© Киселёв Г.А., 2023

© Издательство «Пробел-2000», 2023

Тот, кто возьмёт в руки новую книгу писателя Геннадия Киселёва «Последняя проделка Ходжи Насреддина», найдёт себе нового, никогда не унывающего, надёжного друга. Читателю предстоит увлекательное путешествие по Средней Азии – краю, поцелованному солнцем, вместе с Ходжой Насреддином, его неразлучным ишаком по имени Серый и храбрым воином, посланным за хитроумным возмутителем спокойствия Повелителем вселенной.

У каждого народа, как известно, есть свой выдумщик, хитрец, острослов. Барон Мюнхгаузен, Тиль Уленшпигель, Гершеле, Иванушка-дурачок. На Востоке невозможно разминуться с таким героем, как Ходжа Насреддин. Благородный плут, защитник бедняков, высмеивающий жадность и кичливость богачей, приходящий на помощь в трудную минуту.

Листая страницы этой книги, ты, уважаемый читатель, будешь участвовать в весёлых розыгрышах, находить выходы из труднейших ситуаций, озоровать и каждую минуту удивляться: как же это я не обмишурился, не проиграл, выкрутился!

Кто знает, любезный читатель, может быть, тебе захочется самому присочинить что-нибудь своё к пронизанным искрящимся юмором, анекдотическим историям. Их, к твоему удовольствию, сотворил Геннадий Киселёв.

Многие народы Центральной Азии и Ближнего Востока считают, что Насреддин родился в их краю. Жители турецкого Акшехира, к примеру, ежегодно в начале июля устраивают фестиваль юмора и чествуют героя любимых озорных притч. Они утверждают, что Ходжа жил в их городе, и даже показывают гостям его могилу! Только на гробовой доске выбиты даты, свидетельствующие, что острослов скончался за несколько сотен лет до дня рождения. Поклонники Насреддина считают это последней шуткой остроумного весельчака. Но это не так. О последней проделке Ходжи Насреддина убедительно поведал автор, родившийся в славном городе Ташкенте, именуемом «Звездой Востока»! И пусть эта книга станет днём рождения Ходжи Насреддина в России!

Истории о насмешнике, балагуре, философе, возмутителе спокойствия по имени Ходжа Насреддин можно пересказывать и слушать бесконечно.

Не претендуя на личное авторство, постараюсь поведать о них в той последовательности, в какой долгими вечерами за пиалой душистого чая излагал их мой старинный друг Исфандияр.

Сам он восторгался ими в детстве, внимая любимому деду. Тот, в свою очередь, слышал эти пересказы от целого сонма досточтимых предков. К сожалению, ушедших в райские кущи.

В его семье из уст в уста передавалось предание: один из его возможных предков, поэт Рашиди, имел отношение к появлению на свет Божий весёлых и мудрых историй о возмутителе спокойствия.

Я позволил себе не поверить ему.

В ответ друг сразил меня реальной историей, запёчатлённой в древних свитках, найденных не так давно при раскопках на развалинах старого медресе в благословенной Бухаре, где когда-то Ходжа Насреддин встретил ненаглядную Гульджан, которой без остатка посвятил всю свою жизнь.

– Имеющий уши – да услышит, – величаво произнёс Исфандияр. – Когда захудалый поэт того времени Амаком Бухарский на сборище поэтов заявил с усмешкой, что стихам Рашиди не хватает соли, тот с изысканным поклоном ответил:

– Как ты догадываешься, – снисходительно завершил рассказ мой друг, – его ответ был встречен язвительным хохотом сочинителей. Амаком был посрамлён и скоренько покинул дружеский круг.

Мне показалось, что Исфандияр погорячился. Сборище поэтов и сегодня трудно назвать дружеским кругом. Ибо каждый из них в отдельности считает себя светочем, а остальных – букашками, карабкающимися к вершине поэтического Олимпа.

Но я воздержался от такого замечания и поспешил заверить его, что эта история глубоко проникла в моё сердце.

– Вот ещё что, – добавил он, естественно, не обратив никакого внимания на моё высокопарное заявление, – когда будешь делать из моих россказней интересное чтиво для любознательных, особо не увлекайся восточной вязью выражений. Рассказывай обо всём, что услышал, по возможности своими словами. Ну что ты смотришь на меня, будто хочешь сказать: «Мели, Емеля, твоя неделя». Сам-то прожил в Средней Азии не один десяток лет. Помнишь ещё, что означает по-узбекски слово дувал?

– Забор, изгородь! – воскликнул я, радуясь, что не забыл язык земли, где был произведён на свет.

– Вот и действуй в этом духе.

– Слушаю и повинуюсь. – Я почтительно прижал руки к сердцу.

Так что, любознательный читатель, повесь свои уши на гвоздь внимания.

Я приступаю к повествованию с учётом всех замечаний досточтимого Исфандияра.

В ту ночь Повелителю вселенной, великому эмиру непобедимой державы не спалось. Раздражало сопение рабыни, которую ему привели, дабы развлечь танцем.

Он хмыкнул. Какие к аллаху развлечения, перед таким важным делом, какое он задумал? Девчонка терпеливо ждала, когда в опочивальню приведут музыкантов и она приступит к делу. Но не дождалась и незаметно уснула.

Повелитель раздражённо поглядел на неё. Разлеглась, как у себя на ложе, присвистывает во сне. Захотелось огреть её камчой, которая у него всегда была под рукой. Он потянулся за плёткой, но передумал. Негоже срывать злость на дурочке, когда по мановению его руки ровняли с землёй величайшие царства мира.

Он неловко толкнул её ногой. Девчонка вскочила и удивлённо вскрикнула:

– Й-е…

– Пошла вон! – просипел великий эмир.

Она кинулась прочь из комнаты.

Тут же появился верный слуга с подносом: пиала со сливками и свежая лепёшка – привычная утренняя трапеза.

Повелитель раздражённо отмахнулся от старика, который прислуживал ему уже бог весть сколько лет, был предан и заботлив, как хорошая нянька.

С невозмутимым видом он поставил поднос перед своим господином, разломил лепёшку, обмакнул кусочек в пиалу и протянул великому эмиру. Тот поморщился, дёрнулся было за камчой… Сегодня все словно сговорились – подбрасывают сучья в тлеющий очаг его гнева. Но лепёшку принял и начал меланхолично жевать.

– Ходжа Насреддин… – ровным голосом произнёс старик.

– Что ты хочешь сказать? – сварливо перебил повелитель, хотя сразу понял, о чём идёт речь. Неунывающий находчивый весельчак всегда был его желанным гостем.

Однако прикинулся недогадливым:

– При чём здесь Ходжа Насреддин, я тебя спрашиваю?

– Ходжа Насреддин всегда при чём, Ходжа Насреддин всегда при ком, – чуть заметно улыбнулся слуга.

– Послать за ним! – бросил великий эмир.

– Он уже в пути, – низко склонился перед ним верный старик.

Повелитель поднял голову и ощерился. С этой своей страшной ухмылкой он казнил и миловал одинаково легко.

Слуга прижал руку к сердцу. За эту улыбку, обращённую к нему лично, он готов был отдать жизнь.

Но старик ошибся.

В отличие от Повелителя вселенной возмутитель спокойствия, как прозвали Ходжу Насреддина шахи и эмиры, овеваемый тёплым весенним ветерком, крепко спал на крыше своего дома, беззаботно похрапывая. Даже удары рукоятью сабли по калитке не потревожили его. Перепуганная жена дрожащими руками отворила засов, и во двор ворвался доблестный воин, он же посланник, бряцая множеством железок, коими был обвешан его пропылённый халат.

– От Повелителя вселенной! – гаркнул он во весь голос.

Оставленный без присмотра страж хозяйского добра с рычанием кинулся ему под ноги. И грозный служака во свой немалый рост рухнул на кучу мусора.

Хозяйка только что подмела и не успела вынести его за калитку.

– Чтоб тебя шайтаны в аду изжарили, блохастое отродье! – воскликнула она, шлёпнув собаку веником, и плюхнулась на колени перед носом отплёвывающегося посланника, причитая:

– Чем провинились мы перед повелителем, что тебе пришлось ворваться в наш дом с острой саблей, а не прийти, как подобает долгожданному гостю? Чем…

– Закрой рот, женщина, и прикрой своё лицо! – прорычал он. – И сей же час скажи мне, где твой муж!

Гульджан поджала губы, прикрыла лицо уголком платка и рукой указала на небо.

– Ты хочешь сказать, что аллах призвал в свои чертоги мудрейшего Ходжу Насреддина?! – воскликнул посланник. – Я опоздал! Пусть будет проклят тот день, когда я появился на свет! Не сносить мне головы… – Он в отчаянии ткнулся носом в мусор.

– Уважаемый, – еле сдерживая смех, сказал наблюдавший эту весёлую сцену Ходжа, – поднимись ко мне, я угощу тебя сушёным инжиром, жена подаст нам чай, и ты не спеша поведаешь, что привело тебя к моему скромному очагу.

Донельзя перепуганный доблестный воин решил, что ангел смерти Азраил призывает его к себе. Он мигом вскочил, вытянулся и смиренно произнёс:

– Я готов! Только сделай милость, опусти к моим ногам небесную лестницу, чтобы я смог подняться и предстать перед тобой. Поскольку моя душа всё ещё находится в бренном теле.

– Как же, – проворчала жена Насреддина, – спустит он тебе лестницу! Я каждый день проедаю ему плешь, чтобы починил сломанные перекладины. И всё без толку. Так что карабкайся на дувал! Ну что ты смотришь на меня? Карабкайся на этот забор! С него легко взобраться на крышу, где этот бездельник прохлаждается весь день, вместо того чтобы заниматься делами, которых в доме невпроворот.

– Кто прохлаждается? – опешил посланник.

– Твой Ходжа Насреддин, чтоб ему пусто было!

Понимая, что дальнейший диалог между женой и незваным гостем может выйти ему боком, Ходжа соскользнул с крыши, шлёпнулся в ту же самую злосчастную кучу и, сидя в облаке пыли, вопросил:

– Где вы годы мои молодые, когда я был подобен горному джейрану…

– Как же, – беззлобно усмехнулась.

Гульджан, – лучше вспомни, каким неповоротливым ты был в молодые годы. Впрочем, таковым ты и остался. Вставай, приглашай гостя в дом! Плов скоро поспеет.

Обрадованный Ходжа поднялся, отряхнул халат, но доблестный воин положил ему на плечо тяжёлую руку и сурово произнёс:

– Седлай своего знаменитого ишака по имени Серый. Мы немедленно отправляемся в путь. Ты должен предстать перед повелителем. А пообедаем мы с тобой лепёшками, не слезая с сёдел. Время дорого. Повелитель ждать не любит. Кстати, а что ты делал на крыше? – полюбопытствовал гонец.

– Размышлял о превратностях жизни, – загадочно улыбнулся Насреддин.

– На крыше? – изумился тот. – Другого места не нашлось?

– Обзор шире. Вот тебе пример. Некто, увидев меня давеча на крыше, вдруг заявил: «Насреддин, там по улице жареного гуся несут». – «А мне-то что?» – ответствовал я. – «Но гуся несут в твой дом», – облизнулся он. – «А тебе-то что?»

– И что же из вашего разговора вышло? – недоумённо спросил посланник. – Кому же несли гуся?

– А никому… – равнодушно ответил Ходжа. – Нам просто захотелось пофилософствовать на тему «Каждому своё».

Увидев, как напряжённо наморщил лоб собеседник, Насреддин заметил:

– Нам пора в дорогу, доблестный воин. В пути у нас будет время обсудить эту проблему.

У входа во дворец Ходжу встретил верный слуга повелителя.

– Великий эмир велел принять тебя, уважаемый Ходжа Насреддин, как подобает. Исполнять любое твоё желание. Сейчас я проведу тебя в комнату для гостей. Ты сможешь утолить жажду и вздремнуть перед встречей с моим господином. Что ты на это скажешь? – с лукавым любопытством поглядел на Насреддина старик.

– Досточтимый… – Ходжа замялся.

– Ты можешь называть меня Рахим-бобо.

– Досточтимый Рахим-бобо, прежде чем я прибыл в этот великолепный дворец, – так же лукаво улыбнулся Насреддин, – мы с посланником повелителя прекрасно выспались у родника и испили чистейшей, вкуснейшей воды.

Рахим-бобо одобрительно ухмыльнулся.

– Вот твоя комната. Пока ты будешь совершать омовение, я пришлю музыкантов, чтобы они услаждали твой слух. Звук какого инструмента ты предпочитаешь всем другим?

– Досточтимый Рахим-бобо, самое большое наслаждение у меня вызывают удары шумовки о край казана и чарующие звуки кипящего масла, в котором жарятся лук, морковь и кусочки курдючного сала.

Старик от души расхохотался и заявил, что не может заставлять ждать такого любителя прекрасного, как Ходжа Насреддин, и сей же час проводит его к повелителю.

– Только учти, уважаемый, мой господин последнее время пребывает… как бы тебе это объяснить…

– Объяснений не требуется, Рахим-бобо. По тому, как мне пришлось загонять моего Серого, а гонцу коня, я понял, что меня ждут серьёзные испытания, которыми озадачит меня великий эмир, да ниспошлёт ему Аллах тысячу лет жизни.

– Твои мысли справедливы, – вздохнул Рахим-бобо, – следуй за мной. И да пребудет с тобой милосердие Всевышнего.

* * *

Ходжа Насреддин с трепетом переступил порог комнаты, где Властелин мира искал уединения, когда его одолевали раздумья.

Ходжа прижал руку к сердцу и отвесил глубокий поклон.

– Мир твоему дому, Повелитель вселенной, здоровья и благополучия тебе, твоим родным, близким…

Нетерпеливым жестом тот прервал это незатейливое приветствие и указал Ходже на место рядом с собой. Такой чести редко удостаивались даже самые знатные ханы и беки.

Хотя, справедливости ради нужно отметить, что рядом с собой он, случалось, сажал уважаемых людей, знающих своё ремесло: талантливого зодчего, храброго воина, оборотистого купца. Была бы польза государству.

Ходжа Насреддин не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Посему основательно уселся и внимательно посмотрел на властелина мира, чего тот, надо и в этом признаться, в подданных не поощрял. Но Ходже надо было вызвать хозяина на разговор. Всем известно, что ожидание приговора страшнее приведения его в исполнение.

Повелитель усмехнулся и хлопнул в ладоши. Тут же слуги принялись вносить различные кушанья, аромат которых мгновенно заглушил в Насреддине все дурные предчувствия. Что-что, а вкусно и вдоволь поесть наш весёлый мудрец любил, как никто другой.

Слуга полил им на руки из кувшина, и они приступили к трапезе. Впрочем, к ней приступил в основном Ходжа. Великий эмир задумчиво отщипывал от лепёшки маленькие кусочки, лишь изредка указывая гостю на блюда – то с пловом, то с жареными куропатками. Ходжа ни от чего не отказывался. Поди знай, когда в другой раз доведётся вот так запросто и задушевно посидеть в компании с самим владыкой мира.

Наконец по взгляду, брошенному повелителем, он понял: настал предел услаждения чрева. Насреддин погладил бороду, произнеся привычное «Омин», и приготовился слушать.

– Ходжа, в ближайшие дни – во времени я тебя не ограничиваю, но и тянуть с этим не стоит – ты сделаешь следующее… – Великий эмир постарался улыбнуться как можно приветливее.

Но от этой улыбки у Насреддина пошёл мороз по коже.

«Милостивый Аллах, – воскликнул он про себя, – я совершу хадж в Мекку, я раздам все свои скромные богатства сиротам, только избавь меня от неисполнимой прихоти этого человека. Чем я, ничтожный червяк, могу его облагодетельствовать, когда стоит ему захотеть, и все сокровища мира упадут к его ногам?»

– Разве правоверный мусульманин может обидеть гостя, которого ему посылает сам Аллах? – насмешливо спросил гостеприимный хозяин.

«Насквозь видит», – поёжился Ходжа.

– То-то, – произнёс повелитель. – Ты сделаешь следующее: прилюдно оскорбишь меня.

Ходжа открыл рот от изумления.

– Затем принесёшь извинения. Но вся штука в том, что извинения твои должны быть более оскорбительными, чем само оскорбление.

Насреддин остолбенел, пытаясь осознать приказание великого эмира.

– Только запомни – прилюдно, – неожиданно хихикнул повелитель и повторил: – Запомни, твои извинения должны быть более оскорбительными, чем само оскорбление.

Жестом он дал понять, что разговор, больше напоминавший приговор, окончен.

– Слушаю и повинуюсь, Повелитель вселенной. – Ходжа, пятясь, покинул покои.

– Мой дворец в твоём распоряжении, – донеслось вслед.

Несколько дней Насреддин бродил по многочисленным комнатам дворца, бормоча одну и ту же фразу:

– Главное, понять, зачем ему это нужно… зачем ему это нужно… А уж там… всё в руках Аллаха.

Изредка Ходжа попадался на глаза повелителю, но не обращал на него никакого внимания. Окружающие недоумевали, отчего государь не отдаст дерзкого шута палачу. За подобную провинность – не приветствовать Властелина мира, перед которым склонили головы покорённые народы могучих некогда стран, – могли отрубить голову любому.

А повелитель лишь с загадочной улыбкой проходил мимо.

Он-то считал, что таким образом Насреддин пытается оскорбить его. И не собирался поддаваться на уловку, недостойную весельчака. Пусть помучается, пошевелит извилинами.

Но Ходжа и не думал разбираться в хитросплетении размышлений повелителя. Он искал причину загадочного поведения Властелина мира и его окружения. А загадочным было то, что во дворце никто никуда не спешил.

А куда, скажите на милость, можно спешить в таких дорогих нарядах из шёлка, парчи и бархата? А пальцы воинов, привыкшие к рукоятям мечей, копьям, стрелам, нынче унизаны бесчисленными бриллиантами. Разве эти украшения располагают к суетности и торопливости? А сам повелитель? Пусть без побрякушек, пусть в привычном сером холщовом халате, но передвигался-то по многочисленным переходам дворца несвойственной ему неторопливой, шаркающей походкой. И это в то время, когда вот-вот должны были прозвучать боевые трубы, возвещающие о начале нового завоевательного похода.

В прошлые приезды, насколько помнил Насреддин, во дворце жизнь бурлила и кипела. А тут сытое, самодовольное, сонное царство.

И Ходжа понял, в чём причина.

День, когда в парадном зале дворца великого эмира должны были возвестить о начале похода, наступил. Особой суеты, оживления, как и предполагал Насреддин, не наблюдалось, поэтому он спокойно вошёл в зал и, понимая, что до него никому дела нет, укрылся за троном. Вскоре в зал вошли те, кому было положено. Потом повелитель. Как было заведено, перед ним упали ниц. Отдав дань традиции, кряхтя и отдуваясь, вельможи поднялись.

Появление Ходжи за спиной повелителя не вызвало у присутствующих удивления. Они привыкли к тому, что Насреддин ходит где хочет и делает что хочет. На то воля господина. Ему решать, быть Ходже в столь ответственный момент среди них или не быть.

И тут Ходжа Насреддин…

– Мне необходимо сделать паузу, уважаемый Исфандияр, – с испугом заявил я. – Не укладывается в голове то, что далее сотворил этот неистощимый выдумщик. Как он решился на подобный поступок? У меня только от одной мысли о случившемся начинают трястись поджилки. Но из песни, как известно, слов не выкинешь. И не я сочинил эту песню, а ты, Исфандияр.

– Не ты, – милостиво, будто он сам был великим эмиром, кивнул мой друг, – продолжай далее.

Мысленно перекрестившись, я продолжил.

…И тут Ходжа Насреддин со всей силы отвешивает повелителю звонкий шлепок ниже спины.

Не берусь описать ужас, охвативший всех присутствующих. Пусть каждый добравшийся до этого места сам пофантазирует на эту тему.

Пофантазировали? Все целы?

Слава Аллаху.

Куда девалось сонное оцепенение, с которым повелитель собирался возвестить о начале похода?! Перед взором Ходжи предстал разъярённый тигр. Да что там тигр – огнедышащий дракон.

– Ты как посмел?! – изрыгнул пламя он. – Палача!!!

И если заплывшие жиром верноподданные были готовы упасть в обморок, чтобы потом, не дай Аллах, им не пришлось доказывать, что они ничего не видели и не слышали, то со стороны могло показаться, что на Ходжу рык владыки мира не произвёл никакого впечатления.

Что творилось с ним на самом деле, мы никогда не узнаем. Сам он об этой истории никому не рассказывал. Да и кто бы посмел о ней заговорить! Не представляю, как я отважился на это.

Но… бумага-то всё стерпит.

– Прости, повелитель, – звонким голосом произнёс Насреддин, – мне показалось, что передо мной стоит твоя любимая жена. И я решил немного позабавиться.

От подобной наглости владыка вселенной окаменел. Казалось, само небо должно было сей же миг обрушиться и скрыть от взоров присутствующих эту апокалипсическую картину.

Только палач, которого кликнуть-то кликнули, а кого казнить, не объяснили, поскрипывал от нетерпения сапогами, нарушая воцарившуюся тишину.

Вдруг в этом безмолвии послышался странный каркающий смешок. Присутствующие вздрогнули и устремили взоры в сторону трона: смеялись там.

Ходжа Насреддин увидел согбенного сухорукого старика, который захлёбывался мучительно-кашляющим смехом, и понимая, насколько это опасно, решил броситься ему на помощь.

Хотя чем он мог помочь повелителю?

А тот, ощутив его порыв, неожиданно выпрямился и самозабвенно захохотал. С каждым мгновением его смех становился всё заливистее, всё звонче.

Ходжа в изумлении протёр глаза. Перед ним стоял уже не старик, нет. Крепкий, с горящим взором, отважный юноша. Ребёнок, радующийся полученной из материнских рук игрушке…

По залу пронёсся облегчённый вздох. Ходжа умилился. Это дитя не должно больше пролить ни капли чужой крови…

Стоп!

Повелитель оборвал смех.

Теперь это был умудрённый опытом чернобородый воин. Старик… нет, не старик. Матёрый, с поседевшей в боях, но всё ещё лоснящейся шкурой волк, готовый со своей стаей загнать и порвать любого, вставшего у него на пути.

А своими он считал дороги всего мира.

Повелитель высоко поднял голову.

И Ходжа понял, что с лихвой выполнил порученное.

А великий эмир неожиданно подмигнул напряжённо смотревшим на него воинам и одобрительно улыбнулся, оскалив острые зубы.

От неожиданности кто-то хрюкнул, в испуге зажав рот, но не удержался, захохотал во всё горло. И тут прорвало всех. В безудержном смехе зашлась вся стая. Распрямившись в полный рост, воины стали скидывать с себя атласные халаты, сдирать с пальцев алмазы и швырять всё это на землю, выхватывая кривые сабли.

Раздался возглас:

– Ур-р-р!!!

И повелитель объявил о новом, несущем смерть всему живому походе.

* * *

Рахим-бобо перехватил Ходжу в конюшне, когда тот поспешно усаживался на ишака по имени Серый.

– Уважаемый Ходжа Насреддин, я понимаю, как ты торопишься обнять дорогую твоему сердцу жену, но повелитель, несмотря на неотложные заботы, выбрал время и приказал насыпать в этот мешок столько золота, сколько сможет унести твой ишак.

– Хвала великому эмиру! Моя благодарность за оценку моего… м-м-м…

– Исполненного поручения, – деликатно подсказал Рахим-бобо.

– Моя благодарность за оценку исполненного поручения безмерна. Но для моего Серого я и есть тот самый единственный мешок золота, который он способен унести. А больше ни мне, ни ему не нужно. Лишний груз удлиняет дорогу. Прощай, досточтимый Рахим-бобо!

– И тебе лёгкого пути. – Старик незаметно положил в дорожный мешок Насреддина собственный мешочек с тысячью таньга. – Пригодится для скорой дороги, – тихонько прошептал он.

– Где же твоё золото, которым, как твердит весь белый свет и наш кишлак, тебя облагодетельствовал наш повелитель, да продлит Аллах его годы ещё на тысячу лет? – отворив калитку, насмешливо поинтересовалась Гульджан.

– Зачем мне чужое добро, когда самая большая награда встречает меня на пороге дома?

Они обнялись.

– Ты вовремя приехал. – Жена освободилась от его объятий. – Пирожки в тандыре томятся. Ты всегда поспеваешь к обеду, чего нельзя сказать о лестнице, которая…

– Собирай в хурджуны всё, что может пригодиться в дороге, – ласково остановил её Ходжа. – Мы уезжаем.

– Но куда? Зачем?

– Только не начинай голосить, моё сокровище. Пойми, я не знаю, что придёт ему в голову. Всем известно, он может придумать такое, что простому смертному и в страшном сне не приснится. В этот раз я чудом ему угодил. В другой могу промахнуться. Я не всесилен. И ты останешься безутешной вдовой, милая Гульджан.

– А чем ты ему угодил? – поинтересовалась она.

– Я расскажу тебе об этом потом, – сердито вымолвил он.

Но такой ответ разжёг любопытство жены.

Она прижалась к нему и нежно проворковала:

– Неужели ты не веришь своей любимой Гульджан?

– А, – он отчаянно махнул рукой, – если бы речь шла только о моей голове… твоей прелестной головке тоже может не поздоровиться. Давай собираться.

Гульджан испуганно поглядела на мужа.

– Ты предлагаешь нам спрятаться у моей матери? А разве от его взора что-либо может укрыться?

– Может. Мы поселимся и переждём это лихое время именно у твоей матери и моей ненаглядной тёщи.

– Я не понимаю, какая разница…

– Тсс… – приложил палец к губам Ходжа Насреддин и прошептал ей на ушко: – Весь свет знает, что я не в ладах с моей горячо любимой тёщей, да простит меня Аллах, да пошлёт он ей здоровья и благополучия на тысячу лет. Так что великий эмир и не подумает искать меня у неё.

Вот как оно было. А теперь наберёмся терпения и последуем за неунывающим балагуром.

Первое время Ходжа Насреддин жил по поговорке: «Тише воды, ниже травы».

Тёща не могла нарадоваться на своего зятя и хвалилась перед соседями:

– Надо же, этот бездельник впервые в жизни заработал столько денег! Взялся за ум.

Правоверные жители кишлака уважительно кивали и воздевали руки к небу, славя пророка Мухаммеда, который наконец наставил возмутителя спокойствия на путь истинный.

Насреддин пытался объяснить тёще, что её длинный язык доведёт до беды. Но с тем же успехом он мог обращаться к ишаку, когда тот ни свет ни заря вдруг начинал ублажать кишлак своим рёвом. Серого можно было огреть камчой и остановить славословие в честь правителей ослиного племени. С тёщей этот номер не проходил.

Но могло ли подобное пресное существование продолжаться бесконечно, о правоверные? Не могло.

* * *

Ходжу довёл до белого каления сосед Абдулла. Он требовал спилить яблоню, ветки которой свисали над его дувалом и якобы засоряли опавшими листьями грядки с овощами, нанося им вред. Как ни убеждал его Ходжа, что листья, превращаясь в перегной, только увеличивают урожайность огорода, всё впустую.

Конечно же, дело было не в яблоне. Абдуллу постоянно терзала мысль: как так – этому болтуну отвалили тысячу таньга за совет, данный Повелителю вселенной, в то время как он, Абдулла, всю свою жизнь возится в огороде и едва сводит концы с концами? Отсудить у ненавистного соседа его деньги! С этим Абдулла ложился, с этим вставал.

Правда, он не знал, что от щедрого дара остались крохи, так как Насреддин жил припеваючи и ни в чём себе не отказывал. В надежде поживиться склочный сосед подал жалобу местному кази, то бишь судье, который на судебные разбирательства частенько приходил под хмельком. Завзятые сутяжники, зная его слабость, просто подносили ему бурдюки с вином и неизменно оказывались в выигрыше. Абдулла заранее потирал руки.

Узнав о том, что Насреддину предстоит идти в суд, тёща посоветовала поднести кази хотя бы кувшин виноградного вина. Зять только отмахнулся от неё. Дело, по его мнению, не стоило выеденного яйца.

В самом весёлом расположении духа он предстал перед судьёй и жалобщиком.

– Мусульмане! – радостно воскликнул он. – Возблагодарим Всевышнего!

Оба правоверных, как по команде, воздели руки к небесам.

– За что? – неуверенно проблеял Абдулла.

Кази укоризненно глянул, но, не опуская рук, вынужден был повторить вопрос.

Не стоять же им в такой позе до вечера.

– Вы не знаете за что? – делано удивляясь, покачал головой Насреддин.

– Говори, не томи, благочестивый Ходжа! – снова подал голос Абдулла.

– Да за то, – громогласно заявил Насреддин, – что он не дал верблюдам крыльев!

– При чём тут крылья? – опомнился кази. – Что за шутки в важном присутственном месте? – Глаза его налились праведным гневом.

– Да вы только представьте себе: получи они крылья, подобно аистам, вздумай они строить гнёзда на крышах наших домов, они бы валились нам на головы. – И Насреддин залился звонким смехом.

Кази рассвирепел. И, не сходя с места, назначил штраф за неуважение к суду. Пришлось легкомысленному Насреддину вынуть из кармана последние двести таньга.

Сто пошли в кошелёк кази, сто достались Абдулле.

Что до веток яблони, то о них попросту забыли. При этом судья многозначительно посмотрел на жалобщика, дескать, два наказания за один раз присудить нельзя – не по закону. Но на следующем заседании мы основательно потрясём его кошелёк. Сутяга расплылся в улыбке. Судья ощерился в ответ.

Дома Ходжу ждали зубодробительные попрёки со стороны любимой тёщи.

С этого дня Насреддин начал наблюдать за передвижениями любителя горячительных напитков.

Как-то вечером тот, залив в себя рисовой бузы сверх меры, свалился в саду, не дойдя нескольких шагов до собственного жилища.

Насреддин перемахнул через забор, содрал с поборника справедливости златотканый халат и, весело напевая, воротился домой.

Наутро, протрезвев и не обнаружив на себе драгоценной одежды, страж закона не на шутку разгневался, кликнул стражу и приказал:

– Дармоеды, так-то вы оберегаете дом и имущество своего господина! Не жалея ног, обшарить всю округу, разыскать пропажу и доставить вора на праведный суд! Иначе вместо замызганных халатов, болтающихся на ваших плечах, я с вас живьём шкуру сдеру.

Долго заниматься поиском грабителя не пришлось. Не сделав и пяти шагов, стражники наткнулись на Ходжу, который с довольным видом прогуливался по базарной площади, вызывая восхищение окружающего люда ослепительным одеянием.

Его схватили и потащили в суд.

Увидав беспечно улыбающегося Ходжу, судья злорадно потёр руки. Он посадит этого бездельника в яму, отберёт у него дом, пустит его по миру со всем семейством. Этот голодранец, этот разбойник, поднявший руку на священную собственность блюстителя порядка… он и не подозревает, что этот халат стоит дороже, чем всё его жалкое имущество.

Однако по местному законодательству казн не имел права судить вора, так как сам являлся пострадавшей стороной. Пришлось пригласить старосту кишлака и на время передать ему печать правосудия.

Новоявленный судья сразу задал Насреддину вопрос:

– Откуда, сын греха, ты взял эту вещь, на которую и взора-то бросить недостоин? Отвечай, или я немедленно прикажу посадить тебя в яму.

– Ой-ой-ой… – с притворным испугом схватился за голову Ходжа. – Я всё скажу, о справедливейший из справедливых вершителей правосудия. Прогуливаясь вчера вечером со своим другом, я увидел валяющегося на земле пьяного человека в этой замечательной одежде. Я растерялся. Мог явиться вор, который наверняка позарился бы на это драгоценное одеяние. Я снял с него халат. К сожалению, было темно, я не разглядел его лица. Наутро, надев халат, я пошёл по кишлаку, интересуясь у каждого встречного, не ему ли принадлежит спасённая от грабителя одежда. Желающих признать мою находку своей вещью не нашлось. Но, раз уважаемый кази утверждает, что халат принадлежит ему, я готов вернуть его законному хозяину. Надеюсь, он не забудет моей скромной услуги, – лукаво улыбнулся Ходжа Насреддин.

А надо сказать, что на это судилище собрались все жители кишлака во главе с местным имамом.

Кази побелел, потом посерел и отчаянно замахал руками.

Если слух о его непотребстве дойдёт до верховного муфтия, он лишится не только должности, но и головы. Наказания за употребление мерзопакостных напитков во владениях великого эмира были весьма суровы.

Едва ворочая языком, он просипел:

– Я разобрался в этом запутанном деле. Ходжа Насреддин снял халат с какого-то случайно забредшего в наши края гуляки.

Добропорядочные жители кишлака опустили головы, дабы кази не увидел их улыбок. Ещё оштрафуют на сотни монет за неуважение к закону… Им-то хорошо был известен этот «неизвестный гуляка».

– Думаю, – кази прочистил горло, и его голос загремел праведным гневом, – тот давно уже покинул наши края. Пусть достойный житель нашего кишлака носит этот халат. Что до штрафа, который я случайно взыскал с него, разбирая тяжбу с Абдуллой, каюсь. На меня нашло затмение, и я вынес несправедливое решение. Поэтому постановляю: взыскать с подлого клеветника штраф в двести таньга и вручить их досточтимому Ходже Насреддину.

Абдулла, поспешивший вместе со всеми на судилище, рухнул как подкошенный.

– Убрать его! – брезгливо произнёс кази. – Бросить в яму!

Стражники поспешно утащили почти бездыханное тело.

Разумеется, Ходжа и не думал щеголять в этом треклятом халате. Он тут же сбыл его в цыганском таборе, расположившемся на окраине кишлака.

Тёща, наученная горьким опытом разглашения заработков зятя, на сей раз прикусила язык.

Эту историю мой друг Исфандияр поведал мне без всякого удовольствия.

– С сожалением вынужден тебе сообщить, – вздохнув, начал он, – что свалившиеся с неба деньги исчезли из бездонных карманов Ходжи Насреддина так же неожиданно, как и появились. За балагуром и неунывающим насмешником числился грешок. Он любил иногда поиграть в кости. Большого навара это занятие ему не приносило. И, проиграв однажды заработанные праведным трудом (что с ним случалось довольно редко) четыреста таньга, он поклялся никогда больше не предаваться этому манящему пороку.

Дальше мне приходилось буквально тянуть из него каждое слово. Посему я ограничусь своим пересказом.

У читателя, воспитанного на нравственных постулатах Ислама, может возникнуть вопрос: с чего это невежественный сочинитель намекает на то, что правоверный мусульманин, каковым безусловно являлся наш герой, добывал для поддержания живота своего деньги неправедным способом?

По этому поводу отправляю любознательного читателя к знатокам, жившим в славную эпоху султана Алааддина Кей-Кубада, которые со знанием дела утверждали, что Насреддин бывал философом-циником, имамом, судьёй, острословом, балагуром, но…

Более подробно о его жизнеописании может рассказать верный служитель дервишеского ордена Абд аль-Кадир Джейляни.

Именно он поведал миру о том, как однажды летним вечером в чайхане, ведя неспешную беседу о сущности тридцать восьмой суры Корана, Ходжа искоса поглядывал на азартно метавших кости игроков, точнее, на игрока, который после каждого выигрыша возносил хвалу Аллаху, пряча за пазуху звенящее серебро.

Внутренний голос Насреддина предупреждающе произнёс: «Не суйся в этот богопротивный кружок. Они каждый вечер обирают доверчивых простаков. Вовлекают в игру, дают возможность выиграть несколько монет и пускают по миру. Случается, без чалмы и халата. Останешься с носом».

Насреддин только отмахнулся от назойливого советчика. И, чем дольше продолжалась его благочестивая беседа, тем сильнее овладевало им искушение попытать счастья. Всего один разок. А там как пойдёт: выиграет – тут же покинет чайхану, проиграет – тем более.

Он не догадывался, что это были те самые цыгане, которым он сплавил халат кази.

После третьего выигрыша он посмеялся над непрошеным советчиком. Войдя в азарт, тут же поставил на кон всё и… проиграл.

Внутренний голос поостерёгся злословить по этому поводу, а зря. Мог бы предупредить, что горячо любимая тёща, она же – мать горячо любимой жены, встретит его не с пиалой обжигающе-острой шурпы, а…

Впрочем, лучше всего послушать, что она скажет сама.

И у неё не задержалось.

– Явился наконец, драгоценный зятёк, с которого моя дочь день и ночь пылинки сдувает! Нет чтобы огреть его палкой по спине! Ведь он проводит время с подушкой и одеялом, вместо того чтобы взвалить на себя вязанку саксаула, притащить её в дом и разжечь очаг. Или ты думаешь, что плов или шурпу можно приготовить с помощью пустословия, которым ты развлекаешь таких же бездельников, как ты сам? Моя дочь надорвалась, тягая саксаул.

Ходжа Насреддин приготовился дать старой ведьме отпор, но, вспомнив о катастрофическом проигрыше, только вздохнул.

– А, нечего сказать, зятёк? Тогда скажу я. Отправляйся сей же час за луком, морковкой, приправой для плова. Иначе я тебе куска сухой лепёшки не дам. Надеюсь, ты не спустил в чайхане денежки от продажи халата? Потому как от денег, полученных от кази, не осталось ни гроша.

Ходжа Насреддин подхватил мешок и, понурившись, вышел за калитку. Бесцельно брёл он по пыльной дороге, размышляя, где бы перехватить хотя бы десять таньга, как вдруг заметил у самой кромки лёгкую изгородь, а за ней чей-то огород. Чего там только не было! Лук, морковь, петрушка, укроп, помидоры, огурцы, тыква – всего не перечесть. Не раздумывая, он перемахнул через забор и принялся набивать мешок всем подряд.

Его настолько увлекло это занятие, что он не сразу заметил, как кто-то похлопывает его по плечу. Раздосадованный, он обернулся…

«Тебе же сказали: принести всё, что нужно к плову. Набрал – и шёл бы себе восвояси. Зачем ты, к примеру, прихватил тыкву?» – раздражённо прошептал внутренний голос.

Но Ходже было не до схоластических споров. Зачем, почему…

Он и сам не знал, отчего его так прорвало. Никогда в жизни он не был охотником до чужого добра – и на тебе!

Но хозяин огорода так участливо смотрел на него, что Насреддин тут же со слезой в голосе произнёс:

– Ты не поверишь в мой рассказ, о владелец этого изобильного огорода! Не поверишь… – и он утёр глаза рукавом халата.

– Отчего же? – благожелательно ответил тот. – Я внимаю тебе, о честнейший из всех мужей, кои когда-либо встречались на моём пути.

К чести Насреддина – и об этом надо сказать прямо – он покраснел.

На хозяина огорода изменение цвета лица похитителя никак не подействовало. Он прекрасно понял, кто стоит перед ним. Ему было чрезвычайно интересно, как признанный балагур вывернется из этой ситуации.

Насреддин приободрился:

– Я бы и сам не поверил, скажи мне кто-нибудь, что подобное возможно. Но это произошло.

– Так что же всё-таки случилось?

– Иду я себе по дороге, спешу по неотложным делам, как вдруг именно в этом месте поднялся страшный вихрь. Ты, конечно же, этого не заметил? – с надеждой спросил Насреддин.

– Не заметил, – успокоил его огородник. – Я в то время находился в другом месте.

– Так вот, – ухватился за последнюю фразу Ходжа, – этот вихрь перебросил меня через твою ограду. Чтобы меня не унесло за пределы кишлака, я начал хвататься за всё, что попадалось под руку. Веришь ли ты моим словам, о благородный слушатель?

– Верю каждому слову, – с трудом скрывая смех, успокоил его хозяин. – Мне только одно непонятно: каким образом то, за что ты хватался, оказалось аккуратно сложенным в мешок?

– А вот над этим, – заметил Ходжа, – я размышлял как раз в тот момент, когда ты похлопал меня по плечу.

– Это бы и меня повергло в изумление, – согласился с сочинителем незатейливой истории владелец огорода.

– А сейчас… – поспешно нагнулся к мешку Ходжа Насреддин, – с твоего позволения, я аккуратно уложу эти аппетитные дары природы на место. И с большим сожалением распрощаюсь с таким интересным собеседником.

– Оставь, – утирая набежавшую слезу, сквозь смех вымолвил тот. – Я был свидетелем того, как тебя обчистили в чайхане цыгане. Забирай мешок и ступай домой с богом.

– Но я обязательно с тобой рассчитаюсь, о самый благородный и добросердечный из всех кишлачных огородников! Клянусь Аллахом! – воскликнул Ходжа и торопливо зашагал прочь.

А ну как этот добродушный чудак передумает?

– Не сомневаюсь, – улыбнулся ему вслед собеседник.

Дома женщины благожелательно встретили Ходжу и отправили отдохнуть на любимую крышу, пока подоспеет плов.

Сидевший в яме узник собственной глупости начинал утро с того, что принимался безутешно оплакивать свою судьбу. Ночами он, скрежеща зубами, посылал в адрес Ходжи Насреддина такие проклятия, что у его соседей, многолетних, видавших виды сидельцев, душа уходила в пятки.

Он и просидел бы в зиндане до скончания века, если бы в кишлаке не появился человек, проливший долгожданный бальзам на его истерзанную душу и обессилевшее тело.

Оказалось, в благословенном Самарканде, любимейшем детище великого эмира, который он повелел денно и нощно украшать невиданной красоты дворцами, мечетями, садами, по сей день приводящими в восторг любознательный люд, скончался богатый родственник Абдуллы, оставивший ему солидное наследство.

Узнав о судьбе многогрешного сутяги, вестник тут же бросился в дом кази и за солидный куш вытащил несчастного из зловонной ямы.

Абдулла щедро одарил его.

Но, вместо того чтобы насладиться свалившимся на его голову нежданным даром небес, смыть въевшиеся в поры грязь и нечистоты в благоуханной турецкой бане, зайти в мечеть и возблагодарить Аллаха, он бросился к дувалу.

Вой, которым он огласил округу, заставил благочестивых жителей кишлака вздрогнуть и поскорее закрыть свои калитки на множество засовов.

Налитые солнцем золотистые яблоки, как и прежде, свисали с веток над забором бывшего заключённого.

А Ходжа возлежал на крыше. Ангельски улыбаясь, он поздравил соседа с благополучным избавлением.

Жена поспешно увела Абдуллу в дом, дабы он мог насладиться блеском золотых динаров, запить жгучий шашлык прохладным айраном, отведать сладчайшей дыни и навсегда выбросить из памяти чёрные дни, проведённые в яме.

Но недавнего узника не интересовало свалившееся на голову богатство. Ему не лезли в рот ни яства, ни напитки. Его терзало одно желание: ввергнуть насмешника в девятый круг ада.

И Абдулла сделался тенью Ходжи Насреддина. Он был уверен: подлый весельчак не удержится, совершит проступок, который приведёт его к усекновению головы.

И беспечный Ходжа оправдал его ожидания.

– Его беспечность приносила ему много бед, – заметил Исфандияр, – что не мешало Ходже блестяще находить выход из любого, самого трудного положения.

Добираясь до дома после дружеской пирушки, Насреддин обратил внимание на мягкий свет, струящийся из окна мечети. Сердце Ходжи умаслилось елеем благочестия. Он решил немедленно войти в святилище веры и сей же час смыть с души грехи, накопившиеся за много лет его не всегда праведной жизни.

А кто из нас без греха?

Если быть до конца откровенным, Насреддин, как и автор этих строк, был не самым благочестивым обитателем созданной волей Аллаха нашей планеты.

Тем не менее, поминая имя пророка Мухаммеда, он вошёл в мечеть и остановился в изумлении. Вместо того чтобы внимать божественным истинам, произносимым муллой, односельчане, осоловело глядя на кафедру, изо всех сил старались не уснуть в не самом удобном для этого положении.

– Скажи, почтеннейший, – обратился он к дряхлому старику, перебиравшему тощую бородку, больше похожую на козлиный хвост, – куда делся утешитель наших заблудших душ?

– Не ведаю, – дребезжащим тенорком ответил старец, – давно ждём.

И снова сник.

Не медля ни секунды, Насреддин, подобрав полы халата, лихо взгромоздился на кафедру, воздел руки к небу и проникновенно произнёс:

– О жители славного селения Акшехир, где произрастает лучший в мире инжир, позвольте задать вам всего один вопрос! Хочу заметить: угадавший ответ, будет приобщён к сонму величайших мудрецов и окажется в одном ряду с Платоном, Аристотелем и Авиценной.

Все насторожились, расправили задеревеневшие спины и с любопытством уставились на Ходжу Насреддина. Что сейчас выкинет этот неутомимый выдумщик?

– Мы внимаем тебе, Ходжа, – в один голос произнесли они.

– Знаете ли вы, о счастливые подданные, проживающие под благословенной дланью нашего повелителя, что я вам хочу сказать?

– Нет, не знаем, – недоумённо и так же единодушно ответили они.

– Ну, раз вы не знаете, так мне не о чем с вами говорить.

С этими словами Ходжа лихо спрыгнул с кафедры и был таков.

Все растерянно поглядели ему вслед и потянулись к выходу, разом забыв, для чего они тут собрались.

Уже на выходе Мансур, уважаемый торговец пряностями, неожиданно толкнул в бок своего приятеля, торговца шерстью.

– Знаешь ли ты, Шоир, что я тебе сейчас хочу сказать?

– Й-е… – неожиданно воскликнул тот.

– Не знаешь! – радостно воскликнул Мансур. – Тогда мне не о чем с тобой говорить. Ступай под бочок своей ненаглядной Лейлы, может, она тебе подскажет…

Шоир вытаращил глаза и вдруг зашёлся тоненьким смехом. Мансур лающе забасил.

Не прошло и минуты, как жители славного селения Акшехир начали осыпать друг дружку дружескими шлепками, задавая один и тот же вопрос, и, не ожидая ответа, заходились в безудержном смехе.

Не смеялся один Абдулла.

– Бир, – злобно загнул палец он. – Надеюсь, будет ещё икки и уч, – и он один за другим загнул ещё два пальца. – Вот тогда, Ходжа, я посмеюсь над тобой.

Кстати, мой прилежный читатель, бир, икки, уч – это не магическое заклинание, превращающее горсть песка в горсть золота. Это означает: раз, два, три – так всё просто.

Злодей из Акшехира понял, что напал на золотую жилу.

И он не ошибся.

На следующий день Насреддин решил снова дружески подшутить над односельчанами. Он раньше муллы появился в мечети и в мгновение ока забрался на кафедру.

Разинув рты, прихожане уставились на того, кто одним своим существованием вносил разнообразие и веселье в их непростую жизнь.

Мулла, и в этот раз не успевший обратиться к прихожанам со своими божественными увещеваниями, тоже открыл от изумления рот, когда услыхал, как Ходжа радостно воскликнул:

– Знаете ли вы, о счастливые подданные, проживающие под благословенной дланью нашего повелителя, что я вам сейчас хочу сказать?

Не дожидаясь причисления к сонму мудрецов, счастливцы так же радостно завопили:

– Знаем, знаем, знаем!!!

Ходжа с мнимою скорбью поглядел на них, развёл руками, вздохнул и сумрачно буркнул:

– Ну, коли вы знаете, значит, мне не о чем с вами говорить.

И заметив, как схватился за сердце мулла, молниеносно исчез из мечети.

Напрасно служитель Аллаха, воздев руки к небу, посылал вслед Насреддину далеко не приличествующие его сану словеса.

Односельчане повалили из мечети, перебрасываясь репликами, услышанными от Насреддина.

– Что же это делается? – привалившись к стене и утирая струящийся со лба пот, бессильно бормотал мулла. – Надо срочно сообщить кази…

– Не надо, господин. – Перед ним возник Абдулла. – Кази нам не поможет. Это ещё не конец бесчинству хулителя веры. Будет ещё и учта. Ждать недолго. Вот тогда мы и свернём нечестивцу шею. Обопритесь на мою руку. Я доведу вас до дома.

В следующий раз народ не только битком набился в мечеть, но и окружил её со всех сторон. Среди собравшихся особняком стояла фигура в парандже. Это была жена Ходжи, которой супруга Абдуллы со злорадством поведала, что в святом месте вытворяет её муж.

Бедная Гульджан надеялась перехватить мужа, увести домой от грозящей напасти.

Увы…

Стоило Ходже лишь появиться на людях, как его чуть ли не на руках внесли на кафедру.

Он не обманул всеобщего ожидания.

– Знаете ли вы, о счастливые подданные, проживающие под благословенной дланью нашего повелителя, что я вам сейчас хочу сказать? – обратился Насреддин к внимающим каждому его слову сельчанам.

На сей раз они были готовы к подобному обращению и решили по-своему обескуражить балагура.

Половина присутствующих, выговаривая каждую букву, прокричала:

– Знаем!

Ходжа благодушно улыбнулся в ответ.

Другая половина чуть ли не в лицо ему выкрикнула:

– Не знаем!

И радуясь тому, что Насреддин явно попал впросак, насмешливо уставилась на него, как бы говоря: «Ну, как ты выкрутишься на этот раз?»

– Друзья, – прижав руки к сердцу, промолвил Ходжа, – если бы вы знали, как облегчили моё дальнейшее существование.

– Ему нечего сказать… ему нечего сказать… – разнеслось по толпе. – Уели мы нашего острослова, уели!

– Раз так, – воскликнул Насреддин, – пусть те из вас, кто знает, о чём я спрашивал, расскажут тем, кто этого не знает.

– Вах! – как один человек выдохнули присутствующие.

А Мансур, торговец пряностями, подытожил:

– Да здравствует наш хитрец и весельчак! Целую неделю он водил нас за нос, оставил нас с носом, но мы на него не в обиде. Только в Акшехире мог появиться на свет мудрец и выдумщик, которому мудрецы всего мира в подмётки не годятся.

Однако Абдулла думал иначе. Без промедления он вручил служке муллы двести таньга и отправил его с доносом в Самарканд.

Наивный человек.

Надеясь на щедрость повелителя, с этим же известием уже мчались по дорогам с десяток доброхотов.

А он закатил на всю округу столь долгожданный для него той.

Дымились мангалы с шашлыком, в огромный казан повар закладывал отборный рис, поливая его душистым маслом, из тандыра доставали и выкладывали на подносы запечённую самсу с курдючным салом. Поскольку употребление горячительных напитков строжайше запрещалось Кораном, сладчайшее вино под названием «Ок Мусаллас» заливали в чайники и обносили гостей.

Посланный с доносом служка, оглядываясь по сторонам, ужом проскользнул в калитку Насреддина. А уже через несколько минут, ухмыляясь в жиденькую бородку, подгонял камчой лошадь.

Ходжа же под музыку карнаев и домбр, доносившуюся из-за забора, устраивался на любимой крыше, позёвывая и шепча про себя:

– До скорой встречи, сосед…

На следующий день заспанного после обильного угощения Абдуллу подняли с постели надрывные стенания, доносящиеся из соседнего двора.

– Господи, взываю к тебе, защитнику бедных и обездоленных! – прерывая вопли рыданиями, восклицал Ходжа Насреддин… – Даруй мне тысячу золотых. Но если ты принесёшь мне в дар девятьсот девяносто девять монет, то я их не возьму. Ибо они не в состоянии будут помочь моему горю. Пошли их в утешение кому-нибудь другому.

Абдуллу разобрало любопытство. Уж не сошёл ли с ума многомудрый сосед?

Дабы окончательно придти в себя, он глотнул холодного кумыса, потихоньку добрался до дувала и затаился, ожидая, чем закончится общение Ходжи с Аллахом.

Ничего нового он не услышал. Насреддин упорно твердил одни и те же заклинания.

Через какое-то время он настолько осип, что Абдулла с трудом разбирал отдельные слова.

И тогда он решил…

Клянусь Аллахом, добропорядочный читатель, мне подобное решение никогда бы в голову не пришло.

Но Исфандияр справедливо указал, что пары давешнего возлияния самаркандским вином не рассеялись в пустой голове склочника и сыграли с ним злую шутку.

Абдулла ринулся в дом, положил в мешок девятьсот девяносто девять золотых, спешно перебросил его через забор и с глупой улыбкой уселся на землю в предвкушении неизвестно чего.

Но никак не того, что донеслось из-за дувала.

Ходжа возблагодарил Аллаха за то, что тот внял его молитве. Потом послышался ласкающий душу звон пересчитываемых монет, затем ясным и спокойным голосом он произнёс:

– Думаю, Всевышний, в суматохе ты не заметил, что в твоём даре не хватает одной жалкой монетки. Вправе ли я пенять на того, у кого и без меня полно неотложных дел? Не вправе. Я не отплачу ему чёрной неблагодарностью.

Затем послышались удаляющиеся шаги Ходжи.

Теперь взвыл Абдулла. Он заметался по двору, не зная, что предпринять. С одной стороны, кто же ему поверит, что он собственноручно отдал в руки бездельнику такую кучу золота! Можно сказать, почти всё, чем располагал. С другой стороны, если он заявит, что решил таким образом пошутить над взывающим к Аллаху, святоши сочтут это надругательством, его объявят богохульником, посадят в яму… если не отрубят голову. С ними шутки плохи.

Тем не менее, прихватив всю имеющуюся у него наличность, он помчался было к своему другу мулле, но опомнился и поспешил к кази.

Однако тот был мертвецки пьян. И тогда скрепя сердце Абдулла постучал в калитку Ходжи Насреддина.

* * *

Хозяин встретил гостя радушно. Усадил на одеяла, заботливо подложил под локоть подушку, налил чаю, а потом, поскольку на востоке не принято сразу переходить к делу, завёл бесконечный разговор о доме, семье, детях.

Гость, с трудом пересиливая себя, отвечал в том же духе.

Со стороны могло показаться, что встретились два давно не видавших друг друга старых приятеля: настолько милой и тёплой была их неспешная беседа.

Насреддин видел, как нелегко даётся соседу этот разговор, но не спешил менять тему. Признаемся, он не мог сообразить, почему тот сразу не потащил его к кази, и очень удивлялся этому. А потому для себя решил: если в этом человеке осталась хоть капля порядочности, то он просто вернёт Абдулле деньги и закончит это представление.

Желая испытать его, он благодушно спросил:

– Тебе всё ещё мешают ветви моей яблони, чьи листья падают в твой огород?

– Что ты, что ты, – замахал руками Абдулла. Он решил, что наступил момент, когда от пустых слов можно будет перейти к делу. К делу, ради которого он вошёл в дом ненавистного врага.

– Можешь посадить рядом ещё одну. Я хотел…

И тут злобное нутро взяло своё.

– Ты обманул меня! – заорал Абдулла что было сил. – Верни мои деньги, недостойный сын своих родителей!

На востоке не принято в таких выражениях поминать предков.

Благодушие Ходжи мгновенно улетучилось.

– О каких деньгах ты ведёшь речь? Объясни толком или немедленно убирайся из моего дома, пока моя жена не спустила на тебя пса.

А что мог на это ответить бестолковый сын своих родителей?

– Отдай мне девятьсот девяносто девять золотых… отдай… – И так до бесконечности.

Ходжа величаво поднялся с места.

– Ты обвиняешь меня в воровстве?

– Обвиняю, – прохрипел Абдулла.

– Сегодня у меня много дел. А ты, не теряя времени, ступай к кази и скажи ему, что вызываешь меня на праведный суд. Утром известишь о принятом решении. А сейчас…

Незваный гость не стал дожидаться продолжения и с проклятьями выбежал из дома.

На следующий день завзятый кляузник явился в дом Ходжи ни свет ни заря. Хозяйка, прикрывая лицо платком, сказала:

– Мой господин возносит молитву Аллаху, потом он будет совершать омовение, потом покормит своего осла. И уж потом займётся тобой. Жди.

И захлопнула дверь у него перед носом. Багровый от злости Абдулла вынужден был простоять, переминаясь с ноги на ногу, целый час, поскольку никто на сей раз не предложил ему ни подушки под локоть, ни пиалы чая. Ходжа наблюдал за его мучениями. И только когда увидел, что котёл перегрет и может взорваться, решил выпустить пар и появился перед гостем.

– Приступай к делу, – елейным голосом предложил он. – Кази ждёт нас?

– Давно ждёт, – мысленно потирая руки, прохрипел Абдулла.

Вчера он притащил кази добрый кувшин вина и пообещал двадцать золотых в случае своего выигрыша.

Услыхав о подобной сумме, кази потерял дар речи и только усиленно закивал, давая жалобщику понять, что готов на всё.

– Не будем терять времени, – поторопил хозяина дома Абдулла, – у судьи на сегодня слишком много незавершённых дел. Впрочем, если ты вернёшь мне мои деньги, – злорадно усмехнулся он, – можешь оставаться дома, кормить осла, козу, кур – всех, кого тебе заблагорассудится. Иначе в яме тебе придётся кормить вшей и блох! – Визгливым смехом он завершил свою речь.

– Я слышу слова не мальчика, но мужа, – радостно промолвил Насреддин. – А то вчера я никак не мог понять, чего тебе от меня нужно. Мне одно непонятно: о каких деньгах ты толкуешь? Разве я просил их у тебя? Разве ты дал мне в долг хотя бы одну монетку? Разве найдётся на свете хотя бы один человек, который может это подтвердить? Это Аллах, вняв моим скромным мольбам, выделил мне толику своих сокровищ.

– Что же, – лицемерно вздохнул Абдулла, вспомнив энергичные кивки судьи, – ты не оценил моей доброты. Пеняй на себя. Пошли к кази!

– Я от суда не бегу, – склонил голову Насреддин, – только идти туда пешком мне, человеку, совершившему хадж в Мекку, не к лицу. Вижу, какой красавец жеребец ожидает тебя у порога. Один его вид склонит судью принять решение в твою пользу.

«Он решил, что я всё ещё тот несмышлёный глупец, которого ему когда-то удалось хитростью засадить в яму, – мысленно усмехнулся Абдулла. – Шалишь! Наблюдая за тобой столько времени, я кое-чему научился и легко побью тебя твоим же оружием».

Вслух же радушно произнёс:

– Ты прав сосед, поэтому мы сейчас же пойдём ко мне на конюшню, где ты сможешь выбрать коня по своему вкусу.

И Насреддин выбрал себе иноходца с драгоценной уздой.

– Ты доволен? – поинтересовался владелец конюшни.

Ходжа благодарно кивнул.

– Так седлай его – и в дорогу.

– Есть ещё одна причина, по которой я не могу последовать твоему совету, – вздохнул Насреддин.

– Поведай её мне, – сочувственно произнёс Абдулла. – Если это в моих силах, я мгновенно решу проблему.

– Халат… – промолвил Насреддин, указав на своё потрёпанное одеяние.

– Я мог бы задать тебе вопрос, где златотканый халат, поднесённый тебе его прежним владельцем. Я говорю о случайно забравшемся в палисадник судьи пьянице. Но я этого делать не стану, – подмигнул ему Абдулла.

Ходжа оценил находчивость соседа. Он понял, что его недоброжелатель действительно кое-чему у него научился. Он сам любил поединки, где остротой ума и сообразительностью можно было сразу решить любое дело в свою пользу.

– Не волнуйся, досточтимый Ходжа, – успокоил его Абдулла. – Сейчас мы пройдём ко мне в комнату, и ты выберешь любую одежду, какая придётся по душе. Ба, я вижу, ты опять в каком-то затруднении?

– Увы, – Насреддин скорбно опустил голову. – Аллах, занятый сверх меры, поручил кому-то из нерадивых ангелов отправить мне в дар эти золотые. А его служитель небрежно отнёсся к поручению. Гляди, в какой потрёпанный мешок он положил эти монеты! Кто же поверит, что небесная канцелярия работает с такой небрежностью? Никто. И ты опять окажешься в выигрыше.

– И это поправимо, – успокоил его Абдулла. – Пересыпь посланные нерадивым ангелом дары Аллаха в этот расшитый золотом кошель. Вот так. Теперь мы можем отправиться к судье.

– Я следую за тобой, – приложил руки к сердцу Насреддин, низко поклонившись Абдулле.

* * *

Когда кази увидал Ходжу Насреддина в накинутом на плечи шёлковом халате, восседающим на великолепном иноходце, украшенном уздечкой в золотых бляшках, он потерял дар речи.

«Уж не лишился ли разума Абдулла, а я вместе с ним? – мелькнуло у него в голове. – Скорее всего, деньги, вскружившие голову этому склочнику, находятся вон в том кожаном кошельке на поясе Ходжи. Как бы мне не попасть впросак! Всем известно, что повелитель, даруй ему Аллах тысячу лет жизни, частенько одаривал своей благосклонностью этого возмутителя спокойствия и не раз прислушивался к его советам».

* * *

Не почерпни я этой истории из самого достоверного источника, я растерялся бы, досточтимый читатель. Но Исфандияр пришёл мне на помощь:

– Судья, со свойственной ему точностью в изложении фактов, всё же собрался с мыслями, приосанился, предложил спорщикам спешиться и занять места на подушках напротив его судейской скамьи.

Успокоенный, я продолжал рассказ.

* * *

Они уселись и повесили свои уши, как это было принято, на гвоздь внимания.

Кази откашлялся.

– Коротко и ясно изложи суть своей претензии к ответчику, именуемому Ходжой Насреддином, – обратился он к Абдулле.

Тот встал и принялся нудно и подробно излагать суть своей жалобы.

А куда ему было спешить. Дело-то он выиграл ещё вчера вечером.

Однако при упоминании имени Всевышнего, который, как с негодованием утверждал жалобщик, от своих щедрот якобы пожаловал Ходже девятьсот девяносто девять золотых, у кази заныло в животе. Всё-таки он оплошал. Обещанные Абдуллой двадцать монет могли прямиком привести его на плаху. Да и выпитый давеча кувшин вина сыграл злую шутку. Мыслимо ли! В судебном споре замешано имя Аллаха!

«Жадность и винопитие меня погубят, – мысленно проскулил он. – Надо было это дело поручить мулле. Ему это ближе. Чур меня, чур…»

Но деваться было некуда.

– А ты что скажешь? – еле слышно спросил он Насреддина.

Тот встал, поправил халат, почтительно поклонился и учтиво промолвил:

– Эфенди, всем известна ваша справедливость в решении самых запутанных споров.

Кази горделиво выпрямился.

– Продолжай. Думаю, мне и сегодня удастся подтвердить это.

– Также всем известно, что этот человек – мой сосед.

– Нам это тоже известно. Ближе к делу.

– Возможно, когда я обратился к Аллаху…

Кази вздрогнул. Насреддин заметил это, но не подал виду.

– Возможно, когда я обратился к Аллаху с просьбой послать мне тысячу золотых, этот человек, – он кивнул в сторону Абдуллы, – находился неподалёку и втихомолку потешался надо мной. Но когда Аллах снизошёл до моей просьбы и я начал пересчитывать деньги, его обуяла жадность. Он усомнился во всемогуществе Аллаха, – печально завершил свою речь Насреддин.

– О-о-у… – чуть не в голос взвыл судья. – Я пропал, я пропал, – прошептал он. – Нет, мне не просто отрубят голову, меня сожгут на костре, прах развеют по ветру, детей пустят по миру.

Судя по тому, как перекосило лицо Абдуллы, в его голове явно возникла мысль, что он попал в нехорошую историю. Ему бы тотчас встать, признаться, что он по глупости затеял всё это, отсидеть в яме и забыть, забыть об этих проклятых деньгах раз и навсегда…

Но дальнейшая речь Ходжи не предоставила ему такой спасительной возможности.

– Единственное, что, на мой взгляд, может извинить моего соседа, так это то, что при мысли о попавшем в мои руки золоте он на время лишился рассудка.

И тут несчастный жалобщик не выдержал.

– Я в здравом уме! – вскричал он.

– Это легко проверить, – доброжелательно заметил Ходжа. – Пусть он ответит, кому принадлежит конь, на котором я прибыл сюда.

– Отвечай! – грозно потребовал судья, довольный тем, что спорщики сошли со скользкой дорожки веры в справедливость Аллаха.

– А чего тут отвечать! – возликовал Абдулла.

Сейчас он прищучит этого болтуна и повернёт дело в свою пользу.

– Этот конь принадлежит мне. Я его недавно купил у лошадника на ярмарке.

Насреддин с сожалением развёл руками.

Судья побагровел.

Но окрылённый Абдулла не ощутил приближающейся грозы.

– А кому принадлежит этот халат? – с сожалением глядя на соседа, поинтересовался Насреддин.

– Мне! – гордо заявил Абдулла. – Такого нет ни у кого в нашем селении.

Ходжа скорбно глянул на ликующего соседа и сделал вид, что смахнул слезу.

У кази от ярости затрясся подбородок.

– А этот кошель с золотом? – обречённо спросил Ходжа.

– Уф… – с облегчением выдохнул сутяжник. – Наконец-то правда восторжествовала! Это мой кошелёк, и деньги мои!

– В яму, немедленно в яму! – завизжал кази. – Стража!

Абдулла расхохотался во всё горло, полагая, что приказание судьи относится к Ходже Насреддину.

Не к нему же.

Каково же было его изумление, когда он увидел, что длань судьи указывает на него!

И тут с громогласным криком, бряцая множеством железок, коими был обвешан сверх меры, в комнату ворвался доблестный воин, старый знакомый Ходжи Насреддина.

Кази и Абдулла чуть ли не в беспамятстве рухнули на пол.

– Ас-саляму алейкум, гонец, – негромко поздоровался Насреддин. – Я вижу, твои железки на халате поблекли, в бороду вплелись белые нити, но ты так же бодр. Я рад тебя видеть.

– Ваалейкум Ассалам, здравствуй, дорогой, – добродушно поприветствовал тот. – Повелитель ждёт тебя, неунывающий мудрец. А что ты тут делаешь?

Ходжа хотел ответить, но кази взвился в прыжке, достойном горного козла, и просипел из последних сил:

– Досточтимый Ходжа Насреддин уличил этого недостойного, – он пнул в бок обмершего от страха Абдуллу, – в святотатстве. Как раз перед твоим появлением, доблестный воин великого эмира, я приговорил его к вечному заточению в зиндане!

– Оставь его. – Ходжа подошёл к Абдулле и помог ему подняться. – Он уже отсидел своё в яме.

Тот буквально повис у него на руках.

– Мы забираем его с собой.

– У меня нет распоряжения насчёт этого трухлявого мешка, – брезгливо произнёс посланник. – Пусть убирается на все четыре стороны. А нам с тобой, Ходжа, предстоит долгий путь.

– Ради всего святого, заберите этого злостного клеветника! – заверещал кази. – Смею ли я, простой смертный, противоречить желанию самого Ходжи Насреддина?

Доблестный воин повелителя плюнул ему под ноги, вышвырнул за дверь Абдуллу, пропустил вперёд Ходжу и вышел следом.

У калитки своего недоброжелателя Насреддин отвязал от пояса кошель, обмотал его снятым с плеч халатом, соскочил с коня, водрузил свёрток на седло и без лишних слов лёгонько подтолкнул иноходца к Абдулле.

Тот отшатнулся, с ужасом взглянул на гонца и еле слышно пролепетал:

– Я не смею…

Посланник пробурчал что-то непотребное в адрес Ходжи и с укоризной поглядел на него.

Тот и не думал реагировать на неуместное в устах правоверного мусульманина порицание.

Абдулла перевёл молящий взгляд на соседа.

Мол, что это всё значит? Разве меня не повезут на расправу к повелителю? Разве я достоин доброго отношения со стороны того, кому причинил столько зла?

Ходжа ободряюще подмигнул соседу, развернулся и, держась за стремя, повлёк доблестного воина к своему дому.

Абдулла, прижимая к груди свои сокровища, с мучительным недоумением глядел им вслед.

Ходжа оседлал Серого, и они с гонцом направились к воротам. Но у них на пути возникла Гульджан.

– Женщина, – побагровел доблестный воин, – нам дорога каждая минута.

– Наверстаете в пути, – отмахнулась она. – Животины у вас добрые, не подведут. А я приготовила казан плова. Что же мне, прекрасную еду блохастому отродью отдать? – Она кивнула в сторону пса.

– Но, дорогая жена, – попытался вразумить её Насреддин, – мой старый знакомый, как и в прошлый раз, поделится со мной лепёшкой.

– Слушать не хочу, – гневно возразила Гульджан. – В твоём возрасте сухомятка вредна.

– В каком таком возрасте? – попытался отодвинуть её с дороги Ходжа.

– В том самом, когда, набив своё пузо беляшами, ты потом целый день маешься животом, пока я не дам тебе отвара из укропа. Повелителю ты нужен бодрым и здоровым.

Гонец хмыкнул и спрятал улыбку в усы.

Теперь побагровел Ходжа.

Доблестный воин почесал в затылке и примирительно произнёс:

– Пожалуй, Гульджан права. Если я доставлю захворавшего в пути мудреца, не сносить мне головы. Давай поедим плова, выпьем чая и отправимся в путь. А то наше препирательство никогда не закончится. Её и буйвол не сможет сейчас отогнать от ворот.

Насреддин, мысленно посылая нелестные слова в адрес любимой супруги, вынужден был отступить.

Ему повезло, что удержал язык за зубами, а то вовек не попасть бы им к повелителю.

Когда Гульджан начала перекладывать плов из казана в ляган, Ходжа с интересом поглядел на неё.

– Мне кажется, – задумчиво пробормотал он, – я где-то видел, – он указал на казан, – это вместилище восхитительного яства, которое ты с таким усердием выкладываешь на расписное блюдо.

– Ничего удивительного, – закатала рукав платья жена, дабы ей было удобнее управляться с шумовкой. – Этот котёл ты когда-то брал в долг у своего приятеля Шамсуддина. Поскольку отправить тебя к лудильщику, дабы он залатал наше собственное вместилище для восхитительных яств, нам с матерью так и не удалось. Помнишь, когда подошло время вернуть казан, ты решил развлечься? Положил на его дно маленькую сковородку.

– Помню, – расплылся в улыбке Ходжа. – Мой приятель тогда так растерялся…

– Он, видите ли, растерялся, а мать потом неделю пилила меня. Это была её самая надёжная сковородка, на которой она пекла твои любимые лепёшки.

– Ах вот почему я с тех пор не вижу на нашем столе самых вкусных лепёшек, что пекут в Акшехире!

– А что ты ему сказал, не помнишь?

– Как же, как же, – рассмеялся Насреддин, – я сказал ему, что его котёл родил сковородку.

Тут расхохотался гонец.

– Припоминаю, что, забрав казан, он ушёл весьма довольный. Как же эта посудина вновь оказалась в нашем доме?

– А что ты ел вчера на ужин? – ехидно спросила Гульджан.

– Шурпу, аппетитнее которой нет на всём белом свете.

– На чём же я её приготовила? Или ты отнёс наш казан к лудильщику?

Насреддин смущённо развёл руками.

– Вот мне и пришлось снова обратиться к соседу. А сегодня, представь себе, он явился за ним.

– Но, судя по плову, который мы уплетаем за обе щёки, ты казана не вернула.

– Нет. Я сказала ему, что тот приказал долго жить.

– О, женщина, ты сказала Шамсуддину, что казан скончался? – обалдело спросил гонец. – И он, глупец, тебе поверил?

– Не сразу. Сначала запротестовал, но я ему напомнила о сковородке.

– Ты сказала ему… – начал Ходжа Насреддин.

– Я сказала: если ты, доверчивый олух, поверил, что твой казан смог родить сковородку, отчего же сейчас ты не веришь, что тот отдал Богу душу?

Взрыв хохота, донёсшийся из дома Ходжи, переполошил всю округу.

* * *

Поздно вечером, когда путешественники покинули дом, в калитку Ходжи постучали.

– Кто там? – испуганно спросила осторожно подкравшаяся к дувалу Гульджан.

– Это Абдулла…

– Ты в своём уме?! – воскликнула она. – Мужа нет дома, а ты ломишься к беззащитным женщинам. Сейчас я спущу на тебя пса, а потом подниму такой шум, что сюда примчится стража и тебя упекут в зиндан.

– Не сердись, я прошу только чуть-чуть приоткрыть калитку. Не бойся. Я лишь передам тебе одну вещь и тотчас уйду. Клянусь Аллахом.

– Ну если так… – Гульджан отодвинула засов.

В отверстие просунулась рука с тюбетейкой. И тут же раздался удаляющийся топот дарителя.

Она заглянула в неё и охнула. Тюбетейка была полна монет.

– Тоже мне, – улыбнувшись, пробормотала она, – мог бы, сосед, для этого дара выбрать головной убор повместительнее…

Они ехали более часа. За это время Ходжа Насреддин, к удивлению гонца, не вымолвил ни слова. Наконец царский посланник не выдержал:

– Дорога, мой друг, становится не такой утомительной и длинной, когда её скрашивает задушевная беседа. Помнится, во время нашей первой поездки к повелителю, да продлит Аллах его драгоценную жизнь на тысячу лет, ты болтал без умолку. Я и не заметил тогдашних тягот путешествия. Что с тобой? Ты постоянно кривишься, как если бы у тебя болели зубы. Поделись со мной – глядишь, развею твою печаль.

– Я благодарен тебе за заботу, мой надёжный товарищ, – промолвил Насреддин, – но меня мучает мысль, что я оставил мою ненаглядную Гульджан и любимую тёщу с пустыми карманами. События последнее время развивались столь стремительно, что я, негодный муж и бестолковый зять, не позаботился об их достойном существовании. А ведь мы не на базар за покупками отправились.

– Успокойся, – ухмыльнулся доблестный воин. – Твои переживания не стоят и ломаного гроша. Выброси их из сердца и из своей многомудрой головы.

– По-твоему, у меня нет сердца? – оскорблённо воззрился на попутчика Ходжа.

– Оно при тебе, – подмигнул ему гонец. – Зато у меня есть кое-что другое.

И он неожиданно поднёс к носу собеседника огромный жилистый кулак.

Ходжа отпрянул.

– Не пугайся, – хохотнул гонец. – Когда ты по недомыслию отдал мерзкому доносчику коня, халат, кошель и повернулся к нему спиной, не подумав о судьбе дорогих твоему сердцу женщин, я на прощанье показал ему мою дубину, которая не раз выручала меня в самых опасных переделках. Ты бы видел его физиономию! Думаю, он правильно понял мой посыл. Так что, когда ты вернёшься к родному очагу, у твоей жены достанет монет, чтобы достойно встретить тебя. И повелитель не отпустит тебя с пустыми карманами.

Лицо Ходжи прояснилось:

– Ты хвалишь мою мудрость, но грош ей цена по сравнению с твоей предусмотрительностью.

– Сколько ни кричи: «халва», во рту слаще не станет. – Доблестный воин хлопнул Насреддина по плечу. – Выкладывай любую из своих проделок.

– Хм… – пожал плечами Ходжа, – не знаю, можно ли назвать этот случай проделкой, но мне он показался забавным.

– Не тяни, рассказывай, – поторопил его гонец.

– Однажды наш судья, – начал Ходжа, – на какое-то время покинул селение. Некому стало решать споры между нами, и жители попросили меня исполнять его обязанности. Я долго отнекивался, но в конце концов согласился.

И первое же дело весьма озадачило меня. Некий двоеженец обратился ко мне за советом по поводу проблем со своими жёнами. От одной порой, мой верный попутчик, не знаешь, куда деться, а уж от двух…

Причём с первой он прожил двадцать лет. И тут, на свою голову, женился на молоденькой соседке.

– Я бы не отказался от молоденькой соседки, – лихо подкрутил ус гонец. – Хотя при моей службе, – сокрушённо вздохнул он, – одну-то жену заполучить не удаётся. Только выполнишь поручение, опять посылают куда-нибудь. И так уже тридцать лет. Но продолжай. В чём там была загвоздка?

– А загвоздка была в том, что обе пристали к нему чуть ли не с ножом к горлу: кого из них он любит больше. День и ночь пилили его. Он уже забыл о своих мужских утехах, обязанностях и проклинал тот день, когда вообще решил жениться.

– Да, – протянул доблестный воин, – женщины, уж если насядут, до петли довести могут. Одному как-то спокойнее. Но это дело вроде не подсудное. Просто они решили таким образом выяснить, кто из них будет главной женой. Обычная история.

– Я попытался ему объяснить, – продолжал рассказ Ходжа, – что не могу вызвать его красавиц в суд и призвать их к ответу. Надо мной бы весь кишлак хохотал.

– Но ты всё-таки нашёл выход из этого затруднительного положения?

– Нашёл, – усмехнулся Насреддин. – Случайно. Когда в очередной раз он пришёл ко мне со слезами на глазах. Теперь они ему заявили: «Представь, что ты пригласил нас покататься на лодке. Лодка перевернулась. Кого из нас, муженёк, ты бросишься спасать в первую очередь?» Этот несчастный заявил мне, что пойдёт сей же час топиться в озере, что, кроме меня, его никому не спасти. Сулил любые деньги. Я отправил страдальца домой, приказав хоть на аркане доставить обеих женщин ко мне. Иначе посажу в яму.

Через час он буквально за косы приволок жён в суд. Они прикрылись платками и уставились на меня.

– Так о чём вы давеча спрашивали своего мужа? – поинтересовался я. – Он мне пытался объяснить, да я толком не разобрал.

Они затараторили, явно насмехаясь надо мной.

– А кто из вас умеет плавать? – невинно спросил я.

– Я! – гордо заявила старшая. – Эта курица в тазу для умывания захлебнётся… – И прикусила язычок.

– Уф… ты, оказывается, умеешь плавать. Значит, мне придётся спасать её, – с радостью указал вконец замученный муж на вторую жену и подмигнул ей.

– Я главная, я главная! – завопила молодая супруга.

– А мы с этим бедолагой облегчённо вздохнули, – завершил рассказ Ходжа Насреддин.

Доблестный воин задохнулся от охватившего его восторга, вздыбил коня, прогалопировал вокруг рассказчика и потребовал продолжения банкета…

* * *

Я недоумённо посмотрел на Исфандияра и глубокомысленно заметил:

– Как-то последняя фраза твоего повествования не очень монтируется с основной канвой произведения.

– Ты бы тоже мог выражаться проще, – парировал мой друг.

– Изволь, – кивнул я. – Не говорили в ту пору: «Потребовал продолжения банкета».

– Я даже в спор вступать не стану. – Он подлил нам в пиалы горячего чая и с наслаждением сделал глоток.

Я последовал его примеру.

– В конце концов, ты пишешь не исторический трактат, – с видом завзятого философа заметил он. – Кстати, и в твоём рассказе иногда проскакивают фразы, которыми, как ты говоришь, не могли выражаться в те времена.

Я хотел было потребовать привести пример, но Исфандияр добродушно махнул рукой:

– Пиши, как заблагорассудится. Ведь ты автор.

– Какой там автор! – с преувеличенной скромностью промолвил я. – Пред тобой лишь добросовестный переписчик преданий твоих предков. Разве не так?

Вместо ответа он указал на чернильницу с пером:

– Займись делом.

– Слушаю и повинуюсь, о источник моего вдохновения, – вздохнул я и приступил к продолжению банкета… тьфу… к делу. – Так на какой фразе мы остановились?

Я решительно обмакнул перо в чернила.

Доблестный воин задохнулся от охватившего восторга, вздыбил коня, прогалопировал вокруг рассказчика, явно собираясь ещё о чём-то спросить, но Ходжа решительно указал на видневшуюся вдали постройку и коротко бросил:

– Чайхана.

Гонец пригляделся…

– Достаточно умствовать, – облизнулся Насреддин. – Наступила пора поглощения горячей шурпы и нескольких палочек шашлыка. Мой желудок настоятельно требует этого.

– Чего уж там, – пришпорил коня гонец, – мой поддакивает твоему брюху, как заведённый. И верный спутник моих бесчисленных поездок призывно ржёт, так как уже давно учуял аромат свежего сена.

Ишак Ходжи Насреддина рванулся вперёд, не желая уступать пальму первенства в этой гонке. И, к вящему удовольствию хозяина, вышел победителем.

Увидев столь почётных гостей, чайханщик поспешил водрузить шампуры над тлеющими углями. Ещё бы. Гонец повелителя не раз и не два останавливался у него, щедро оплачивая еду и отдых.

Попутчики спешились и уселись на заботливо приготовленные одеяла.

– Пока жарится шашлык, – начал издалека доблестный воин, – я бы хотел спросить…

Ходжа понимающе улыбнулся.

– Догадываюсь, мой друг, что время ожидания трапезы лучше всего употребить на дружескую беседу. Так?

Тот энергично кивнул.

– Правда, наше общение несколько односторонне и, скорее всего, напоминает проповедь муллы перед прихожанами, но такова моя доля, – со вздохом заключил Насреддин и уселся поудобнее.

Гонец в ожидании приятного времяпрепровождения с детским любопытством уставился на него.

Тот не мешкая приступил к рассказу:

– Однажды я приобрёл для себя маленькую игрушку. Купил на базаре симпатичного ягнёнка. Гульджан с тёщей посмеивались надо мной, когда я ухаживал за ним, – смущённо улыбнулся Насреддин, – играл, впадая в детство. И надо же такому случиться… Мои приятели задумали им полакомиться. Целыми днями они жужжали мне в уши: «Ходжа, разве ты не слыхал, что скоро начнётся светопреставление? Ягнёнок всё одно погибнет. Так давай зажарим его. Пусть он, с благословения Аллаха, ублажит наши желудки. За это, поверь, ему воздастся на том свете. Он будет пастись в райских кущах и питаться одной лишь богородичной травкой».

– Ты не погнал их со двора? – удивился доблестный воин.

– Я отмахивался от них, но они кружили надо мной, как осы над перезрелой грушей. А однажды ночью под моим окном раздался глас, утверждавший, что конец нашему существованию наступит завтра, что мне надо совершить богоугодное дело – угостить друзей, и за это я буду осыпан милостью Аллаха, когда предстану перед ним в раю.

Правда, голос этот очень походил на голос нашего муллы, который своей гнусавостью частенько отвращал меня от похода в мечеть. Я понял, что и он принял участие в этом шабаше, что мне от них не отвертеться.

– Лихо они взяли тебя в оборот, – посочувствовал посланник.

– Лихо, – согласился Насреддин. – Я решил, что кущи, в конце концов, не самое плохое начало загробной жизни. Но любителям дармовщины поставил условие: дабы не расстраивать женщин, которые к ягнёнку тоже привязались, пирушку устроим летним днём у прохладного водоёма.

– А какая разница? – недоумённо уставился на него доблестный воин.

– Имеющий уши да услышит, – усмехнулся Ходжа. – С печалью в сердце я развёл костёр из нескольких веток, валявшихся на берегу, и принялся за дело. Солнце пекло, костёр разгорелся, приятели в предвкушении долгожданного пиршества сняли с себя одежду, оставили её на моё попечение и бросились в воду.

А надо сказать, что никто не позаботился о хворосте для костра. И я с лёгким сердцем побросал в огонь их дорогую одежду. Надо было видеть их лица, когда продрогшие и голодные предвестники конца света вернулись обратно.

Вопли их слились в единый стон:

«Ходжа, Ходжа! Куда подевался мой халат… мои штаны… моя чалма?! Откуда взялась эта куча пепла?! Кто совершил подобное злодеяние?!»

«Чего вы волнуетесь? – дружески успокоил я их. – Я принял ваше предложение, так как тоже услыхал глас. Я устыдился своей скупости, понял, как вы были правы, и без раздумий принёс в жертву вашему чревоугодию ягнёнка! Чего же вам ещё надо? К чему вы печётесь о своей одежде, коли она послужила благословенному делу? Я желаю вам приятного времяпрепровождения. До встречи в райских кущах».

Как ты догадываешься, я без промедления отправился домой. Они же разошлись по своим жилищам под покровом глубокой ночи.

– А что было потом? – лукаво улыбаясь, спросил гонец.

– Эта история самым невероятным образом стала достоянием жителей Акшехира. И предсказатели конца света поспешили покинуть наше селение. Дальнейшая их судьба покрыта мраком.

Удовлетворённый рассказом Ходжи, доблестный воин собрался кликнуть чайханщика, но тот уже поставил перед ними две большие пиалы с шурпой. Насреддин разломил лепёшку на куски и окунул ломоть в обжигающе острое варево.

Пиалы были опорожнены в мгновение ока. Ходжа перевёл взгляд на мангал, откуда доносился дразнящий запах жарящегося мяса, и увидел, как искусный повар трясёт за грудки одетого в лохмотья худющего бродягу.

Он встал и подошёл к этой живописной группе.

– Вместо того чтобы ублажать нас далее, – обратился Насреддин к чайханщику, – ты занимаешься неизвестно чем. В чём виноват несчастный, из которого ты пытаешься вытряхнуть пыль истоптанных им дорог?

– Рассуди нас, о мудрый Ходжа… – сладкоголосо начал тот.

Насреддин поморщился.

– Мы торопимся. Если сейчас сюда подойдёт доблестный воин, а ты не дашь мне внятного ответа, от тебя мокрое место останется. Он не любит проволочек.

Чайханщик испуганно вжал голову в плечи и зачастил:

– Этот нечестивец, пока я занимался неотложными делами, подобрался к мангалу, достал из-за пазухи чёрствую лёпешку, поднёс её к благоуханному дымку, исходящему от ваших шашлыков, и съел. Съел и решил улизнуть. Не заплатив! Когда я потребовал деньги, он заявил, что у него нет ни гроша и что он не прикоснулся ни к одному шампуру.

– Вот оно что, – усмехнулся Насреддин, подозвал гонца и передал ему эту незатейливую историю.

Тот недоумённо покрутил головой.

– Не понимаю, мой друг, зачем ты нарушил мой покой! Может быть, этот бездельник, – он кивнул в сторону чайханщика, – в чём-то прав. Но в чём? Ты уж рассуди сам.

– Непременно, – согласился Ходжа. – Надеюсь, спорящие стороны останутся довольны. Значит, ты считаешь, – саркастически поинтересовался он у бессовестного повара, – что за запахи твоей еды надо платить?

– Обязательно! – возликовал тот. – И желательно звонкой монетой.

Несчастный бродяга поник головой.

– Звонкой монетой, говоришь? – уточнил Насреддин.

Чайханщик усиленно закивал.

– Ну что ж, ты сам выбрал эту плату. Ты её и получишь. Во сколько ты оцениваешь ущерб, нанесённый тебе этим человеком?

– В десять таньга! – выпалил тот и сладострастно потёр руки.

– Доблестный воин, – высокопарно обратился Ходжа к своему попутчику, – не соблаговолишь ли ты на некоторое время дать мне десять таньга?

Гонец пожал плечами, сунул руку в карман и протянул деньги.

Ходжа поманил к себе сребролюбца.

Тот подошёл.

Насреддин собрал монеты в горсть, поднёс её к уху повара, встряхнул раз, другой.

Серебро многообещающе зазвенело.

– Надеюсь, ты доволен? – удовлетворённо спросил Ходжа.

– Я понял! – воскликнул гонец. – Ты заплатил звоном за запах мяса. Достойная плата такому проходимцу. Кому расскажи – не поверят. Ты воистину мудрейший из мудрецов! А сейчас, – он грозно надвинулся на чайханщика, – ты досыта накормишь путника вот этим самым шашлыком. И получи за это плату вперёд.

Он сунул ему под нос уже знакомый Насреддину огромный жилистый кулак.

Чайханщик со всех ног кинулся ублажать бродягу.

Ходжа восхищённо поглядел на доблестного воина, вздохнул, втянул полупустой живот и поплёлся к ишаку. Гонец последовал за ним, восторженно бормоча про себя:

– А шурпу-то мы поели задаром.

Впрочем, бормотание длилось недолго.

Через какое-то время доблестный воин принялся вздыхать и оглядываться.

Ходже было понятно, что гонец подумывает о возвращении в чайхану. Съеденная ими шурпа было только прелюдией к настоящему обеду, и завершить его следовало шашлыком.

Но время было упущено.

– Насреддин, – скрипуче произнёс посланник, – почему ты не остановил меня, когда я, полоумный ишак, отдал наш шашлык этому бродяге?

– Не согласен, – с лёгким смешком промолвил Ходжа. – Ты поступил как благородный лев, который, насытившись, отдаёт добычу более слабому собрату.

Доблестный воин сообразил, что состязаться в остроумии с самим Насреддином – занятие пустое, пришпорил коня и крикнул:

– Догоняй!

Ходжа и не думал следовать его призыву. Его Серый набил живот душистым сеном. А заставлять его после этого быстрее перебирать копытцами бесполезно. Вместо этого, вперив взгляд в бесконечный пустынный простор, Насреддин затянул старую как мир песню: «Огненный ветер, жара во власти, волшебные звуки, песчаные страсти, повсюду с буграми персидский ковёр, за горизонтом багряный костёр…»

И так до бесконечности.

* * *

– Исфандияр, – осторожно заметил я, – твой друг не большой знаток восточной поэзии. Хотя Омара Хайяма от Алишера Навои отличить сможет. По-моему, это стихи поэта, или, как говорят на востоке, шоира Камиля Ясулова. Я их встречал в Интернете.

– А, – беспечно отмахнулся рассказчик, – наверняка этот шоир использовал в своём творчестве древние персидские или тюркские мотивы. Обычное дело.

– Пусть так. Тебе виднее.

Как ни наслаждался неторопливой поступью верный ишак Насреддина, через некоторое время они догнали доблестного воина.

Тот, забыв обо всём на свете, внимательно вглядывался в живописную группу. Она состояла из десятка людей в мокрой одежде. Это не вызвало удивления Ходжи, так как рядом протекала река. А судя по тому, как посиневшие от холода почтительно кланялись орущему господину в расписном халате, сидевшему под раскидистым деревом, это были его слуги.

– Что тут происходит? – поинтересовался Ходжа.

– Эх! – азартно воскликнул гонец. – Пока ты трясся на своей черепахе, по ошибке именуемой ишаком, я был свидетелем любопытной сцены.

– Давай подъедем поближе, – предложил Насреддин.

Они подъехали.

– Повторяю последний раз, недостойные дети ослов! – донёсся до них визгливый крик человека в дорогом халате. – Не рассказывайте мне сказок, что вы не можете достать алмаз, который лежит на дне реки. Он прекрасно виден сквозь толщу воды! Я удваиваю вознаграждение. Тот, кто достанет и принесёт его мне, получит тысячу таньга. Хотя ему самому цена три гроша в базарный день. Если через полчаса этот камень не окажется у меня в руках, каждого из вас ждёт тысяча палок.

– Куда это ты всё время так пристально смотришь? – прошептал доблестный воин. – Там даром дают тысячу таньга. Я хочу попробовать. Мне, царскому гонцу, не страшны палки какого-то там бая. В крайнем случае искупаюсь. И тебе не вредно было бы окунуться после такой пыльной дороги. Хотя где тебе нырять в эту быструю реку… Лучше придумай, как нам добраться до этого алмаза, пока им не завладел кто-то другой.

– Не завладеет, – спокойно ответил Ходжа. – Считай, что деньги у нас в кармане.

– Не может быть! – недоверчиво посмотрел на него спутник.

– Обрати внимание на дерево.

– Обратил. А при чём тут дерево? Наша тысяча таньга находится в воде.

– Она находится рядом с алмазом.

– Рядом с алмазом?!

– Ты здесь прохлаждался, а не мог догадаться, что алмаз находится на дереве. Вон в том вороньем гнезде. В воду всего-навсего падает его отражение. Вот почему эти несчастные купальщики, рискуя жизнью, ныряли за ним впустую.

– И что теперь делать? – растерялся гонец.

– Подъезжай к этому господину, напугай его именем Повелителя вселенной, ослепи блеском своих железок и скажи, что он даром кормит эту посиневшую ораву. Что ты хочешь искупаться после дороги, а главное, показать, каковы слуги у великого эмира. Только теперь он должен будет заплатить тебе две тысячи таньга. Он спорить не посмеет. Согласится как миленький. Ещё будет благодарить судьбу, что так легко отделался. Потом спокойно полезай на дерево. С него, дескать, легче нырнуть на самое дно. Достань из гнезда драгоценность, прыгни в воду, получи расчёт, и мы, с благословения Аллаха, отправимся дальше.

Когда наши друзья пустились в путь, их уже не волновали бурчащие животы. Они были сыты блеском нежданно-негаданно доставшейся добычи.

Но на сей раз доблестный воин не был склонен к разговорам – явно о чём-то задумался. Проезжая мимо небольшого селения, он придержал коня.

Не выказывая любопытства, Ходжа остановил Серого. Так они простояли несколько минут. Потом гонец резко свернул с дороги и поехал извилистой улочкой мимо неказистых строений. Насреддин как тень следовал за ним, не задавая вопросов. Он видел, что друг чем-то озабочен, но не мог взять в толк, чем его привлёк этот захудалый кишлак.

Так они добрались до мечети, на ступенях которой сидел человек, оглашавший округу слёзными воплями. Столпившиеся вокруг люди подступали к нему с расспросами, но тот продолжал подвывать и рвать на себе волосы.

Ходжа слез с ишака и с интересом подошёл поближе. Доблестный воин застыл на месте.

«Может быть, они знакомы? – Ходжа поглядел на него. – Нет, не похоже. С другой стороны… с чего это на чело посланца вдруг легла тень глубокой озабоченности? Зачем мы вообще сюда завернули?»

– Почтеннейший, – он тронул плачущего за плечо, – ты, как я вижу, глух к желанию окружающих оказать тебе помощь. Может быть, ты поделишься своей печалью со мной? Чужому человеку легче открыть сердце. Он выслушает, даст добрый совет и покинет тебя, не отяжеляя своим присутствием память о страданиях. И горестная ноша станет вдвое легче.

Сидящий на ступенях глянул на Ходжу и тут же опустил голову.

Но Насреддин успел заметить смешинку в его взгляде.

«Ого, – подумал наш герой, – ты не так прост, как кажешься. Скорее всего, ты местный … в надежде, что в нём примет участие какой-нибудь наивный прохожий. Здесь ты своими фокусами уже порядком надоел. На них никто уже не клюёт. Однако зрители ждут представления. Готов побиться об заклад, ты делаешь это не в первый раз. Что ж… разомнём косточки. А то, беседуя столь долгое время с доблестным воином, я начал терять квалификацию».

Страдалец оценивающе посмотрел на посланного ему случаем незнакомца и с притворной дрожью в голосе промолвил:

– О сердечнейший из всех когда-либо пожелавших выслушать меня! Посуди сам. Не так давно у меня умерла жена. – И он, прикрыв глаза рукой, зашёлся в беззвучном плаче.

Вместо того чтобы сочувственно ахать и охать, народ вокруг заметно оживился.

Насреддин склонил голову и резонно заметил:

– Ты должен был бы утешиться тем, что душа её, конечно же, пребывает в раю. Ибо, а в этом я уверен, она при жизни была доброй и заботливой хозяйкой твоего дома.

– Истинно так. Но совсем недавно меня постигло ещё одно горе.

Глаза присутствующих загорелись в предвкушении чего-то необыкновенного.

– У меня умерла корова. Не хочешь ли ты сказать мне в утешение, что она тоже пребывает в раю?

И тут Ходжа Насреддин растерялся…

– Стоит ли так страдать? – неуверенно вымолвил он. – Корова дело наживное…

– Если бы, – подмигнул Ходже рассказчик. – Суди сам, добросердечный чужестранец. После смерти жены жители кишлака прожужжали мне все уши: «Не переживай, мы найдём тебе новую жену, лучше прежней».

А когда у меня умерла корова, не нашлось ни одной души, которая привела бы в мой хлев поставщицу молока, сметаны и сыра.

Насреддину осталось только развести руками, признавая своё поражение в этом словесном ристалище, и под добродушный смех окружающих достать из кармана горсть монет и высыпать их в ладони незаурядного кишлачного насмешника, приговаривая:

– Теперь ты надолго обеспечен сливками, брынзой и кислым молоком.

Но это был ещё не финал.

Любитель молочного отсчитал себе всего три монетки, а остальные вернул дарителю.

– Моя горестная ноша, – сердечно произнёс он, – твоими заботами стала намного легче. А наделил ты меня с излишком. Тут хватит на целое стадо. Мне же достаточно одной коровы. Ибо стадо на мои доходы не прокормить.

Насреддин от души расхохотался, дружески пожал ему руку, взял на заметку эту выходку (глядишь, когда-нибудь пригодится), вскочил на Серого и собрался выехать на дорогу, ведущую к Самарканду, но его приятель направил своего коня вглубь селения. Ходжа с недоумением последовал за ним.

Они остановились у полуразрушенного дома, где жизнь теплилась только в заросшем бурьяном огороде. И Ходжа понял, что в обвешанном бляшками отличий сердце гнездится стародавняя боль. В подтверждение этому гонец неспешно заговорил:

– В этом селении двадцать лет назад я менял коня. Да будет тебе известно, уважаемый Насреддин, царский гонец имеет право менять загнанную им в государевой поездке лошадь на свежего и выносливого иноходца, где ему заблагорассудится. Это закон.

Неожиданно меня будто что-то толкнуло – захотелось проехаться по кишлаку. Поглядеть, как люди живут. А то скачешь, скачешь по степи день и ночь. Не с кем словом перемолвиться. Разве что с парящим в небе коршуном или с шарахнувшимся от копыт коня волком – это мои обычные спутники.

Я решил постучаться в дом. Гостю в нашем благословенном краю всегда рады. Попью, думаю, чайку, людей послушаю, о своей нелёгкой жизни поведаю.

Ты можешь спросить, почему я выбрал, – он указал на развалины, – вот это жилище, когда-то состоящее из двух комнатушек? Не знаю. А проживали там старик с внучкой. Его звали Садреддин-ота, её – Мухаббат.

Встретили меня приветливо, очень радушно, без фальшивой суеты. И я сразу душой потянулся к ним. Не буду скрывать, внучка мне приглянулась. И она с осторожным любопытством, прикрывшись платком, изредка поглядывала на меня. Старик это заметил и отослал её по какой-то надобности во двор. Я решил, что подальше от моих нескромных глаз. Ошибся. Он сказал, что жить ему осталось недолго, что очень боится за девушку, поскольку у неё, кроме него, никого нет. Деликатно поинтересовался, есть ли у меня жена, дети. Услыхав, что я совсем одинок, посветлел лицом.

У меня, Насреддин, так потеплело на сердце, не передать словами. Я ведь тоже сирота. И вдруг мелькнула сумасшедшая мысль: скинуть с себя опостылевшую амуницию, не сходя с места попросить у старика благословения на брак с его внучкой и зажить обычной человеческой жизнью: жена, дети, занятие по душе…

И тут раздался страшный крик. Садреддин-ота побледнел, обмяк и еле слышно прошептал: «Разбойники…»

Он ещё что-то говорил, но я уже схватил саблю и метнулся во двор.

Два поганых нечестивца деловито связывали арканом вырывавшуюся из их грязных лап Мухаббат.

Они глазом моргнуть не успели, как я двумя ударами уложил их на землю. Души их тут же вознеслись к праотцам. Чему-чему, а воинскому искусству нас обучали на совесть. Не в таких переделках случалось бывать.

Но я не заметил третьего, который остался за оградой сторожить коней. Он ужом проскользнул в калитку и ударил меня ножом в спину.

Хорошо, что я практически никогда не снимал кольчуги – привычка защищать спину, поскольку прикрывать её было некому.

Но удар был нанесён с такой силой, что нож пробил мою броню. Меня спасло то, что вторично нанести удар разбойнику не удалось: нож завяз в стальных колечках. Я извернулся с застрявшим ножом в спине, взмахнул саблей и… негодяй отправился следом за своими дружками.

Тут набежали соседи, поднялся шум, гам. Меня занесли в комнату, промыли рану, перевязали…

Доблестный воин вздохнул и смолк…

– Что было дальше? – осторожно спросил Ходжа, выждав положенное время.

– Дальше… дальше меня лечили, поили, кормили, сдували с меня пылинки. Мухаббат не отходила от меня ни на шаг. Мне было хорошо. Я почувствовал себя своим в этом дорогом моему сердцу семействе…

Он опять смолк…

Потом, не дожидаясь вопросов Насреддина, завершил свою историю:

– Понимаю, у тебя вертится на языке вопрос: почему же я не стал добропорядочным семьянином и отцом многочисленного семейства? Опущу лирические подробности, я в них не силён. Понимаешь, Ходжа, по мере выздоровления я всё больше и больше ощущал неодолимую тягу запрыгнуть в седло и мчаться без сна и отдыха по нашим бесконечным дорогам, где лишь коршун, парящий в небе, да шарахнувшийся из под копыт коня волк – мои обычные спутники.

Без долгих разговоров, насильно вручив всю наличность, какая оставалась в моём тощем кошельке, Садреддину-ота, я простился со своим пристанищем.

Не раз дорога вела меня мимо этого кишлака. Сердцем я рвался туда. Но, закусив ус, продолжал путь. Что я мог им сказать, что предложить? А сегодня мне подумалось: для чего мне столько денег, которые нам отвалил сумасшедший любитель алмазов за мой «нырок» в речку? Без тебя я ни за что не решился бы на это. Ты бы вручил их Мухаббат. И сумел бы объяснить ей, почему их нужно принять. Вот и всё.

Он потрепал коня по холке, шутливо поддел ногой по крупу Серого, и друзья поехали своей дорогой.

Через некоторое время Ходжа неожиданно для себя произнёс:

– Все вы, государевы слуги, таковы: для вас долг превыше всего. Это и отличает нас друг от друга.

– Не так уж мы отличаемся, – пожал плечами доблестный воин. – Ты думал скрыться в доме своей благословенной тёщи от всевидящего ока повелителя. Да ты доехать не успел, а доброхоты уже строчили на тебя доносы. Но твои шалости нравятся государю. Мне рассказывал Рахим-бобо: после сложных и напряжённых дел, которые ежедневно разрешает великий эмир, он призывал его к себе и заставлял рассказывать о твоих проделках.

Ходжа с непритворным испугом обхватил голову руками и простонал:

– Ты хочешь сказать, что ему известна даже история с огородом?!

– Она его развеселила более всех других. Правда, его веселье выражается, как правило, двумя-тремя сухими смешками. На твоём месте хотели бы оказаться самые высокопоставленные из его приближённых. Но у них для этого не хватает ни ума, ни сообразительности, ни твоей потрясающей находчивости. Нет у них всего этого, не было и не будет. Так что все мы вольно или невольно служим ему денно и нощно.

Ходжа воздел руки к небу и вознёс благодарственную молитву Аллаху.

– Насреддин, – деликатно поинтересовался гонец, дождавшись, когда тот завершит общение с Богом, – а как ты встретился со своей любимой Гульджан?

Ходжа не мог скрыть удивления: так неожиданно было услышать этот вопрос от доблестного воина. Хотя чему тут удивляться? Было видно, что после посещения развалин знакомого дома приятелю явно хотелось разговора по душам.

– Ты можешь решить, – ворчливо начал Насреддин, – что история нашей любви выдумана мной, для того чтобы скрасить последние часы нашего путешествия. Ведь ты ждёшь от меня подобие того, о чём так сладкоречиво писал Омар Хайям:

– Уж не хочешь ли ты поведать мне историю наподобие той, о которой так красноречиво рассказал миру великий Рудаки? – не остался в долгу гонец повелителя и нараспев продекламировал:

– Мы можем до бесконечности ублажать слух друг друга творениями великих стихотворцев, – махнул рукой Насреддин, – но ни на шаг не приблизимся к тому, что случилось между мной и Гульджан. Поэтому перехожу к прозе.

Как-то, распрощавшись с приятелями после весёлой гулянки, я с трудом добрёл до дома. Там, прихватив одеяло с подушкой, поднялся на любимую крышу и уснул. Однако сон мой был недолгим. Надо сказать, что моё жилище скорее напоминало мазанку из глины и соломы. И стены и крыша были настолько тонкими, что наружу и снаружи проникал любой звук. Именно звук шагов, доносившийся из комнатки, разбудил меня.

Вероятно, в жилище моё проник вор. Я усмехнулся. Самое ценное, подушка и одеяло, было при мне. В лучшем случае он мог покуситься на старый казан, прокопчённый чайник и молитвенный коврик. Именно эти вещи я и увидел у него, когда воришка покинул мой дом. Завернув подушку в одеяло, я соскользнул с крыши и с любопытством последовал за ним. Мы подошли к жилищу, достойный вид которого говорил о полном благополучии хозяев. Вот тут я искренне удивился: настолько жалким выглядело то, что он тащил на своём горбу.

Я окликнул его, чтобы принести извинения за столь скромную добычу. Он в страхе оглянулся, и мои вещи выпали из его рук и с грохотом посыпались на землю.

– Что ты тут д-д-делаешь? – просипел он.

– Как что? – любезно ответил я. – Насколько я понял, ты решил помочь мне снять более достойный дом, нежели тот, который только что почтил своим присутствием. Чтобы не возвращаться, я взял свою постель. Но если ты решил обменять свой дом на мой скромный угол, я охотно помогу тебе перенести твой скарб в моё скромное жилище.

Пока я говорил, он беспрерывно махал руками, призывая меня к молчанию. Я сделал вид, что принял это за согласие, и уже собрался спросить у него, с какой стороны мне было бы удобнее забраться на крышу моего нового дома, дабы погрузиться в прерванный сон…

Но тут дверь распахнулась и из неё вылетела фурия.

– Только не говори мне, что это была Гульджан, – расхохотался доблестный воин.

– Это была моя будущая тёща.

Гонец поперхнулся, попытался откашляться и замер, выпучив глаза, как если бы у него в горле застрял кусок хорошо прожаренного мяса.

– Гульджан стояла рядом. Её лик поразил меня в самое сердце. Я уже ничего не видел и не слышал.

Хозяйка дома набросилась на моего неудачливого грабителя:

– Ты опять за своё?! Только теперь уже действуешь не один. В какой подворотне ты нашёл этого забулдыгу?

Подобное обращение несколько отрезвило меня. Я не совсем понимал ситуацию, в которой очутился. Может быть, эта женщина – глава шайки и выговаривает вору, польстившемуся на убогие вещи? Нет, не похоже.

И тут всё разъяснилось самым неожиданным образом.

– Моя дорогая жёнушка! – с пафосом воскликнул грабитель, оказавшийся мужем этой фурии. – Любезная моему сердцу Мунира-ханум! Ты знаешь, что я подвержен болезни, от которой меня до сих пор не могут излечить самые лучшие табибы, самые искусные лекари. В ночь полнолуния я, сам того не желая, забираюсь в какой-нибудь дом и хватаю всё, что под руку попадётся. А на следующий день под покровом ночи возвращаю похищенные вещи законным владельцам и приношу искренние извинения. Это знает весь наш Акшехир. Но сегодня, – он вскинул руки, призывая Аллаха в свидетели, – я узнал, что нашим соседом стал сам Ходжа Насреддин.

– Ходжа Насреддин? – недоверчиво спросила моя будущая тёща. – Вот этот, с потрёпанным одеялом в руках? Чего ты мне голову морочишь?

Я приосанился и поторопился вставить словечко:

– Женщина, из всего, что я услышал здесь, на пороге вашего дома, для меня бесспорной истиной является одно: я – Ходжа Насреддин, прибыл из Самарканда, где имел счастье лицезреть Повелителя вселенной и даже дать ему несколько советов по устройству землепользования в нашей державе.

Гульджан и Мунира-ханум разинули рты.

А вор приободрился и завершил мою на ходу сочинённую тираду следующими словами:

– Ты упрекала, что меня не волнует судьба нашей дочери. Что до сих пор я не нашёл ей достойного жениха. Так вот он! – Несчастный торжественно указал на меня и зачастил, опасаясь, что его перебьют: – Я специально привёл его к нам в дом именно сейчас, так как великий эмир на днях снова призовёт его. И кто знает, увидим ли мы его снова…

Тут он уткнулся в рукав своего халата и, выжимая из себя слезу, жалобно простонал:

– Ты этого хочешь?

Обе женщины в отчаянии заломили руки. А он, пользуясь моментом, затащил меня в дом вместе с моими пожитками. Вот так, – Ходжа улыбчиво глянул на доблестного воина, – вот так мы заморочили голову этой славной женщине. На следующее утро мулла благословил наш союз, который, к нашей обоюдной радости, длится вот уже двадцать лет.

– Но ни в один из приездов к тебе я не видел человека, именуемого тестем. Выходит, твоя тёща овдовела? Как это случилось? – полюбопытствовал доблестный воин.

– Овдовела, – подтвердил Насреддин. – В очередное полнолуние он залез в дом к человеку, которого наши селяне и днём-то старались обходить. Больше его никто не видел. И особой печали у несчастной вдовы я не заметил.

– Ходжа! – воскликну гонец. – Мы у цели!

На горизонте возникли долгожданные врата Самарканда…

– Отложи в сторону перо, мой друг, – неожиданно попросил Исфандияр.

Я сделал это с большим удовольствием, так как рука основательно затекла. И внимательно поглядел на друга-сказителя, стараясь не пропустить ни слова из бесценного повествования.

«Конечно, – подумал я про себя, – этим увлекательным занятием предпочтительнее заниматься на стареньком ноутбуке. Но мой друг и думать об этом запретил. Так и заявил: «Только пером тебе удастся создать истинное произведение о весёлом возмутителе спокойствия. Поверь, Ходжа Насреддин никогда бы не позволил заняться его жизнеописанием таким варварским способом, как тупой стук по клавиатуре».

Я покорился.

Но, если быть откровенным… с радостью вернул бы время, когда придуманное мной появлялось на свет божий с помощью тёплого деревянного карандаша и основательно истёртого ластика.

– Гляди… – торжественно и вместе с тем загадочно произнёс он, протянув мне аккуратно упакованный в прозрачную обёртку кусок пергамента с рисунком.

– Что это? – с дрожью в голосе спросил я, бережно принимая в руки предмет, возраст которого, как пояснил Исфандияр, равняется шести, а то и семи векам.

– Это оригинал?.. – Голос мой уже вибрировал от волнения.

– Не совсем, – смутился мой друг, – это, скажем так, одна из лучших копий. Этот бесценный раритет передаётся в нашем роду из поколения в поколение.

– Что же здесь изображено?

– Это план города, прекрасной столицы Повелителя вселенной. Поэтому строчка: «На горизонте возникли долгожданные врата Самарканда», мне не по душе. Тем более в ту пору, приблизительно в пятнадцатом веке нашей эры, а может, чуть раньше, в город вело сразу семь ворот. Предлагаю вместе с читателем войти через ворота Аханин.

Я поморщился.

– А не лучше ли доверить это доблестному воину и любознательному Ходже Насреддину? Пусть они ведут нас с читателем. Почему бы после столь утомительной дороги им не развлечься созерцанием самаркандских чудес?

– Тогда мы увязнем в бесконечном описании этих самых чудес любимого города повелителя, – усмехнулся Исфандияр. – И, боюсь, он уже никогда не встретится с Ходжой. Представь себе, что в то время вокруг Самарканда шумело тринадцать садов. Самый большой из них был настолько обширен, что однажды, как рассказывал один из моих предков, там заблудилась лошадь архитектора, создавшего этот сад. Её искали целый месяц.

Я недоверчиво фыркнул.

Исфандияр не обратил на это никакого внимания.

И правильно, согласился я, слушая его. Нечего свиным рылом соваться в ряды гончаров, стеклодувов, портных, валяльщиков, ткачей, лучников, кольчужников, игольщиков, кузнецов, литейщиков, токарей, седельщиков и многих других. Даже художники имели там особую улицу Наккашан.

Исфандияр замолчал, и я воспользовался паузой, чтобы заварить чай и разлить его по пиалам. Мой друг благодарно кивнул и продолжал:

– Я перескажу тебе своими словами текст письма испанского посла Рюи Гонзалеса де Клавихо. Он даёт живую картину работ по возведению крупных рыночных зданий, двухэтажных пассажей, перекрытых сводами и увенчанных куполами. В этом строительстве принимал участие один из моих предков.

Под новую застройку по приказу великого эмира снесли огромное количество частных домов. Владельцы участков посмели выразить недовольство. Они даже направили делегацию к повелителю. Ответ великого эмира был краток:

«Этот город мой! Я его купил на свои деньги. У меня есть на всё это грамоты», – и он швырнул бумаги под ноги возроптавшим.

«Им повезло, – подумал я. – Головы-то остались целы».

– Повелитель вселенной превратил Самарканд в восьмое чудо света, – с затаённой гордостью произнёс Исфандияр. – Де Клавихо, кстати, заявил, что столь масштабные градостроительные работы были под силу лишь такому великому диктатору. И этот город оказался единственным в своём роде.

Я не удержался и неожиданно зевнул, покраснел и виновато глянул на Исфандияра.

Но он ничего не заметил и продолжал нашу увлекательную экскурсию.

– Итак, мы въехали в ворота Аханин. Пройдёмся немного. Справа находится соборная мечеть Биби-Ханум. Великий эмир, вернувшись из победоносного индийского похода, приказал начать её строительство для свершения пятничного намаза. Биби-Ханум – одна из самых больших мечетей. Лучше всего это понимаешь, когда стоишь возле её древних величественных стен, прямо напротив портала, который называют «Млечным путём». Здесь возвышается и гигантское монументальное здание главной мечети, о которой говорили: «Её купола затмевают само небо».

Этому комплексу не откажешь в романтичности и сказочности. Одна из версий гласит: любимая жена Повелителя вселенной решила сделать мужу сюрприз к его возвращению из очередного похода. Она задумала построить мечеть. Но успели возвести только минареты. Великий эмир был уже неподалёку от Самарканда. Даже арка при входе на территорию мечети была не достроена. Молодой зодчий, что руководил строительством, намеренно не торопился с окончанием работ, ибо не хотел расставаться с Биби-ханум, в которую был без памяти влюблён. Он заявил, что закончит строительство в срок, если она его поцелует. Жена правителя пыталась переубедить влюблённого, подсовывала вместо себя придворных красавиц. Тот ни на какие уговоры не поддавался. Времени оставалось мало. Тогда она, понимая, что сделать с этим упёршимся подобно ишаку юноше ничего не получится, разрешила себя поцеловать. Поцелуй был настолько горячим, что оставил небольшое пятнышко на щеке жены Тамерлана. Строительство успели закончить в срок. Но, когда в город прибыл муж и увидел следы поцелуя, он пришёл в ярость, велел схватить наглеца, казнить страшной казнью, но тот был уже очень далеко от Самарканда.

Лично я в эту байку, как сейчас говорят, не верю. А вот то, что до наших дней сохранились не все здания Биби-Ханум и сейчас утраченные постепенно воссоздаются, это факт.

А теперь посмотрим налево. Прямо напротив мечети Биби-Ханум находится медресе Мульк-ханым.

– Давай об этом учебном заведении расскажем подробнее, – взмолился я. – Безо всяких легенд, по-деловому. Ведь это медресе внука Повелителя вселенной, за свою мудрость прозванного Улугбеком.

– Что, как тебе известно, – добавил мой друг, – в переводе означает «Великий правитель». Он был выдающимся умом своего времени.

– И последующих времён тоже, – уточнил я.

– Это мощное сооружение, – продолжал Исфандияр, – как рассказывал один из моих предков, сохранилось до наших дней…

«Это уже чересчур, – мелькнуло у меня в голове, – через фразу упоминать своих великих родичей…»

– …практически в первоначальном виде. Фасад медресе расписан письменами тонкой каллиграфической работы. Это цитаты из Корана и восхваления мудрому правителю Улугбеку. Он много внимания уделял развитию науки, покровительствовал учёным. Внутри были аудитории для лекций. Первоначально медресе имело пятьдесят келий, где проживали более ста студентов.

– Неплохо у него был решён вопрос проживания студентов! – воскликнул я. – Я в своё время место в общаге только через полтора года получил.

Мой друг укоризненно покачал головой:

– В университете обучались сотни студентов, причём по десять-пятнадцать лет. Те, кто хорошо успевал, получали стипендию.

Я присвистнул.

– Изучали математику, астрономию, музыку, богословие, геометрию и другие важные науки. Ты доволен?

– Главное, чтобы был доволен читатель, – невинно ответил я. – Куда мы дальше направим наши стопы?

– Пройдёмся по некрополю Шахи-Зинда. Местные жители почтительно именуют его «улицей мёртвых». Но это целый квартал мавзолеев и усыпальниц, где покоятся известные исторические деятели. Пожалуй, на сегодня всё…

– Погоди, – решительно запротестовал я, – теперь самое время поговорить про обсерваторию Улугбека…

– В нашу задачу, – охладил мой пыл друг, – не входит подробное описание всех грандиозных памятников старины.

– А что же входит в нашу задачу? – саркастически поинтересовался я.

– Предложить читателю, если ему это покажется интересным, дойти до всего своим умом.

– Это означает – отправить его в Википедию? – Я не скрывал иронии. – Стоило ли…

– Стоило, – бесцеремонно перебил меня Исфандияр. – У нас в стране масса прекрасных художественных, научных, технических и прочих библиотек. И, если хотя бы один из сотни читателей, увлёкшихся этой книгой, всерьёз заинтересуется древней архитектурой Самарканда, ему в хранилище знаний будут безмерно рады и предоставят столько научно-популярных трудов, что жизни не хватит на их изучение. Вот тогда я скажу: мы не зря взялись за столь непосильный просветительский труд. Здесь мы закончим нашу «пешеходную» экскурсию. Надеюсь, мы разожгли любопытство наших будущих читателей. Пора вернуться к нашим путешественникам.

– Чем скорее, тем лучше, – вынужден был согласиться я. – Они, уверен, заждались.

У дверей, ведущих во дворец Повелителя вселенной, доблестный воин и Ходжа Насреддин крепко обнялись на прощание и расстались, как им казалось, навсегда.

Гонца ожидали бесконечные поездки, в которых их пути вряд ли пересекутся.

Что ожидало Насреддина?

Ответить на этот вопрос не смог бы никто.

Доблестный воин вскочил на коня и через мгновение исчез. Ходжа печально поглядел ему вслед и сокрушённо покачал головой. Он привык к тому, что в их долгом пути всегда рядом было надёжное плечо.

«Спасибо тебе за это», – прошептал Насреддин.

Двери распахнулись, на пороге появился Рахим-бобо. Ходжа радостно бросился ему навстречу, но тут же умерил пыл. Неизвестно, как встретит его мудрый старик, проживший рядом с Повелителем вселенной столько лет. Однако опасения оказались напрасными. Верный слуга великого эмира сердечно прижал его к груди, похлопал по плечам…

От халата Ходжи столбом поднялась пыль.

– В баню, сию же минуту в баню, – заохал старик. – Ты собрал пыль всех дорог нашей державы. Халат оставишь там же. Его приведут в порядок. Новую одежду тебе дадут.

Они вошли во дворец. Приободрённый такой тёплой встречей, наш выдумщик воспрянул духом.

Своим великолепным убранством баня походила скорее на парадный зал, в котором принимают почётных посетителей, нежели на помещение для омовения тела.

Без долгих раздумий Насреддин отдался в руки банщика и брадобрея. Когда же они привели его в порядок, укутали в благовонную простыню и оставили отдыхать на тахте, его охватило беспричинное веселье. От великолепного приёма, которого он никак не ожидал, его душу переполнял восторг.

«Если бы моя Гульджан видела, как ублажают её мужа, она бы… – подумал он и смутился: – При всём моём воображении – не могу представить женщину, посмевшую войти в мужскую баню».

И вдруг Ходжа запел. Его голос взлетел под самые своды.

«Жаль, что меня никто не слышит, – вздохнул Насреддин, – ведь всю жизнь твердили, что мне слон на ухо наступил».

И… кто бы мог подумать…

Возмутитель спокойствия вскочил с тахты и с криком: «Люди, люди, послушайте, как я пою!» – бросился к выходу.

Его тут же окружили банщики, стражники, слуги.

Не теряя времени, Ходжа запел. Через минуту рядом не оказалось ни одного человека. И только верный ишак по кличке Серый, объедавшийся душистым овсом в царской конюшне, поддержал его дружеским «И-а… и-а…»

– Эх! – воскликнул Ходжа. – Надо было позвать их в баню. Или срочно построить для моего выступления такое же помещение.

Наблюдавший эту сцену из окна своей опочивальни Повелитель вселенной удовлетворённо пробормотал:

– Я так и думал, что он сразу выкинет одну из своих шуток. Поглядим, сколько их он ещё припас для меня.

Рахим-бобо, скрывая улыбку в обвисших усах, торопливо увёл Насреддина с площади к обеденному столу.

К удивлению старого слуги, за дастарханом Ходжа едва притронулся к еде.

«Переживает перед встречей с повелителем, – мелькнула у него запоздалая догадка. – Надо было сразу предложить ему чай и кусочек халвы. Подкрепился бы для начала, а уж потом я накормил бы его досыта… если только случится это самое „потом“. Ух, шайтан! – тут же обругал сам себя Рахим-бобо. – Мой господин добр. А те шалости, коими грешил Насреддин, заслуживают, на мой взгляд, небольшого порицания. Хотя что на уме Повелителя вселенной в данную минуту, то скрыто завесой, перед которой самая тёмная ночь – серые сумерки».

Искоса поглядывая на старика, Ходжа считывал пробегавшие по его челу мысли с усердием ученика медресе, постигавшего премудрости изучаемого предмета.

Рахим-бобо пододвинул к нему чайник, но Насреддин отрицательно покачал головой.

Старик вздохнул, встал и указал Ходже на выход. Тот, сбросив с себя груз тягостных мыслей, выпрямился, вскочил, невесело подмигнул верному слуге и направился к двери.

Повелитель окинул его ничего не говорящим взглядом.

«Лучше бы злость на мне сорвал, плёткой ожёг, дальше легче пошло бы», – Насреддин отвесил глубокий поклон и застыл как изваяние, понимая, что любое славословие в адрес государя сейчас неуместно.

– А я тебе, – с хриплой усмешкой произнёс хозяин всего сущего на своей земле, – подарок приготовил. Только в моей смирной келье ему не поместиться. Тебе нагрузят арбу с тыквами, огурцами, сладким корейским луком. С чем захочешь. Даже нагибаться не придётся.

«Я погиб, – подумал Насреддин, – в эту арбу много чего лишнего сложить можно. К примеру, мою голову. – Впрочем, семь бед – один ответ. Интересно, великий эмир все мои выходки перечислять будет?»

Великий эмир ощерился в своей страшной улыбке.

– Много чести тебе, фокусы твои пересказывать. Новый халат получил, и будет с тебя. Уж прости, что не златотканый. Я тебя сюда не для этого вызвал.

У Насреддина пот выступил на лбу.

«Каждую мою мысль с ходу читает, – он опустил глаза. – Но до палача, слава Аллаху, дело пока не дошло. Главное-то, кажется, впереди. А там… Аллах милостив. Может быть, я ещё увижу свою ненаглядную жёнушку…»

Он преданно посмотрел на Повелителя вселенной. Знал, тот не любит, когда прячут взор.

Но великий эмир никак не отреагировал на промах Ходжи, лишь с ехидцей в голосе спросил:

– А твоя ненаглядная Гульджан умеет плавать?

– Умеет, – кратко ответил Насреддин.

– А тёща?

– Умеет, – так же чётко ответил Ходжа и, предвидя следующий вопрос, добавил: – А я, к сожалению, так и не научился плавать. Случись во время купания со мной беда, им бы вдвоём пришлось бросаться в воду мне на помощь. Правда, тёща, скорее всего, отправилась бы искать сети.

Ходже пришлось подождать, пока повелитель отсмеётся.

Тот милостиво указал Насреддину на цветастую шёлковую подстилку, обрамлённую подушками, и добавил:

– Что ж, одну задачку ты решил. Посмотрим, как справишься со второй.

Повелитель негромко окликнул Рахим-бобо, который моментально вырос в дверях и тут же исчез, а в комнату ввалился толстяк в нескольких дорогих халатах на плечах и рухнул перед повелителем на колени.

Великий эмир поморщился:

– Встань и без пустых призывов к Всевышнему объясни, в чём дело!

– Слушаю и повинуюсь, о великий эмир, – залепетал тот. – Дело было…

– Да не мне, – снова поморщился повелитель. – Ему, – указал он на Ходжу Насреддина.

– Могу я узнать, перед кем я должен открыть тщательно оберегаемую тайну моей семьи?

– Не можешь, – отрезал Правитель. – Встань. И делай то, что сказано. А то я приму решение, которое не понравится твоей шее.

– Дело было так, – зачастил толстяк, – недавно, с благословения Аллаха… – Увидав брошенный на него взгляд повелителя, он судорожно сглотнул и продолжил:

– После положенного траура по моей незабвенной жёнушке я снова женился. В первую брачную ночь, перед тем как приступить к мужским обязанностям, я почему-то не ко времени и не к месту вспомнил о первой супруге. Поделился своим горем с новой жёнушкой. Но не дождался от неё слов утешения. Вместо этого она начала рассказывать, каким замечательным человеком был её первый, нынче тоже покойный муж. Я не сдержался и сострадательно приложился к её плечу.

С криком «Вайд дод!» она упала на пол, подхватила одежду и сбежала к своему отцу. Через некоторое время всё её семейство явилось ко мне с требованием уплатить десять тысяч таньга. Во-первых, за якобы причинённый их сумасшедшей дочери вред, во-вторых, за оскорбление их благородного рода. Я отказался. Они подали в суд. Вот уже второй месяц кази тянет из меня денежки, но никак не может решить, кто из нас прав, кто виноват. Я закончил, – с облегчением завершил свой рассказ страдалец.

– Что скажешь, Насреддин? – поинтересовался великий эмир.

– Мне бы хотелось осведомиться, – огладив бороду, сказал Ходжа, – нельзя ли вызвать сюда жалобщика… и, желательно, судью. Боюсь, что моего скудного ума может не хватить для решения вопроса, который пока не под силу столичному крючкотвору, то есть столичному кази.

В предвкушении забавной сценки повелитель с усмешкой произнёс:

– Впустить.

В дверь тут же влетели донельзя худой жалобщик и дородный кази. Оба пали ниц перед повелителем.

Небрежным движением великий эмир велел им подняться и с видимым смирением произнёс:

– Мы ждём твоего решения, Ходжа.

Насреддин прекрасно понял, какая роль ему уготована, и не стал терять времени.

– Мне это дело видится следующим образом: супруги возлежали, как я понял из рассказа ответчика, на сравнительно небольшой кровати.

– Тонкое замечание, – подбодрил новоявленного судью великий эмир.

– Из этого следует, – гнусавым голосом, каким судьи обычно оглашают приговоры, продолжал Насреддин, – что молодожёнам места на этой лежанке хватало вполне. Когда же на ней нежданно появилась предыдущая супруга ответчика, молодожёнам, без ущерба для себя, пришлось потесниться. Но появление на ней супруга новобрачной изменило расклад тел. Солидный вес молодого мужа удержал его на кровати. Я не видел его новой жены, но думается, что она стройна, как кипарис, и легче голубиного пера. А посему она просто вспорхнула с кровати. Таким образом, я постановляю, что ни одной из сторон не было причинено никакого ущерба.

Повелитель грозно нахмурился и, покусывая нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, спросил:

– Может быть, кто-нибудь из вас не согласен с мудрым решением моего гостя?

Выпучив глаза, все трое отчаянно замотали головами и принялись восхвалять мудрейшего Ходжу Насреддина.

– Вон, – тихо произнёс великий эмир.

Всех как ветром сдуло.

Ходжа мучительно соображал:

«Что же ещё он мне припомнит? Игру в кости? Для него это мелко. Историю о том, как я дурачил Абдуллу и кази, чтобы заполучить девятьсот девяносто девять таньга? Возможно. Но, скорее всего, он посчитает самым большим грехом мою наивную попытку спрятаться от его всевидящего ока у любимой тёщи.

Однако Повелитель вселенной спросил:

– С чего ты решил в проповедники записаться? Добро бы что толковое изрёк добрым мусульманам. А то заморочил им головы, муллу чуть рассудка не лишил. Кстати, это не тот ли праведник, который объявил о конце света, ради того чтобы набить брюхо твоим ягнёнком?

Насреддин потупился и негромко произнёс:

– Делай со мной что хочешь, повелитель, но доносчиком я никогда не был. Не припоминаю, о каком ягнёнке идёт речь.

– Он не припоминает, – проворчал великий эмир. – Доносчиков у меня и без тебя хватает. О каждом твоём шаге исправно докладывали. А мулла этот не нуждается в твоей защите. Не стоит он того. За подобное богохульство с ним его пастыри поступили так, как он заслуживает. Я тебя спрашивал, с чего ты на кафедру в мечети полез? «Знаете ли вы, что я сейчас хочу вам сказать?» – передразнил он Ходжу Насреддина. – И что ты им хотел сказать?

– Тогда всё объясняется просто, повелитель, – облегчённо взохнул Ходжа. – Мало того что, шляясь неизвестно где, он заставлял прихожан часами стоять, переминаясь с ноги на ногу. Старики так вообще падали в обморок. Приходя порой не в самом пристойном виде, он начинал нести такую околесицу, такую несусветную чушь, что самые стойкие блюстители веры готовы были стать огнепоклонниками, лишь бы только не слышать его бреда. Интересно, на него тоже доносили? Или святые отцы вне подозрения?

– Дураков среди всех сословий хватает, – заявил Повелитель вселенной. – Я в их дела не вмешиваюсь. У меня своих дел по горло. Пусть сами разбираются. К тебе больше вопросов нет. Отправляйся-ка ты к Рахим-бобо. Набей брюхо как следует. А то оно вопиет, что перед встречей со мной у тебя кусок в горло не лез. Жди, скоро позову. Можешь понадобиться для серьёзного дела. И если ты с ним справишься, то помимо всех наград я дам тебе один совет. Кто знает, может быть, именно он станет для тебя самой большой наградой на свете…

Отвешивая глубокие поклоны, с трудом веря в то, что всё для него обошлось благополучно, Ходжа покинул покои великого эмира, размышляя по пути: для чего его всё-таки позвали? Ясно одно: не потому, что Гульджан умеет плавать.

Исфандияр умолк. Пауза тянулась довольно долго. Я вопросительно посмотрел на него и, с трудом сдерживая улыбку, спросил:

– Что говорит один из твоих уважаемых предков о времяпрепровождении возмутителя спокойствия в ожидании встречи с великим эмиром?

– Ничего особенного, – пожал плечами мой друг. – В тот день никого из знакомых рядом с ним не было. Разве что Рахим-бобо.

– Ой ли… – недоверчиво усмехнулся я. – Так-таки наш герой не выкинул ни одной шутки?

– Было дело… – неуверенно начал мой друг. – Несколько проделок Насреддина один из моих уважаемых предков не оставил без внимания. Но они, как бы это сказать…

– Так поведай мне о них, – бесцеремонно перебил я, – тогда скажу, стоят ли они того, чтобы украсить ими наше повествование.

– Хорошо. Но с одним условием. Вставлять их в наше повествование мы не будем. И не спорь со мной.

– Слушаю и повинуюсь, – прижал руки к сердцу я. – Начинай.

Исфандияр кивнул и начал неспешный рассказ:

– На следующий день Ходжа был приглашён на обед к большому вельможе. Ему не хотелось идти туда, но оскорбить отказом одного из приближённых великого эмира он не мог. Так что пришлось накинуть свой халат…

– А что, – не выдержал я, – он должен был отправиться в гости в чужом одеянии?

– Не смешно, – поморщился как от зубной боли Исфандияр.

Я поспешно подставил шею под его длань:

– Врежь мне как следует. Только не лишай удовольствия внимать столь желанному повествованию.

Исфандияр легонько шлёпнул меня по затылку и продолжил:

– Он явился в дом вельможи. Встретили его не очень радушно. Усадили на самое неудобное место, заговорили о своём, не обращая на гостя никакого внимания. Стали вносить блюда с едой, и очередь до него доходила, когда на них практически ничего не оставалось.

Насреддин поднялся и вышел, никем не замеченный.

У себя в комнате он скинул свои обноски, надел атласный халат, подаренный повелителем, и вернулся обратно.

Вельможа, увидев его в ослепительном одеянии, кинулся к нему с извинениями. Взял под руки, усадил на самое почётное место. Вмиг слуги поднесли ему блюда с рассыпчатым пловом, жареными куропатками, острыми приправами…

Гости, сообразившие, чей дар на плечах Ходжи, наперебой стали задавать ему вопросы о здоровье, приглашать к себе в дом.

Не обращая ни на кого внимания, Насреддин приспустил рукав халата и принялся водить им по блюду с пловом, приговаривая:

– Ешь, мой дорогой. Я же вижу, как ты проголодался. Ешь…

– Что вы делаете? – изумлённо спросил хозяин. – Мы бы меньше удивились, если бы вы предложили моё скромное угощение, коли уж оно вам не по нраву, скажем, вашей собаке, но…

– Не понимаю, чему вы удивляетесь, – добродушно перебил его Насреддин. – Я всего лишь предложил трапезу тому, кто вызвал у вас такой прилив восторга и умиления.

Исфандияр ухмыльнулся.

– Что же ты замолчал? – дёрнул я его за рукав. – Чем закончилась эта история?

– Когда Повелителю вселенной донесли о конфузе его приближённого, он заметил Рахиму-бобо:

– Нашёл с кем связываться. Посмеяться над остроумцем захотел… Не с его умом этим заниматься. А не разогнать ли мне ближний круг моих советчиков и не возвести ли в этот ранг Ходжу Насреддина?

Рахим-бобо хихикнул и потупил взор.

– Ну что, – озорно подмигнул мне друг, – хочешь вставить эту проделку в книжку?

– Как скажешь…

Такой ответ явно не пришёлся Исфандияру по душе.

– Тогда выслушай ещё одну историю, – ни с того ни с сего завёлся он. – Расскажу тебе о другом любителе поразвлечься. Это сынок того самого вельможи, в доме которого Ходжа щедро угощал подаренный повелителем халат. Неразумное дитя поклялось проучить Ходжу за обиду, нанесённую его отцу.

Я навострил уши.

– Утром следующего дня Насреддин в кругу людей, прослышавших о его проделке, вёл неспешный разговор. К ним подошёл отпрыск того вельможи, юноша по имени Хусейн. Знатный вертопрах решил прилюдно унизить шутника.

– Уважаемый гость, вы не могли бы разменять золотой? – глумливо спросил он.

Ему, как и всем, было прекрасно известно, что Ходжа не богат деньгами.

А Насреддину было совестно признаться, что у него ни гроша за душой.

Чтобы отвязаться от назойливого юнца, он коротко ответил:

– Сейчас не время прерывать нашу беседу. Позже я окажу вам эту услугу.

Но тот, язвительно посмеиваясь, продолжал настаивать.

– Да разменяйте, уважаемый Насреддин, ему этот несчастный золотой, и дело с концом, – посоветовал кто-то из окружающих.

Поневоле Ходже надо было что-нибудь придумать, дабы не осрамиться перед присутствующими. Скрепя сердце он протянул руку.

– Давайте ваш золотой. Но я вынужден проверить, настоящее ли это золото.

– Проверяйте, сколько вам будет угодно, – возликовал Хусейн.

Мучительно соображая, как поступить, Насреддин начал вертеть монету, будто бы определяя её вес.

Наконец он выговорил:

– Я не могу её разменять. Она неполновесна. Не хватает в ней золота для нужного вам обмена.

– Пусть будет так, – с притворной покорностью согласился юнец, мысленно потирая руки.

«Сейчас я уем этого болтуна, – злорадно подумал он. – С чего только люди так восхищаются его находчивостью? Он двух слов толком связать не может».

– Пусть будет так, – повторил он. – Только разменяйте. Я приму любую сумму.

Все вокруг оживились, понимая, что Ходжа попал в неприятную ситуацию. Интересно, как этот мастер находить выход из любого положения вывернется на этот раз? А ведь любой из них мог выручить Насреддина, разменяв эту злосчастную монету. Но… никому не хотелось связываться с вельможным сынком.

Ходжа решил потянуть время. А вдруг его к повелителю призовут?

Призыва не последовало. И тогда он, скрывая отчаяние, пробормотал:

– Э-эх, всё-таки слишком лёгкий ваш золотой.

Но Хусейн не думал уступать. Он упал на колени…

– Дайте сколько сможете! – ёрничал молодой богач, подмигивая окружающим. – Вы мне окажете огромную услугу. Мне так нужны мелкие монеты! Потом объясню, для чего.

Тут кто-то нетерпеливо проворчал:

– Он не отстанет, уважаемый Насреддин. Дайте ему, сколько у вас есть.

– Дайте сколько есть! – плаксиво заканючил любитель поразвлечься.

От этих слов Ходжу бросило в пот, он ещё раз повертел монету на ладони, подбросил её и воскликнул:

– Вот теперь я сосчитал! Я удовлетворю вашу настойчивую просьбу, но за этот вручённый мне золотой вам придётся доплатить ещё пятьдесят таньга. Это будет справедливо.

Громовой хохот, заглушивший его слова, донёсся даже до ушей великого эмира, к которому тут же и привели незадачливого шутника. Без долгих разговоров ему было велено выплатить Насреддину сто золотых.

А его отец от себя добавил ещё десяток ударов плетью.

– Вот это мы обязательно вставим в книжку! – воскликнул я. – Эта проделка мне по душе.

– Мелкотемье, – неожиданно охладил мой пыл Исфандияр.

«Вот и пойми его, – подумал я, – только что заводился на пустом месте. И на тебе: мелкотемье. Словечко-то какое откопал! Можно подумать, мы „Войну и мир“ пишем».

– Переходим к делу, – торжественно объявил мой друг. – Вот-вот Повелитель вселенной призовёт Ходжу Насреддина к себе.

Я пододвинул чернильницу поближе.

Перед тем как Ходжа Насреддин должен был переступить заветный порог покоев великого эмира, его навестил Рахим-бобо и, поминутно вздыхая, поведал следующее:

– Некоторое время назад в Самарканде появился человек из очень дальней страны, назвавший себя философом-материалистом.

– У нас таких, кажется, называют дехри, – подсказал Насреддин.

– Совершенно верно, дехри, – согласился Рахим-бобо. – Появился он не один, а с переводчиком, поскольку не владел нашим языком, а мы, естественно, языком его просвещённой страны. Переводчик громогласно объявил:

«Мы прибыли сюда, прослышав, что у вас процветает наука. Мы решили посостязаться с самыми искусными учёными вашей державы в области естественных и материалистических знаний. Если они сумеют ответить на наши вопросы, мы поведаем об этом всему миру. Назначьте день для состязания».

– Может, они просто пройдохи, решившие сыграть на нашей доверчивости, а может, этот дехри и правда великий учёный… не моего ума дело, – подвёл итог сказанному Рахим-бобо.

– Однако великий эмир приказал для начала скромно одарить их и передать: если они побьют наших мудрецов, его щедрость будет безмерной. Понимаешь, Насреддин, – еле слышно прошептал старый слуга, – основное занятие великого эмира – завоевание чужих земель. Не мне тебе это объяснять. Но иногда в нём просыпается ребёнок. То ли ему захотелось на мгновение уйти от повседневных забот, то ли поиграть… Что же до наших светочей науки, – обычным голосом продолжал Рахим-бобо, насмешливо пожевав губами, – то особыми открытиями они до сей поры не поразили нашего воображения. Скажу тебе откровенно, Ходжа Насреддин, либо мы опозоримся на весь мир, либо прослывём простофилями. И ещё я боюсь, что в этом споре даже простенькой сообразительности у наших высоколобых знатоков может не хватить. Но лезть со своими сомнениями к повелителю я не рискнул. Только деликатно предложил всемогущему призвать тебя. На всякий случай. Он не выказал никаких эмоций, просто кивнул. Поэтому ты здесь. Прости, что я не сказал об этом сразу. Что тебе пришлось пребывать в неведении.

Ходжа аж подпрыгнул. Впервые за время тягостного ожидания у него заблестели глаза, сам собой втянулся живот, расправились плечи.

Обрадованный этим всплеском, верный слуга торопился рассказать:

– Повелитель вселенной созвал совет мудрецов. Они уже знали, зачем их зовут. Судя по нервным репликам, которыми мудрецы обменивались между собой, идея подобного состязания их не особо вдохновляла.

Мой господин задал вопрос:

«Кого вы можете выставить против того, чей ум якобы постиг различные науки? Учтите, если тот, кому вы доверите столь важное дело, не проявит должного рвения и нас ославят на весь мир… худо придётся не только ему».

Учёный люд спешно устроил совещание. Самый молодой из них было заикнулся:

«Надо честно сказать повелителю: такого человека среди нас нет. Тогда он состязание отменит. Слава Аллаху, великий эмир никогда не наказывает за правду, какой бы горькой она ни была».

На беднягу так зашикали, что он был не рад, что вылез со своей «научной» идеей.

Другой, скептического склада ума, предложил вызвать учёных из других городов страны. За эту идею ухватились, но нашёлся здравомыслящий человек, который заявил:

«Этим мы опозорим себя навек. Нам заявят, что все эти годы мы только даром ели хлеб. И мгновенно лишат нас этого самого хлеба насущного».

И тут молодой светоч науки добавил:

«Нам повезло, собратья, в гостях у Повелителя вселенной находится Ходжа Насреддин…»

«Ходжа Насреддин?! – воскликнули все. – Не может быть… откуда?»

«Я видел, как Рахим-бобо отводил его в предназначенные остроумцу покои».

«Что же ты молчал?! – завопили великие умы. – Этот великий мудрец и выдумщик – наше спасение!»

Опять влез скептик:

«А если он не справится?»

На него накинулись чуть ли не с кулаками.

«Веди нас к возмутителю спокойствия!» – потребовали они у молодого коллеги.

– Так они уже здесь… – усмехнулся Насреддин. – Приглашай.

– Незачем пускать сюда всю ораву, – отмахнулся Рахим-бобо. – С тобой будет объясняться старейший.

– Но как моё вмешательство в это состязание объяснить повелителю? Согласится ли он? Я же не светоч науки.

– Не беспокойся, повелитель знает об этом. Они уже валялись в ногах у моего господина, да продлит его жизнь Аллах на тысячу лет, слёзно умоляя выставить на состязание тебя, только тебя. Повелитель не стал таскать их за бороды. Просто выгнал прочь.

– Для чего же тогда нужен мой разговор со старейшим из них? – удивился Ходжа.

– Надо же невинность соблюсти, – рассмеялся Рахим-бобо. – В Самарканде должны думать, что ты сам выказал желание сражаться с чужеземцами. И силой вырвал у них согласие.

– Зови любителя невинности.

Рахим-бобо отворил дверь, поклонился вошедшему и негромко сказал Ходже:

– Дорогу ты знаешь. Буду ждать тебя у моего господина. Да, их переводчика пока спрятали. На всякий случай. Будете объясняться жестами. Так спокойнее и надёжнее. Переводчика после вернут.

Дверь закрылась.

– Время дорого, – вместо приветствия с порога заявил старейший мудрец. – Мы потом восславим тебя и пожелаем тысячу лет жизни…

– Если время дорого, выслушай меня, – остановил его Ходжа. – Я помогу вам.

Мудрец от восхищения зацокал языком, но тут же поморщился:

– А если…

Насреддин не дал ему договорить:

– Если случится, что я проиграю этот поединок, вы объявите на весь Самарканд, что хвастун Ходжа Насреддин буквально вырвал у вас разрешение на участие в этой битве умов. Что вы поддались его уговорам, о чём горько сожалеете, и что готовы выставить настоящего бойца. Остальное беру на себя. Не беспокойся, никто из вас не пострадает.

– Голубчик! – воскликнул проситель. – Ты только не посрами нас! А уж мы сделаем всё, что пожелаешь. Наша благодарность будет безмерной. Ты сам в этом убедишься… – Тут он всхлипнул. – Твоё благородство зачтётся тебе на небесах. Там тебя будут услаждать райские гурии. Мы будем непрестанно молиться за тебя всё это время.

– У меня уже есть гурия по имени Гульджан, – подмигнул старцу Насреддин. – Боюсь, она не потерпит конкуренции ни на земле, ни в раю. Да я и не тороплюсь туда.

В этот волнующий день по краям городской площади выставили палатки с яствами, чтобы народ понял: пиршество готовится в честь победы, и поражения не будет.

Трон, на котором восседал великий эмир, окружила свита. Преданные воины сверкали оружием и доспехами.

Появился дехри в переливающемся всеми цветами радуги хитоне. Вид у него был немного растерянный: он озирался, ища глазами переводчика.

Повелитель вселенной кивнул ему и указал место по левую руку от себя.

За ним на площадь вышел Ходжа Насреддин.

Как ни пытался Рахим-бобо надеть на него подаренный повелителем расписной халат, Ходжа предпочёл своё обычное, проверенное временем одеяние. В нём он чувствовал себя уверенно.

«Слава Аллаху, – подумал Рахим-бобо, укоряя себя за недогадливость. – В который раз Ходжа оказался прав. Если бы он меня послушал, спорщики выглядели бы как два попугая и собравшихся больше интересовали бы цвета их одежды, нежели состязание умов».

Судя по всему, великий эмир думал иначе. Он нахмурился и небрежно указал Насреддину место по правую руку от себя.

Присутствующих обнесли шербетом. Когда все насладились этим лакомством, повелитель хлопнул в ладоши.

Старейший мудрец ударил в гонг.

Представление началось!

На середину площади торжественно выступил философ-материалист с куском угля в руке. Он пристально поглядел на Ходжу, загадочно усмехнулся и очертил вокруг себя окружность.

Насреддин, добродушно улыбнувшись, легко поднялся, подошёл к означенному месту и своим куском угля провёл черту, разделив круг пополам.

На площади воцарилась мёртвая тишина Мудрецы, вытирая рукавами выступившую на лбу испарину и, усиленно моргая, пытались понять, какой такой философский смысл скрыт в действиях спорщиков.

Лицо Повелителя вселенной оставалось непроницаемым. Свита старалась сохранять то же выражение.

Только Рахим-бобо тайком улыбался в усы. Он был уверен, что Насреддин победит.

Дехри молниеносно провёл черту перпендикулярную первой, разделив круг на четыре части.

Площадь ахнула и снова замерла в напряжении.

Ходжа подмигнул собравшимся, мол, знай наших, и чётко указал пальцем на три части круга. Широко раскинул руки и словно подгрёб к себе эти три сектора. Четвёртый же любезно предложил дехри.

Площадь с облегчением вздохнула, все собравшиеся неотрывно смотрели на титанов науки, ожидая продолжения захватывающего действа.

Философ, он же материалист, ответной улыбкой дал понять, что доволен смелым решением проблемы. Но тут же нахмурился и что-то негромко произнёс.

Площадь решила, что он собрался усложнить задачу.

Так и случилось.

Он жестом изобразил распустившийся цветок, стремительно вскинул пальцы и застыл как изваяние.

Любопытствующие таращились на него во все глаза.

У старейшего мудреца глаза полезли на лоб. Он чуть не потерял сознание от страха, что на это Насреддину ответить будет нечего.

Тот глянул на него, угадал его настроение, плавным жестом опустил ладони книзу, резко распрямил пальцы и тоже застыл как изваяние.

Дехри в ответ зарычал зверем и принялся показывать руками, что он выгребает из живота нечто загадочное.

Рахим-бобо встревожился.

Ходжа с ловкостью фокусника вынул изо рта яйцо.

По площади прокатился смех.

Вставив яйцо в чалму, Насреддин замахал руками, изображая птицу.

Приезжий мудрец подумал немного, склонил перед Ходжой голову и почтительно поцеловал ему руку.

Тут же откуда ни возьмись появился переводчик. Дехри кинулся к нему и начал что-то горячо говорить.

Его земляк, не сходя с места, заявил, что великий философ-материалист поздравляет Повелителя вселенной и всех жителей Самарканда с тем, что у них проживает такое «чудо времени» по имени Ходжа Насреддин.

На площади началось безудержное веселье.

Но великий эмир не соизволил принять в этом участие, а отправился к себе, приказав Рахиму-бобо доставить к нему дехри с переводчиком, а затем Насреддина.

Без долгих разговоров он потребовал от философа-материалиста объяснений.

Тот приосанился, поклонился и собрался приступить к рассказу.

Переводчик взглядом остановил его и попросил не углубляться в научные дебри. Повелителю вселенной это может наскучить. Или, того хуже, не понравиться.

Но дехри высокомерно глянул на него и с пафосом начал академическое повествование о только что прошедшем состязании:

– Между европейскими учёными, о великий эмир, существуют разногласия в вопросе о сотворении мира. Мнение ваших учёных до сей поры не было известно. Я много лет жаждал узнать, что они думают по этому поводу. Это привело меня в ваш несравненный град. Вы видели, о великий эмир, что для начала я изобразил круг – это земля. Ходжа Насреддин тут же разделил её на северное и южное полушария. Испытывая его, я провёл линию перпендикулярно первой. Он тут же три части потянул к себе, а четвёртую отдал мне. Гениальное решение. До него, кроме меня, это ещё никому не удавалось. Мудрейший Насреддин понял: три четверти шара составляет вода, а одна четверть принадлежит суше. Потом я заговорил о тайнах создания всего сущего. Поднятые кверху пальцы означали растения, деревья, источники, горы. Пальцами, опущенными книзу, Насреддин показал, что всё это существует благодаря солнечному свету, дождям, что именно так рождается на земле всё живое.

Тут дехри заметил, что повелитель смотрит на него скучающе.

Философ на мгновение смолк.

Великий эмир просто досадовал на себя. Надо было пригласить Улугбека. Любимому внуку, возможно, был бы интересен этот нудный рассказ. Юнец проводит время за чтением книг, вместо того чтобы совершенствоваться в военном деле. Может, был бы хоть какой-нибудь прок.

Бросив взгляд на дехри, он милостиво кивнул, дескать, можешь продолжать. Тот не заставил себя ждать:

– Когда же я на себе показал, что творения, возникающие на земле, размножаются путем дифференциации, а Ходжа достал яйцо, я понял… – Тут он залился восторженным смехом. Но, встретив мрачный взгляд великого эмира, поспешил закончить повествование: – Наши с Насреддином мысли о том, что создание миров происходит только таким образом, полностью совпали. Учитывая то, что ваш учёный, как и я, не заканчивал университетов, он действительно гений. Великий эмир может гордиться таким самородком, знатоком естественных наук. Не каждый учёный моей страны способен на это.

Материалиста и философа проводили с почестями и подарками.

Немного придя в себя, повелитель велел призвать Насреддина и задал ему тот же вопрос, попросив говорить всё внятно и коротко.

«Коротко так коротко, – обрадовался Насреддин. – А то проголодался я как собака. Пора бы и за дастархан усесться».

– Ну что там говорить, – беспечно начал он. – Это больной, несчастный, голодный человек. Очерчивая круг, он наверняка думал: «Вот бы это было блюдо с пловом».

Я тут же разделил кушанье на четыре части. Признаюсь, я немного слукавил. Большую часть я взял себе. Но бедняга был рад и тому, что осталось. Он закивал, как бы говоря: «И на том спасибо». Видно, дома его держат в чёрном теле. Вспомните, повелитель, с какой грустью он показал на живот. Любой бы понял, что дехри пришёл издалека и давно уже не ел ничего вкусного. Я показал, что на голодный желудок тоже теряю в весе и вот-вот начну летать, как пёрышко. На всякий случай я достал яйцо, хотел поделиться с ним, но тут он бросился целовать мне руку и залепетал непонятно что. На этом я заканчиваю свой короткий рассказ. Надеюсь, я не утомил Повелителя вселенной?

– Твоя краткость, Ходжа, мне по душе. Она понятнее, нежели какая-то «материалистическая философия», – удовлетворённо произнёс великий эмир. – Тебя ожидает арба, наполненная различными дарами. Её собирали все жители Самарканда. Ведь ты у нас теперь временное чудо.

Насреддин хотел поправить повелителя, напомнив ему, что он «чудо времени…»

Но спохватился.

Великий эмир ласково глянул на него:

– Временное чудо в твоём лице оставит потомкам добрую память. Её не сотрёт время. А в провожатые ты получишь смелого воина. Ты доволен?

– Моя благодарность безгранична, о Повелитель вселенной! Слава Аллаху…

Великий эмир поморщился:

– Говори по делу, Насреддин, ты не мулла.

– Я хотел сказать, что по дорогам вашей страны можно ехать, ничего и никого не опасаясь. Они под защитой вашего грозного имени. Когда мы с доблестным воином добирались в столицу, он не раз сожалел о том, что на нашем пути не попались разбойники. Уж очень ему хотелось показать себя в бою. А смелый воин, которого вы намерены дать мне в провожатые, пригодится вашему войску.

По лицу великого эмира Насреддин понял, что тому приятны его слова.

– Что ж, – согласился повелитель, – воин мне и вправду пригодится. Предстоит поход в Китай. Там меня заждались, – зловеще закончил он и тут же доверительно добавил: – Я обещал дать тебе совет, Ходжа Насреддин. Запомни, поход – дело долгое. Управлять державой остаётся мой сын. Ещё в каждой области есть хан, зачастую очень недалёкий. Постарайся быть воздержаннее на язык. Мне не хочется, чтобы ты попал в беду. Прощай.

Ходжа Насреддин, который никак не ожидал услышать такое от великого эмира, отвесил ему искренний благодарный поклон.

* * *

С Рахимом-бобо Ходжа попрощался в конюшне.

– Отъелся твой Серый на царских харчах. – Старик ласково потрепал ишака за уши. – Дорога у него будет лёгкая. Вон какую крепкую и славную лошадку запрягли в твою арбу вместо него. Любой груз доставит, не чихнув при этом. Счастливого вам пути.

Серый ликующе прокричал неизменное «И-а! И-а!»

– Ещё чего, – усмехнулся Насреддин, взнуздывая своего верного любимца. – Да он такое брюхо отрастил, что я не смогу показаться в родном Акшехире. Меня засмеют люди, а его – все ишаки селения. Порастрясёт жирок немного, тогда и пересяду в арбу.

Серый понуро опустил голову, мысленно прощаясь с райской столичной жизнью.

Ходжа обнял старого слугу, взгромоздился на ишака и ласково сказал:

– Спасибо тебе, друг. Без твоей помощи я бы не одержал победы в состязании мудрецов и не получил бы титул «чуда времени». Но об этом не узнает ни один житель Акшехира. Да меня на смех поднимут, если я начну рассказывать о своих философско-материалистических потугах.

Рахим-бобо украдкой вытер левый глаз.

– Соринка попала.

– Погоди, – Насреддин наклонился к нему, – сейчас, сейчас помогу…

Старик воспользовался этим и, как когда-то, незаметно положил в карман Насреддина мешочек с тысячью таньга.

– Пригодится в долгой дороге, – прошептал он.

На сей раз его уловка на Ходжу не подействовала. Он достал мешочек и попытался вернуть его.

– Великий эмир и жители Самарканда одарили меня с излишком. Я не могу принять твоего дара. Тебе самому пригодятся эти деньги. Мало ли какую шутку может выкинуть судьба.

Рахим-бобо отрицательно качнул головой.

– Эти деньги ничего не добавят и не убавят в моей быстротекущей жизни. Не обижай меня. Прими это скромное подношение. Меня будет согревать мысль, что они в трудную минуту тебе помогут. Да хранит тебя Аллах…

Насреддин шлёпнул Серого по крупу. Тот нехотя переступил с ноги на ногу, но не сдвинулся с места. Тогда хозяин ткнул его плетью меж ушей. Верный ишак понял: покидать Самарканд придётся, и тут же перешёл на резвый шаг.

Насреддин торопился домой. Останавливался ненадолго: перекусить и покормить четвероногих путешественников.

Только один раз его внимание привлёк человек, который напряжённо вглядывался в текущую у его ног реку, время от времени хватался за голову и душераздирающе выл.

Ходжа пригляделся и узнал в нём хана, того самого, что заставлял своих слуг нырять за отражением алмаза.

Насреддин спешился, достал из кожаного мешка какой-то блестящий камешек и швырнул его в воду.

Хан вскочил, скинул одежду, нырнул, подхватил его со дна, пригляделся, испустил радостный крик и помчался в сторону виднеющегося вдали селения.

– Вот видишь, Серый, – наставительно сказал ишаку хозяин, – я даже не знаю, что швырнул в воду, а несчастный умчался исцелённым. Посмотрим, как запляшут от радости мои дорогие женщины, когда я высыплю перед ними все дары. Вперёд, друг мой! Тебя и эту славную лошадку ждёт отборное пахучее сено.

Вдохновлённый этим монологом, ишак прибавил ходу.

Лошадка перешла в галоп.

Никогда ещё Насреддин не подъезжал к дому так резво. Он лихо соскочил с Серого и забарабанил в калитку.

– Вайд дод! – послышалось радостное восклицание Гульджан. – Я узнаю стук мужа.

– Не может быть, – проворчала тёща. – Обычно, возвращаясь откуда-нибудь, он еле волочит ноги.

Но ишак подтвердил их прибытие знаменитым на весь Акшехир «И-а-а-а…»

– Это он! – Жена бросилась к калитке и распахнула её.

Серый немедля рванул к себе в стойло. Хруст поглощаемого сена разнёсся по всему двору.

Ходжа пропустил лошадь с арбой и вошёл следом.

Гульджан, покрывая мужа поцелуями, повисла на нём.

Тёща устремилась к арбе. Тотчас послышались её восторженные крики.

– Гульджан, – шепнул ей на ушко Насреддин, – у нас впереди целая ночь. Ступай к арбе, а то твоя мать своими загребущими руками всё приберёт себе.

Жена благоразумно последовала его совету.

Крики восторга усилились.

Ходжа распряг лошадь. Подталкивать её к стойлу не было необходимости: соблазнительный хруст говорил сам за себя.

И только теперь Насреддин обратил внимание на стоящие поодаль две фигуры, мужскую и женскую. Он пригляделся…

– Доблестный воин!

Они кинулись друг к другу. Радость встречи они выразили весьма своеобразно: тычками в грудь, похлопыванием по плечам, смехом, весьма близкими к интонациям Серого междометиями, не поддающимися переводу на человеческий язык.

Наконец успокоились, и старый друг тут же огорошил Ходжу:

– Я больше не доблестный воин, не гонец, не служу великому повелителю. Зови меня Хусейном. Думаю стать хлебопашцем. И всему этому причиной – она.

Бывший воин любовно указал на безмолвную фигуру, прикрывающуюся платком.

– Это Мухаббат? – неуверенно спросил Насреддин.

– Ты не ошибся, старый друг. Это она, моя дорогая, любимая Мухаббат.

– Ты нашёл её на развалинах того старого дома? – поинтересовался Ходжа.

– He угадал, – с лёгкой горчинкой в голосе ответил Хусейн. – На невольничьем рынке. Её продавали как рабыню. Я тут же купил, не торгуясь.

– Почему же ты не обратился к великому эмиру? – удивился Насреддин. – Тебе не пришлось бы тратить деньги. Они вам понадобятся в хозяйстве.

– Это было только моё дело, – жёстко сказал бывший воин. – Я никого не хотел вмешивать. Тем более повелителя. У него и без меня забот хватает. Потом, я собирался обратиться к нему по более серьёзному вопросу.

– Прости меня, Хусейн, – смущённо промолвил Ходжа. – Длинная дорога, беседа с моими попутчиками притупила мой ум. Но я догадываюсь, с чем ты обратился к великому эмиру. Ты просил об отставке, и он, я думаю, с тяжёлым сердцем тебя отпустил. Надеюсь, он хоть немного наградил тебя за безупречную службу?

– Тяжести я не заметил. Ему было не до того, – ответил бывший гонец. – Его думы связаны с походом на Китай. Я счастлив, что он отпустил меня. Воины, с которыми мы вместе сражались много лет, прощаясь со мной, говорили, что не припомнят ничего подобного за всё время службы. А ведь почти у каждого из них была жена или невеста. Я доволен. Теперь мне надо решить несколько вопросов. Главный из них – найти подходящее недорогое жильё.

– Этот вопрос уже решён. И не вздумай мне противоречить, – шутливо грозно заявил Насреддин. – Вы будете жить у меня. Гульджан будет рада такой подруге.

– Слушаюсь и повинуюсь, – приложил руку к сердцу Хусейн. – Наши жёны успели подружиться, пока тебя не было.

– Мухаббат, – ласково сказал Ходжа, – присоединяйся к этим ненасытным бездельницам, пока они всё не растащили. И скажи им, пора бы подумать о дастархане. Пусть начинают готовить плов. А то от сухомятки у меня уже колики в животе.

– Ах, у него завелись колики! – взвилась Гульджан. – Плова ему захотелось! В чём бы, интересно, я его приготовила?

– Как это в чём? – хитро подмигнул ей Ходжа. – В нашем воскресшем казане.

– Сбежал твой котёл к своему хозяину.

– Как сбежал? – опешил Насреддин. – Он же для него умер. Ты сама говорила.

– Абдулла, наш сосед, слышал, как ты ненадолго выпрашивал у него казан. Или тот его подговорил пойти свидетелем. Понял? Нас, несчастных женщин, могли обвинить в том, что мы покрываем вора, то есть тебя, и засадить в яму. Я вычистила казан до блеска и с извинениями отнесла ему, сказав, что он воскрес. Так что, – она юркнула в дом, вышла оттуда с прохудившейся посудиной в руках, сунула казан Насреддину, – или ты сейчас же отправишься к лудильщику…

– Ходжа, – дружески обнял его за плечи Хусейн, – с упрямством твоей прекрасной жены я познакомился, ещё когда мы отправлялись к повелителю. Идём к лудильщику. Иначе мы просто умрём с голоду.

– Это другой разговор, – с облегчением вздохнула Гульджан. – А мы пока испечём в тандыре самсу. Не волнуйтесь, с голоду не умрёте.

Когда они отошли от дома, Насреддин внезапно стукнул себя кулаком по лбу. И достал из кармана мешочек.

– Прав был верный слуга повелителя. Пригодился его дар. За эти деньги ты купишь себе небольшой уютный домик как раз напротив моего жилища. Он, как я успел заметить, до сих пор пустует. Залудим казан и заглянем к хозяину. Будем соседями. А самса подождёт.

– Судя по тому, что ты убрал рукописи с записями своих предков в ящик письменного стола, наша работа над книжкой близится к завершению? – настороженно спросил я у Исфандияра. – А жаль. Я только вошёл во вкус.

– Верно, она идёт к концу. Но не завершена. Ты же знаешь, что победоносного похода Повелителя вселенной на Китай не случилось?

– Знаю. Он скончался во время этого похода, кажется, в городе Отраре.

– Тут никаких «кажется» быть не может. А тебе известна легенда о том, что его смерть была предопределена?

– Впервые слышу, – загорелся я. – Как это произошло? Поведай соавтору!

– Как я уже говорил, ни о каком соавторстве речи быть не может. Автор – ты.

– Больше не заикнусь об этом, – покаянно сказал я. – Давай про легенду.

– Всю легенду пересказывать – долгая история. Если только вкратце… – Исфандияр задумался. – А может, обойдёмся без неё? У нас ещё впереди рассказ о последней проделке Ходжи Насреддина.

– Меня устроит любой информационный объём, – отмёл я его предложение. – Про последнюю проделку ещё поговорим. Я подумал, что историей встречи Ходжи Насреддина с доблестным воином по имени Хусейн и его возлюбленной Мухаббат мы завершили наше повествование. Рад, что ошибся. Так что не томи.

– Хорошо, – уступил моему напору друг. – Последний случай с Насреддином мы всё равно вставим в книжку. Это не обсуждается. Только учти: легенда о Шахи-Зинде – скорее всего, восточная сказка. Хотя её связывают с именем дяди пророка Мухаммеда Куссамой ибн Аббасом.

– Сказка так сказка. Я согласен на всё. О чём же она? Начинай.

– Во время сражения с язычниками Куссама ибн Аббас был смертельно ранен. И тут к нему спустился дух святого по имени Хазрет Хызр. Он помог ему покинуть поле битвы и укрыл в колодце Шаабан. Напоил живой водой…

– Это же как в русской народной сказке про Ивана-царевича и Серого волка. Помнишь, волк живой водой царевича окропил, тот поднялся… – не удержался я и тут же прикусил язык. – Извини, сорвалось. Продолжай, пожалуйста.

Исфандияр сверкнул очами.

– Куссама ибн Аббас обрёл бессмертие и стал называться Шахи-Зинда. Что означает Живой царь.

А спустя семь столетий великий эмир волею судеб оказался у этого колодца. Ум, как известно, у него был весьма практичный. Повелитель не верил в бессмертие. Уж очень много убиенных он видел за свою жизнь, и никто из них не возвращался на грешную землю. Он задал своим приближённым простой вопрос: «Может быть, Шахи-Зинда уже умер?»

Приближённые стали уверять его, что Шахи-Зинда будет пребывать в этом колодце до тех пор, пока на земле не объявится новый мессия. Тогда Живой царь выйдет на свет и предстанет перед народом. И никак иначе.

Повелитель вселенной посулил вознаграждение тому, кто спустится в колодец и расскажет ему, что там происходит на самом деле.

У всех загорелись глаза, но смельчак нашёлся только один – воин по имени Хида. Его обвязали верёвкой и начали спускать в колодец. В глубине он увидел пещеру и вошёл в неё. Перед его взором предстал дворец, обильно украшенный драгоценными камнями. Воин вошёл туда, открыл наугад одну из многочисленных дверей. За ней оказался райский сад с плодовыми деревьями. Воин решил сорвать плод, но внезапно раздался страшный голос. Хида бросился бежать, очутился на лугу и увидел трёх старцев, от одного из которых исходил свет. Это был Шахи-Зинда, он же Куссам, сын Аббаса, он же Живой царь.

Испугался Хида, распростёрся на земле, о пощаде молит.

Шахи-Зинда гневно произнёс: «Ты совершил дерзкий поступок!»

Воин в страхе стал оправдываться: «Меня сюда послал Повелитель вселенной. Разве я мог ослушаться его?»

Но Шахи-Зинда заявил: «В колодец, лжец, тебя привела жадность. Но я милостив и отпущу тебя. А если ты посмеешь рассказать хоть кому-нибудь, что тебе довелось здесь увидеть, в тот же миг ослепнешь. Мало того, все твои потомки будут рождаться слепыми. А великий эмир за неверие и дерзость поплатится тем, что умрёт в походе на Китай».

То ли Хида усомнился в сказанном Живым царём, то ли действительно жадность его обуяла, но он обо всём рассказал великому эмиру. И, как гласит легенда, тут же ослеп. И его потомки с тех пор тоже рождались слепыми. Повелитель вселенной не поверил его рассказу, посчитал за сказку. Его не удивила даже внезапная слепота воина. Он решил, что это произошло оттого, что Хида из тьмы попал на яркий свет. Надо было не спеша открывать глаза. Но, и это уже не легенда, в разгар похода на Китай он умер в городе Отраре. Вот и всё.

– Жаль, что ты рассказал об этом так коротко, – огорчился я. – В этой истории наверняка множество интереснейших деталей.

– Более подробно я расскажу тебе её в другой раз.

– В другой так в другой, – согласился было я.

Но тут меня осенило:

– Исфандияр, а ведь у меня есть своя версия о последней проделке Насреддина! Хочешь послушать?

– Интересно, – насмешливо поглядел он на меня, – кто из твоих предков поведал тебе о ней?

– Мягко говоря, не выпендривайся, мой друг, – спокойно осадил я его. – Ты, очевидно, забыл, что в юношеские годы я, как и ты, частенько сиживал с друзьями за весёлой дружеской беседой в чайхане. И с наших уст слетали не только истории о проделках Ходжи. Ты забыл про Алдара Косе.

– Отчего же, – невозмутимо ответил Исфандияр, – это весёлый, неунывающий герой киргизского и казахского эпосов. Есть ещё Молла Насреддин. Он родом из Азербайджана. Можно назвать ещё нескольких героев, весьма похожих на Ходжу.

– А я о чём говорю? Вот эту историю я и услышал от одного из моих друзей на наших весёлых посиделках.

– Рассказывай, – с интересом посмотрел на меня Исфандияр. – Теперь я повешу свои уши на гвоздь внимания.

– Приступаю. Но учти, буду рассказывать так, как она мне запомнилась.

– Давай-давай! – подзадорил меня Исфандияр.

– А было это так. Пришло время Ходже отправляться в райские кущи. Ангел смерти Азраил уже стоял у порога. Слабеющим голосом неунывающий весельчак призвал жену и обратился к ней с неожиданной просьбой:

– Свет очей моих, надень, пожалуйста, самое красивое из своих платьев, заплети косы, которые ты распустила в преддверии моего ухода в вечный мир, укрась себя, набелись, моя любимая Гульджан, как ты это делала в годы нашей юности. И танцуй.

«Совсем плох мой дорогой муженёк», – подумала Гульджан.

Из глаз у неё брызнули слёзы. Утирая их платком, она прерывающимся голосом вымолвила:

– Мой родной Насреддин, ты никогда не изменишься…

– Не изменюсь, – озорно подтвердил Ходжа.

– Но как я могу в такой час думать о причёске, о наряде, о том, чтобы белить лицо? Я не могу сделать этого. Только…

И тут её обуяло любопытство, которое не оставляет женщин ни при каких обстоятельствах.

– А для чего ты просишь меня об этом?

– Как ты не понимаешь? – с улыбкой спросил Насреддин. – Вижу, что пришёл мой смертный час, вижу, как Азраил приплясывает возле меня. Но если он увидит тебя, нарядную, весёлую, беспечную, насурьмлённую, набелённую, похожую на доброго ангела Создателя, он подумает, что за мной прислали другого провожатого на тот свет, и, проклиная небесную канцелярию за очередную несуразицу, уберётся восвояси. Вот и весь мой нехитрый секрет.

– Дай Аллах, чтобы так и было! – воскликнула Гульджан и помчалась наряжаться.

Я замолчал.

– И чем же закончилась эта история? – поинтересовался мой друг.

– Рассказал то, что слышал, то, что запомнил. Это всё.

– Забавная история, – кивнул Исфандияр. – А теперь послушай мою.

Я приготовился внимать, ожидая, что мой старинный друг возьмёт рукопись. Однако этого не случилось.

– Мой предок лично присутствовал при этом происшествии.

– Он встречался с Насреддином? – удивился я.

– Это была не совсем обычная встреча, – уклончиво ответил Исфандияр. – Слушай и не перебивай.

Я превратился в каменное изваяние.

– Со дня кончины великого насмешника и мудреца прошло более двухсот лет. В очередную пятницу на молитву в старой мечети собралось множество правоверных мусульман. Неожиданно в средних дверях мечети появился улыбчивый человек, лицом неуловимо напоминающий Ходжу Насреддина. Во всю силу своих лёгких он прокричал:

«Вы не поверите, но, подойдя к мечети, я вдруг увидел вдали Ходжу Насреддина, сидящего на своём знаменитом ишаке по имени Серый. Я не поверил глазам своим. Протёр их. А он смотрит на меня и так хитро и добродушно улыбается».

«Верно, верно, – заволновались прихожане и заговорили наперебой: – На этом ишаке он ездил всю свою жизнь. Серый был долгожителем. А Ходжа ничего не сказал тебе?»

«То-то и оно. Он заявил: „Пусть все пришедшие на молитву, немедленно выйдут на эту площадь. Кто ослушается, пусть пеняет на себя“».

Все бросились на площадь, хотя сомневались в услышанном.

– А кто бы не побежал? – не выдержал я. – У каждого в душе таится надежда на чудо.

– Я бы тоже побежал, – поддержал меня друг. – Но слушай дальше.

Естественно, никакого Насреддина они не увидели. Но не разозлились, не бросились с кулаками на разыгравшего их весельчака. Только посудачили между собой:

«Дорогой наш проказник, ты всегда найдёшь время для шутки. Мы не забыли, как ты дурачил нас в мечети: „А знаете ли вы, что я сейчас хочу вам сказать?“» – и, поминая про себя старого шутника добрым словом, стали возвращаться.

И тут они увидели, что купол мечети обвалился…

«Чудо, чудо! – возопили они. – Будь благословен Ходжа Насреддин! Ты и оттуда не забываешь протянуть нам руку помощи!»

– Как изрёк муфтий обоих миров Кемаль Пашазаде, – торжественно подвёл итог нашему делу Исфандияр, – «дух святого может руководить в обоих мирах. Дух – меч Бога, а тело – ножны. Он совершает ещё более высокие дела, когда освобождается от ножен».