Лето 1947 года, когда я начал отчетливо вспоминать жизнь и быт в деревне Калужской области из рассказов бабушки.

В деревне еще оставались следы боев, вымощенные стволами деревьев дороги, глубокие следы от танков на полях, как незаживающие раны. Наша армия наступала, освобождая родную землю от фашистов, прокладывала дороги по бездорожью. В Калужской области глиноземы даже танки не могут пройти весной и осенью, поэтому наша армия устилала дороги стволами деревьев из соседних лесов и перелесков. Немцы могли передвигаться по нашим глиноземам, когда окрепнет земля. Перед тем как немцы вошли в деревню, был налет на мост через речушку и на районный центр Бабынино. В деревне две бомбы упали рядом с мостом, не повредив его. В райцентре в начале войны построили бомбоубежище, дверь на входе в убежище не покрасили, она так и оставалась белой, из струганых досок. Бомба, упавшая рядом, засыпала бомбоубежище, где среди погибших была и моя тетя Люба, было ей восемнадцать лет.

Во время налета на нашу деревню мама с бабушкой спрятались под печку, меня не успели схватить с собой, увернулся. Во время налета я стоял на лавке у окна и кричал: «Нема гад!» Потом долгие годы родные вспоминали о моем «подвиге». Мама часто рассказывала, как немцы вошли в нашу деревню в январе 1942 года. Передовой отряд немцев был расквартирован по всей деревне. Мама только родила младшего брата и после родов лежала в маленькой комнате, закрывшись вместе с бабушкой и мной от немцев. В наш большой кирпичный дом въехал офицер. Со слов бабушки, в деревне немцы вели себя интеллигентно: грубых слов и никаких силовых действий к жителям деревни не применяли. В деревне немцы были один месяц, как вдруг рано утром налетели наши лыжники с автоматами, из передового отряда сибирской дивизии. Немцы бежали, бросив машины и прочую технику, даже своих овчарок бросили. Так закончилась для нашей деревни оккупация. А война продолжалась еще долгие три года. Отголоски войны, горе и слезы только начинались. Уже летом 1942 года пошли похоронки и стали возвращаться израненные солдаты. На нашего папу ничего не приходило, даже писем от него не было.

Младший брат родился в январе 1942 года, а мне тогда был всего один год. Так мама осталась одна с двумя детьми и нашей бабушкой. Все хозяйство легло на плечи бабушки, мама работала начальником почтового отделения села Сабуровщино, в штате почты были два почтальона, тоже женщины. Почтальоны часто болели, и маме приходилось самой разносить почту по деревням, поэтому дома мы ее видели нечасто. Во время войны это была самая ответственная работа в деревне. Получали и отправляли письма на фронт ежедневно, ежеминутно переживали за наших солдат, сражающихся в смертельных боях такой страшной войны. Утешали вдов, вытирая слезы детям, когда каждый день над деревней плачь и горе. И нет весточки от нашего папы и мужа.

Начиная рассказ о бабушке по маме, Анне Михайловне Варфоломеевой, всегда вспоминаю о бабушке по папе, Марии Федотовне Киселевой. Анна Михайловна воспитывала нас со дня рождения, помогая маме, и мы жили у нее в большом кирпичном доме рядом с трактом, как говорили местные жители. Бабушка Мария Федотовна жила в дальней, по тем временам, деревне Волковское, в глуши, откуда трудно к нам приехать, как объясняли домашние. В пятилетнем возрасте четко вижу наш большой дом с огромными тополями перед окнами, зеленым лугом с правой стороны дома, а слева – речка Безвелка. Утром играем с братом на солнышке около дома и видим: от стада коров идет к нам наша Зорька. Кричим:

– Бабушка, бабушка, Зорька пришла!

Зорькой нашу коровку звали все в семье и даже соседи. У нее был добрый характер, несмотря на большие рога, белая звездочка на лбу. Она подходила к нам и большим влажным языком лизала руки. Мы гладили ее, приговаривая: «Зорька, кормилица наша».

Из дома выходила бабушка со словами: «Зорька, кормилица наша, нам молочка принесла». Уходила с Зорькой во двор, мыла Зорьке вымя и начинала доить. Мы с братом стояли, смотрели и слушали, как тугие струи молока звенели о цинковое ведро. Набрав почти полное ведро молока, бабушка уходила в дом и через некоторое время звала нас: «Ребята, идите пить теплое молоко, Зорька принесла». Наливала нам по полной кружке, и мы пили молоко, не переводя дыхания, – «быком», как говорила бабушка. Напившись молока, убегали играть с соседскими ребятами. До самого обеда играли с мальчишками в городки, в футбол, гоняли найденный кем-то рваный мяч. Иногда убегали в поле, где собирали щавель, землянику, в изобилии растущую по оврагам. В то голодное время это были единственные витамины для детей. Самое лучшее занятие было на берегу нашей речушки, где водились пескари, плотва, скользкие гольцы. Взрослые ребята, лет тринадцати, ловили щурят под корягами, ныряя за ними. Мы с восхищением смотрели на ныряющих ребят, шлепая по отмели босыми ногами, пытаясь поймать мелкую рыбешку. Конечно, поймать ничего не удавалось, но азарт, шум и брызги укрепляли детский организм, и к осени все ребята были крепкими, загорелыми и жизнерадостными. Деревенская речушка была неопасна для детей любого возраста. Но сколько таинств и неизвестности она хранила! Причем родители спокойно отпускали детей на речку, в лес и поля, где они приучались к самостоятельности. А сколько потом рассказывали о приключениях в лесу и на речке!

Леса в Калужской области смешанные, светлые: березы, орешник, осина, дуб. В конце августа поспевали орехи, дети ежедневно собирали их, складывали в деревянные ящики, чтобы очистились от зеленой рубашки, и через месяц уже можно щелкать орехи. Хвастались друг перед другом, кто сколько сегодня набрал орехов, каждый день килограмма по три приносили. Родителям было не до орехов – тяжелый крестьянский труд с утра до вечера, с весны до глубокой осени, такой «конвейер» в деревне не остановить. Ребята постарше помогали родителям: косили, скирдовали сено и солому в огромные скирды, величиной с двухэтажный дом. Работали помощниками на комбайнах, даже не думали, что зарабатывают трудодни. День отработал – родителям бригадир запишет один трудодень. Осенью на эти трудодни выдавали зерно и небольшие деньги, зерно осенью отвозили с родителями на мельницы, из муки пекли хлеб, делали лапшу, пельмени. В магазине в те годы продавали пряники да леденцы, иногда привозили ржавую селедку в бочках да водку. Праздники летом отмечали редко, надо было спешить убрать сено между дождями, скосить и убрать зерновые, осенью – картофель. Троица – основной летний праздник, вот тогда отдыхали всем районом, обычно в лесу. Леса вокруг деревни назывались по-разному: Сеча – место, где русские войска сражались с войском хана Мамая. Поваляево – место, где лес уничтожил страшный ураган; Забугришки, это понятно, – лес за бугром, окраиной деревни; Закаюшки – небольшой лес на краю оврага, заросший осиной и орешником, в двухстах метрах от деревни. Кто и когда дал названия этим небольшим лесам, неизвестно, лишь в памяти народа сохранились объяснения таким названиям.

Мама во время завтрака, еще в начале июня, нам сказала:

– Ребята, в сентябре пойдете в школу, вы не разлей вода, пойдете в первый класс вместе.

Летом 1947 года бабушка и мама начали готовить нас с братом к школе – читали, писали, учили стихотворения, готовили школьную форму. Особенно старалась и хлопотала бабушка, примеряя нам одежду: на каждое время года, для посещения школы, для прогулок после школы. Измучив нас примерками, бабушка ставила самовар, усаживала нас за стол на веранде, и мы пили чай с вишневым вареньем из блюдечек. Летнее солнце едва просвечивало через беседку, увитую хмелем. Мы с братом, дуя на блюдечко с горячим чаем, слушали бабушкины рассказы. Она много говорила о нашем дедушке, которого после революции сослали в Астрахань. Что с ним там случилось, бабушке было неизвестно. За что с ним так поступили, об этом нам коротко сказали соседские ребята:

– Ваш дед был кулаком.

Мы приставали к бабушке с вопросами:

– Бабушка, что такое кулак? Он что, был врагом народа?

Бабушка начинала свой рассказ:

– Вот вы, малые дети, остались без отца, так же ваша мама и дядя Нил остались у меня на руках без кормильца. Сейчас прошла страшная война, а тогда была страшная революция, когда русские люди убивали друг друга. Вы остались без отца, потому что немцы хотели уничтожить Россию, а в революцию немцы натравили русских людей друг на друга, чтобы захватить Россию. Вот мы сейчас пьем чай на веранде, а если бы наши войска их не прогнали, то они сидели бы пили чай, а вас угнали бы в рабство.

Бабушка продолжала рассказывать, как они жили до революции. Дедушка владел небольшим магазинчиком, продающим пряники и леденцы. Магазин, постоялый двор и наш кирпичный дом рядом с трактом, где ямщики отдыхали и меняли лошадей.

– Жили не тужили, – вспоминая счастливую жизнь, продолжала бабушка. – Но пришла революция и разрушила счастливую жизнь. Осталась я одна с двумя малыми детьми, как и сейчас после страшной войны остались я и ваша мама. История повторяет свое неумолимое разрушение городов и народа России. Вот и люди, захватившие власть в России, после революции не понимали, что разрушают Родину, объявляя кулаками людей, которые много работали, а не бездельничали, не пьянствовали.

Мы пообещали бабушке, что будем стараться хорошо учиться.

А бабушка продолжала:

– Кое-как перебивалась, меняла вещи, мебель на продукты, для того чтобы вырастить и обучить вашу маму и дядю Нила. Хорошо, что ваш дедушка Петр был трудолюбивый, оставил небольшие сбережения, вот на них и пришлось выживать. Когда уже не могла терпеть несправедливости и притеснений местных властей, написала письмо Марии Ильиничне Ульяновой. Читала из газет, что она помогает людям в восстановлении справедливости. Весной 1930 года дети Варя и Нил играют во дворе, и тут к дому подъезжает большой черный автомобиль, из которого выходят люди и спрашивают: «Покажите, дети, ваше имение, сколько у вас лошадей, коров?» Самая бойкая Варя отвечает: «У нас есть одна коровка, красавица и кормилица наша – Зорька, а имения у нас никакого нет».

Пожали люди плечами, поблагодарили детей и пошли в дом к бабушке. После их отъезда около дома стали собираться соседи и спрашивать у бабушки, кто и зачем приезжал. Бабушка объяснила, что приезжал секретарь Марии Ильиничны Ульяновой – Кагарлицкий. Соседи расходились, восхищенно перешептываясь:

– Ну и Анна Михайловна! Нашла управу даже на нашего председателя сельского совета, а может быть, и на районную власть.

После приезда делегации от Марии Ильиничны Ульяновой бабушку больше никто не обижал. Она продолжала работать в магазине, продавая баранки и леденцы. Женщины, воспитанные и жившие в царской России, абсолютно другие по характеру, чем женщины, жившие после Октябрьской революции. Очевидно, церковь с детских лет формирует у людей почитание и доброе, сердечное отношение друг к другу. Совсем другие по характеру и поведению были женщины, воспитанные Октябрьской революцией, Гражданской войной, а затем Великой Отечественной войной. Они всегда спешили, как бы хотели объять своей энергией, данной им революцией, все и сразу.

Вспоминаю маму, красивую, стройную, в легком крепдешиновом платье, с группой парней, пришедших с войны, израненных, но, слава богу, живых. Они сажали молодые яблони или мчались в кузове грузовика, держась за кабину, с песнями, смехом пролетая мимо нашего дома. Немцы за месяц оккупации нашей деревни спалили все яблоневые сады, спасаясь от морозов. Молодежи приходилось заново сажать и выращивать сады и деревья, уничтоженные фашистами. Радость витала над деревней. Победа! Вернулись живыми, побывав в аду. Так вырабатывался характер у молодежи – на субботниках, всевозможных собраниях, вечерах в клубах. Можно сказать, характер комсомольско-коммунистический. Могли женщины, воспитанные революцией, Гражданской войной и Великой Отечественной, так же пить чай из блюдечек, как наша бабушка Анна Михайловна Варфоломеева?

А мы с бабушкой продолжали пить чай с вишневым вареньем и слушали ее рассказы. Сейчас и представить сложно, какие праздники были в деревнях зимой и летом. Даже в крещенский мороз нас с братом бабушка одевала теплее, и мы ходили по соседям Христа славить: «С хозяина пятачок, с хозяюшки пирожок». Добрые улыбки и восторженный смех в темноте раннего морозного утра. «А какой колокольный звон над селами…» – рассказывала бабушка.

Село Сабуровщино примыкало к селу Сергеево, и в каждом селе была своя церковь, расстояние между ними – около двух километров. В каждом селе отмечались свои праздники. Такие церковные праздники сплачивали, делали терпимее и уважительнее друг к другу в семье и к соседям. Услышав колокольный звон, крестьяне знали – все жители в деревне настроены на мелодию колокола. Мелодии на разные праздники различные, люди чувствовали, радоваться, печалиться или собираться на сход. В селе Сабуровщино церковь Покрова Пресвятой Богородицы была построена в 1785 году, по вдохновению княжны Марии Александровны Долгорукой. После революции с лозунгами «Религия – опиум для народа» начали разрушать церковь. Вначале сняли колокола, растащили и уничтожили все иконы. Церковь десятилетиями стояла заброшенная, загаженная голубями, с огромным амбарным замком на дверях. Вначале в ней был колхозный склад, после войны пытались запустить цех по производству лимонада. Дети проникали в нее через окна и проводили там время в играх и прятках. Забирались до самой вершины колокольни по еще сохранившимся лестницам. Оттуда открывался прекрасный вид на деревню: зеленые луга и поля, вдалеке опушка леса, наша маленькая речушка, пасущиеся колхозные стада. Долго стояли, очарованные таким видом земли нашей. Ходили, бегали по этим лугам, лесам, купались в нашей речушке, не замечая и не задумываясь о том, какая она, наша земля.

– Ребята, посмотрите, да это кино, которое мы видели в клубе!

Все дети, разного возраста, собрались на колокольне, прижавшись друг к другу, не проронив ни слова, долго стояли молча. Пока Виктор Пахомов не произнес:

– Смотрите, там вдалеке по тракту пылит машина.

Мы очнулись, будто ото сна, и начали мечтать: вот изобрести бы крылья, чтобы летать с колокольни, как птицы.

Часто потом забирались на колокольню, но уже такие виды нашей природы стали не так остро восприниматься, как в первый раз из окна колокольни. Да и после наших рассказов родители получили выговор, чтобы больше мы туда не забирались. А потом вершину колокольни снесли и сделали из нее начальную школу, как бы приземлили.

Не только для нашей бабушки Анны Михайловны, но и для всего села уважение друг к другу, доброта к окружающему миру вырабатывались с детских лет семьей и церковью. Генетически у людей еще оставалась модель поведения из царской России, но уже начала вырабатываться модель другого поведения и внешнего облика – красных косынок, кожаных курток, сумок через плечо и прочего.

Как-то бабушка сказала:

– Завтра мы поедем в гости в село Волковское, к вашему дедушке – отцу погибшего папы.

Вечером мы с братом долго не могли уснуть, шептались, как же мы поедем и на чем.

Утром бабушка нас разбудила:

– Ребята, вставайте умываться, идите завтракать и поедем в гости, лошадка уже готова.

Летнее утро, солнце еще не высоко, немного прохладно. Рядом с домом стоит лошадка, запряженная в телегу, наполненную душистым сеном. И мы поехали.

– Ехать нам долго, – говорит бабушка, – около 20 километров. Там нас будут ждать бабушка Мария Федотовна и дедушка Яков Александрович.

– Здорово! Вот покатаемся! – восторженно говорим друг другу.

– Покатаемся, – отвечает бабушка. – Только лошадка молодая, с озорным характером.

По проселочной дороге лошадь весело бежала, помахивая хвостом. Нам интересно было смотреть на поля с колосящимися овсом и рожью, прохладу темного леса. Иногда проезжали небольшие овраги, наша лошадка спокойно проходила через небольшие ручьи, озорно поглядывая на нас. Нам казалось, что она будто бы хочет сказать: смотрите, ребята, какая я смелая и сильная. Мы с восхищением смотрели, какая ладная лошадка, какую красивую сбрую одела на нее бабушка. Но самым завораживающим для нас было то, как красиво пел колокольчик под дугой, вначале мы и не заметили, как он звенит. Зато, когда проезжали в тишине темного леса, где стволы дубов склонялись над нашими головами, мы услышали музыку колокольчика, которая потом звучала у нас в голове долгие годы. А эту поездку с бабушкой мы запомнили на всю жизнь.

И вот село Волковское, где натерпелись мы страха. Бабушка остановила лошадь на вершине огромного оврага, откуда открывается вид на село с садами, деревенской улицей, заросшей огромными ракитами.

– Теперь крепко держитесь! – не успела сказать бабушка, как лошадь понеслась.

Телегу подбрасывало то вверх, то она как бы проваливалась вниз. Мы падали друг на друга и едва не вылетали из телеги, бабушка крепко держала вожжи, пытаясь немного урезонить лошадь. Но она испуганно неслась вниз оврага, казалось, не будет конца этой страшной скачке. Мы крепко держались за борта телеги. И наконец тишина – лошадь остановилась.

Бабушка перекрестилась и сказала:

– Бог помог!

Храм в честь Успения Пресвятой Богородицы села Волковское был построен в 1802 году, по вдохновению помещицы Анастасии Петровны Юшковой. Как потом рассказывал дедушка Яков, церковь разграбили и разрушили в 1937-м. Церковь, как живая, сопротивлялась. Ее ломали тяжелыми тракторами, но остов остался на долгие годы, он и сейчас стоит как памятник неистребимости России.

И вот мы подъезжаем к огромному бревенчатому дому, нас встречает дедушка Яков, с огромной седой бородой, высоченного роста, и маленькая бабушка, Мария. Они простые люди, не то что мы, «кулаки», как потом говорила бабушка. Дедушка Яков был плотником, рубил дома по всей Калужской области. «Золотые руки!» – позже рассказывала бабушка.

Дедушка Яков повел нас знакомить с домом и начал со двора. Огромный двор: сарай с сеном, скотный двор, где раньше стояли три лошади и пять коров. Остались корова и большой бычок. Чтобы не причислили к кулакам, пришлось отдать коров и лошадей за бесценок деревенским жителям, из которых потом организовали колхоз, хотя многие из них были лентяями и пьяницами – так объяснил дед Яков, показывая на пустующий скотный двор.

Дальше он повел в свой огромный дом. Просторная прихожая, где висели на стенах конские хомуты, аккуратно собранные вожжи и уздечки, которые готовил дед каждую весну и отдавал в колхоз. Пучки всевозможных лекарственных трав, которые собирали бабушка Мария с детьми и няня. Многочисленный плотницкий инструмент: топоры, пилы, всевозможные стамески.

– Мое богатство, – объяснил дедушка, потирая огромные руки со жгутами вен.

Дед открывает массивную дубовую дверь на кухню и справа, при входе, видна огромная белая русская печь. На самом верху, на печи, поглядывала на нас старушка с худеньким лицом. Около печи стояла деревянная бочка для кваса с черпаком. Бабушка Мария объясняет нашей бабушке, что это няня, она помогала ухаживать за детьми, которых у Киселевых было двенадцать, и еще одного беспризорного мальчика взяли. Теперь же она заболела и излечивается на печи.

Жили они в достатке, в магазине покупали только соль, сахар, обувь и одежду. Молоко, молочные продукты, мясо, овощи – все свое. Гуси, куры исправно несли яйца. Животные и птица никогда не болели, деревня расположена далеко от дорог. Так из года в год, до самой революции.

Пришла революция, и жизнь в деревне остановилась. Как сказал дед Яков, будто Мамай прошел. Обидно чувствовать себя обиженным и бессильным. Но что мог сделать плотник? Как спасти разрушенное хозяйство? Да и детей не осталось. Четыре сына погибли на войне, защищая Россию, три сына подались в Москву, пять дочерей разъехались в поисках счастья по России.

Далее мы проследовали в горницу: огромные дубовые широченные лавки, деревянный пол, сверкающий от солнечных лучей, проникающих через окно, огромный стол из толстых, гладких досок. Пообедали, поговорили о жизни, о детях и внуках, и наша бабушка засобиралась домой.

– Остались бы ночевать, – предлагает бабушка Мария.

Наша бабушка отвечает:

– Летний день длинный – успеем доехать до вечера.

На дорогу предложил дедушка Яков кваску из бочки. Мы с братом, хлебнув кваску, долго морщились и фыркали.

– Бабушка Мария, да это у вас настоящий лимонад, даже в носу щиплет, – сказали мы восторженно бабушке.

Дедушка рассказывает, как он готовит квас. Оказывается, все очень просто: бабушка Мария печет хлеб, остающиеся после еды корки бросает в бочку с родниковой водой – вот вам и квас. Долго две бабушки и дедушка Яков говорили о детях, пропавших без вести и погибших во время войны, оставшихся детях и внуках.

Бабушка Мария охала и вздыхала:

– Как же теперь без церквей жить будем? Ведь вырастут дети антихристами!

– Да, – согласился дедушка, – очень тяжелые времена наступают, никто не знает, что будет с Рассеей.

Так дед всегда употреблял название страны, в которой родился, вырос и живет. Поправлять его не было смысла, так в деревне Волковское говорили все. Бабушка Анна Михайловна долго потом восхищалась творчеством и умением крестьян в глухой калужской деревне. И поехали мы в обратный путь. Колокольчик под дугой уже просто позванивал, не напевая никакой песни. От впечатлений и дальней поездки мы устали и клевали носом, а бабушка, закрыв нас одеялом, продолжала управлять лошадкой. Проснувшись от тряски, мы увидели маму, стоявшую со скрещенными руками около дома.

Мама журила бабушку:

– Я уже заждалась вас, вся извелась, думая, как бы чего не случилось с вами в дороге.

Бабушка отвечала:

– Ну что с нами могло случиться? Лошадь надежная, телега новая, сиди да управляй, ребята послушные.

Мы поддакнули:

– Да, мама, мы совсем не устали, много интересного видели по дороге, даже зайца видели.

– Хорошо. Ужинать и спать, – сказала мама и повела нас в дом.

На кухне за столом сидел наш дядя, Нил Петрович, копался в старинных часах:

– Вот и ребята приехали, идите посмотрите, что у меня за часы такие.

– Дядя Нил, а эта птичка для чего?

– А это кукушка, она будет каждый час выходить в окошко и куковать. Вот чиню, немецкие солдаты сломали, не понравилась им кукушка – она куковала, объявляя, сколько им дней жить оставалось.

Вошла мама:

– Нил, завтра им покажешь, кто и как кукует. А сейчас ужинать и спать.

Выпив по кружке молока с хлебом, мы пошли спать. Долго не могли уснуть, вспоминая поездку, деревню Волковское и часы с кукушкой. Брат долго расспрашивал меня, почему ни одного волка не видели по дороге, только заяц пробегал.

– А вот почему – ты всю дорогу сидел и молчал, – сказал ему я и уснул.

Утром, проснувшись от звуков кукушки, я разбудил брата:

– Вася, вставай, кукушка прилетела.

Вместе побежали смотреть, где же кукушка. Оказалось, дядя Нил, собирая часы, не отключил кукушку.

– Ох, ребята, я вас разбудил, простите меня.

Мы с братом восхищались дядей Нилом и говорили друг другу, какой добрый и умный у нас дядя:

– Помнишь, мы с тобой порезали немецкий противогаз? А он нас не наказал.

Правда, однажды, когда я из рогатки разбил стекло в столовой, где сидели фронтовики, меня закрыли в маленькой комнате, где во время войны прятались от немцев. На мою беду на подоконнике остывали две тарелки с фруктовым сахаром, для гостей к чаю. После войны было плохо не только с хлебом, но и с конфетами, которые таким образом готовили сами. От долгого заключения в этой комнате мне стало тоскливо и скучно, за стеной я слышал, как фронтовики пели военные песни, веселый смех. Обида овладела мной. Увидев на подоконнике розовое содержимое в тарелке, отломил кусочек. Вкус сладкого, ароматного сахара меня восхитил, и, прохаживаясь по комнате, я отламывал понемножку, кусочек за кусочком, и не услышал, как в комнату вошел дядя Нил.

– Гена, нехорошо без разрешения употреблять предназначенные для гостей сладости.

– Дядя Нил, – дрожащим голосом пролепетал я, – мне казалось, что это для детей приготовили.

– Даже если для детей, то употреблять столько сладкого, сколько ты съел, опасно, может живот заболеть, – сказал дядя Нил и шагнул в мою сторону.

Испугавшись, я нырнул под кровать и там затих. Дядя Нил, немного подождав, начал просить меня выйти. Я молчал, прислушиваясь, куда он пойдет. А он, спокойно прихрамывая, пошел в другую комнату к гостям. Побоявшись выйти, сгорая от стыда, я продолжал лежать под кроватью. А дядя Нил как бы забыл про меня, и только его голос выделялся среди гостей. Вот там, под кроватью, я представил себе, как дядя лейтенант – политрук – поднимал свою роту в атаку. Вздрагивал от резкой команды «В атаку, вперед!». Такая команда повторялась неоднократно, после нее наступала тишина в обеденном зале, и мне казалось, что я лежу на дне окопа. А дядя, ворвавшись в траншею, винтовкой со штыком колет проклятых фашистов. И как ему было плохо, когда он убил первого фашиста, вот после чего из обеденного зала раздался глубокий вздох женщин и мужчин.

Женский голос произнес:

– Ведь они тоже люди!

– Нет, не люди, – возразил директор школы, – это нацисты! У них идеология античеловеческая.

Дальше дядя Нил рассказывал про бои под городом Белая Церковь, как был ранен разорвавшейся миной, и мне показалось, что над моим убежищем разорвалась мина. Я почувствовал острую боль в правом коленном суставе и вспомнил, как дядя Нил рассказывал бабушке и маме про ранение, полученное в боях под городом Белая Церковь. Бабушке и маме он рассказывал, как долго лежал в госпитале после ранения, сколько перенес операций по поводу множественных осколков, как ему хотели ампутировать ногу и как он отказался от операции. Коленный сустав у него не сгибался, он хромал на правую ногу, но никогда не считал себя инвалидом, даже не пользовался палочкой, чтобы люди не подумали, что он инвалид.

Среди фронтовиков разгорелся спор. А когда начали кричать «за Сталина! за Родину! за Красную Армию!», я потихоньку выбрался из своего «окопа» и незаметно прошмыгнул на улицу, где меня ждали соседские ребята и брат.

– Ну что, попало тебе за разбитое стекло?

– За стекло не попало, а вот за сахар чуть было не влетело. – И я начал рассказ: о сахаре, о фашистах-нацистах и про бои, в которых я как бы участвовал. – А знаете, ребята, наш дядя Нил – герой, он столько фашистов заколол, целый взвод.

– А взвод – это сколько? – спросил Пахом.

Мой брат, в будущем ученый, сказал:

– Три отделения.

– Ну и силен ваш дядя Нил! – пришли к единому мнению ребята.

Он, действительно, был силен и физически, и морально, имел огромный авторитет и среди простых людей, и среди обремененных властью. Районное руководство, военком, директора школ ценили и уважали дядю, они его звали просто Нил. Советовались с ним по военно-патриотическому воспитанию в школах, по инструктажу допризывников. Наш дядя Нил умел все: чинил любые часы, ремонтировал велосипеды, мотоциклы, автомобили и тракторы.

Бабушка с мамой спрашивали:

– Нил, где ты всему научился?

Он коротко отвечал:

– Армия всему научит.

С ним интересно было всегда.

В конце июня дядя Нил надевает белую рубашку, готовит дымарь, отгоняет дымом пчел, и мы идем с ним в просторный сарай, благоухающий душистым сеном, где уже подготовлена чисто вымытая медогонка.

– Вы, ребята, пока подождите здесь, потом будете вращать медогонку, пойду снимать рамки в ульях.

Пришел дядя Нил, а с ним прилетели жужжащие пчелы. Мы попытались убежать, но дядя спокойным голосом нас остановил:

– На улице их еще больше, да они вас не тронут, они теперь будут кружиться около меда. Теперь крутите, – сказал дядя Нил после того как поставил в медогонку рамки.

Мы по очереди начали вращение ручкой медогонки, даже почувствовали ветер от вращения рамок.

– Ну и славные племянники у меня, – сказал дядя, подставляя ведро для меда. – Ну что, открываем заслонку?

– Открываем! – хором прокричали мы и увидели, как из медогонки полился прозрачный, ароматный мед.

Через двадцать минут было полное ведро меда.

– А теперь давайте попробуем мой рецепт – молодые огурчики с медом.

Дядя Нил разрезает огурец на две половинки, наливает на каждый огурец пахучий мед, и мы едим хрустящий огурец, обильно политый медом, восхищенно поглядывая на дядю. Не было хлеба, но были огурцы с медом.

– Ничего, ребята, скоро будет хлеб и пышные булочки из него.

Однажды мы обнаружили, что дяди Нила уже несколько дней нет дома. Спрашиваем у бабушки, где же наш дядя.

Бабушка полушепотом отвечает, что он уехал на товарном поезде в Украину за мукой:

– Я так переживаю, когда же он вернется. Время послевоенное, опасное для таких поездок.

Дней через десять дядя Нил вернулся с двумя мешками муки. Много не рассказывал о поездке, но было видно, как он похудел, когда брился, были видны резко выступающие скулы.

Бабушка говорила:

– Нил, до чего же ты себя довел!

А он молча точил огромную опасную бритву об офицерский ремень и тщательно выбривал щеки, иногда надувая их. Мы с братом в ужасе ждали, когда закончит бриться, думая, как бы он не порезался. Дядя брился ежедневно. Но ни разу не видели мы, чтобы он даже оцарапался когда-то.

Офицерский ремень с большой, нам казалось, золотой, звездой на бляхе, широкий, кожаный. Это все, что осталось как память о нашем дяде Ниле у его дочери Таисии.

Вот такой у нас был дядя – как стержень земли русской. От него исходила такая сила, что люди, живущие в отдаленных деревнях, приходили к нему за советом и помощью. А проезжающие мимо нашего дома говорили:

– Вот здесь живет Нил Петрович!

Иногда спрашивали нас, детей:

– А Нил Петрович дома?

– Нет, – отвечали мы, – он уехал в район.

Дядя Нил работал и председателем колхоза, и секретарем партийной организации, кроме основной нагрузки участвовал во всевозможных общественных работах безвозмездно. Образ дяди Нила вел нас по жизни в школе, в армии, и мы с детских лет да и всю жизнь старались быть похожим на него. Даже соседские мальчишки хвастались:

– Сегодня в тире мы стреляли, как ваш дядя, и он нас похвалил.

В послевоенные годы многие ветераны были примером для ребят. Разные по характеру, но все они были патриотами и хозяевами земли своей. Потому и разбили германскую машину.

Одним из них был Дмитрий Александрович, или просто Дима. В деревне часто присваивали фамилии по роду занятости. Николаевых называли Кузнецовыми, потому что его дед работал в деревенской кузнице, где Дима помогал ему еще мальчиком. Так вот этот Дима Кузнецов стал нам с братом отчимом, а потом и любимым отцом.

Мама и вся семья ждали с фронта нашего папу, Василия Яковлевича. Но годы шли, а его все не было. Мама писала, обивала пороги военкомата, но ответ был один – пропал без вести. Трудно было маме поднимать двоих детей в такое тяжелое время, в молодом возрасте – замуж выходила в восемнадцать лет. Перед войной только стала налаживаться жизнь, после революции и раскулачивания. Еще в школе ухаживал за ней Дима Кузнец, но она вышла замуж за бухгалтера из райцентра. У Николаевых происхождение было пролетарское, а она – дочь кулака, жила в большом кирпичном доме. А что Дима, помощник кузнеца, о чем с ним поговорить, о подковах, что ли?

– Вот Василий красавец, всегда опрятный, с кожаным портфелем, – говаривала наша бабушка.

Влюбилась девушка, и стали счастливо жить, детей рожать. А Дима страдал.

Так и остался бы он бобылем, но страшная война смешала все, стерла с лица земли: судьбы людей, села и города, загубила природу. Вся Европа погрузилась в копоть, гарь от горящих машин, разлагающихся трупов людей и животных. Апокалипсис, начало уничтожения жизни на земле. Люди, что вы натворили, загубили жизни не отдельных людей, всего живого. Наплевали на просветителей: Дидро, Руссо, Пушкина, Толстого. И что получили взамен? Можно ли дальше планировать жизнь отдельно взятому человеку?

Наша мама ждала и ждала любимого мужа, отца своих детей, а он все не возвращался.

Дмитрий Александрович попал на фронт одним из первых, служил в артиллерийском дивизионе. Всю войну его дивизион таскал огромные пушки на конной тяге. В атаки он не ходил, о войне рассказывал неохотно. Одним словом, Кузнец – из него живого слова не вытянешь, как говорила бабушка. Дошел с боями до Берлина, его дивизион громил фашистского гада в его логове, как он выражался. Был несколько раз ранен. Но продолжал участвовать в боях все годы войны.

В конце 1945-го Дима Николаев (Кузнецов) вернулся живым и невредимым домой. Никто и подумать не мог, что у него на теле есть какие-то раны. Был он весел, но в делах обстоятелен и чрезвычайно серьезен. Замечательно пел, был душой компании, алкоголь и курение были ему противны. Даже на фронте отдавал табак и спиртное однополчанам, прикатил в деревню на немецком велосипеде с широкими шинами – «Бриллиант» назывался велосипед.

Крестьяне завидовали ему, говорили:

– Ну Кузнец нахапал!

– Зря вы так! Не знаете, сколько вагонов добра тащили из Германии генералы, – отвечал Дима.

Дима с детских лет был чрезвычайно серьезен и честен, не то что украсть – свое, честно заработанное, отдавал. Но когда стал председателем колхоза, мог за колоски, оставшиеся в поле после сборки урожая, отдать под суд, несмотря на послевоенный голод. Сразу после возвращения Дима начал активно ухаживать за нашей мамой, даже понимая, что это безнадежно, все равно оказывал ей знаки внимания. Безрезультатны его ухаживания были потому, что, во-первых, наш папа еще не вернулся с войны, а во-вторых, бабушка считала Кузнецовых низшей кастой, да и мы, дети, каждый день вставали и спрашивали, а где, а когда вернется папа.

Для мамы это был сумасшедший дом, она металась с работы домой, в военкомат. И все мысли были о Васе – где он, что с ним? И вот в январе 1948 года маму вызвали в военкомат и дали на руки письменное сообщение, что ее муж, Киселев Василий Яковлевич, защищая Ленинград, скончался от ран в госпитале города Ленинграда и похоронен на Серафимовском кладбище. Мы с братом, мамой и бабушкой долго плакали, не могли понять, почему же даже раненые вернулись, а наш папа погиб. На следующее утро, просохшие от слез, мы решились написать письмо товарищу Сталину. Дядя Нил, увидев начало письма, объяснил, что это очень опасно, загребут всех – и меня, и маму.

– Вы лучше стишок про папу напишите.

Мы с братом начали писать, советуясь с бабушкой.

Молодежь, пришедшая с войны, собиралась в клубах на танцы, всевозможные собрания. Песни и смех слышались по вечерам, только не было среди них нашего папы. Мы с братом уже два года учились в школе, когда в марте 1950-го узнали, что мама собралась замуж за Кузнеца. Для нас это был шок. Как же так? Папа погиб на войне, а мама предала его.

Мы кричали и плакали:

– Не хотим нового папку, мы никогда не полюбим Кузнеца!

Бабушка собрала нас в маленькой комнате и долго объясняла, как трудно маме нас воспитывать, что мальчикам нужен серьезный мужчина, чтобы не выросли хулиганами и оболтусами.

– Вот Дмитрий Александрович как раз такой… – говорила она.

– Бабушка, ты же сама рассказывала, что он из какого-то другого круга, – возражали мы.

– Да, это было до войны, а война сплотила всех, вы видите, какая теперь молодежь, все сравнялись – кузнецы, колхозники, учителя, все вместе в труде, на отдыхе, на праздниках. Хочу вам больше сказать. Дима купил дом около леса – Закаюшки называется, там и речка. А воздух какой там чистый, вдали от тракта… – объяснила бабушка.

– Бабушка, а можно мы его не будем называть папой? – спросили мы.

– Это как ваше сердце подскажет, только не обижайте его, ведь он один, а вас двое.

– Трое, с мамой, – возразили мы.

– Время покажет, – подытожила бабушка и ушла готовить ужин.

Весной переехали мы с мамой и новым папой на окраину деревни, в старый деревянный дом с большой русской печью. В те времена у всех в деревне была огромная русская печь, в ней готовили, на ней спали, излечивались в случае болезни, отогревались в сильные морозы.

Наступило первое лето, когда мы начали осваиваться на новом месте. Появились новые друзья, с которыми мы проводили все дни напролет. Лес, речка, появилась собака Пальма, дворовая, но очень сообразительная и ласковая, только с одним недостатком – очень часто щенилась. Нам было интересно наблюдать, как растут щенки, кормить их и воспитывать.

Мама и отчим целыми днями работали. Утром, уходя на работу, мама оставляла нам по куску хлеба, два вареных яйца и газету «Правда». Летом книг мы не читали, но газету зачитывали до дыр. Тяга к газете была потому, что наш отчим Дима ежедневно читал ее и делился с нами новостями, а мы хотели понравиться ему, делая вид, что тоже интересуемся политикой.

Теперь точно и вспомнить сложно, когда мы стали называть его папой. Как-то утром, проснувшись, мы увидели два пучка крупной земляники. В обед пришла мама, мы спросили:

– Мам, это ты принесла нам утром землянику?

– Да нет, это папа принес утром. Косил сено и набрал, – ответила она.

Очевидно, с тех пор мы и нашли путь к сердцу друг друга.

А дальше в нашей совместной жизни и до совершеннолетия мы его только папой и звали. Был он хоть и немногословный, но очень добрый и миролюбивый человек. Вывести из себя его было невозможно.

Мама говорила:

– Митя, ты бы хоть курицу научился зарубить!

Папа пойдет попросит соседа, и тот зарубит курицу. А уж если надо зарезать свинью, то он закроется в доме, чтобы не слышать визга.

Мама спросит:

– Митя, как же ты воевал?

Он ей объясняет:

– Наши пушки за пятьдесят километров стреляли, я и на передовой-то никогда не был, артиллерия – бог войны, – скажет и покраснеет. – Уничтожали доты, дзоты, эшелонированные укрепления. Особенно на подступах к Берлину здорово поработали, пушки раскалились до белого каления, несколько суток стоял такой грохот, что мне казалось, было слышно в нашей деревне, за три тысячи километров.

Мама послушает рассказы папы и скажет:

– Кончились игры в войну, пора браться за вилы, лопату, грабли, топор. Косить, сушить, готовить на зиму сено для скота, дрова для печки заготовить, овощи и фрукты на зиму.

Мама всем распределит обязанности. Не успели пообедать, как папа привез огромный воз сена. Бросаемся помогать, младший – в сарай наверх принимать, старший – вилами подавать сухое ароматное сено.

– Ребята, обед кончается, я побежала на почту, уже, наверное, люди ждут.

Мы продолжаем работать с папой, пыль от сена, руки устали, тяжело невозможно, хочется бросить и убежать, но стыдно. Папа весь в поту, работает, напевая что-то. Он всегда пел во время работы.

– Ну что, ребята, устали?

– Нет, пап, нисколько.

Закончив работу, побежали на речку. Приходит на речку папа, пробует ногой воду и говорит:

– Вода теплая, как парное молоко. – Поплескавшись немного: – Рожь поспела, иду в поле проверить, как комбайны косят, а вы поплавайте.

Накупавшись, наплескавшись до синих губ, мурашек на коже, пошли домой. После работы приходит мама, как всегда, быстрая, будто и не работала весь день.

– Сейчас я вам быстренько ужин приготовлю, подою корову, накормлю гусей, свинью, и мы пойдем с вами полоть картофель.

За всю свою жизнь таких быстрых во всех делах, как наша мама, я больше никогда не встречал. Многие женщины прошли через революцию, Гражданскую и Отечественную войны, но чтобы в одном человека сочетались и быстрота в движениях, и домовитость, и терпение в быту и труде – таких я не встречал.

Осенью, уже мороз сковывает землю, она встает перед работой и подбирает за папой картофель. Он рано встал, накопал картофель, а она спешит подобрать.

– Варь, оставь, я подберу.

– Нет, Дима, у тебя еще раны на ноге болят.

Закончила в восемь часов, умылась, приготовила всем завтрак и улетела, только платье развевалось на ветру. Высокая, стройная, как же она была легка в движениях и поступках!

После войны многие женщины курили, баловались спиртным. У папы и мамы даже в мыслях не было, чтобы курить, тем более употреблять спиртное. Жизнь в деревне в Калужской области делает человека сильным, способным противостоять всем невзгодам и трудностям. Разве можно сравнить климат Европы и России? Европейцам трудно представить условия жизни в средней полосе России.

Где бы мы с братом ни находились, всегда в сердце оставалась трепетная любовь к папе и маме, нашей благословенной Калужской земле, взрастившей наших родителей и нас. Работая в Африке, участвуя в различных военных конфликтах, всегда брали с собой щепотку земли с могил наших предков и возвращались на нашу любимую Родину, без которой мы не смогли бы жить, а она – без нас.

После окончания Первого московского медицинского института я был направлен в целевую ординатуру Онкологического научного центра Минздрава СССР. За годы учебы в клинической ординатуре ассистировал известным хирургам-онкологам академикам Б. Е. Петерсону, Н. Н. Блохину, Н. Н. Трапезникову, А. И. Пирогову и многим другим, потом ставшим известными во всем мире, из отделений: торакального, абдоминального, урологического, отделения головы и шеи, отделения химиотерапии, которое возглавляли профессор Н. И. Переводчикова, профессор М. Б. Бычков.

И вот наконец после двух лет учебы я начал работать в ЦКБ Министерства здравоохранения СССР. Об этой больнице написано много, в моем рассказе «Открытие» есть восторженное описание о самом здании, мраморе и паркете. Но пишут те, кто мало знает, утверждают, что «полы паркетные, врачи анкетные». Так-то оно так, строго по анкетам был отбор, но в итоге в больнице работали талантливые врачи. Больница многопрофильная, и в каждом корпусе трудились выдающиеся ученые. В этой больнице работал медперсонал всех профилей медицины, как говорят, лечение «от волос до кончиков ногтей», да и пациентами были чиновники высшего ранга со всей страны и их зарубежные коллеги. Я получил классное образование и усовершенствование по онкологии, и мне было не стыдно перед пациентами и коллегами. Мне казалось: знаешь онкологию – постиг все.

Иногда я отмечал в себе самоуверенность, за что потом переживал. К примеру, в Иране свершилась революция, шах Ирана бежал через Россию в Париж, под видом болезни его положили в нашу больницу. Принцесса Ирана, молодая голубоглазая девушка, была госпитализирована в иностранное отделение. Меня вызывают на консультацию – у принцессы терапевт обнаружил на коже живота какую-то опухоль, нужен онколог для консультации. Посмотрев принцессу и определив, что по всем признакам это доброкачественная папиллома, я предложил ей ее удалить, и она согласилась.

Не успел я дойти до своего кабинета, как навстречу мне бежит испуганный заведующий со словами:

– Доктор, вы что натворили, вас к телефону министр здравоохранения, сам Борис Васильевич Петровский, вызывает!

Борис Васильевич – академик, добрейший души человек, по телефону спрашивает меня:

– Вы сегодня смотрели принцессу?

– Да, Борис Васильевич, смотрел, – говорю я уверенным голосом, – у нее на животе небольшая папиллома, я ее завтра удалю.

– Я тебе руки оторву, – рявкнул Борис Васильевич и положил трубку.

Больше красавицу принцессу я никогда не встречал.

Терапевты очень часто вызывали онколога из-за перестраховки, боясь пропустить онкологическое заболевание. Особенно часто вызывали нас в санатории и дома отдыха, если больные отказывались от госпитализации. Как-то был вызов в дом отдыха Союза писателей «Красная Пахра», к Александру Трифоновичу Твардовскому.

Водитель подвез меня к даче: дачка старенькая, типичная для подмосковных деревянных дач. Открываю дверь в сад, как вдруг на меня бежит, гремя цепью, огромная черная собака. Она отрывает цепь от кольца на стене дома, и я едва успеваю закрыться портфелем, как она пытается достать меня своими зубищами. Жена Твардовского кричит:

– Отступайте, отступайте к двери! – А сама ложится на цепь и таким образом удерживает собаку.

Наконец собака привязана, и мы входим в дом, поднимаемся на второй этаж, где за столом сидят Константин Михайлович Симонов и Александр Трифонович Твардовский и обсуждают газету за бутылкой коньяка.

– Ну, доктор, присоединяйтесь к нам, – говорит Симонов. – А больного посмотрите потом…

Я в ответ:

– Нет, товарищи писатели, пожалуйста, давайте посмотрим больного. Раздевайтесь, пациент.

Твардовский разделся.

Я послушал, постучал по грудной клетке и определил плеврит до нижнего края ключицы справа.

– Уважаемый Александр Трифонович, придется вам поехать в больницу на Грановского.

Но настоятельные просьбы и кропотливое объяснение успеха не имели. На все мои убеждения, что больному тяжело дышать и что нужно обследоваться в стационаре, я получал один ответ:

– Обследуйте меня здесь.

Уехать без диагноза я не мог, а плеврит – это еще не диагноз. Сколько они будут сидеть на даче, обсуждая газету? В общем, соблюдая все правила асептики и антисептики, откачал из плевральной полости полтора литра жидкости, объяснив, что точный диагноз будет мною поставлен только после исследования жидкости.

– Ну вот и славно, доктор, а теперь садитесь за стол, давайте выпьем за здоровье Александра Трифоновича, – сказал Симонов.

– Нет, что вы, у меня еще два вызова.

– Присаживайтесь, – говорит Твардовский, – и я расскажу, откуда у меня этот плеврит.

– Догадываюсь. От курения, – отвечаю я.

– Нет, уважаемый доктор, от падения с лестницы. Мы как-то долго обсуждали книгу одного известного автора, да так, что у меня закружилась голова, и я упал, спускаясь по лестнице.

Не вдаваясь в дискуссию, я поблагодарил писателей за чай и поехал на следующий вызов, не сомневаясь, что у Твардовского рак, что потом и подтвердилось анализами. Сколько потом мне приходилось выполнять плевральных пункций на дому, пока заведующий не устроил взбучку, приказав делать плевральные пункции только в стационаре. Постепенно набираясь опыта в клинической и дипломатической работе с пациентами, я стал понимать, какую цену имеет одно неосторожное слово.

Начальство вызывает и дает задание осмотреть Никиту Сергеевича Хрущева в Первой больнице Четвертого главного управления Минздрава. Я пытался отказаться, я же онколог…

– Что подумает Никита Сергеевич?

Получил ответ:

– Не обсуждайте. Во-первых, Никита Сергеевич уже никто – пенсионер, во-вторых, Н. Н. Блохина мы послать не можем, он его знает, а вы представитесь терапевтом.

Я вошел в палату. Никита Сергеевич испуганно сел на кровати.

– Молодой человек, у меня есть лечащий врач, – сказал он.

На что я ответил, что я терапевт и прикреплен как помощник к вашему лечащему врачу. Послушав легкие, осмотрев его огромный живот, я убедился, что визуальных признаков болезней у него нет.

Начальство изучало мой отчет об осмотре Хрущева и признало, что осмотр был очень поверхностный, при разговоре меня спросили, какие предметы я видел у него на тумбочке. Я ответил, что видел у него магнитофон, на бронзовой пластинке которого было написано: «Дорогому Никите Сергеевичу от любящих москвичей».

– Надо же, «любящих», – с издевкой сказал «доктор» в гражданском костюме.

На этом разговор со мной был окончен, осмотр признан удовлетворительным.

Ближе к обеду вызывает меня заведующий второго хирургического отделения (отделение гнойной хирургии).

– У меня все хирурги заняты, вам надо прооперировать Брежнева в психиатрическом корпусе.

– Анатолий Иванович! Понимаю, что с молодыми можно и пошутить, но это просто издевательство. Леонид Ильич – Генеральный секретарь.

– Погоди, не спеши – это его брат лежит в психиатрическом корпусе, в отделении неврологии. Леонид Ильич, по звонку, укладывает туда брата после очередного запоя. Постинъекционный абсцесс ягодичной области получил после вливания магнезии.

Делать нечего, операцию я успешно выполнил, за что и получил устную благодарность от Леонида Ильича через главного врача больницы Живодерова. На самом деле, такая фамилия была у главного врача ЦКБ Минздрава СССР. Его Е. И. Чазов пригласил с Дальнего Востока в клиническая больницу, где много тяжелейших больных, которых нужно оперировать и выхаживать после операций. Да и сами многочасовые операции, связанные с риском для больного из-за особенностей патологического процесса, иммунитета, были очень сложны.

Ночные дежурства особенно утомляли. Раньше во время учебы я работал медбратом и часто ассистировал в Институте им. Склифосовского ночами, тогда я легко переносил ночные дежурства.

Дежурили как-то мы с моим однокашником, я в шестой, а он в пятой хирургии. Звонок из приемного отделения. Ко мне поступает мальчик 15 лет с острым аппендицитом, в пятую хирургию – солидный чиновник.

Мой друг Николай говорит:

– Давай поспорим, что я прооперирую быстрее тебя?

В ответ я ему возразил, что хирургия – это не спорт. И мы ушли в операционные.

У мальчика тонкая брюшная стенка, аппендикс под рукой, тщательно закончил операцию, вернулся в ординаторскую, заварил чай и жду Николая. Приходит он, весь вспотевший.

– Знаешь, у моего больного флегмонозный, поэтому так долго возился, пока дренажи ставил да трубку для подведения антибиотиков, вот время и прошло.

– Я же тебе говорил, хирургия – это не спорт. Учти, что флегмонозный аппендицит иногда такие осложнения дает, что больного можно потерять.

В семь утра готовлюсь к сдаче дежурства, сделал обход, тщательно расспросил жалобы больных, выполнил перевязки, как вдруг в ординаторскую влетает Николай и падает мне на плечо:

– Мой больной с флегмонозным аппендицитом умер.

С ним уже беседовали сотрудники КГБ больницы, больной был министром какого-то министерства. Медицинская сестра вводила антибиотики через тонкую трубочку в брюшной полости, что вызвало анафилактический шок, и больного не удалось спасти, несмотря на проводимые реанимационные мероприятия.

Разборка этого случая заняла более шести часов, я ждал Николая, а потом повез его домой. Он с трудом передвигался, был просто в шоке, его все время тошнило. Формально вроде бы он не виноват, операция выполнена блестяще, дренажи и трубки подведены правильно, но больной погиб, и это сломало Николая.

Но, удивительно, про этот случай как-то быстро замолчали, Николай больше на работе не появился. Я пытался разыскать его, но дома его не было, на телефонные звонки не отвечал. Доходили слухи, что его отец – генерал КГБ.

Прошло много лет, я уже вернулся из командировки в Африку и вдруг встречаю Николая в магазине «Березка». Разговорились, и Николай мне рассказал, что с медициной он завязал, теперь работает в Индии в торговом представительстве в должности полковника. Вот так закончилась медицинская карьера способного начинающего хирурга. Но трагедия больного терзала Николая всю жизнь, и умер он молодым, не дожив до пятидесяти лет.

Продолжая работать в ЦКБ Минздрава СССР, я одновременно работал по совместительству онкологом в Первой поликлинике Минздрава СССР. Жили мы с семьей в маленькой «хрущевке», и вот наконец подходит очередь на квартиру в «Чазовском» доме на Рублевке. Вызывает меня главный врач больницы и, ласковым голосом нахваливая, подводит меня к мысли, что я еще молод, а есть сотрудники, которые очень долго стоят в очереди на квартиру. Зная, что плетью обуха топора не перешибешь, расстроенный, я пошел заниматься больными.

Пациенты почувствовали, что с доктором что-то случилось, но я долго отнекивался, пока не познакомился с одним добрейшей души пациентом. Он был назначен послом в Республику Нигер и очень переживал за двоих сыновей, которым не исполнилось пятнадцати лет, поскольку там не было школы, но были тяжелые климатические условия и неизученные в СССР болезни.

Были же добрые люди в то «застойное» время. Соколов Геннадий Дмитриевич – вот такой внимательный, мягкий человек с широкой душой и добрым сердцем, выслушав мои проблемы с квартирой, предложил серьезно подумать и поехать с ним врачом посольства в Республику Нигер.

Прежде чем согласиться, я отправился в Институт паразитологии и тропической медицины, расположенный на Малой Пироговской улице Москвы. Но в те годы медицина африканских стран практически была не изучена, и мне мало что удалось там почерпнуть. Дав согласие послу, я начал готовиться к работе в Африке. В первую очередь сел за книги в библиотеке им. Ленина. Малярию, лейшманиоз, туляремию, проказу мы проходили в институте, но именно проходили, а как лечить, если будет такой больной, какие новые лекарства существуют – много было неизвестного для меня. Но мою подготовку для работы в Африке остановил звонок секретаря главного врача больницы:

– С вами желает побеседовать товарищ Живодеров.

Не откладывая, поехал на встречу с главным врачом, который сказал сразу, как только я открыл дверь его кабинета:

– Куда собрался? Меня спросил? В отделении некому работать.

Я пытался напомнить ему о квартире, в которой он мне отказал, но он будто меня не слышал.

– Идите работайте, – сказал Живодеров.

И я пошел к больным.

Работаю неделю, вдруг мне звонит Соколов:

– Как у вас дела с оформлением?

Отвечаю:

– Главный врач не отпускает.

Соколов:

– Что, над ним начальства нет?

– Есть Е. И. Чазов, начальник управления, министр здравоохранения Б. В. Петровский.

Вспомнил иранскую принцессу, и меня осенило: нужно записаться на прием к министру (кстати, будучи студентом, не раз присутствовал на его операциях).

Сижу в приемной Б. В. Петровского, он задерживается на операции. Часа два прошло, и вдруг он входит, заметно постаревший. Заметив меня, говорит:

– Заходите.

Робко войдя в кабинет, я, не зная с чего начать, долго потирал руки.

Борис Васильевич посмотрел на мои руки и спрашивает:

– Что у вас?

Я кратко изложил свой вопрос.

На что министр ответил:

– Да это не проблема. Партия сейчас ставит вопрос о продвижении нашей идеологии и медицины, в том числе в страны Африки, я сейчас позвоню Е. И. Чазову.

Позвонив секретарю, Борис Васильевич попросил соединить его с Е. И. Чазовым, прежде спросив мою фамилию.

– Вот тут у меня в кабинете хирург-онколог из ЦКБ. Можем мы его рекомендовать в Африку?

Я не слышал подробностей разговора.

Борис Васильевич сказал:

– Можете идти.

И я понял, что вопрос будет решен положительно. Но и представить себе не мог, с какими трудностями мне придется столкнуться при заполнении анкеты. Вначале по месту работы надо было получить характеристику, но когда секретарь партийной организации узнала, что я беспартийный, сразу же сказала:

– Вы что, с ума сошли – за границу?! На симпозиум в ГДР известному вам профессору с трудом выдали. Ждите партийного собрания, оно решит, какую характеристику вам выдать. Сами-то что думаете, какую?

– Думаю, что хорошую.

– Ну-ну… – выдала она.

И я молча удалился.

На партийном собрании активисты, которых я даже никогда не видел в клинике, пожелали вступить в партию, но характеристику выдали, и через неделю я был на партийной комиссии в Кунцевском райкоме КПСС. Там меня завалили вопросами: где родился? кто родители? где служил в армии? где учился?

Одна дама сказала:

– Родился на оккупированной территории, не проходите по этому пункту.

Ветеран с орденом Красной Звезды на лацкане пиджака сказал:

– Ему тогда год был, когда немцы месяц стояли в их деревне.

Затем стали задавать беглые вопросы: столица Перу? биография Фиделя Кастро? когда проходил XXII съезд КПСС?

Мне бы не помнить этот съезд! С конца сентября нашу часть в теплушках почти месяц везли в Казахстан. Выгрузка в Джезказгане, затем сутки добирались до места назначения в степи, любуясь на стада сайгаков. Поставили палатки, командир приказал все наши машины связи укрыть, вырыв для них аппарели. Безуспешно пытались мы долбить каменистый грунт, пока командир не сказал:

– Хватит, бойцы, проверяющих нет, оставим машины без укрытия.

18 октября мы увидели «полярное» сияние, 28 октября оно повторилось. Все это время аппаратура работала на передачу сигнала. Только потом из «Голоса» узнали, что это было. Рассказывая о XXII съезде КПСС, помня, что давал подписку о неразглашении на двадцать пять лет, прозу армейской жизни не осветил, но когда проходил съезд, ответил точно.

Следующий этап собеседования – на Старой площади в комиссии по выезду за рубеж ЦК КПСС. Волновался изрядно, но там убеленный сединами человек спросил коротко:

– Из раскулаченных?

– Не знаю, – робко ответил я.

– Желаю удачи, – сказал убеленный сединами работник ЦК, и я пошел в МИД заказывать пропуск и оформлять анкету.

Наконец, когда все было оформлено, подумал: «А стоило ли столько времени и нервов тратить на простое получение разрешения на выезд за рубеж?» Однажды рассказал об этом оперному певцу Большого театра, он пришел в изумление: «Как это вам все удалось?» Оказывается, они годами ждали разрешения выехать с театром на гастроли. Вот такие были времена в СССР. Попрощавшись с благословенной Калужской землей, с отцом и мамой, с дядей Нилом и его семьей, взяв щепотку земли с могилы бабушки, мы вместе с женой и дочерью приготовились к отъезду.

Наконец закончилась бумажная волокита. Через месяц, купив билеты на самолеты, мы оказались в Париже, потому что лететь в Нигер можно было только через Париж. О Париже все мечтают, граждане России знают многие его достопримечательности. Мы с семьей как-то буднично отнеслись к нему, может быть, потому что поселили нас в бывшем вокзале Pale d’Orsay. Огромное здание, превращенное в гостиницу, по тем временам довольно неплохую, в последующем из нее сделали знаменитый музей Орсе. Из-за проливных дождей познакомиться с Парижем нам не удалось, да и самолет был на следующий день, огромный «ДС-8» улетал вечером, а ночью мы приземлились, как на раскаленную сковороду, в Республике Нигер. Было такое ощущение, когда коснулись асфальта аэродрома ногами в московской обуви на микропоре, что подошвы ощущают горячие угли.

Вот и началось наше путешествие по Сахельской зоне Республики Нигер. Ночью от аэропорта до Ниамея в поле поблескивали огоньки от костров, тьма кромешная. Горячий ветер с пылью впереди идущей машины летели в открытые окна автомобиля. Кондиционеры уже были в некоторых машинах, но нас повезли на Land Rover без кондиционера. Захотелось тогда увидеть ночную жизнь Сахеля.

Проснувшись пораньше, решил прогуляться по утреннему Ниамею. Прохладно, около 30 градусов. Уже показался краешек восходящего солнца. Что же будет часов в 12? В Москве предупреждали, что днем будет около 50 градусов. Под небольшими деревьями еще спят бездомные, облепленные мухами. Под высокими деревьями собрались мужчины, ожидающие найма на работу. Земля красно-желтого цвета. Ни единого кусочка зелени, ни травинки.

Показался проводник с верблюдом, нагруженным чем-то вроде соломы. Впечатление от прогулки довольно грустное, будто прошелся по пустыне. Потом, познавая эту страну, понял, что на самом деле Сахель, действительно, полупустыня.

Пригород Ниамея, Нигер

Нигер. Найм на работу

Гужевой транспорт в Нигере

Началась первая рабочая неделя. В этот же день, после приезда, состоялась встреча с послом, сотрудниками посольства, затем с сотрудниками госпиталя. В госпитале остались местные врачи, закончившие Сенегальский университет в Дакаре, и несколько европейских врачей: гинеколог – доктор Бьянки – француз, рентгенолог – поляк.

Госпиталь был оборудован в расчете на жаркий климат: окна – стеклянные жалюзи, вентиляторы под потолком, но антисанитария повсеместно. Что может сделать правительство, если везде коррупция и нищета – отсутствие финансов. Зато на военном параде, когда проходит женский батальон, блеск от золота освещает дорогу в клубах пыли. Пустыня наступает с севера, пыльные бури более четырех раз в году. Но в ноябре – декабре идут проливные дожди. Дожди такой силы, что, когда находишься в доме под крышей, ощущение, будто мимо идет железнодорожный состав. Пять дождей за эти два месяца проходят в основном ночью, и на этом сезон дождей заканчивается. Удивительная земля Сахеля[1]! Казалось бы, что может вырасти на этой рыжей земле, но растут кустарники, колючки с острыми шипами, которыми местные жители окружают свои хижины от змей, и огромные баобабы.

Величественная река Нигер пересекает всю Западную Африку, впадая в озеро Чад. Река кишит крокодилами, бегемотами и огромными рыбами-капитан. Иногда видишь: рыбак едет на велосипеде, на плече за жабры держит рыбу, а ее хвост тащится по земле. О Западной Африке написано много, но приходится удивляться и восхищаться мужеством этих необыкновенно сильных и добрых людей. Детская смертность здесь высокая, но и вырастают самые крепкие люди, несмотря на полуголодную жизнь и спартанские условия.

Мучительно больно видеть детей, больных полиомиелитом, передвигающихся на коленях и локтях по пыльным улицам, с алюминиевыми мисками в руках для милостыни. Наибольшее количество таких детей у аптек и торгового центра Pariscua, единственного на всю страну.

Вручение полиомиелитной вакцины в Ниамее, Нигер

Колонизаторы не обращали внимания на здравоохранение. Никаких прививок детям и взрослым не проводилось. Детская смертность была самой высокой в Африке по отчету за 1970 год. Советский посол Геннадий Дмитриевич Соколов в первые же дни после приезда добился в Минздраве СССР оказания безвозмездной медицинской помощи. Через месяц самолетом была доставлена полиомиелитная вакцина. Начались массовые прививки детей и взрослых. Услышав о советской вакцине, красной, в каплях, а для детей – на сахаре, случился переворот в сознании местного населения. Люди толпами шли на прививку и несли детей. Если французская вакцина, в инъекциях, вызывала страх у детей, то наша внушала доверие. Через два месяца было привито все детское население страны.

Через месяц Амани Диоре, президент страны, необыкновенно коммуникабельный человек, подарил нашему посольству виллу Buloma. Мы взяли на работу садовника и ночного сторожа. Садовник жил на другом берегу реки Нигер, далеко в Сахеле была его хижина – крыша из тростника и тростниковые стены. Иногда вечером он мне показывал:

– Смотри, доктор, видишь огонек там, вдали, костер тлеет, там мой дом. – И каждый раз после такого показа просил деньги: – Доктор, я женюсь, мне нужны деньги. Доктор, послушай, ты только что получил зарплату.

Амаду – так звали садовника – говорил:

– Я же работаю у богатого доктора. Он же может дать мне деньги на новую жену?

Я отвечал:

– Амаду, за три месяца, что я работаю, ты уже три раза женился.

Природная хитрость по вытягиванию денег – отличительная черта африканцев. Сосед-француз, бухгалтер с французской военной базы, меня предупредил, что нельзя идти у африканцев на поводу, иначе будут находить такие причины, что вы не сможете отказать. Это вам не англичане, те сразу бьют в морду, и на этом вытягивание денег заканчивается. Мне жалко было бедных африканцев. «Все, – сказал я себе, – буду пожестче с ними». На следующий день Амаду открывает мне ворота, я спокойно въезжаю, и вдруг он подносит мне грабли со змеей.

– Амаду, что ты мне суешь под нос? Змей и так вокруг полно.

Амаду:

– Доктор, это особая змея.

– Чем же она особая? – спрашиваю.

Амаду:

– Она ползла по дереву к вашей дочери.

Пришлось дать ему десять тысяч местных франков, или один французский франк по тогдашнему курсу.

Работа в госпитале вместе с хирургами, выпускниками Сенегальского медицинского факультета, вызывала много проблем из-за их слабой подготовки. Приятно было работать с доктором Бьянки, поскольку он не стеснялся приглашать меня на консультацию в случае онкологических проблем с больными. Когда я приезжал в Москву в командировку, коллеги спрашивали: «Как там в Африке? какие люди? животный мир? природа?» Но никогда не спрашивали, как там медицина. Да и что спрашивать, в нашей многопрофильной ЦКБ ежедневно шли сложнейшие операции в онкологии, кардиологии. А в Нигере продолжительность жизни была 45 лет, и операции – аппендэктомии, прободные язвы желудка, травмы, в основном у людей молодого возраста. Бывали и смешные случаи, например ушивание огромной раны лба. Горилла из национального парка, привязанная на цепь к колодцу, научилась курить. Туристы, зная об этом, угощали ее. Русский турист, некурящий, не угостил. Горилла, как из пращи, бросила камень, не размахиваясь, нанесла огромную рану туристу, он получил сотрясение мозга. Пришлось накладывать косметические швы и выхаживать его.

В Африке можно было встретить дикарей в Сахельской зоне и рабовладельческий рынок. В отдаленном от столицы районе на берегу реки есть поселок Аэру. На пирогах подвозят мужчин и женщин на рынок, где они сидят группами под охраной туарегов, вооруженных мечами. И это был 1972 год. Мужчины-рабы стоили 1500 западно-африканских франков (заф), женщины – 1000. Один французский франк – 100 заф.

По дороге из этого поселка остановились как-то около небольшого кустарника, заросшего колючками, пообедать. Разложили на капоте провиант, как вдруг заметили наведенные на нас стрелы луков.

Не двигаясь с места, пытались объяснить свои мирные намерения. Один худой темнокожий человек медленно приближается к нам, не опуская лука, не открывая рта, останавливается в десяти метрах. Мы предлагаем ему хлеб, куриные яйца. Он медленно подходит, берет яйцо и с ужасом убегает, сверкая голым задом. Жара градусов 45, показываем в кусты бутылку с водой, не реагирует. Подбрасываем в ладонях лед и показываем воду. Подходит, стрелы в колчане. Протягиваем пластиковую бутылку воды, даем в руки лед, он с диким криком убегает.

Вернувшись на виллу, рассказываю Амаду о встречах в дороге и на рынке.

Амаду объясняет:

– Это вам повстречались дикие люди, они обитают в глухой местности и не знают, что такое вода в бутылках, и что такое куриное яйцо, тоже не знают. У них цесарки несут мелкие яйца. Лед они приняли за огонь. Но на людей они не нападают. Это очень смелые люди, их даже львы боятся. А рабы всем нужны, и мне хотелось бы купить раба, – закончил объяснение Амаду. – Я вас приглашаю в свою деревню, в гости.

– Спасибо, Амаду, в следующий раз, – с улыбкой отвечал я.

Возили меня на вертолете к вождю одного племени туарегов, у его сына были острые боли в животе. В небольшом медицинском пункте пришлось его оперировать по поводу острого флегмонозного аппендицита. Операция прошла нормально, помогал упитанный фельдшер. После операции прием в глиняном доме вождя, в таких домах относительно прохладно. Вдоль стен на полу сидят вожди из соседних племен, угощают мишуи – это жаренная на вертеле баранина. По кругу пускают глиняный кувшин с каким-то напитком, последним должен пригубить из кувшина почетный гость. Когда кувшин дошел до меня, чтобы не оскорблять ритуал, я сделал вид, что попробовал напиток, поблагодарил, но из кармана вынул плоскую фляжку и пригубил джин. Как говорили французские доктора, он помогает при малярии. Малярией переболел четыре раза, несмотря на ежедневный прием нивакина. Стыдно было признаться перед больными и коллегами, что хирург сам болен. Ежедневно колол себе кинемакс, ходил бледный и худой.

Через два года сказал себе: «Хватит героизма. Пора домой».

Здесь саванна кругом.Не хватает тебя,Пышной зелени трав,Мать Россия моя.

В Африке коровы едят даже бумагу, травы не видно, чем питаются – непонятно.

В России сочные травы, коров не видно. Но все равно тянуло на Родину. Приеду, и может все измениться. Уехать так просто нельзя, нужно ждать замену и организовать приезд наших врачей: хирургов, терапевтов, окулистов и других. Моя разведка Африки заканчивалась.

Перед отъездом попросил третьего секретаря посольства заказать мне гостиницу среднего класса в Париже. Прилетели в Париж, как и улетали в Африку, с женой и дочкой, разместились в довольно дорогом отеле «Виктор Гюго», в большом трехкомнатном номере. Попытка найти в этом отеле номер подешевле не удалась, а уже ночь на дворе. На семейном совете решили пойти поискать гостиницу подешевле. Я отправился на поиски отеля по незнакомым улицам и нашел недалеко отель «Лонгшамп», в десять раз дешевле. Утром мы поселились в этом отеле.

И вот тогда по-настоящему познакомились с Парижем: погуляли по Елисейским полям, по Булонскому лесу, прошлись по площади Трокадеро и полюбовались Эйфелевой башней, перешли через мост Александра Третьего и дошли до Музея инвалидов. За пять дней мы устали так, что едва добирались до гостиницы, но решили, что обязательно приедем в Париж еще раз, настолько мы были очарованы этим прекрасным городом.

Заказали такси до Северного вокзала, водитель оказался русским, эмигрантом первой волны, преклонного возраста. Расплачиваясь, мы отдали ему все оставшиеся франки, около ста. Водитель такси удивился – по таксометру набежало двадцать. «А куда их девать? – подумал я. – В Москве за валюту наказывают».

В поезде трое суток до Москвы размышляли: да, командировка в Африку стоила того, чтобы побывать в Париже всей семьей. Приедем домой, будет что рассказать родным и сотрудникам по работе.

Но самое главное – вернулись живыми, хотя и переболели малярией неоднократно. Правда, жена после Нигера всю жизнь мучилась мочекаменной болезнью. А чемпион Франции по боксу умер после приезда в Париж из Нигера от нераспознанной парижскими врачами малярии.

Вернувшись в Москву, на следующий день я поехал в свою любимую ЦКБ с подарками и фотографиями. С трудом заказал пропуск, что-то долго оформляли его, за два года забыли, что ли, меня. На проходной сказали, что меня просили зайти в отдел кадров. Секретарь объяснила: все те, кто работал за границей и имел контакты с иностранцами, в Кремлевской больнице работать не могут.

– Я поеду к Е. И. Чазову и к Б. В. Петровскому!

– Бесполезно, – сказала секретарь. – Такое распоряжение правительства, ищите работу в другом месте.

Ну и хорошо, буду снова заниматься исследованием алюминия и его воздействия на клеточном уровне. Кстати, рядом Институт рентгенорадиологии. После небольшого отдыха вышел на работу в абдоминальное отделение к профессору В. И. Пронину. Вот где началась хирургическая работа: операции по поводу рака желудка, пищевода, толстой кишки и других онкологических заболеваний. Операции шли с 9.00 до 15.00, а иногда заканчивались и позже. Бывало по три тяжелейшие операции в день, без перерывов на обед или небольшой отдых. Даже вспоминая через много лет этот сумасшедший ритм, поражаюсь, как выдерживал все это. Моя машина всегда стояла у подъезда. Если ночью звонок из реанимации – тут же выезжал и занимался больными. А утром снова операционный день. Какая уж тут научная работа! Кто-то в это время переписывал друг у друга диссертации, а мне приходилось вытаскивать больных с того света и целыми днями быть в операционной.

В приемном отделении смотрю якута по фамилии Степанов, с большой опухолью в животе. Н. Н. Блохин посчитал, что больной неоперабельный, и его из онкоцентра родственники привезли к нам. Пощупав тщательно живот, понял, есть перемычка с печенью. Узи в то время еще не было. На операции опухоль легко удалилась. Из Якутии Степанов потом высылал лисьи шкурки, которые ужасно пахли, и их приходилось выбрасывать.

После возвращения из Африки, как только находил свободное время, уезжал в Калужскую область к моим дорогим родителям, дяде Нилу и его семье, родным полям и лугам, вырастившим меня.

После засушливой Африки казалось,Что вернулись в рай Калужской земли – вольные ветры,Нет здесь темных лесов и болот.На многие, многие километрыБыл здесь русских героев оплот.Как только минуете Подмосковье,И вот он, край ромашковый мой!Полей и лугов раздолье, узнаю сразу я запах твой.Любая былинка здесь пахнет иначе,Сирень, полыхая, цветет за окном,А старые ветлы над речками плачут,Осины в лесу звенят серебром.Любимый мой край!Я тебя узнаю по рощам и светлым лесам.Люблю простую деревню твою,Люблю бродить по твоим полям,Снег ли на плечи, кружась, ложится,Лед ли блестит на морозном окне.Глянешь вокруг – такое приснитьсяМожет только в сказочном сне.От этой картины, мощи и силыТрепет в груди к Родине милой,Грезы моих вещих снов.

Если бы мне сказали, что я выдержу три года напряженной работы в операционной, в палатах реанимации, абдоминальном отделении, ни за что не поверил бы.

Профессор В. И. Пронин ежедневно на конференциях. Два кандидата медицинских наук постоянно отлынивали от работы, объясняя: «Приехал подарок из Африки, вот пусть и работает». Однажды знакомый хирург попросил удалить опухоль на шее у работника ЦК КПСС. Операция прошла отлично, гистология опухоли без признаков злокачественного роста. После операции пациент предложил мне работу в поликлинике МИД СССР. Я решил уйти, работать в операционной, где нет кондиционера, было испытанием не из легких. Да и операции – пластика пищевода, толстой кишки, пневмонэктомия и другие такой же сложности.

У меня даже возникла мысль, что в Африке я не испытывал такой дикой нагрузки, поэтому с легкостью перешел на работу в поликлинику.

Поработал три года, и в 1980 году мне предложили работу в Посольстве СССР в Багдаде, поскольку уже были предвестники начинающейся войны между Ираком и Ираном. А туда нужен был врач широкого профиля, чтобы был и терапевтом, и хирургом. Опять началось оформление документов, анкет, походы в райкомы и на Старую площадь. Но в этот раз все прошло гораздо быстрее.

Попрощавшись с отцом, мамой, дядей Нилом и его семьей, взяв щепотку земли с могилы бабушки, в очередной раз простившись с благословенной Калужской землей, мы приготовились к отъезду всей семьей, с женой и дочерью.

В августе 1980 года прибыли в Посольство СССР в Ираке. Там к этому времени работало несколько контрактов: строительство элеваторов, атомного реактора, патронного завода и многих геологоразведочных объектов. Работали наши инструкторы, летчики, вертолетчики, танкисты, артиллеристы. Работала русская школа. Всего коллектив советских специалистов насчитывал более двенадцати тысяч человек, по всей территории Ирака, от Басры на юге до Мосула на севере. Кроме советских работали контракты из Югославии, Венгрии. Жили дружно, общались с гражданами других государств, стран СЭВ. Часто встречались на спортивных площадках, иногда вместе дегустировали обеды с югославами в их столовой или югославы – в нашей.

Мирная жизнь в теплой мирной стране закончилась двадцать второго сентября, когда началась страшная война с использованием всей современной военной техники. После первых налетов иранской авиации на Багдад и иракской на Тегеран, по согласованию с Москвой, посольство эвакуировало всех женщин и детей.

За одну ночь эвакуировали через Сирию до порта Латакии, а затем на теплоходе «Тарас Шевченко» отправили женщин и детей домой в СССР.

Война продолжалась с 1980 по 1988 год. Причиной войны стали пограничные споры и богатый нефтью район Шатт-эль-Араб. Война принесла многочисленные жертвы с одной и другой стороны. Раненых и инвалидов на территории Ирака не отмечалось. Саддам Хусейн был очень жестоким, по словам врачей госпиталя, все инвалиды были изолированы на отдаленном острове. Врачу посольства оставалось лишь лечить сотрудников посольства да сопровождать больных и раненых в Москву.

В 1984 году я подал прошение об отставке и вернулся хирургом в поликлинику МИД СССР. Но по прошествии лет все годы, проведенные в военном Багдаде, вспоминаются с обостренным чувством. Налеты «Фантомов», бомбежки, сведения с фронтов – то они наступают, то отступают, эвакуации членов семей, сопровождение раненых и больных в Москву, когда в воздухе охотятся «Фантомы». Один путь из Амана в Багдад чего стоил! Проскочить тысячу километров за одну ночь по разбитой танковозами дороге, успеть до рассвета. «Фантомы» с шести утра уже охотились за машинами по бликам отраженного от лобового стекла солнца.

В 1984 году в поликлинике, как и по всему СССР, был период застольно-запойный. Пьянство на работе, пьяные люди в метро и на улицах. Сейчас в это трудно поверить – в метро пьяного не увидишь. А в поликлинике главный врач устраивал концерты известных артистов с застольями. Правда, в то время к любому специалисту можно было легко попасть, и были они высококвалифицированные. Сейчас к врачу трудно попасть, да и все они из аулов. Встречаются и из аулов классные специалисты, но основная масса с низким уровнем образования.

В 1988 году я подписал контракт на работу врачом посольства во Франции. Снова оформление документов, характеристики, собеседование в МИД СССР, в райкоме, в ЦК на Старой площади. Опять те же вопросы: «Где погиб отец? Почему не вступили в партию до сих пор?» Когда закончились все оформления, поехали прощаться с мамой, отцом, дядей Нилом и его семьей, с благословенной Калужской землей. Как всегда, взял щепотку земли с могилы бабушки. Через неделю уже были в Париже.

Гостеприимство посла, Якова Петровича Рябова, и сотрудников посольства, бывших у меня на приеме в поликлинике, позволило быстро адаптироваться. Разместили нас в торгпредском жилом доме на Ru General d’Appert, по соседству проживал Valeri Jiscar d’Estaing. В Париж приехали вдвоем с женой, дочь уже училась в институте в Москве. В работу пришлось включиться сразу, и уже с первого же дня нужно было изучить улицы Парижа, всех его шестнадцати районов. Жили мы в самом центре Парижа, недалеко от посольства. Шестнадцатый район самый богатый в Париже, здесь расположены самые дорогие отели – Отель «Виктор Гюго», в котором мы провели с семьей одну ночь в 1974 году. В десяти минутах от нашего дома – авеню Виктор Гюго, площадь Трокадеро, Эйфелева башня, Елисейские поля. Но мне с первых дней было не до красот Парижа – днем и ночью поступали вызовы. Все приходилось искать по карте. Разложишь карту на капоте и ищешь номер дома. Но надо знать парижские улицы, они расходятся лучами. Если попадешь на соседнюю улицу, а искомый адрес как бы рядом, то можно час выбираться, пока найдешь адрес пациента. А наши советские люди скорую не вызовут, будут ждать. Первое время меня охватила паника – никогда к больным не опаздывал, а тут путаюсь в адресах. Через год Париж знал не хуже Москвы, был уже как рыба в воде. Знал все госпитали, государственные и частные. А пока работал с картой.

Вскоре после приезда в Париж советник посольства по культуре попросил меня навестить в госпитале Сергея Параджанова. Параджанов прибыл в госпиталь по приглашению президента Франции Миттерана, для лечения рака легкого. Скорее всего, французские врачи не знали самого больного и истории его болезни. Оказалось, ранее он был успешно прооперирован в Москве, но через несколько лет обнаружили метастазы в отдаленные органы. Осмотрев больного, я предложил близким друзьям транспортировать его на Родину, поскольку пациент был инкурабельным, ослаблен, истощен. Его друзья и близкие транспортировали больного спецбортом в Армению.

Однажды разыскиваю по карте очередной адрес, как вдруг подходит гражданин и на чистом русском языке спрашивает:

– Господин, у вас трудности?

Отвечаю:

– Да, вот в двенадцатом районе адрес ищу.

Гражданин говорит:

– Я парижанин, могу вам показать дорогу.

Нас инструктировали: никаких контактов с иностранцами, умирать будут – не подходить, могут быть провокации. Что делать? Больной, судя по вызову, тяжелый, ехать надо как можно быстрее. Да ведь только прибыл из Москвы, посадишь француза в машину – и в двадцать четыре часа отправят домой. В голове пронеслось: «Я врач или подлец?»

– А, поехали!

Ехали очень быстро, но минут сорок на дорогу затратил.

За это время гражданин рассказал мне свою судьбу:

– Эмигрировал я кадетом, через Турцию добрался до Парижа. Пытался в Париже найти работу, но, кроме такси, никуда не брали. Вот так незаметно и жизнь прошла. Ничего не нажил, не женился. Познакомился с одной дамой, она торговала рыбой на рынке. Несколько дней повстречались, она попросила показать, где живу. Снимал я студию, под крышей. Она посмотрела на мое скудное жилище, после чего я больше ее не смог найти. Трудно пришлось нам, молодым, бежавшим из России. Русские трудно адаптировались во Франции, – закончил он.

Мы подъехали к отелю, где меня ждал больной, я поблагодарил француза и больше никогда его не встречал.

Пациентом оказался Юлиан Семенов, в изрядном подпитии, прокуренный. Он курил маленькие кубинские сигарки, довольно крепкие. ЭКГ – гипертрофия миокарда, гипертонический криз. Снизил давление, распрощался. Помощник, провожая, посвятил в творчество Юлиана. Оказалось, несколько молодых ребят сидят в Париже, в царских архивах, и изучают материалы российских следователей, а Юлиан пишет.

В те годы редко можно было услышать на улицах Парижа русскую речь. Если наши соотечественники и посещали Париж, то только очень обеспеченные да артисты. Однажды на приеме в посольстве меня познакомили с французским гинекологом Владимиром Дмитриевичем Безыменским. В посольстве много женщин, жен сотрудников, им нужен был опытный консультант. Родители Безыменского с грудным ребенком эмигрировали из Москвы после революции и Гражданской войны в России. Безыменский – опытный врач-гинеколог, жил и работал в Ницце, затем продал там дом и поселился в предместье Парижа. Был доктор очень скромным, интеллигентным, с прекрасной русской речью – профессионал от бога. Не одну советскую гражданку оперировал и спасал. Консультировал бесплатно, объясняя, что с соотечественников денег не берет. Он в молодости сражался с фашистами в рядах Сопротивления.

Работая в Париже с 1988 по 1992 год, встречался там со многими знаменитыми людьми. Однажды на приеме в посольстве посол попросил посмотреть французского космонавта Жан-Лу Кретьена. В медицинском кабинете посольства при осмотре я обнаружил у него небольшую атерому (закупорку сальной железы) в интимном месте. Он не хотел удалять ее во французской клинике. Я предложил удалить, и он согласился. Через двадцать минут мы уже были в зале для приемов. Через десять дней он приехал для снятия швов. С разрешения посла его пропустили в медицинский кабинет, швы были сняты, заживление первичное. Потом иногда встречались с господином Кретьеном, он все восхищался советской медициной. Как говорят, пустячок, а приятно.

Сотни таких встреч, которые надолго остались в памяти. Если писать о них, понадобится не одна книга. Вот, например, встреча в госпитале с Анатолием Квочуром. После того как его истребитель «МиГ» разбился от попадания птицы в двигатель, он успел катапультироваться, парашют раскрылся от взрыва топливных баков, но высота была около двухсот метров, что было довольно низко. На вертолете Анатолия отправили в военный госпиталь. Посол направил меня в госпиталь с указанием немедленно забрать, иначе дадут наркоз и узнают секреты самолета и катапульты кресла пилота.

В госпитале я успел на консилиум нейрохирургов и неврологов. По снимкам позвоночника было видно, что это давний сросшийся перелом пятого поясничного позвонка. Неврологи пришли к выводу, что больной подлежит лечению в стационаре не менее месяца. Мне пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы в этот же день вывести его из госпиталя под расписку, с согласия самого больного.

Встреча с Жан-Лу Кретьеном

Встреча с Жан-Лу Кретьеном и «Небесными ласточками»

Встречался со многими эмигрантами, истории их жизни потрясали меня до глубины души. Каково им, молодым, приходилось покидать Родину, у многих оставались богатые родители. Кадеты, офицеры различных рангов, инженеры, приехав во Францию, начинали жизнь с чистого листа. Франция в эти годы жила в нищете после Первой мировой войны. Возвращаться им, эмигрантам, было некуда. Белоэмигранты – пятно на истории России! Так велась пропаганда в центральной печати и в народе. Общаться с ними считалось преступлением. Но ведь это наши соотечественники! Как можно было так дурачить народ? Если приезжали соотечественники из царской фамилии – им почет и уважение, а тысячи простых русских людей даже не могут оформить вид на жительство в России. Их считали предателями.

При встрече с одним из них на русском кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа сразу родились строчки стихотворения «Скажи, старик!». Оно было опубликовано в сборнике стихотворений. Там есть такие строчки:

А где ты был, когда народЗалечивал разрухи раны?У нас любой в России гордИз пепла встать, таким нет равных!

На русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа однажды встретились с русским эмигрантом. Служил он там священником и рассказал мне о своей неудачной судьбе. Студентом эмигрировал с родителями после революции из России и вот уже тридцать лет работает священником. Впервые я услышал такое о фашизме. Мы с детства знали: немцы – фашисты. Но со слов священника, фашисты – это дети. Меня потрясли его слова. Как это – дети? Священник продолжал: «Нации – вот основное зло на земле». Он начал рассказывать, что нацизм несет в любую страну ненависть и разжигание войны, это противопоставление своей нации другим народам. Вспоминая слова священника, я понимал, что все войны и конфликты между народами – это оголтелый нацизм. Там же он показывал памятники генералу Дроздову и его дроздовцам, памятник галлиполийцам, алексеевцам, кадетам – это в основном молодые парни. Долго стояли мы в раздумьях у могил Бунина, Галича, Тарковского, Нуреева, Лифаря.

И вот произошла встреча с живым великим поэтом Робертом Рождественским. Вспоминаю встречу с ним перед его операцией в Париже по поводу опухоли лобных долей мозга. Он приехал в Париж по приглашению французского друга Московича. Французские нейрохирурги по разным причинам не решились удалять опухоль. Тогда из Москвы, из клиники А. Н. Коновалова, приехал Иван Николаевич Шевелев, один из лучших профессоров. Перед предстоящей операцией мы беседовали с Робертом. Был теплый солнечный день. Немного поговорили о его новых стихах, я ему прочел несколько своих. Несмотря на свой природный оптимизм, он был немного рассеянным. Предстоящая операция на мозге беспокоила его, но внешне он был абсолютно спокоен. На следующий день – наркоз и операция, опухоль занимала всю лобную часть с прорастанием в решетчатый лабиринт. Иван Николаевич радикально удалил опухоль с резекцией решетчатого лабиринта, тампонировал носовые ходы тампонами с вазелиновым маслом, чтобы не было подсасывания воздуха в пространство после удаления опухоли.

Проводив Ивана Николаевича, только приехал из аэропорта домой, как вдруг телефонный звонок из полицейского участка. Полицейский сообщал, что Ивана Николаевича ограбили – украли деньги, паспорт, авиационный билет. Пришлось ехать обратно в аэропорт Шарль-де-Голль выручать ограбленного. Уладив с Аэрофлотом все вопросы, только на следующий день Иван Николаевич улетел в Москву.

А с Робертом начались проблемы, появились симптомы отека мозга. Французская бригада реаниматоров неумело и несвоевременно меняла тампоны носовых ходов, что вызывало подсос воздух и сдавление мозга. Все консультации с Шевелевым в дальнейшем шли по телефону. Таким образом удалось стабилизировать состояние Роберта, и он был выписан в отличном состоянии. Операция была сделана в 1990 году, а умер он в 1994-м от инфаркта. Сейчас, перечитывая его стихи, особенно «Неотправленное письмо хирургу», понимаю, насколько мужественным был Роберт. Даже зная о своем страшном диагнозе, он писал лиричные и философские произведения. Я на операции видел серую массу опухоли, отечное вещество его мозга, но даже такие органические изменения не разрушили его талант и не затронули глубину его мыслей. А Иван Николаевич долгие годы работал нейрохирургом в НИИ им. Н. Н. Бурденко, но и его сразила страшная болезнь нашего времени, он мучительно умирал от рака языка. Это был одаренный, интеллигентный, мягкий человек, оставивший после себя много талантливых учеников.

В свободное время от работы приходилось посещать российские территории под Парижем: Мант, Довиль и другие, а также знамениты французские музеи и замки, такие шедевры, как Версаль, замки Луары, Лувр, Собор Парижской Богоматери, Базилик Сакре-Кер, но об этом лучше почитать в Википедии.

Французская медицина значительно отличается от нашей, нет такой широты мышления. Они сугубо технари. Раньше наш терапевт знал все, а теперь на манер французского – семейный врач.

Госпитализирую мальчика пятнадцати лет с острым аппендицитом в частную клинику «Симон». Вечером оперируют, утром захожу в палату, остро пахнет мочой. Прошу рентгенолога выполнить урографию. При урографии контраст ушел в повязки, значит, перфорирован мочеточник. Вызываем Симона, он хозяин клиники. Симон начинает оправдываться. Не оправдываться – спасать надо, увозим ребенка в урологию центрального госпиталя, где две недели выхаживали Максима Козленкова. Все закончилось благополучно.

Были настолько сложные случаи, что только опытный врач мог поставить диагноз и экстренно госпитализировать больного. Ошибки в госпитализации стоили огромных средств, и прежде чем госпитализировать, надо было учесть и финансовые особенности. Благодаря мудрости послов практически всегда госпитализации не приносили проблем ни финансовых, ни медицинских. Обычно в сложных случаях с госпитализацией докладываешь послу, уже когда больной в госпитале.

Вот, например, больной сорока пяти лет заболел остро, боли в эпигастрии с иррадиацией в спину. Давность заболевания четыре часа, госпитализирован через двадцать минут после обращения с диагнозом «острый панкреатит». В госпитале поставлен желудочный зонд для откачивания кислого содержимого из желудка, в реанимации проводились все мероприятия, положенные при панкреатите. Операция не проводилась, несмотря на все показания. Два дня шел консилиум. На третий день больной скончался. В России больного могли бы спасти. Но Россия далеко, а во Франции своя тактика лечения – антибиотики, капельницы, желудочный зонд. Все правильно, только о хирургии забыли. Когда говоришь: «Дайте гордокс, контрикал», ответ один: «Мы таких препаратов не знаем». Это препараты из соцлагеря, во Франции не прошедшие апробацию. За эти пять лет устал бороться с упрямством французских врачей, со сложными случаями. Посоветоваться в экстренных случаях не с кем, как правило, в тринадцать часов врачей в госпитале уже нет, только дежурные. Все врачи по своим кабинетам – частная практика. Пять лет такой работы – вызовы день и ночь, решил подать прошение об отставке. Только подумал об этом, а тут визит Горбачева. Все стоят на ушах. Делегация тысяча человек, в основном партийные работники, космонавты.

В два часа ночи срочный вызов в резиденцию посла, расположенную в старом царском посольстве. Через весь город лечу туда, Нануля Шеварднадзе упала с кровати, плачет, дикие боли в плече, около нее стоит в растерянности ее личный врач. Быстро делаю промедол, боль немного утихла.

– Собирайтесь, отвезу вас в госпиталь, надо снимок сделать.

Выходит Шеварднадзе, протирающий глаза после сна.

– Никаких госпиталей, через восемь часов делегация улетает, везите рентгеновский аппарат сюда. – И ушел в спальню.

Я шепнул доктору:

– Собирайте Нанулю, я сейчас приеду.

Отъехал от резиденции, подождал тридцать минут. Вернулся, хозяин спал. Отвез Нанулю в госпиталь, на снимках – отрыв большого бугра. Наложили давящую повязку, и в составе делегации она улетела в Москву, в ЦКБ СССР.

После отъезда Шеварднадзе меня встретил первый секретарь посольства Александр Васильевич Шульгин:

– Доктор, вам прислали приглашение от директора Центра онкологии в Лионе, профессора Томатис. Предлагают выступить с вашей теорией рака.

Я, признаться, уже отчаялся, что мою теорию «Алюминий в этиологии и патогенезе рака» кто-нибудь будет вспоминать. Прошло уже более пяти лет, после того как попытался в России доказать канцерогенность соединений алюминия. Материал у меня был готов, а свою теорию могу объяснять и без бумажки.

Приехав в Центр канцерогенеза в Лионе и сделав доклад о канцерогенезе соединений алюминия, был удивлен голосованием по моему докладу. Оказалось, что там работают шесть человек из Онкологического центра Москвы, все «бензпиреновцы» профессора Л. М. Шабада, естественно, ответ был отрицательный.

Как-нибудь соберусь и напишу книгу о Париже.

В 1992 году получил разрешение на окончательный отъезд. И вот наконец-то встречает меня благословенная Калужская земля, родители, мама, отец. Дядя Нил не дождался меня, умер до моего приезда. Дети разъехались из-за претензий со стороны председателя и соседа, претендующих на наше родовое гнездо.

Деревня Сабуровщино. Родные

Это девяностые годы, не было таких людей, как Мария Ильинична Ульянова и ее секретарь Кагарлицкий, помогших нашей бабушке в тридцатые годы. Теперь новые лидеры – партийные руководители. Отец, участник ВОВ, инвалид, добился приема Э. В. Памфиловой. Попросил провести в дом телефонную линию.

– Да легко, – поставила подпись Памфилова. – Только пусть ваш сын пятнадцать телеграфных столбов за свой счет поставит.

Связь провели, отец долго вспоминал Э. В. Памфилову. Может быть, связь продлила жизнь ему и всей деревне. Вся деревня ей пользовалась: вызвать врача, позвонить родным – связь нужна всем. Месяц отдыхал в деревне, как раз пришло время убирать картофель, косить сено, заготавливать на зиму овощи. Пришлось ремонтировать двор для животных и носить огромные мешки в подвал. Отец говорит:

– Остался бы ты в деревне, так тебя все уважают.

– Не могу остаться, у меня больные. Если бы больницу здесь построили, тогда бы остался, но все упирается в финансы.

Вернувшись на работу в поликлинику МИД РФ, был принят главным врачом, который сказал:

– Знаете, батенька, понадобился врач, такой универсал, как вы, в Посольство РФ в Марокко.

Не стал спрашивать подробности – почему так неожиданно? Посоветовавшись с друзьями, согласился. На главного врача было много жалоб больных, постоянные пьянки в кабинете, вот он и хотел избавиться от конкурента – так мне сказали в кадрах. Оформив все документы, поехал прощаться с благословенной Калужской землей. Мама, узнав о моем решении, опечалилась:

– Гена, ты и похоронить нас не сможешь, опять Африка.

Отец отнесся спокойно, только спросил:

– Надолго?

– Нет, ненадолго, на один год, а потом заменят.

Пошли на кладбище, простился с могилами родных, долго прощался с моим любимым дядей, завернул щепотку земли в платочек, проводил родителей до дома и уехал.

…И вот Касабланка, огромный город, малоэтажный, с самой высокой в мире мечетью на берегу океана. Марокко – чудесная страна по климату: здесь океан с холодным течением, с севера на юг он омывает все побережье страны. Прекрасные пробковые леса, горные хребты, позволяющие заниматься лыжами до мая месяца, жаркие дни в мае. Здесь, скорее, Швейцария, а не Африка, только тепло весь календарный год.

Самый жаркий климат в летнее время в городе Марракеш, расположенный на границе с Атласскими горами, здесь температура доходит до 45 градусов. Страна мусульманская, но европеизированная, сказывается близость Испании. Королевство Марокко, где много богатых людей – врачи, архитекторы, учителя, но и много бедных, правда, голодных детей не увидишь. А то, что дети спят на улице в коробках из-под телевизора, так это объясняют теплым климатом. Сады, кругом сады: оливковые, апельсиновые, мандариновые, грейпфрутовые и прочие. Аромат на Медине (рынке) от пряностей, перца, различных трав – до першения в горле, с непривычки. Есть неплохие пляжи со слабым сервисом. Самый богатый и урбанизированный город Рабат, где живет и работает высшее сословие марокканского общества. Превосходные теннисные корты работают с утра до вечера.

Разрушенный город времен Александра Македонского

Крепость на берегу Атлантического океана, Марокко

Медицина в частном секторе хорошо оснащена, в крупных городах Касабланка, Рабат есть медицинские амбулатории для народа. Поработав один год, я всего три раза участвовал в операциях по поводу рака толстой кишки, мелкие операции выполнял в амбулатории посольства.

Марокко интересно своей историей. Марракеш построен в 1060 году, четвертый по величине после Касабланки, Рабата, Фес. Но чтобы описать историю и памятники Марокко, нужно много времени, а ежедневная работа с больными не позволяла этого делать. Может быть, после выхода на пенсию удастся посетить эту страну в качестве туриста. Отработав год в Марокко, получил извещение, что отец тяжело болен. После прибытия доктора, заменившего меня, отправились мы с женой в путь на машине, через Испанию, Францию, Украину в Москву.

Переправившись на пароме в Испанию, поехали по муниципальным дорогам, дорога петляла в горах, красивая, с хорошим асфальтовым покрытием. В 15 часов остановились в хостеле в горах. Начало мая, а в горах прохладно. Сомневались, пустят ли в хостел с собакой, тем более что у нее началась течка. Она путешествовала с нами из Москвы в Марокко, а теперь продолжила путешествие на автомобиле. Собака – наша любимица, породы боксер. Дочка купила ее на рынке в Москве, но вскоре после покупки вышла замуж и родила сына. Пришлось собаку у нее забрать, и вот так она оказалась с нами во всех перелетах и переездах. В хостеле нас встретили гостеприимно, никаких возражений для размещения с собакой не было.

Утром, часов в семь, проснулись. В горах в это время еще темно и довольно прохладно. После завтрака отправились в путь на Мадрид, решив, что Барселону еще когда-нибудь увидим. Дорога пролегала по центральной части Испании, далеко от моря, засушливая местность с продающимися полуразрушенными фермами. 1995 год, чувствовался кризис в стране, а на побережье Средиземного моря Испания процветала. Вдоль всего побережья дорогие отели и виллы. По всей дороге на вершинах холмов – огромные черные макеты быков, символа Испании.

Приехав в Мадрид, мы обратились в Посольство РФ. И вот счастливый случай – послом в Мадриде был Виктор Комплектов, которому я когда-то оказывал помощь при серьезной травме правого бедра. Второй секретарь посольства Дмитрий Соколов, сын моего первого посла, Геннадия Дмитриевича Соколова, с которым начинал работу в Республике Нигер. Эти добрейшие люди разместили нас на три дня в посольстве и немного познакомили с Мадридом. Жаркая погода и всего лишь три дня в Мадриде не располагали к широкому ознакомлению. Впечатлил королевский дворец, по его образу, как нам показалось, был построен дворец Саддама Хусейна в Ираке.

Покатавшись по Мадриду, продолжили дальше путешествие на Париж. Париж принял нас как родных. Все в нем было нам знакомо. День и ночь выполнял вызовы к больным по Парижу. Да и разместили нас в доме, где мы жили пять лет, на улице Генерала Апера.

Встретили нас Марина и Николай Самыличевы, сотрудники торгпредства. Целую неделю мы посещали знакомые по прежней работе музеи, соборы и площади. За это время навестили семью коллеги и нашего друга Владимира Безыменского с его красавицами – женой Карин и дочерью Татьяной. Вечером поужинали в ресторане «Ле Везине». А утром отправились в путь на Вену, где жила наша общая знакомая по работе в Республике Нигер. Безыменские дали нам ключи от дома в «Черном лесу», на границе с Австрией. Дорога заняла около семи часов, приехали уставшие и охладились в бассейне. Дом хороший, да еще с бассейном. Ночь отдохнули, положили ключи под коврик у входа в дом – так просили Безыменские. И в 16 часов были уже в Вене, где нас радостно встречала Наташа. У нее мы и остановились на недельку.

Вена после Парижа показалась большим провинциальным городом, но со своими памятниками, музеями, замками, историческими зданиями, не уступающими Парижу. Недельное пребывание в Вене позволило познакомиться с Венским музеем, Венской ратушей, Венской оперой, Собором Святого Стефана, замком Абрамс. Но что можно увидеть за неделю в такой стране, как Австрия, да после такой дальней дороги из Африки?

Накопилась усталость от осмотров музеев, исторических зданий, дивной природы гор и лесов. Но ностальгия по Родине, да и отпуск уже заканчивался – все это не позволяло долго разглядывать достопримечательности Европы.

Простившись с Наташей, мы решили ехать через Братиславу в Винницу, где проживали родственники жены и ее брат, бывший военный пилот. По последним сообщениям из Винницы, у Анатолия обнаружили рак горла, нам надо было помочь быстро его госпитализировать.

Только покинули пригород Вены, как сразу увидели Братиславу. Оказывается, Братислава является как бы продолжением Вены. Даже представить себе не мог, что столицы двух разных государств находятся так близко друг от друга. Оказалось, всего 54 километра между столицами двух государств, а Братислава была видна из Вены без бинокля.

Решили проехать мимо Братиславы, чтобы засветло пересечь украинскую границу в районе Ужгорода и Карпат. Таможню прошли быстро, все пограничники, ранее охранявшие границу СССР, были весьма дружелюбны. Но дальше пошла разбитая дорога по Карпатам, стало быстро темнеть. Ехали осторожно, чтобы не разбить подвеску и не заночевать в горах. Темно, никаких населенных пунктов, никаких огоньков. Вот так и пилили всю ночь, а расстояние до Винницы 603 километра. Но самая трудная часть пути по разбитым дорогам в горах, где все-таки лишились глушителя. После ремонта и отдыха в сельской гостинице на следующий день добрались до Винницы. Несмотря на теплый прием родственников, Винница оставила гнетущее впечатление своим неухоженным видом. Отдыхали один день и на следующий поехали через Киев на родину.

В Киеве прогулялись по Крещатику и через Брянск прибыли в деревню Сабуровщино, где нас ждали родители. Узнали, что после того, как дядя Нил умер, и его жена Валентина Викторовна, учитель в сельской школе, тоже ушла следом за ним. Дом деда разрушили и бульдозером сровняли с землей.

Провели с родителями неделю, накосили сена и покатили в Москву, надо было думать о работе. Мое место в поликлинике МИД РФ было занято. Обратился в администрацию поликлиники № 1 Управления делами президента и был принят на должность врача-хирурга.

…Прошло 25 лет с тех пор, как я работал в ЦКБ УД Минздрава СССР и совмещал в Первой поликлинике Минздрава СССР. Здесь еще оставались знакомые врачи и медсестры, поэтому мне было легко войти в этот дружный коллектив. Работа хирурга в поликлинике особой трудности не представляла. Имея большой опыт клинической работы, изучая клиническую медицину на Ближнем Востоке, в Африке и во Франции, я охотно делился с коллегами своими знаниями и набирался опыта у них. Проработав один год, собрался подать заявление на отпуск, как вдруг позвонили из отдела кадров МИД РФ с предложением поехать работать врачом посольства в Швейцарии. Таким образом, вместо отпуска начал оформлять документы для работы в Швейцарии. Оформление документов особой трудности не представляло, развал СССР и неоднократная работ за рубежом особых вопросов у кадровиков различных ведомств не вызывали.

Перед отъездом, как всегда, простились с родителями, благословенной Калужской землей. В августе 1996 года мы с женой прибыли в город Берн в Посольство РФ. Посольство располагалось в особняке, построенном в 1911 году. Особняк с флигелями и небольшим спускающимся к реке Ааре парком был куплен СССР в 1965 году. В парке был построен небольшой бассейн и маленький летний домик, где отдыхали сотрудники посольства в свободное от работы время. Рядом с посольством находился небольшой двухэтажный дом на несколько квартир и медицинский пункт.

Город Берн расположен в центре страны, в долине реки Аары. Быстрая горная река разделяет город на две части. Мост Кирхенфельдбрюкке соединяет старинную и новую части города. Берн богат историческими памятниками, основан в 1191 году, название получил от первого зверя, попавшего в западню графу Бертольду, основателю города.

Бернский собор высотой 100 метров – самый высокий кафедральный собор в Швейцарии. Строился он с 1421 по 1833 год. Над главным входом – фигурная композиция страшного суда: голые грешники слева, а праведники в белых одеждах справа. В центральной части Юстиция, окруженная святыми и девами. А в центре – архангел Михаил с поднятым мечом.

Посольство Российской Федерации в Швейцарии, город Берн

В выходные мы часто посещали близко расположенные города, особенно город Тун на берегу одноименного озера. Оттуда хорошо видны самые высокие горы в Швейцарии, окружающие озеро Тун. В Туне стоит красивейший замок, будто высеченный из горы. Там же находится известный магазин оружия, куда приходилось ездить с «новыми» русскими в качестве переводчика.

Однажды позвонил губернатор Магадана Валентин Цветков, попросил организовать ему имплантацию зубов. Перед консультацией у него было несколько дней, чтобы познакомиться со Швейцарией. Я с удовольствием показал ему несколько городов, в частности, мы посетили с ним город Тун, замок Грюйера. Он и его жена были восхищены замком, где в уютном кафе подают знаменитый сыр Грюйер, приготовленный при вас на фондю. Он купил несколько наборов посуды для приготовления сыра себе и на подарки. И говорил:

– В Магадане будем готовить сыры. Я аффинажный завод открыл по производству золотых слитков, а сыроварни тем более откроем.

Только не пришлось Валентину открыть завод по производству сыра в Магадане. Через два года он был убит. Если говорить о нем, то слов не хватит, настолько он был огромен физически и душевно, настолько был решителен во всем. Видно, генетически ему было дано быть губернатором северного края.

Прежде чем начать рассказ о госпиталях Берна, пришлось познакомиться с травматологом Урсом Клинглером, он же известный охотник, охотившийся в Африке, Австралии и даже на Дальнем Востоке. Начало нашему знакомству положил русский мальчик, угнавший мопед от магазина и сбивший на нем жену сотрудника посольства. Такое совпадение представить сложно, но так случилось. Полицию не вызывали, ведь мальчик свой. Правда, потом полиция напала на след малолетних преступников, грабивших кулерные. Этот мальчик Алеша организовал шайку из детей сотрудников посольства и местных ребят, отлично выучив местный диалект немецкого языка.

Швейцарцы хранили в цокольных помещениях стиральные машины, велосипеды, мопеды и другие вещи. Малолетние «санитары» очень хорошо зарабатывали на этом, но попались. После вскрытия этого «гнойника» был шумный скандал в прессе. Многие журналисты удивлялись, как тринадцатилетнему ребенку удалось самостоятельно выучить язык и создать из швейцарских ребят воровскую шайку.

Но проблема с Надеждой – так звали пострадавшую – началась после поисков травматолога. Коленный сустав был раздроблен, в госпитале Зонненхоф предложили загипсовать, а затем решить, какой метод лечения выбрать. Урс работал в этом госпитале. Но за разработку собственных видов операций на коленном суставе ему пришлось уйти из госпиталя Зонненхоф, и он открыл свою клинику на четыре койко-места. Был он мне близок по характеру, только я со своими идеями копаюсь всю жизнь, а он свои осуществлял быстро. На следующий день, после экспресс-анализов, заменил раздробленный коленный сустав нашей больной. Его жена давала наркоз, я ассистировал на операции. Таких виртуозов в травматологии я больше не встречал. Операция и выздоровление больной прошли без осложнений. Через месяц она ходила уже без палочки.

Встреча с М. С. Горбачевым в дерматологическом отделении Инзель Шпиталь. Посол Андрей Иванович Степанов дал задание: узнать, с каким заболеванием находится в госпитале Михаил Сергеевич, и по возможности навестить его. Попытка навести справки через знакомых врачей в госпитале не удалась, информация была закрытой. Набравшись смелости, на удачу, я прошел в дерматологическое отделение и на посту, перед палатой, увидел не медицинскую сестру, а огромного молодого человека с пистолетом Макарова на брючном ремне. Я был в медицинском халате, охранник пропустил меня в палату. Михаил Сергеевич сидел, читая газету.

Представившись, объяснил, что я врач посольства и приехал посмотреть его по просьбе посла РФ. Узнав, что пациента беспокоит зуд, а врачи считают, что это пищевая аллергия, и он решил просто пообследоваться, я поспешил откланяться. Но Михаил Сергеевич начал монолог о политике, о причинах развала СССР. Я пожелал ему скорейшего выздоровления, попрощался и поспешил на доклад к послу. По пути заглянул в отделение челюстно-лицевой хирургии, где находился охотник из Уссурийского края. Швейцарские охотники в Уссурийске встретили умирающего больного. Во время схватки медведь вырвал ему нижнюю и верхнюю челюсти вместе с гортаноглоткой. Умирающего привезли в Инзель Шпиталь, где сейчас он выздоравливал после десяти реконструктивных операций. Челюсти сформировали из собственных костей черепа больного, имплантировав туда зубы, восстановили гортаноглотку, проблему с носом решить не удалось, больной будет носить бутафорный нос с очками. После трех месяцев лечения был выписан в добром здравии в Уссурийск.

После развала СССР многие тяжелые больные находились длительное время на лечении в различных городах Швейцарии. Приходилось выезжать в эти города, консультировать и помогать с переводами. Там же знакомился с городами и памятниками. Город Монтре на юге Швейцарии, расположенный на берегу Женевского озера, с другой стороны окружен Альпами. На берегу памятник Фредди Меркьюри. На противоположном берегу Женевского озера Шильонский замок, воспетый Байроном в поэме «Шильонский узник». Город Люцерн знаменит деревянным мостом, самым старым в Европе, построен в 1333 году. Под крышей моста картинная галерея. В 1993 году мост почти полностью сгорел, пострадала и картинная галерея. В 1996 году посольство одним из первых было приглашено на открытие моста после пожара. В Швейцарии очень много деревянных мостов, и все они под крышами, поэтому стоят более 700 лет. В верхнем течении Аары есть такой деревянный мост, с которого любители приключений прыгают в реку. Быстрое течение горной реки несет пловцов с огромной скоростью вниз до самого Берна. По берегу реки в скалах есть скобы – устал или охватила паника, можешь за них ухватиться, если удастся. Километра через три такого плавания есть большой бассейн, если успеть уцепиться за скобу, можешь отогреться в бассейне. Ощущение от такого опасного плавания незабываемо.

Тот, кто бывал в Швейцарии и посетил Андермат, где погибли две тысячи русских воинов при переходе армии фельдмаршала Суворова через Сен-Готард, навсегда сохранят в памяти эти суровые места. На меня нахлынуло чувство как бы причастности к переходу армии Суворова от увиденного, там же сложились строчки стихотворения.

Величественная, но страшная картина.Нагроможденье скал, утеса на утес,Вершина на вершине.От ледяного ветра вмиг белеет нос.Глаза слезятся, снег с песком летит,Гул по ущелью, брызги водопада.У Чертова моста костер едва горит.Все кажется исчадьем ада.С трудом прошел четвертый батальон,Погибших много, в основном – сорвались.Фельдмаршал? Впереди мелькает онНа маленьком коне. Ох, тяжко, но добрались.Сошлись с французом на мосту.Летели в бездну кивера и пики.В бою молились Богу и кресту,Да все решили русские штыки.Французам мост не удалось разрушить,А храбрость, сила, быстрота за нами.Суворова, Суворова беспрекословно слушать!И бить врага, смотреть под ноги и на знамя.Да успевать патроны подносить,Замерзшими руками заряжать стволы.Да целиться, стрелять, косить, коситьИ сбить врага с моста, не потеряв ни головы.Отбросили, прошли, и слава Богу.Спасли лишь честь, не заслужив наград,В Россию проложив дорогу,И овладели штурмом Сен-Готард.1799 год

Спустя столетие, в 1898 году, возле Чертова моста, вблизи селения Андермат по инициативе князя Сергея Голицына и на его средства был вырублен в скале 12-метровый крест. Пять соток земли там принадлежат России. Легенда гласит: попытка строительства Чертова моста долго не удавалась, тогда население обратилось к дьяволу, дьявол разрешил строительство, но предупредил: первый, кто пройдет по мосту, погибнет. Население быстро построило мост и первым пустило через мост козленка.

В те годы у молодежи в России было желание купить автомашины немецких производителей. Швейцарцы – бережливые хозяева, купить машину 5-летней давности было выгодно. Многие сотрудники покупали и перегоняли автомашины во время отпуска в Россию. Обратившись к послу, я думал, что и мне дадут отпуск, но поскольку врач был один на всю округу, дали только одну неделю. Поехал я на машине через Чехию, заночевал в отеле в Брно, а затем две тысячи километров за сутки проехал до Москвы. И через пять дней был уже на работе в Берне. Побывав в Москве, как бы глотнув свежего воздуха, понял – пора заканчивать все эти командировки. Познакомился со странами Африки, Ближнего Востока, Европы, знаком теперь с жизнью и бытом разных стран – надо поклониться благословенной Калужской земле, что вырастила меня и дала силы и людей посмотреть, и себя показать, не уронив чести нашей великой Родины и медицины.