёл тихое безлюдное местечко и, разогнав машину, сбросил её с высокого берега вниз. Нашли его уже на второй день, и Суслову снова пришлось платить за Илюшу штраф.

Но вот третий запрет не нарушить Илюша просто не мог. Когда это ещё у него появится агент, а работать он хотел уже сейчас. Он не хотел жить на пособие, он мечтал как можно быстрее начать сниматься в кино. Он разослал всюду своё резюме с фотографиями. И можете представить, ему повезло. Его взяли сниматься в какой-то фильм вместо заболевшего актёра. Специфическая долговязая фигура Илюши была похожа на фигуру заболевшего артиста. И, несмотря на то, что его снимали со спины и всего лишь три дня, он получил огромную сумму денег. Потому что по их американским профсоюзным законам, если ты заменяешь кого-то, то ты получаешь его зарплату.

Вот так Илюша впервые снялся в кино и заработал свои первые тридцать тысяч долларов.

Потом в течение пятнадцати лет я видел Илюшу в нескольких американских фильмах. То он играл какого-то замученного еврея в концлагере, то играл какую-то комическую эпизодическую роль.

А в девяносто шестом году, приехав в Лос-Анджелес на гастроли, я встретил и самого Илюшу. Рассказал ему эту легенду, которую знал с середины семидесятых. Илюше эта легенда польстила, особенно тот факт, что про него рассказывали легенды на родине.

Он сказал, что почти так всё и было, хотя кое-что и приукрашено. В девяносто шестом году Илюша был благополучным американцем, он снимался в сериалах, был совладельцем журнала «Панорама» и, приехав на фестиваль в Россию, даже нашёл себе жену.

На прощанье я пошутил: «Вот видишь, Илюша, как всё сложилось. А если бы ты не уехал, мы бы тебе написали с Воловичем программу, ты бы её играл по сей день, и был бы в полном порядке».

Шутка Илюше понравилась. Он представил себе эту перспективу и долго смеялся.

В далёком моём ростокинском детстве учился я в 298-й школе. Был у меня там дружок, Боря Фроликов. Сидели мы с ним на одной парте в седьмом классе. Мы и в шестом классе, ещё когда учились в 306-й школе, тоже вместе сидели, а когда перешли в 298-ю, то произошло объединение мужских и женских школ. Нас хотели рассадить, но мы пошли к завучу, попросили не разрушать наш союз, и нас оставили сидеть на первой парте.

Но речь не о Борьке, а совсем о другом парнишке.

В соседнем Леонове жил Славка Мухин — наш ровесник.

Дня не проходило, чтобы он не подрался. Он дрался со всеми, не боясь нападать на более взрослых ребят. У нас в классе был второгодник по фамилии Кидямкин. Он всегда ходил с финкой. Однажды была драка, Мухин дрался с Кидямкиным, и только чудом Кидямкин не зарезал Мухина. Кто-то из взрослых их разнял.

Потом, зимой, я видел, как Мухин тонул. У нас был пруд в Леонове. Лёд только встал, а ребята уже пытались бегать по этому тонкому льду.

Я шёл из школы мимо пруда, увидел толпу. Подошёл. Метрах в четырёх от берега тонул Мухин. Он был в пальто и валенках. Лёд под ним треснул, он провалился под воду, пытался выкарабкаться на лёд, но лёд подламывался. Все с берега советовали, что ему сделать, но на лёд выйти боялись, потому что обязательно оказались бы в воде.

Наконец, кто-то сообразил, несколько человек сняли ремни, связали их, кинули Славке. Он еле-еле поймал замёрзшей рукой ремень, но держать в руке не мог, взял ремень в зубы, и только тогда его вытащили на лёд, а затем и на берег.

Однажды на горке за нашим домом мы с ним встретились. Он тут же полез ко мне драться. Безо всяких причин. А тогда причины не нужны были. Не понравился кто-то, говоришь:

— Чего уставился?

— Тебя забыл спросить.

Ну, и пошла драка. Мы стояли друг напротив друга, уставившись глаза в глаза, вот-вот должны были начать драться. У него в руках была клюшка. Она стояла на земле, и он попытался древком заехать мне в лицо. Не получилось. И драка не состоялась. Нас разняли.

В следующий раз мы с ним встретились уже в 298-й школе. Он почему-то тоже попал в нашу школу. Дело было в туалете, он опять стал ко мне надираться. Но тут подошёл мой друг, Борька Фроликов, боксёр, и отметелил его. Противостоять Борьке Мухин не мог. Борька уже несколько месяцев занимался боксом и чему-то научился.

— Ну, смотри, — пообещал мне Мухин.

Смотреть пришлось недолго. Через месяц мы встретились на катке стадиона «Искра». Он был с «кодлой», то есть с компанией. Мы были с Борькой вдвоём.

Он стал ко мне надираться. Борька меня защитить не мог. С Мухиным было человек пять ребят.

— Пошли драться! — сказал он.

Борька сказал:

— Давай, куда денешься.

Мы сошли со льда. Оба в коньках. Начали драться. Он был сильнее меня. Тем более я не очень крепко стоял на коньках. Он повалил меня на спину, коленями прижал руки к земле. Кто-то из его дружков крикнул:

— Дай ему коньком по башке!

Мухин сказал: «Проси прощения!»

От страха я заорал. Бог спас меня. Появились какие-то мужики и разогнали всю драку. Мы шли к катку.

Борька сказал:

— Чего ты орал-то?

— Испугался, — признался я.

В следующий раз я услышал про Мухина уже когда мне было восемнадцать лет. С ревмокардитом я попал в 40-ю больницу. И туда же привезли раненого Мухина. Он в очередной раз с кем-то подрался, и его пырнули ножом в печень.

Но ему всё было нипочём, вскоре он поправился и вышел из больницы. Врач сказал: «Всё заживает, как на собаке».

Шли годы. Я совсем забыл о Мухине. Я печатался в «Литературной газете» и выступал со сборной «Клуба «12 стульев» в юмористических вечерах. Комната «Клуба «12 стульев» была для нас, юмористов, вторым домом. Каждый день мы там собирались. Там сидели сотрудники «Клуба», консультанты, авторы, карикатуристы. Карикатурист, выдумщик Бахчанян, острил непрерывно. Все соревновались в остроумии.

Бывали мэтры: Горин, Арканов. Играли в скрэбл.

Иногда редакторы вслух зачитывали вновь принесённые рассказы. Тут же обсуждали, печатать или не печатать.

Печататься там хотели в семидесятые все. От дворников до академиков.

И вот однажды выхожу из «Литературки». Перед выходом был маленький дворик, в котором, собственно, ставили все свои машины. Шофёрам «Литературки» это не нравилось. И в один прекрасный день выходили мы из здания, а у наших машин, у всех, проколоты шины. Особенно возмущался Аркадий Ваксберг, обозреватель «Литературки», модный журналист. Писал огромные очерки. Был в то время очень известным публицистом.

Мы вместе с ним зашли в шоферскую комнату.

— Как же так? — восклицал Ваксберг. — Мы же все работаем в нашей газете! Мне казалось, мы — одна семья.

По угрюмым лицам водителей было видно, что им такой «родственник» не по душе. Плевать они хотели на то, что Ваксберг — любимец читающей публики. Им наши машины мешали — вот и всё объяснение.

С трудом накачав продырявленные шины, мы с Ваксбергом доехали до шиномонтажа в Марьиной Роще. Там нам починили камеры, и тут оказалось, что у Ваксберга нет денег. Он взял у меня взаймы 5 рублей. И больше никогда их не отдавал. Не раз встречал я его в «Литературке», мы с ним здоровались. По его глазам я видел, что он отлично помнит о долге, но что-то мешало ему отдать эти деньги. И я даже догадываюсь что. А я никогда ему об этих пяти рублях не напоминал.

Я не случайно рассказываю вам, дорогой читатель, о Ваксберге.

Дело в том, что именно он однажды напечатал в «Литературной газете» очерк на целую полосу под названием «Завтрак на траве».

В нём Ваксберг рассказывал о том, как компания молодых людей отдыхала на природе. Мимо проходила какая-то другая компания. Они между собой поругались, и один парень из первой компании доской убил одного из напавших. Убийцу судили. Посадили. Ваксберг этого парня защищал. Дескать, человек отстаивал свою честь. На него напали, и он дал отпор. Парень, которого посадили, работал в таксомоторном парке. И парк почему-то не дал ходатайство за своего шофёра в суд.

Я ещё подумал: «Ничего себе». Обычно таксомоторные парки всегда встают на защиту своих работников — непростых ребят — шофёров. Работа у них сложная, опасная. Слабые там вообще работать не могут. И таксисты обычно стоят друг за друга горой.

Да, ещё одна деталь. «Героя» или скорее антигероя этого очерка Ваксберг называл В. Мухин. Нашего, леоновского Мухина, звали Слава. То есть Вячеслав. Но мало ли может быть Мухиных. Встретив Ваксберга, я спросил его, как выглядит этот Мухин и как его зовут. Звали его Вячеслав, и был он с круглым курносым лицом, веснушчатый. То есть всё абсолютно сходилось.

Ещё я спросил Ваксберга:

— Почему парк не заступился за своего работника?

— Сам не пойму, — ответил Ваксберг. — Мне показалось, что он отстаивал свое достоинство. Его оскорбили при жене. Он защищался.

Надо сказать, что после очерка Ваксберга дело пересмотрели и Мухина оправдали.

Через год примерно мы с женой и приятелем гуляли на ВДНХ. И вдруг я увидел Мухина. Он шёл с женой и ещё одной парой.

Я его остановил. Он меня узнал. И я его не мог не узнать. Такое же круглое, курносое лицо в побледневших конопушках. Только волосы не рыжие, а седые.

Я его спросил:

— Так это про тебя в газете писали?

— Ну, да, — сказал он.

— Так всё и было?

— Почти.

А вскоре вышел фильм с тем же названием, где Мухина играл Валерий Золотухин. Фильм не очень-то выдающийся, а история интересная. Мне она особенно интересна. Зная Мухина с детства, могу себе представить, как разворачивались события на лесной опушке.

И еще могу себе представить, как «любили» Мухина в парке, если даже в суд не отправили ни общественного защитника, ни даже хорошей характеристики.

А впрочем, может, все так и было, как написано у Ваксберга.

Чего в жизни не бывает.

Слава Хоречко был капитаном команды КВН Института нефти и газа ещё в шестидесятых годах.

Высокий, обаятельный, остроумный. Всегда выигрывал конкурсы капитанов. Меня с ним познакомил мой соавтор, Юра Волович.

Они с Воловичем писали. Иногда писали. Потому что Хоречко мог ни с того ни с сего бросить писанину и уехать к какой-нибудь женщине. Жуткий был гулёна.

Они с Воловичем подрядились писать две программы для Сочинской филармонии. Дня через три Хоречко сказал, что соскучился по жене, и укатил в Москву. А Волович сутки подряд каждые два часа названивал мне в Москву и просил приехать в Сочи, помочь с этими двумя программами. Я приехал, и мы благополучно эти программы написали, сдали и деньги по тем временам получили немаленькие. Но это к рассказу о Хоречко не имеет отношения.

Хоречко женился на одесситке. Девушка была красивая, из торговой семьи, и Хоречко в приданое получил ещё и машину «Фольксваген».

Они, то есть Волович и Хоречко с женой и ребёнком, снимали трёхкомнатную квартиру в Беляево. Напротив было женское общежитие. Волович с Хоречко купили подзорную трубу и вечерами смотрели фильмы из жизни девушек.

Однажды они увидели, как в комнату общежития к девушкам пришли парни. Пока девицы готовили что-то на кухне, парни стали шарить по их сумкам, воруя деньги. Волович и Хоречко не поленились, позвонили дежурному по общежитию, каким-то образом объяснили, кого надо позвать, и сообщили девицам, что их обокрали. Те вызвали милицию, и деньги вернули.

Вот так Хоречко и Волович развлекались.

Были у них и другие развлечения. Например, Хоречко сказал жене, что едет в командировку. Сам переехал в соседний дом, к любовнице, и из окна следил, куда отлучалась из дома его жена, а по возвращении долго у жены допытывался, куда это она ходила.

Кстати, именно Хоречко с Воловичем написали самый первый номер совсем неизвестному тогда артисту Владимиру Винокуру. Он, Винокур, работал певцом в ансамбле «Самоцветы» и баловался пародиями. Хоречко и Волович написали ему пародийный номер, с которого и началась карьера Винокура-юмориста.

Однажды позвонил мне Волович и сказал, что у них с Хоречко ко мне есть серьёзный разговор. Они приехали. Я ожидал какого угодно разговора, но только не этого.

Оказывается, пока жена Хоречко ездила к маме в Одессу, Хоречко гулял здесь по-чёрному. Послезавтра жена Хоречко должна вернуться, а Хоречко подцепил сразу все, что не нужно. И вот они теперь приехали к «специалисту» советоваться, что делать.

Я дал им телефон врача, но что ему, Славе, придумать, не знал. Мы долго строили всякие планы и выдумывали объяснения, но Хоречко в результате сам придумал выход.

Когда жена вернулась, Хоречко сказал, что он упал с кровати и сломал член. В доказательство показал прибинтованный к дощечке многострадальный свой орган. Жена поверила, а что ей оставалось ещё делать?

Кончилось все это плохо. Хоречко влюбился в Татьяну Коршилову. Была такая в семидесятые годы красавица-телеведущая. Закрутился бурный роман. Я помню, что мы, юмористы и «беспощадные» сатирики, собрались на семинар в Болшеве. Нас там было человек сорок. Хоречко приехал туда с Коршиловой, и там же была жена его с подругой Надей, девушкой Жванецкого.

Жена, конечно, очень переживала. Она была милая и красивая женщина, но вот полюбила такого загульного человека, как Хоречко.

Потом закончился этот семинар — Хоречко продолжал на глазах у своей жены встречаться с Таней Коршиловой. Я даже выступал по просьбе Хоречко в больнице, где лежала какое-то время Коршилова.

Через пару месяцев Хоречко с Коршиловой и друзьями решили поехать в Суздаль. Жена узнала об этой поездке и категорически возражала.

Он уходил из дома, а она его не пускала. Наконец, он не выдержал и сказал:

— Считай, что меня нет. Считай, что я попал под автобус.

На дороге в Суздаль на их машину наехал автобус.

Погибли и Хоречко, и Коршилова.

Вот такая печальная история.

Таня Топилина работала завлитом Театра миниатюр, а я ходил туда в качестве автора. Мы с ней подружились и даже поехали все вместе отдыхать под Сочи в село Волконка. Таня была с гражданским мужем Славой и очень красивой дочкой пятнадцати лет Алисой.

По первому браку она носила фамилию Целкова, то есть была женой ныне знаменитого художника Олега Целкова.

Олег писал удивительные картины, никаким образом не относящиеся к соцреализму, участвовал во всех попконформистских выставках, но при этом был членом Союза художников.

Картины у него в то время покупали, и Пиночет, служивший тогда в чилийском посольстве, и Артур Миллер. Картина, которую Артур Миллер купил у Целкова, так и висела у Олега в квартире, поскольку великий драматург что-то нелестное сказал о советской власти, и его больше в СССР не пускали.

Таня познакомила меня с Целковым, своим бывшим мужем, а я туда привёз своего старшего товарища, Феликса Камова.

Мы выпили, Целков это дело любил, и потом долго нам с Феликсом просто взахлёб рассказывал «Современную идиллию» Салтыкова-Щедрина, особенно то место, где надо было «годить».

Олег был человек, конечно, уникальный: восторженный, наивный и очень талантливый. Евтушенко его просто обожал. Они с ним летом ездили сплавляться по каким-то сибирским рекам, а зимой Евгений Александрович давал деньги лифтёрше, чтобы она выдавала Целкову по 5 рублей в день на еду. Целков, бывало, иногда уходил в запой.

В один прекрасный день Целков собрался и уехал навсегда из страны, то есть эмигрировал. Таня распродавала его мебель, вещи, офорты. Картины, кажется, Евтушенко помог ему вывезти, договорившись о разрешении в министерстве культуры.

Мы с Михаилом Таничем приехали на предмет покупки, и я купил целковский старинный дамский письменный стол. Он и по сей день стоит у меня в комнате.

Целков обосновался во Франции и, кажется, сразу стал там обеспеченным человеком. Состоялись выставки, был выпущен шикарный каталог. Таня с дочкой тоже решили уезжать. Потихоньку Таня готовилась к отъезду, распродавая вещи. А Евтушенко, который уже в то время свободно разъезжал по всему миру, в очередной раз собрался в Париж.

Таня, узнав об этом, попросила Женю отвезти Целкову посылку с родины, бутылку хорошей водки.

Евтушенко согласился передать подарок. Таня упаковала водку в коробку, переложила ватой, чтобы не разбилась, перевязала и отдала Евгению Александровичу.

Евтушенко благополучно добрался до Парижа, приехал в гости к Целкову, естественно, сели выпивать, всё выпили, хотели пойти в магазин ещё купить, как Целков вспомнил:

— Ты же мне от Тани бутылку привёз.

— Неудобно, подарок.

— А что с ним ещё делать, с этим подарком, как не пить?

Целков развязал свёрток, открыл коробку, вытряхнул из коробки бутылку, но, кроме бутылки, оттуда выпала целая горсть бриллиантов, которые лежали в вате.

Евтушенко схватился за голову. Что бы было, если бы его на таможне стали шмонать!

Но никто бы его обыскивать не стал, и Таня это знала. А чтобы случайно не выкинули коробку с камешками, она в записке Целкову о них написала. Целков записку ещё не читал, но бриллианты от Тани уже получил.

Они с Евтушенко с удовольствием выпили ещё и эту бутылку.

Таким образом Таня перевела за границу все свои сбережения.

Я долгое время ничего про Таню не слышал. Однажды только Евтушенко рассказал мне, что у Алиски в Америке были крупные неприятности по части наркотиков.

А в 96-м году я прилетел в Лос-Анджелес, и в аэропорту меня встречала Таня Топилина. Как была, так ничуть и не изменилась. Осталась такой же спорщицей. Теперь она занималась недвижимостью и предложила мне даже купить дом где-то в горах.

Представляю себе, я лечу 12 часов на самолёте, чтобы пожить недельку где-то там, в американских горах.

Алиса по-прежнему красивая, но глаз какой-то потухший, а может, просто усталая была.

Вот такие вот дела.

Бабка внучку родила.

Был в семидесятые годы известный администратор — Эдуард Смольный. Проводил праздники на стадионах. Сам ставил, сам вёл. Задействовал в этих праздниках войсковые соединения, машины, танки, кавалерию. Вёл праздники неповторимо.

Я как-то ездил с ним в Винницу. Он сидел на сцене, за столом, поясница была обвязана шерстяным шарфом, поэтому и сидел за столом. Вот как приблизительно он объявлял Леонида Куравлёва:

«Это не море штормит, это не камнепад с гор. Это зрители города Винницы встречают своего любимца, народного артиста Леонида Куравлёва, аплодисментами и криками».

И действительно, начинался шквал аплодисментов. Хотя никакого моря, а тем более гор в Виннице не было.

Кроме праздников на стадионах, Эдик Смольный вёл ещё и домашние праздники. Свадьбы, дни рождения. И вот в одном из ресторанов, в самый разгар чьего-то дня рождения, он вдруг вспомнил, что не выпили за маму. Он подошёл к новорожденной и спросил:

— А мама здесь?

Новорожденная ответила: «Мамы нет».

Эдуард Михайлович сделал скорбное лицо и провозгласил тост:

— Я думаю, общественность меня поддержит, если мы сейчас выпьем все вместе за маму. Её сейчас нет с нами, но душа её бессмертная с неба следит за своей дочкой и радуется за неё, и тоже поздравляет её с днём рождения».

Повисла гнетущая тишина. Эдик ещё что-то говорил про маму, которая уже на небесах, которая уже отмучилась. Во время его речи мама вернулась из туалета и, слушая, никак не могла понять, что происходит.

Дочка закричала: «Что с мамой? Где она? Что с ней?»

Причём в панике она обращалась именно к ней, к своей маме.

Мама сказала: «Что значит, где мама? Вот она я, стою и слушаю».

Эдик закончил: «Так выпьем же за здоровье мамы, чтобы она жила много лет не на том, а на этом свете, вечная её память!»

На этом день рождения для Эдика Смольного закончился.

Хотели даже вернуть деньги, но Эдика уже и след простыл.

Слегка не попал. Что делать? Бывает.

Приехал в новый город геолог с сынишкой. Геолог снял квартиру, пока не дали свою, отправил сына в новую школу.

Сын учился неплохо, но по математике отставал, получал двойки. Отец пошёл в школу. Познакомился с учительницей математики. Попросил её дополнительно позаниматься с его сыном, за деньги, естественно.

Учительница, женщина сорока лет, довольно привлекательная, пришла домой к геологу. Провела урок, получила деньги. Благодарный папаша купил торт, сделал чай. Сели, попили чаю, разговорились.

Геолог — мужчина видный, жены нет. Слово за слово. Коньячку ещё выпили, мальчик гулять ушёл, даже и не заметили, как разговор естественным образом перешёл на диван.

К приходу мальчика они успели и покрывало на диване вернуть в первоначальное положение.

Учительница математики стала приходить раз в неделю, и очень ей это понравилось. Мужчина симпатичный, она даже перестала деньги за уроки брать, как-то даже неудобно.

Где-то через месяц она не удержалась, рассказала своей подруге, учительнице географии, о том, какой классный мужчина этот геолог. Не мужчина, а просто чудо.

Очень скоро мальчик стал получать двойки по географии. Папа пошёл в школу, познакомился с учительницей географии.

Она согласилась давать уроки мальчику.

Теперь учительницы ходили вдвоём, одна по вторникам, вторая — по пятницам, и обе не брали деньги за уроки.

Когда каким-то образом завуч узнала о том, что происходит, мальчик получил двойку по поведению. Папа позвонил завучу, спросил, когда он может прийти в школу.

— Ну, что вы, — сказала завуч, — зачем вам утруждать себя? Я сама к вам приду. Я хочу узнать, каковы условия жизни моего ученика.

Завуч была женщина замужняя и приходила только по понедельникам.

Когда геологу позвонила женщина-директор и попросилась в гости, с целью узнать, что там у него такое дома, что все учителя к нему ходят, чуть ли не каждый день, геолог запаниковал.

Но директор пришла и сказала: «У вас очень способный мальчик, мы будем его тянуть на золотую медаль».

Папа понял, что надо переводить мальчика в другую школу.

Аркадий Михайлович Арканов в молодости был большой ходок налево. Однажды он сказал жене, что пойдёт за сигаретами, вышел в полдвенадцатого ночи. Вернулся через двое суток с цветами.

Жена закричала: «Где ты был?»

Он сказал: «В Одессу ездил, за цветами тебе».

Так вот, Аркадий Михайлович, уже будучи известным писателем и даже телеведущим «Артлото», поехал на выступления в Ригу.

Там, в Риге, он познакомился с интересной женщиной, и у них с Аркановым начался бурный роман. Роман продолжался целую неделю. В день отъезда он проснулся в квартире своей подруги. Они сходили пообедать в ресторан, потом прогулялись по Риге. Наконец, он пришёл к ней за своими вещами. Когда они расставались, женщина плакала и говорила, что давно она не испытывала ничего подобного, говорила, что никогда его не забудет.

Арканов, верный себе, в ответ многозначительно молчал.

Наконец, последний поцелуй, Аркадий вышел из подъезда с чемоданом. Она в окно махала ему ручкой. Арканов сел в такси, поехал на вокзал. По пути попал в аварию и опоздал на поезд. Что было делать? Из гостиницы он уже выписался. Взял такси и поехал назад, к своей подруге. Поднялся на нужный этаж, позвонил в нужную квартиру.

— Кто там? — послышался из-за двери знакомый голос.

— Это я, — сказал Арканов, — Аркадий. Я опоздал на поезд.

— Аркадий, извини, ты уехал, тебя больше нет.

И всё. Арканов пошёл искать гостиницу.

Женщина перевернула страницу книги своей жизни. А на следующей странице Арканова уже не было.

В театр кукол привезли одного мальчика. Он с семьёй должен был эмигрировать в Израиль. А в театре кукол, в фойе, были аквариумы с рыбками, и родители очень хотели, чтобы мальчик перед отъездом увидел и знаменитые часы на фасаде театра, и красивое фойе.

И вот родители с мальчиком приехали в театр. А в этот день театр был закрыт.

Родители попросили администратора сделать исключение. Мальчик уезжает навсегда из СССР и больше никогда не сможет этой красоты увидеть.

Администратор пошёл к Сергею Образцову, передал просьбу.

Добрый Сергей Владимирович сказал, что он сам поводит мальчика по фойе. И вот Сергей Владимирович показывает мальчику, который слегка картавил, всяких рыбок, и, наконец, Сергей Владимирович спрашивает мальчика:

— А куда же ты уезжаешь навсегда?

И мальчик, которого, видно, предупредили, что нельзя никому называть страну, куда он едет, говорит:

— Это гядом с Бейгутом.

Эту историю я вычитал в газете.

Приехал в Советский Союз Фидель Кастро. И повёз его Л.И. Брежнев на медвежью охоту. Чтобы не опозориться перед кубинским товарищем, решили подстраховаться, привезли на заимку в Завидово циркового мишку. Для того чтобы он пробежал перед Фиделем, тот выстрелит и всё равно промажет. И мишка целым останется, и охота удастся. А мяса всё равно заранее заготовили — будет что поесть.

Отвязал дрессировщик медведя и пустил на указанную полянку побегать. А тем временем по лесной просеке ехал завидовский почтальон на велосипеде.

Увидел медведя, упал от страха с велосипеда и убежал в лес. А медведь, который в цирке ездил на велосипеде, и тут не растерялся, схватил велосипед, сел на него и поехал в сторону охотников.

А охотники к тому моменту уже слегка выпили, но немного, чтобы не терять твёрдости рук и зоркости глаз.

И вот выпили они по стакану и только было хотели выйти на позицию, откуда удобно стрелять, как видят, что навстречу им едет желанная дичь на велосипеде.

Кастро подумал, что это сделано специально, и стал хохотать, а Брежнев решил, что он слишком много выпил и ему это всё кажется. Он закрыл глаза, но голова не кружилась. Он открыл глаза, а медведя след простыл. Брежнев подумал, что ему медведь привиделся, но тут он увидел лежащий на земле велосипед и понял, что вся ситуация была на самом деле.

А Кастро продолжал хохотать, для него стакан водки оказался слишком большой порцией. Дальше они пошли уже не на охоту, а к столу. Продолжили выпивать и закусывать. И после второй Брежнев сказал:

— Ну что, Фидель, здорово я тебя разыграл?

И Фидель снова захохотал.

Вот и вся история. У неё есть разные варианты. Один из них рассказывал в своё время М. Задорнов. Видно, байка эта известная и ходит в народе давно.

Лидия Румянцева руководила кооперативом «Азия» и продавала театральные и концертные билеты. Делала она это в начале 90-х годов хорошо, и к ней театры в очереди стояли.

Году, наверное, в 94-м в нашу страну приезжала королева английская. В один прекрасный для Лидии Манучеровны день королева английская отправилась в Большой театр. Туда её пригласил тогдашний президент Б.Н. Ельцин.

А Лидия Манучеровна с дочкой Дашей отправились к Боровицким воротам смотреть, как королева будет выезжать из Кремля.

Встали они вдвоём у дороги, стоят, ждут. Машина с королевой проехала мимо них и всё. Зрелище это не очень впечатлило Лидию и её дочку. Непонятно, чего ждала Лидия Манучеровна от королевы английской. Она думала, что королева будет ехать медленно, или, может, предполагала, что королева помашет ей через стекло, а то, глядишь, и остановится, выйдет из машины, чтобы Лидия Манучеровна могла её как следует рассмотреть.

Но ничего этого не произошло. Наверное, Ельцин отговорил королеву останавливаться и выходить из машины. Вот они и проехали на большой скорости мимо.

Может быть, кто-то другой после такого поступка королевы махнул бы рукой и пошёл домой, кто-то, но не Лидия Манучеровна. Она же дунула с Дашкой в Большой театр и успела прибежать туда даже раньше, чем туда приехала королева английская.

Лидия Манучеровна, у которой всегда были билеты в Большой, села в ложу как раз напротив президентской ложи, в которой вот-вот должны были появиться президент с высокой гостьей.

И вот сидят они с Дашкой на своих законных местах, ждут появления великих людей, уже и бинокли направили на правительственную ложу, и как раз в это время в их ложу входит какой-то майор и вежливо просит Лидию Манучеровну покинуть ложу и перейти на прекрасные места в партер.

— Щас! — говорит Лидия Манучеровна, — но не в смысле «сейчас пойду», а в смысле «Ещё чего!».

Майор опять же вежливо начинает убеждать Лидию Манучеровну в том, что лучше ей перейти в партер, что в партере будет ей ещё лучше, чем здесь, в ложе.

— Ага, — говорит Лидия Манучеровна, — вы мне будете объяснять, где лучше, где хуже. Ещё когда вы служили на границе прапорщиком с собакой, я уже билеты продавала в этот театр.

Майор уходит и через некоторое время возвращается с полковником. Полковник начинает уговаривать Лидию Манучеровну перейти в партер, поскольку эти места напротив правительственной ложи, и они для служебного пользования.

— Ага! — кричит Лидия Манучеровна, — а то я не знаю, что здесь и для чего. Да я специально взяла эти места, чтобы посмотреть на королеву. Я на своих местах сижу, а вы идите отсюда и не мешайте.

Во время спора они и не заметили, как в ложу напротив вошли президент и королева. Лидия Манучеровна бушевала:

— Я никуда не пойду. Да вы кто такие, чтобы мне указывать, где мне сидеть? Да если бы не я, у вас бы сегодня театр пустой был, и сидели бы здесь президент с королевой одни! Это я всю публику сюда собрала.

Скандал разгорался не на шутку, уже и какой-то генерал пришёл и уговаривал Лидию Манучеровну уйти по-хорошему. Не тащить же её силой из ложи, скандал будет ещё больше.

На шум с Лидией Манучеровной уже обратили внимание и из правительственной ложи. Какие-то чины подходили к Ельцину и шептали ему что-то на ухо. Наконец, королева не выдержала и спросила:

— Что там, напротив, происходит? Кто эта женщина, которая так возмущается?

— Ой, — сказал Борис Николаевич, — это Лидия Манучеровна, говорил я им, что с ней лучше не связываться, понимаешь, не послушали меня. Так ши теперь пусть сами отбиваются.

В этот момент свет в зале погас, занавес поднялся, заиграл оркестр, и Лидия Манучеровна добровольно покинула ложу, поскольку смотреть спектакль не входило в её планы.

Конечно, кое-что в этом рассказе преувеличено, но то, что Лидию Румянцеву никак не могли удалить из ложи, это было точно. И именно тогда, когда напротив сидели королева английская и Борис Николаевич.

У церкви две нищенки — Люба и Марина. Когда видят меня, начинают выражать бурный восторг.

Я даю им по десять рублей.

Однажды прихожу — сидит одна Люба.

— А где Марина?

— Всё. Отмучилась.

— Как так?

— Вот так. Дай денег помянуть.

Даю 50 рублей.

В следующее воскресение Люба говорит: «Надо прах забрать, чтобы захоронить, а 100 рублей не хватает».

Даю 100 рублей.

Через неделю иду — сидит Марина. Выражает бурную радость.

— Ты?

— Я.

— Жива?

— Конечно, жива.

— А Люба сказала, что ты отмучилась.

— Отмучилась, в больнице была.

— Так она сказала, что ты умерла.

— Сама она умерла.

— Да ты что?

— Да, вот поминаем её. Дай на помин души рабы Любы.

Даю 50 рублей.

В следующее воскресение сидят обе. Радостные. Выражают бурный восторг.

— Живы?

— Живы!

— Обе?

— Обе. Дай на опохмелку.

Даю 50 рублей. Всё-таки живы.

— За что?

— За то, что мы тебя по телевизору видели.

Она была в Москве проездом. А познакомились мы с ней в метро. Погуляли по Тверской, потом пошли в кафе «Пушкинъ». Там в этот вечер было полно знаменитостей. Она с любопытством расспрашивала: «Кто это? С кем, когда от кого».

Мы вышли на улицу, и я пригласил её к себе на чашку кофе.

— Нет, — сказала она, — я кофе на ночь не пью, потом не засну.

Я сказал: «Можно выпить кофе утром».

— Это что же, утром надо к вам приезжать?

— Ну, почему утром? — возразил я. — Можно остаться с вечера и утром выпить со мной кофе.

— Ну, да, как же! Вы что?! Выходит, мне придётся ночевать с вами в одной квартире?

— Выходит, так.

— Да вы что? Вы же меня после этого уважать перестанете!

— С чего это я вас перестану уважать?

— Ну, как же, в первый же раз осталась у вас ночевать.

— Хорошо, — согласился я. — Давайте приедем ко мне, попьём кофе, потом выйдем на улицу, вернёмся домой, и вы останетесь, можно сказать, во второй раз.

— Это — другое дело, — сказала она.

Мы поехали ко мне. По дороге она спросила: «Надеюсь, у вас дома есть вторая кровать?»

— А как же! — поспешил ответить я.

— Обещайте, что будете себя вести прилично.

— Обещаю.

— И не будете приставать ко мне.

— Не буду.

Мы приехали ко мне. Вошли в квартиру. Она увидела, что в моей однокомнатной квартире всего один двуспальный диван.

— А где же вторая кровать?

— Так вот же она, — показал я на диван, — это и есть моя вторая кровать. У меня первой нет, а вторая — пожалуйста.

Она засмеялась и пошла в ванную.

Когда мы укладывались спать, она напомнила мне: «Вы обещали вести себя прилично и не приставать».

Я не приставал к ней целый час. Она жутко обиделась и сказала:

— Вы не даёте мне спать.

— Но я обещал вести себя прилично.

— А ведёте себя неприлично, — сказала она и засмеялась.

Смех у неё был, как колокольчик. Этот колокольчик я потом слышал целых три года, каждый вечер, когда мы укладывались на нашу вторую кровать. А первой у нас как не было, так и нет.

Одно время Аркадий Арканов работал на эстраде конферансье у знаменитых в то время артистов Н. Рыкунина и А. Шурова.

Шуров когда-то в молодости был «нижним» в цирке. Потом перешёл на эстраду.

Они вдвоём с Рыкуниным пели куплеты. Имели, кстати, большой успех. Шуров сидел за роялем, а Рыкунин стоял перед роялем, и оба они пели под аккомпанемент Шурова.

Шуров был довольно большой и крепкий мужчина, не утруждавший себя чтением художественной литературы.

Однажды на гастролях, в три часа ночи, в номер Арканова постучали. Арканов, который обычно ложится очень поздно, с трудом проснулся, встал, открыл дверь. Перед ним стоял Шуров в слезах, завёрнутый в простыню.

— Что случилось? — испугался Арканов.

— Аркадий, — сказал Шуров плача, — вы читали это… — и он протянул Арканову книгу.

Арканов взял книгу, прочитал название и просто потерял дар речи. На обложке книги значилось «Хижина дяди Тома». Книжка, которая потрясла пятидесятилетнего Шурова.

Не знаю, было ли это на самом деле, но если даже Арканов всю эту историю выдумал, то выдумал смешно.

Ещё одну историю рассказал А. Арканов.

Шуров и Рыкунин ехали из области с концерта домой. Проезжали они мимо Бородинского поля.

Рыкунин, задумчиво глядя на Бородинское поле, глубокомысленно сказал:

— Вот, Шура, если бы когда-то Наполеон не погиб при Ватерлоо… — он сделал большую паузу.

Шуров на всякий случай испугался:

— Что? Что? Что бы тогда было?

— Он бы ещё много чего натворил, — веско закончил Рыкунин.

Вот и вся история, но сколько в ней юмора.

Однажды мы с Анатолием Трушкиным и Михаилом Городинским поехали на гастроли в город Петрозаводск.

Трушкина сегодня многие знают, а Городинского либо вообще не знали, либо забыли. А между тем Михаил Городинский написал когда-то, в 80-е годы, несколько очень смешных рассказов для Геннадия Хазанова.

Часто люди говорят: «Мы за рулём. Причём за одним». А это фраза из рассказа Городинского «В ночное», про то, как советские люди ходили на стриптиз в Италии. Оттуда же фраза: «Блондинка, спинным мозгом чувствую» — ставшая также расхожей.

Итак, поехали мы втроём в Петрозаводск. Там у меня был знакомый директор филармонии.

Начальство встретило нас хорошо, даже пришли к нам в номер, к Трушкину, несколько человек с водкой и закуской. Выпили за встречу и разошлись.

На следующий день, после концерта, Трушкин позвал нас к себе. Он сказал, что от вчерашнего начальства осталось полбутылки водки и надо её допить. Мы пришли в номер к Трушкину, быстро разлили водку, произнесли тост «Будем!». Я тут же махнул свои полстакана и почувствовал, что это не водка, а вода. Да и как мог Трушкин, при его любви к выпивке, целый день хранить полбутылки водки?

Я понял, что Толя нас разыграл, но не подал виду. Крякнул, сказал: «Хорошо пошла», посмотрел на Трушкина. Тот чуть не захохотал, но, поняв, что я продолжаю розыгрыш, тоже выпил. Мы закусили и стали ждать, когда «махнёт» Городинский.

Миша, маленького роста, в очках, всё время курящий «Беломор» и всё время матерящийся, он не спешил, он курил свою «Беломорину» и разглагольствовал о роли интеллигенции в истории России.

Мы буквально извелись, ожидая, когда же, наконец, он выпьет. Наконец Городинский тоже сказал «Будем!» и опрокинул свои полстакана водки в рот. Что тут началось! Мат стоял несусветный. Мы с Трушкиным умирали со смеху.

— Сволочи! — кричал Городинский. — С этим не шутят! Лучше бы вы со сцены так шутили! Да пошли вы!

Всерьёз обиженный, он с криком выбежал из номера.

Назавтра мы, конечно же, помирились, поскольку надо было вместе выступать.

На третий день мы поехали в город Костомукша. Естественно, в поезд взяли бутылку водки. Сели в поезд, и, как только тронулись, разлили, выпили по рюмке, потом по второй. Миша, как всегда, держал в руках папиросу и разглагольствовал самозабвенно. Потом они с Трушкиным пошли в тамбур покурить.

А я кинулся к проводнице, взял у неё пустую бутылку и налил туда воды ровно столько, сколько в нашей бутылке было водки. Нашу бутылку с водкой спрятал под полку. Сижу. Жду. Они возвращаются. Я разливаю воду в рюмки. Миша долго говорит тост о смысле жизни. Трушкин выпил, скосил на меня глаза, сдержал смех, крякнул, сказал: «Ох, хороша, зараза», — и стал закусывать. Я тоже выпил, мы стали ждать, когда же, наконец, выпьет Городинский. Он размахивал рюмкой, о чём-то рассуждал. Но вот и он выпил, и снова зазвучал мат, и снова мы умирали со смеху.

— Козлы вонючие! — закричал Городинский, выскакивая из купе.

Однако деваться ему было некуда, через некоторое время он вернулся и сел с нами в купе. На столе уже стояла настоящая водка, мы разлили, сказали тост за Мишу. Однако он злился и свою рюмку не брал, сколько бы мы его ни убеждали, что водка настоящая.

— Вот два дебила, — говорил он, — больше вы меня не купите, придурки!

Мы разлили по второй, крякали, закусывали, а он только приговаривал: «Кретины!»

Наконец, мы разлили по последней рюмке, и я сказал:

— Миша, ты можешь нам не верить, но что тебе мешает хотя бы попробовать? А вдруг это действительно водка?

Мы выпили свои рюмки, и Миша, наконец, решил попробовать из своей.

Он сделал глоток, понял, что рюмка настоящая, опрокинул её всю в рот, и вдруг до него дошло, что у него на глазах мы допили всю водку. Городинский завопил так, что прибежала проводница, думая, что кого-то убивают. Миша потом не разговаривал с нами дня два и смилостивился над нами только в день отъезда.

Мы выпили и разъехались. Он — в Ленинград, мы — в Москву.

Сейчас он живёт в Германии, и говорят, что он там печатается и пишет хорошую прозу.

Рассказывал байку о знаменитом куплетисте В.Е. Бахнов — писатель, поэт, сценарист.

Илья Семёнович Набатов дожил до 80-х годов. Но уже в 70-х он был народным артистом Украины и лауреатом Сталинской премии.

Он пел куплеты, которые сам же и сочинял. В куплетах он клеймил и клику Тито, и американский империализм, и Чомбе, африканского диктатора.

Помню, у него были такие строчки:

Имел он на эстраде совершенно непостижимый, ошеломляющий успех. Страшный был, как война. Про него Л.С. Маслюков говорил: «Это он к старости на человека стал похож, а раньше просто страшно было смотреть».

Так вот, собственно, рассказ Бахнова.

«Илья Семёнович очень смешно пародировал пьяных. Однажды, на гастролях в Германии по войскам, группу артистов после концерта принимал генералитет. Выпили уже как следует, и кто-то сказал:

«А вот Илья Семёнович у нас здорово изображает пьяных. Илья Семёнович, спойте, пожалуйста, «Шумел камыш».

Все генералы закричали: «Просим! Просим!»

Набатов встал из-за стола и, изображая пьяного вусмерть человека, запел: «Шумел камыш…»

И весь генералитет всерьёз подхватил:

— Деревья гнулись!

Мы с Аркановым взяли в поездку году в восьмидесятом двоих тогда только начинающих авторов — Смолина и Задорнова.

У Задорнова было всего два-три рассказа, и поэтому он исполнял ещё миниатюру студентов МГУ «Спокойной ночи, малыши».

Эта страшилка исполнялась замогильным голосом.

«Дорогие детишечки! У одной тётечки была золотая ручечка. Эта тётечка умерла, её похоронили. А один дядечка решил добыть эту ручечку. И вот, тёмной ночечкой он пришёл на могилочку и видит, сидит тётечка, а у неё только одна, но не золотая ручечка.

— А где же твоя золотая ручечка? — спросил дядечка.

— А вот она! — оглушительно кричал в микрофон Задорнов и выбрасывал руку вперёд».

В зале — шок, потом — смех.

Вот такая незамысловатая пародия на передачу, которая в те времена пользовалась большим успехом.

В тот день, о котором идёт речь, нам сообщили, что на концерт придёт семья Алиева, первого секретаря компартии Азербайджана.

Мы с Аркановым сообщили эту радостную весть Задорнову.

— Ну, и что? — наивно спросил Задорнов.

— А то, — сказал Арканов, — вот ты так руку выкинешь в зал, а тебя охрана из ложи и пристрелит.

Миша призадумался, стал советоваться со мной.

Я посоветовал обратиться к начальнику охраны, предупредить его, что Задорнов будет пугать и выкидывать руку.

Миша перед началом концерта нашёл какого-то амбала и долго объяснял ему свою миниатюру.

Амбал в конце спросил: «Ну, и что?»

— Ну, как же, — кипятился Миша. — Я вот так руку выброшу, а кто-нибудь из охранников возьмёт и выстрелит в меня.

Амбал подумал и сказал: «Не исключено».

Миша совсем приуныл.

На его выступлении мы все стояли за кулисами и наблюдали, что будет.

Семья сидит в четвёртом ряду, в ложе — охрана.

Миша рассказывает страшилку, доходит до последних фраз:

— А где твоя золотая ручечка?

— А вот она, — ласково говорит Миша, — и медленно вытаскивая руку из-за спины, показывает, что она пустая.

В зале недоумение, зато мы за кулисами умираем со смеху.

И ещё одна маленькая история, связанная с Задорновым.

Я помог ему приобрести квартиру в соседнем со мной доме. Было это в начале 90-х. Один мой знакомый уезжал в Израиль. Я их познакомил, и Миша купил его квартиру.

Через некоторое время Задорнов сказал мне, что жить там, в новой квартире, просто невозможно. Слева живут алкаши, справа — дебоширы, снизу — бомжи, а соседи сверху всё время прыгают и не дают ему спокойно работать.

Миша купил соседям сверху ковёр. Через месяц они ковёр продали и продолжали прыгать.

Как-то к Задорнову пришёл корреспондент, и Миша ему всё рассказал: «Справа — дебошир, снизу — бомж, сверху — пьяница», — и так далее.

Статья пролежала в редакции около года. За это время Миша переехал в президентский дом на Осенней улице. И у Миши появились новые соседи: министр внутренних дел Ерин, вице-премьер Сосковец, Гайдар, Коржаков.

Вот тогда и появилась статья в газете. И все эти высокопоставленные лица узнали, кто из них пьяница, кто дебошир, кто бомж.

У Задорнова были крупные неприятности с соседями.

Платинский и Дашаянц рассказали мне массу историй из своей медицинской юности. Вот одна из них.

Было это в начале шестидесятых годов. Дашаянц ночами подрабатывал в больнице. Ездил на вызовы в Раменское. Было такое село в черте Москвы. Сейчас это район на юго-западе.

В те времена там стояли бараки, народ жил полугородской, полудеревенский. Однажды вызвали Дашаянца к козлу. Позвонил какой-то дед и сказал, что «заболел унук». Дашаянц приехал и вместо «унука» увидел бородатого козла. Дашаянц сначала хотел устроить скандал и уехать, но дед взмолился. Козёл — кормилец. Дед даёт козла по всей округе покрывать коз.

— Что я буду делать, если он сдохнет? — причитал дед.

— Сам будешь покрывать, — в сердцах сказал Дашаянц и стал осматривать козла.

Для начала посмотрел козлу прямо в глаза. Козёл не отворачивался, а смело смотрел в глаза Дашаянца. Дашаянца это удивило. Он считал, что животные должны отводить взгляд, когда человек, а особенно такой умный, как он, Дашаянц, смотрит ему в глаза. Но козёл не знал, что Дашаянц такой умный, и упрямо взгляда не отводил, а главное, не говорил, что у него болит. Упорно молчал, не отвечая на вопросы Дашаянца. То есть абсолютно игнорировал доктора. Дашаянц ощупывал несчастное животное и, в конце концов, выписал ему аспирин и касторку. А в рецепте написал фамилию Козлов.

Дня через три к Дашаянцу пришёл дед и поставил ему бутылку. Козла долго несло, но потом кормилец ожил. Кроме коньяка дед принёс Дашаянцу банку козьего молока. Но Дашаянц от молока отказался наотрез, поскольку хорошо помнил, что его пациентом был именно козёл.

Вот так жизнь шутила с Дашаянцем, но бывало, что Дашаянц сам шутил в этой жизни.

Так он однажды от скуки под утро, когда сдавал дежурство, записал в книге вызовов «Чума бубонная» и адрес наугад — улица Строителей, дом 3, квартира 8.

Утром составляли сводку и бездумно переписали «Чума бубонная» — 1 штука. Сводка по своим каналам поступила на Соколиную Гору. Там начался переполох. Стали звонить на место происшествия. В больнице по книге подтвердили — чума бубонная.

На Соколиной Горе началась паника. В последний раз здесь о такой болезни слышали в 32-м году. Никто не знал, что делать. Барак по адресу Строительная, дом 3 был оцеплен. Срочно вызвали войско и сделали наружное оцепление. Проезд и проход через Раменское был запрещён. С баграми наперевес, в плащах и противогазах медики вошли в барак. Выбежавшая в коридор тётка увидела страшилищ и грохнулась об пол. Другая заголосила: «Граблюд!»

В одной из каморок в полутьме обнаружили какого-то мужика, лежащего в углу на кровати. На все вопросы мужик отвечал мычанием.

«Видно, доходит», — решили медики и приступили к делу.

— Фамилия! — кричали медики из коридора, боясь войти в комнату.

В ответ слышалось мычание.

— Что чувствуете? — кричали медики.

В ответ опять мычание.

Наконец минут через пятнадцать расспросов с кровати послышались довольно отчётливые матерные слова. «Бредит», — решили медики. Баграми стащили мужика с кровати и, завернув в брезент, погрузили в машину. Машина с воем унеслась. Всех остальных срочно эвакуировали, а барак спалили армейскими огнемётами.

Мужика привезли на Соколиную Гору и, поскольку уже забыли, что делать с бубонной чумой, запихнули его в изолятор, а сами стали листать учебники. Кроме того, послали за профессором, который в 22-м году написал статью по чуме и мирно доживал свой век на даче в Быково. Пока старичка везли, мужик в изоляторе протрезвел, стал буянить и кричать, что разнесёт весь вытрезвитель к такой-то матери, если его не соединят со всем остальным коллективом алкашей.

Старичок-профессор, услышав из-за двери эти крики, сказал, что поставит диагноз, не входя в изолятор, что и сделал, определив, что это точно не чума бубонная, а судя по запаху перегара, это обычная московская за 2,12. Была такая цена на водку.

Причём специалист оказался такого высокого класса, что взялся даже определить характер закуски, но это уже не требовалось.

На всякий случай мужика продержали в изоляторе три дня, давая ему каждый день опохмелиться. После чего выпустили, но он уже привык к чистому изолятору и в барак возвращаться ни за что не хотел. Тогда его перевели в общую палату, где он благополучно заразился дизентерией и ещё месяц провалялся на Соколиной Горе, после чего намертво завязал с пьянством.

Но это было потом, а пока что стали разыскивать Дашаянца. Нашли его к следующему дежурству, когда он, наконец, вышел на работу и сознался в своей проделке. Его, естественно, лишили диплома, правда, всего на три месяца. Но он эти три месяца жил припеваючи, поскольку к нему с бутылками приходили бывшие жители барака, получившие ни с того ни с сего новые квартиры. Дарили ему подарки, называли благодетелем, а одна женщина даже попыталась поцеловать ему руку, но Дашаянц не дал, сказав, что именно она немытая.

Приходили к нему жители и других бараков, предлагали большие деньги, просили написать холеру, оспу или хотя бы проказу, но Дашаянц ни за какие взятки не соглашался и говорил, что шутит только ради чистого искусства. Сейчас Дашаянц кандидат наук, получает 180 рублей в месяц и жутко жалеет, что не взял тогда деньги. Такого успеха в медицине он никогда больше не имел и уже иметь не будет. Поскольку работает он в реанимации и со своих пациентов не может получить ни копейки. Как только они приходят в себя, их тут же переводят в другие палаты к другим врачам.

23 января 1983 года я стоял у шестого источника города Карловы Вары и пил минеральную воду. К источнику подошла группа советских туристов. Экскурсовод начал рассказывать о местных достопримечательностях. Понять его ломаный русский язык было практически невозможно. Может, поэтому, а может, по природному любопытству, группа вместо достопримечательностей стала разглядывать меня. Вообще-то я внешне, как вы, наверное, уже успели заметить, ничего особенного не представляю. Но это сейчас, а тогда на голове моей была огромная песцовая шапка, которую я купил у одного популярного композитора. То есть он раньше меня понял, что нормальный человек в такой шапке ходить не должен, и уступил мне её за 120 рублей. Шапка впоследствии оказалась совсем из другого, очень засекреченного животного, но кто теперь считает. И вот стою я, сам маленький, но в большой грязно-белой шапке, якобы песцовой, а на меня с любопытством смотрят туристы, приехавшие из моей родной страны. И вот они смотрят, смотрят, и вдруг один из этих туристов говорит другому:

— Во, гляди, видал, у них мода какая.

— Ага, — говорит второй, — сам, глядикось, маленький, а шапка как у большого.

— Ну, прям головастик, — добавляет женщина.

— Чего же это он такую шапку-то напялил? — спрашивает первый. — У них и холодов-то здесь таких нет. Того и гляди угорит.

— Для красоты, — отвечает второй, — сказано же тебе, мода такая. Хоть удар тепловой, лишь бы по моде.

— Ну, уж и мода, — говорит женщина, — какую достал, такую и носит.

— Давай поговорим с ним, — предложил первый.

— А что ты думал, возьму и поговорю.

Он подошёл ко мне и сказал по-чешски «добры ден».

— Здравствуйте, — ответил я на чистом русском.

— Вы что ж, — подошёл второй, — по-русски, что ли, говорите?

— Говорю, — ответил я.

— Мужики, он по-русски говорит, — крикнул мой собеседник.

Мужики подошли ближе.

— Ну, как тут у вас? — спросил первый.

— Нормально, — ответил я.

— Погода хорошая.

— Неплохая, — ответил я.

— Вы где русский-то учили, в школе?

— В школе, — ответил я.

— Хорошо у вас по-русски получается, небось в школе отличником были?

— Был, — не соврал я.

— А шапка у вас такая, что это ж, мода такая, что ли?

— Да нет, — сказал я, — просто по случаю купил.

— Ну, что я говорила, — обрадовалась женщина, — у них тоже всё по знакомству.

— Ну, а вообще-то как у вас жизнь, недорогая?

— Да не очень, — говорю я.

— Ну, так, на шмотки, я вижу, хватает?

— Хватает, — не соврал я.

— Дублёночка-то чешская?

— Нет, — говорю, — болгарская.

— Видал, — обрадовался кто-то, — и им Болгария помогает.

— Скажите, — спросила женщина, — а жёны у вас работают?

— Ещё как.

— Видал, — огорчилась женщина, — тоже вкалывают. — Ну, а если, допустим, не хотят работать, тогда не работают?

— Это верно, — сказал я, — если не хотят, ничем их не заставишь.

— Тогда муж кормит, верно?

— Верно, — говорю. — Кого муж, кого любовник.

— Это что же, — изумилась женщина, — и любовники у вас тоже есть?

— А как же, — говорю, — любовников у нас просто пруд пруди.

— Да погодите вы с любовниками, — зашикали на женщину, — вы лучше скажите, соцстрах у вас есть?

— Есть.

— А бюллетень оплаченный?

— И образование бесплатное?

— Бесплатное.

— Ты гляди, всё как у нас.

— А у нас, — сказал полный мужчина, — пиво чешское любят.

— Правильно. Чешское пиво самое вкусное.

— Зато водка у нас самая лучшая.

— Это верно, — подтвердил я.

Вдруг один из них негромко сказал:

— Не купите водку, а то у меня бутылка осталась, уезжать уже, а всё никак не продам.

— Да что вы, говорю, — у меня самого две, тоже сюда привёз.

— Откуда привёз?

— Из Москвы, откуда же ещё.

— Так вы что, наш, что ли?

— А чей же ещё-то?

— Так что же вы нам голову морочите? — закричали они.

— Тоже мне, турист, — припечатала на прощанье женщина, — шапку напялил и выпендривается. Бюллетень у них оплаченный. Тьфу, бессовестный!

И они побежали за экскурсоводом.

Когда на душе тошно, а с работой ничего не получается, когда нервы истрепаны и вот-вот порвутся, когда от любви остаются одни обломки, когда друзья перестают быть друзьями, когда начинают одолевать мысли о никчемности собственного существования, я предпочитаю отказаться от всего и надеяться только на счастливый случай.

Ожидания этого случая никогда не обманывали меня. Видно, Всемогущий сверху следит за мной, и, когда у меня совсем опускаются руки, Он бросает мне спасательный круг, и мне остается только покрепче вцепиться в него и плыть туда, куда вынесет меня течение.

Может, мне и не следовало соглашаться на эту авантюру, но это был тот самый спасательный круг, за который я и ухватился.

Конечно, каждый более или менее разумный человек знает, на что он способен и выше какого места своего тела он не сможет прыгнуть, но мне ничего другого не оставалось.

И когда эти двое объясняли мне условия игры, я вспоминал свои последние годы и ничего обнадеживающего вспомнить не мог.

Мне 38 лет, у меня высшее образование, я разведен и слегка помню два иностранных языка. Я не сделал никаких открытий, не написал ни одной книги, которая стала бы бестселлером, я не стал руководителем предприятия, я не взлетал в космос и не опускался на дно океана, зато я основательно подорвал свое здоровье, рассорился с друзьями, испортил жизнь женщине, которая, как ей кажется, подарила мне свою молодость и красоту, хотя я и пытался отказаться от этого подарка. Единственное, что у меня осталось, — это президентство в «Клубе пофигистов». Но и это президентство нельзя считать моим достоинством, поскольку оно ничего, кроме улыбки, ни у кого не вызывало, а уж денег мне точно не приносило. Вы знаете, кто такие «пофигисты»? Это те, кому все по фигу. Наш любимый анекдот: «Встречаются два пофигиста. Один говорит: «Мне все по фигу, жена ругается, а мне по фигу, я-то знаю, что мы с ней не расписаны». Второй говорит: «А мне все еще больше по фигу. Я на прошлой неделе в подъезд вхожу, там два амбала. Один говорит: — Аркаша, подойди сюда. Я подошел, они меня так отметелили… А мне по фигу, я-то знаю, что я не Аркаша».

Вот кто такие пофигисты. Но я и пофигист оказался никакой. Они себе нервы не портят и не унывают. Им все по фигу.

Короче, я согласился принять это наследство. Душа настоятельно требовала покоя и смены обстановки. Хотелось начать жизнь сначала. И я уже представлял себе, как я гуляю среди полей и лесов. Как вдыхаю свежий воздух, насыщенный высококачественным озоном.

— Вам и делать-то ничего не придется, — говорили те двое, — за вас будут управлять другие.

— Кто эти другие? — на всякий случай спросил я.

— Они перед вами, — сказали они. И представились: — Джозеф, Гуттиерес.

Джозеф был жгучий брюнет, Гуттиерес был светлый блондин.

Ничего не делать, ничего не решать — это работа, о которой я мечтал всю жизнь. Иногда я мечтал, думал о том, какие есть замечательные работы: директор землетрясения, ответственный за заголовки в газете или, допустим, отвечать за то, чтобы солнце всходило на востоке, а садилось на западе. А еще сидеть на свадьбе свадебным генералом. А если жених невзрачный, сидеть на свадьбах вместо жениха. Да мало ли еще может быть на свете хороших работ, на которые меня не возьмут, каким бы способным я ни был.

В конце концов, не каждый день приходят двое с экзотическими именами Джозеф и Гуттиерес и предлагают стать правителем небольшой, но очень симпатичной страны.

Я согласился. Но не сразу. Сначала я спросил, а разрешат ли мне уехать? Мне разрешили. Меня никто не держал. Как видно, я не представлял особой ценности для моей страны. Никто меня не упрашивал остаться, никто не хватал меня за рукава и полы пиджака, никто не заламывал руки, не кричал, что без меня все развалится.

Я не обиделся, хотя и было обидно. Ну, хоть кто-нибудь… Никто.

А что, это же здорово, мне будут вручать верительные грамоты, а может, и я сам буду что-нибудь важное кому-то вручать, я буду разговаривать с послами и королевскими особами, подписывать разные указы, я буду величественно входить в зал заседаний и не менее величественно уходить из него. И все это до четырех часов, а потом буду делать что хочу, пива буду пить, сколько захочу.

— А почему, собственно, до четырех? — спросил я тех двоих.

— Потому что в четыре у нас в стране обед, — ответили они.

— Нет, — сказал я, — не поеду ни за что.

— Почему? — вскричали они.

— Обед в два, иначе ищите себе другого правителя. — Я привык обедать в два.

— В два обед, а потом поработаем еще два часика, — попробовали поторговаться они.

— Дорогие мои, — широко улыбнулся я, — ну какая же после обеда работа?

Они тоже широко улыбнулись и спросили, затаив дыхание:

— Но страна будет работать и после обеда?

— А вот это мне по фигу, — сказал я, — это уже ваше дело.

Полчаса переводчик переводил им нашу идиому «по фигу». Я пытался перефразировать сказанное, говоря, что мне все до лампочки, до фени и так далее.

В результате пришлось сказать, «чтобы они делали все, как считают нужным, не сообразуясь с моими желаниями, которых практически нет».

Такой вариант перевода был для этой пары наиболее доступным.