Скорая медицинская помощь приехала через десять минут. Еще оставалась тревога, небольшой дискомфорт за грудиной. Но при виде уверенного в себе врача я успокоился, так как сам я тоже был врач-хирург с большим стажем. Боль за грудиной практически исчезла.

– Все-таки придется вам проехать с нами в кардиологическое отделение, – сказал врач.

Он быстро связался с центропунктом. Получил место в городской клинической больнице Москвы, и бригада скорой медицинской помощи доставила меня в кардиореанимацию.

Вот где испытал я недоумение при виде убогости, запущенности лечебного учреждения. Грязь кругом: грязное белье, опухшие толстые тетки в засаленных и мятых халатах, молодые доктор и медицинский работник среднего звена, очевидно студент, оба еще опухшие после сна, быстренько со мной разобрались. Я и десяти минут не полежал на грязных простынях, как меня, сняв электрокардиограмму, пешком отправили в соседний корпус.

Там я убедился, что такое финансирование по остаточному принципу! Коридоры застелены рваным, в грязных пятнах линолеумом, сгнившие рамы на окнах, два унитаза на этаж (а больных шестьдесят человек!), развалившаяся кафельная плитка на полу в туалетах, антисанитария такая, что не поддается описанию. Как больному человеку справить нужду? Даже у здорового человека такие условия вызвали бы отвращение. Воочию можно убедиться, как современные интеллигентные люди теряют здесь человеческое достоинство.

Да разве только к россиянам такое отношение! Видел как-то в Третьяковке в вестибюле бегает француз с сумасшедшим взглядом. По его поведению трудно понять, чего же он хочет, постоянно повторяя: «Бумагу, бумагу!» Оказалось, в туалете нет туалетной бумаги. И только по настоятельной просьбе дежурный администратор отмотала метр туалетной бумаги, и «бедный» француз, потный и бледный от недержания, получая туалетную бумагу, как Нобелевскую премию, без торжественной речи моментально исчез в проеме туалетной комнаты.

Понятно, здесь не высокохудожественное учреждение, но для ходячих, лежачих и едва дышащих больных условий нет абсолютно никаких.

Вот лежит старый, небритый, запущенный человек. Он давно уже не встает с постели, памперсы присохли к телу так, что отрываются только с кожей. Такой запах стоит, что все выбегают из палаты, зажав нос. Но я как бывший врач должен закончить дело, помыть и покормить старика, мужества не занимать – ведь Афганистан и Ирак за плечами. Ухаживаю за стариком, а в ушах постоянно звучит: «В медицине будут первыми первого МОЛМИ выпускники». Это слова из гимна: Первого Московского медицинского института им. Сеченова.

Вот так приходится больным обслуживать себя и соседей по палате, а в палате шесть человек. Дежурную медсестру практически найти невозможно, днем она мелькала, а вот к вечеру вообще испарилась. Удивительно, но в нашей палате оказалось два доктора-пациента – я и еще один доктор-терапевт.

– Утром придет, – сказал сосед по палате, доктор-терапевт, помогавший мне ухаживать за больным.

Утром появилась дежурившая медицинская сестра, поблагодарила нас за хорошую работу и сказала:

– Зря старались, рано утром дедушку отвезли в морг.

При этом она объяснила, что дочь положила старика в больницу умирать, заплатив кому-то. Медсестра рассказала, что сама она живет в Смоленске, за 400 километров от Москвы, а платят медперсоналу мало, поэтому они так плохо и относятся к больным и своей «любимой» работе.

Наши попытки взывать к ее совести, долгу, порядочности, ответственности успеха не имели. Маленькие дети, алкоголик-муж, мизерная зарплата, половина которой уходит на коммунальные платежи и оплату за транспорт, – все эти факторы заглушили муки совести.

После того как в палате запахло революционной ситуацией, мы выпустили пар и, забившись под одеяло, со страхом стали ждать обхода врачей.

Скоро и обед. Его почти никто не ждет, со вчерашнего дня родственники натаскали продуктов, благо, что есть холодильники в некоторых палатах. Можно сказать, что нам повезло, в нашей палате стоит урчащий, дребезжащий динозавр. И он работает!

Ждем обхода, забившись под одеяла, а обхода все нет. Вот уже и больных позвали на обед, и они со своими кружками и ложками побрели по коридору отделения в столовую.

– Вам что-то это напоминает? – обратился ко мне доктор, сосед по палате.

– Напоминает кадры из фильмов о заключенных, – буркнул я, отвернулся лицом к стене и стал вспоминать и сравнивать, в каких из них отражены более тяжелые условия жизни.

На память пришел сюжет об испанском коммунисте, в котором на протяжении всего фильма жена вяжет шаль, а мужа ежедневно избивают, привязывая за ноги вниз головой, и в конце фильма убивают. Этот фильм по жестокости и ужасам тюрьмы не мог быть сравним ни с каким другим. Мировая общественность на это закрывала глаза.

А как в свое время всех потряс фильм «Один день из жизни Ивана Денисовича». Сколько шума, сколько визга тогда подняли на Западе. А в нем самая страшная сцена, когда заключенный находит в супе рыбий глаз.

Пересказав свои размышления соседу по палате, я предупредил, что сегодня на обед нас ждет рыбный суп.

– Неужели? – спросил сосед. – Что, неужели так страшен был рыбный суп? Ведь уху варят не только в России?

Я успокоил соседа.

Вот и обед, а обхода все нет. Все переспрашивают друг у друга, а можно ли идти на обед, ведь отделение-то кардиологическое, неужели все больные госпитализированы в это отделение по гипердиагностике врачей скорой медицинской помощи? Почему тогда у всех больных с собой нитроглицерин и так часто все его принимают?

Ну вот, слава богу, дошли до столовой, на постах отделения медперсонала нет.

Сосед мой по палате, доктор-терапевт, с ним мне спокойнее, говорит:

– Э, милый друг, вы здесь еще и не такое увидите. А рыбьи глаза покажутся вам манной кашей.

Следующие два дня я лежал в кровати, ждал обхода врачей, с ужасом вспоминая рыбный суп, и ждал манную кашу.

Сосед по палате, доктор-терапевт, рассказал нам историю о другом кардиологическом отделении, где он лежал неделю назад.

В приемном отделении ему сразу же предложили подписать контракт на установление двух стентов в сердце. Стенты устанавливают в коронарные артерии при нарушении кровотока.

Подписав контракт, его быстро повезли на коронарографию, правда, после приступа стенокардии прошло уже более двух суток, но доктор и сам хотел убедиться, в каком состоянии его коронарные артерии, поскольку иногда отмечал боли в позвоночнике.

Во время коронарографии он убедился, что его коронарные артерии в отличном состоянии. Тут же, глядя на экран монитора, он спросил у лечащего врача, проводившего обследование, куда бы он хотел поставить стенты, ведь коронарные артерии у него отличные, а контракт уже подписан на их установку. И врач, проводивший обследование, объяснил, как коллега коллеге, что это недоразумение.

Рассказ свой он закончил, но у этой истории было продолжение.

Пролежав три дня уже в этом кардиологическом отделении, мы с доктором-терапевтом поняли некоторые хитрости с контрактом на установку и стентирование.

Помог нам разобраться в этом больной, страдающий от болей в большом пальце ноги. Узнав, что рядом с ним лежат два доктора, он предложил нам посмотреть на свой больной палец. Развязав повязку, я как хирург, понял что у него диабетическая ангиопатия с сухой гангреной пальца, и его нужно срочно оперировать.

– Почему же вас до сих пор не оперировали? – спросил я у больного.

– Да говорят, что сердце плохое. Неделю назад поставили два стента в сердце, дочка заплатила 90 тысяч рублей, – пояснил больной.

– Помилуйте, ведь за один стент берут 30 тысяч, почему же с вас взяли больше? И почему вначале не вылечили палец? Что, у вас сердце болело, был инфаркт? – спросил я.

– Да нет, я поступил с сильными болями в пальце, кость уже как сейчас торчала, да и диабет у меня, – ответил больной.

После наших возмущений больного прооперировали на следующий же день.

И как понять действия медиков? Похоже, там все поставлено на поток, да и деньги крутятся немалые.

– Эта грустная история вам что-то напоминает? – спросил доктор-терапевт и закрылся одеялом.

Через некоторое время, высунув голову из-под одеяла, я решил рассказать свою невеселую историю.

– Всю жизнь, – начал я свой рассказ, – дружил со спортом, а последние дни перенес большие нагрузки моральные и физические, но всегда надеялся на свое сердце. Скорее всего это и привело к госпитализации в кардиологическое отделение, но чувствовал я себя абсолютно нормально. Анализы, кардиограмма, коронарография не позволяли усомниться в отсутствии патологии со стороны сердца…

Попал я по «скорой» в другую больницу. Пролежал три дня, и меня должны были выписать.

Вошел в палату лечащий врач и предложил мне пройти стресс с нагрузкой, я, уверенный, что все будет нормально и меня сразу же выпишут, согласился.

С десяти утра хожу по отделению, жду, когда же меня пригласят на этот стресс-код. Но вот уже и обед скоро, а специалиста все нет, а это значит, что придется остаться в больнице еще на сутки, ведь после обеда больных не выписывают.

Так в тревоге и раздумьях расхаживал я по коридору отделения. Встретив мимо пробегавшего куда-то доктора, спросил у него:

– А что же за специалист проводит это обследование – стресс с нагрузкой – и где его найти?

Доктор, указав мне пальцем на дверь, побежал дальше. И куда они все бегут, подумал я и тихонько постучал в указанную мне дверь, не услышав ответа, приоткрыл ее.

Сидевшая за компьютером и печатающая молоденькая девушка в белом халате строго сказала:

– Закройте, пожалуйста, дверь с другой стороны.

– Позвольте, я только хотел спросить, не вы ли проводите стресс с нагрузкой? – уточнил я.

– Закройте дверь, – рявкнула она. И я, смутившись, пролепетал:

– Простите, но я ваш коллега, врач-хирург, и хотел бы узнать, будете ли вы проводить мне стресс с нагрузкой?

– Я вам сказала – закройте дверь с другой стороны! – последовал грубый ответ.

Закрыв дверь, увидел идущую по коридору заведующую терапевтическим отделением.

– Ну что, коллега, уже прошли пробу с нагрузкой? – спросила она. Я объяснил ситуацию и небольшой конфликт с молодым специалистом. Она попросила меня пройти к кабинету, где выполняются пробы с нагрузкой, и подождать там.

Не прошло и двух минут, как я увидел быстро выходящую из кабинета молодую докторшу, словно летящую на крыльях, в развевающемся красивом платье, выглядывающем из-под медицинского халата, в лаковых черных туфельках, оставляющих за собой немыслимую пунктирную линию.

Подойдя к кабинету, она резко бросила:

– Заходите! – и влетела в кабинет свежим ветром.

А ветер, исходящий от нее, скорее напоминал начинающийся морской шторм.

– Вставайте на беговую дорожку! – скомандовала она.

Я встал.

Она обвешала меня проводами, как новогоднюю елку, и сказала:

– Скорость восемь километров в час, побежали.

В неспортивной обуви довольно тяжело бежать, дорожка накатывает на тебя, и надо сориентироваться, чтобы весь свой опорно-двигательный аппарат синхронизировать со скоростью дорожки. Первые две-три минуты меня охватила паника. Неужели не смогу? Цепляясь обувью за ленту бегущей дорожки, кое-как синхронизировал свой бег со скоростью бегущей дорожки. Дыхание вначале восстановить не удавалось. Но я с упорством продолжал бежать, несмотря на совсем небольшую одышку. Доктор не заметила одышки либо не хотела ее замечать. Бегу десять минут, пульс 140 ударов в минуту, давление 180 миллиметров ртутного столба. Вижу эти показания краем глаза на мониторе. Продолжаю бежать. Юная доктор молчит, и я понимаю, что надо продолжать бег. Терплю, знать бы, сколько еще осталось бежать? А сам вспоминаю кроссы по полигону в Алабине, лыжные гонки, и мне становится стыдно за свою слабость. Ведь всегда был первым, бежал впереди всех.

Мои воспоминания прервал резкий голос доктора.

– Закончили, – сказала она, выключив беговую дорожку. Свернула все пленки с записями моего бега и ушла, не сказав ни слова.

Больше ее я никогда не встречал. Через час в палату зашла заведующая кардиологическим отделением, вручила выписку из истории болезни и сказала, что сердце мое пока в порядке, стресс с нагрузкой выполнил удовлетворительно. Вот такая история.

Мастер золотые руки, Василий Иванович, варивший художественные швы любой сваркой, однажды варил крыло «Жигулей» Ивану Петровичу, работнику министерства. Иван Петрович, посмотрев на сваренное крыло, после окончания работы сказал:

– Василий Иванович! Много я поездил по белу свету, работал в посольствах СССР и разных стран мира, но такой великолепной работы не видел. Видел ювелирную работу армян в странах Востока, в Китае и в просвещенной Европе, но чтобы такое исполнение… такое чудо увидел впервые. Такой работы нигде не встречал. Вам бы, дорогой, за границей свой опыт передавать, особенно в странах развивающихся. Чтобы они посмотрели, какие у нас мастера есть.

Поскольку я работаю Министерстве иностранных дел, могу вас отрекомендовать для работы в наших посольствах за границей. Вот возьмите телефон кадровика, зовут его Василий Михайлович, он вам поможет, тем более он ваш тезка.

– Все, ребята, кончаем работу – уезжаю за границу, – объявил на работе Василий Иванович.

– Вася, дорогой, – отвечали ему коллеги по гаражу. – Там все по блату да за взятки. Не с твоим носом за границу ехать, пусть у тебя и золотые руки. Взятки ты не знаешь как давать, нос, как у всех, курносый.

Утром Василий Иванович позвонил референту Василию Михайловичу и сказал, что его рекомендовал сотрудник министерства Иван Петрович.

В десять часов утра Василий Иванович был на приеме у Василия Михайловича.

– Присаживайтесь. Кем работаете? Что умеете? Как жена? Как дети? Член ли вы КПСС? – стал задавать вопросы референт.

Вспотел Василий Иванович и думает про себя, какая тяжелая работа у этого чиновника. Уж если я вспотел ему отвечать, как же тяжело ему работать и весь день задавать такие вопросы.

Вспомнил Василий Иванович, что говорили ему ребята в гараже:

– Дай ему на лапу, и все вопросы будут решены.

А как дать, если никогда не давал?

Начал он рассказывать, как нужно варить сварные швы, какие виды сварок есть.

– Не утомляйте вы меня, Василий Иванович, я в этих вопросах не силен, – прервал его Василий Михайлович.

А Василий Иванович продолжает рассказ о качестве работы, о семье, о доме и в итоге заканчивает словами:

– Работаем как дома, как для себя. Секретарша шепчет референту на ухо:

– Пора обедать.

А Василий Иванович все продолжает рассказывать о работе, о сварном шве.

Ему уже прямо говорят:

– Обед, Василий Иванович, пора заканчивать.

А он им в ответ:

– Работаем как дома, как для себя.

Усталый Василий Иванович вернулся домой. Весь оставшийся день только и разговоров было, что о загранкомандировке.

Долго не мог он уснуть, а когда уснул, снилась ему далекая жаркая Африка. И во сне он усталый, под палящим солнцем идет домой, а темнокожие дети и взрослые стоят, смотрят ему вслед и тихо шепчут:

– Мастер Василий, великий русский мастер, гранд мастер…

Через месяц позвонил референт Василий Михайлович и ответил довольно суровым голосом:

– Понимаете, нам нужны не сварщики, а кузнецы.

Василий Иванович вспомнил детство, когда он работал подручным кузнеца, и глухо сказал:

– Эта профессия мне еще ближе. Могу и кузнецом.

Почему, подумал Василий Иванович, он предложил мне вакансию кузнеца? Может быть, при первой встрече я ему так крепко пожал руку, что хрустнули его нежные косточки, ведь советовали мне дать на лапу, а я, дурень, вместо того чтобы держать сотенную в руке, переусердствовал. Как же теперь дать на лапу?

Через час Василий Иванович был на приеме у Василия Михайловича. Вежливо поклонившись, он протянул руку референту, тот опасливо покосился на протянутую руку и с небольшой задержкой пожал руку Василию Ивановичу.

Василий Иванович нежно подержал в своих медвежьих лапах «золотую руку» референта и вспомнил ночной сон «Василий Великий мастер».

Кадровик с трудом вытащил свою руку из медвежьих лап Василия Ивановича и вежливо, с чисто дипломатическим этикетом, попросил зайти в следующий раз.

Через два дня Василий Иванович был снова в его кабинете и так же вежливо и нежно жал руку Василию Михайловичу.

Василий Михайлович в сердцах воскликнул:

– Какой же вы кузнец, руку пожать не можете как следует.

И снова Василий Иванович смущенно удалился после слов:

– Зайдите в следующий раз.

Долго собирался Василий Иванович зайти к своему тезке – Василию Михайловичу. Множество вариантов своего входа в кабинет передумал, но так и не решил, каким образом покорить Василия Михайловича. Собрался опять на прием, не слушая бедовых, нахрапистых парней, предлагающих положить в пятерню сторублевку, а на их языке «дать на лапу», для крепости рукопожатия.

Василий Иванович робко вошел в кабинет.

Василий Михайлович, улыбаясь, поднялся навстречу.

Василий Иванович так надеялся, что это его счастливый день и что все мучения позади.

– К сожалению, Василий Иванович, нам нужны садовники, а вы то электросварщик, то кузнец. Уважаемый Василий Иванович, мой вам совет – не жмите мне так сильно руку. До свидания и прощайте, уважаемый Василий Иванович, – сказал Василий Михайлович.

Безуспешно пытался звонить референту «Великий мастер», секретарша неизменно отвечала, что он занят или на совещании.

Уже перестала сниться Василию далекая Африка, как вдруг нечаянно он встретил Ивана Петровича из министерства.

Иван Петрович при встрече удивился:

– Так вы еще не в Африке?

И поведал тогда ему «Великий мастер» о своих похождениях в Министерство иностранных дел, рассказал, как крепко жал руку кадровику и какую счастливую жизнь он прожил в своих сновидениях, а на прощание сказал:

– Спасибо вам большое за эти сны, за эти встречи, только теперь я понял, какое это искусство «ДАТЬ НА ЛАПУ».

Прошло два года. Василий Иванович продолжал, как называют теперь, «прокачивать машины». Из старых, ржавых авто он создавал блестящие краской и лаком шедевры.

Целыми днями шпаклевал, полировал бока машин своими огрубевшими, потрескавшимися руками.

Особенно трудно было ему работать зимой в холодные, морозные дни.

Вот тогда опять ему вспоминались сны о жаркой Африке, о том, как бы его там ценили и какой он Великий мастер.

Ребята подшучивали: «Тебе бы в Африку сейчас, Василий Иванович, там тепло».

Василий Иванович только вздыхал и продолжал окоченевшими руками откручивать гайки на старом «Опеле» клиента.

Как-то в полдень приходит клиент. Только сели рабочие пообедать, взяли водки, колбасы, пару соленых огурцов. Не успели выпить, заходит клиент и говорит:

– В такой мороз как только вы работаете?

– А мы с «подогревом», – отвечают ему.

– Ну, если с «подогревом», то у меня в гараже литр виски. Давайте вместе погреемся, я из Швейцарии привез, так и лежит.

Василий Иванович все мечтает:

– А в Африке сейчас тепло…

Все рабочие смеются:

– Все бы тебе про Африку, Василий Иванович. Один раз ты уже там «поработал» и два года забыть не можешь.

После хорошего «подогрева» и наслушавшись небылиц, клиент говорит:

– Конфетку из моей машины вы, Василий Иванович, сделали. А что, действительно вас в Африке называли «Мастер золотые руки»?

Василий Иванович засмущался, скромно промолчал, а ребята рассказали о том, сколько мучений и унижений перенес Василий Иванович, собираясь в Африку.

– Знаете, дорогой мастер, сейчас в нашем посольстве в Швейцарии нужен квалифицированный рабочий, вот такой мастер на все руки туда и подойдет. Завтра приходите в кадры МИД, референт даст вам анкету, и вперед в Швейцарию.

Почесал затылок Василий Иванович и говорит:

– Не с моими лапами в МИД идти, там не знаешь как руку пожать: сильно, от чистого сердца, по-рабочему – кости трещат. Слабо пожмешь – не подходишь по профессии, дать в лапу – как-то ухитриться надо. Может быть, я варенья малинового принесу, как на «Поле Чудес» Якубовичу?

Клиент, раскрасневшись от мороза и «подогрева», отвечает.

– Все беру под свой контроль, ни о чем не беспокойтесь, а малиновое варенье, если будет, отправьте на «Поле Чудес» к Якубовичу.

После ухода клиента ребята говорят:

– Повезло тебе, Африканец, видно, большая шишка этот твой хозяин «Опеля».

Как сказал клиент, так и вышло.

Прилетел Василий Иванович в Берн с женой и внуком. Чистейший европейский городок. Трамвай-ресторан по улицам ходит. А внук Василию Ивановичу и говорит:

– Почему он так плавно ходит, а не делает «ды-дых, ды-дых»? Дед объясняет внуку:

– Нет таких морозов, как у нас, и рельсы сварены стык в стык, вот тебе и наше «ды-дых».

– Круто, – сказал внук.

А через два месяца внук уже свободно общался с ребятами на швейцарском дойч и довольно быстро стал лидером, сколотив шайку из малолетних местных ребят до тринадцати лет.

Василия Ивановича поселили в швейцарской пятиэтажке, похожей на нашу хрущевку, только кухня немного пошире. Ответственный по дому Хаусварт, комендант дома, командует:

– Ночью не шуметь, стиральные машины включать только днем, никакой музыки в вечернее время, да и днем чтобы ее не было слышно.

Внук Алеша сразу сказал:

– Супер, клево, вот это концлагерь!

Через две недели Алеша собрал местных ребят, коротко объяснил, что они должны подчиняться только ему. На первое время он поручил им опустошать келлерные, где в подвальных помещениях хранятся вещи этих буржуев. И весь тихий, спокойный город встал на уши. Не было краж, мелкого воровства, и вот пошло.

Швейцарские дети под руководством Алеши уводили велосипеды, мопеды, телевизоры, лыжи и прочую утварь из келлерных, велосипеды от магазинов.

Более года русский 12-летний мальчишка командовал воровской шайкой бернских 10—12-летних подростков.

Полиция вышла на след подростков совершенно случайно. И Алешу срочно отправили в Россию с бабушкой. А Василий Иванович остался один. Переживал, долго не верил, что такие способности у внука. Ведь надо же какие способности проявил мальчик в познании языка и в управлении несовершеннолетними разбойниками, кстати, из очень обеспеченных бернских семей.

Запил Василий Иванович. Не очень чтобы сильно запил, голова всегда оставалась светлой, но под легким наркозом находился почти всегда.

От Алеши у Василия Ивановича остался велосипед, на котором он разъезжал спокойно по Берну. Вначале пришлось ему столкнуться с большой проблемой. Много машин он вернул к жизни, а вот правила уличного движения не изучил. Не мог он понять, почему в Швейцарии эти правила для водителей машин одни, а для велосипедистов другие. И почему они отдельно провели дороги пешеходные, велосипедные и автомобильные.

Ездил он на велосипеде без всяких правил по пешеходным, автомобильным дорогам. Иногда заезжал и на велосипедные. Но там он чувствовал дискомфорт при встрече с велосипедистами, особенно когда навстречу ехал велосипедист и вез прицеп с маленькими детьми и маленьким желтым флажком. Тогда Василий Иванович резко менял курс и мог влиться в поток или проехать поперек потока автомобильного движения. Вот тогда для швейцарцев начинался сущий ад. Такого чуда они в своей жизни еще не видели. Будто инопланетянин врывался в поток автомобильного движения и невозмутимо, не обращая внимания на звуки клаксонов, продолжал крутить педали в попутном, противоположном или поперечном направлении. Ему было неважно, что образовывалась огромная пробка или по его вине разбивалось несколько машин, он невозмутимо сворачивал в соседний переулок, бормоча под нос: «Вот чудаки, испугались велосипеда».

Автомобилисты не переставали удивляться:

– Инопланетянин, настоящий инопланетянин или дикарь.

– Да вы видели, какая у него на голове шляпа и какие у него усищи! Настоящий дикарь!

Слышал бы «Мастер золотые руки» их разговоры, сгорел бы со стыда. Но он продолжал старательно нажимать на педали, не обращая внимания на истошные вопли автомобилистов, и как всегда вовремя прибывал в посольство.

А в посольстве жизнь шла своим чередом, дипломаты не вылезали из своих кабинетов, а сервисмены, повара, уборщицы, садовники, водители и прочие с нетерпением ждали Василия – «Мастера золотые руки».

Василию работы хватало до самого обеда: то замок сломается, то унитаз потечет, то мебель надо передвинуть, и каких только работ не выполнял в хозяйстве посольства Мастер золотые руки. Однажды не успели купить новый сейф, как тут же его захлопнули вместе с кодом, а сейф в секретной части, туда иностранных рабочих не пригласишь. Василий Иванович покрутил кодовый замок, внимательно вслушиваясь в стальную стенку сейфа, и через пятнадцать минут сейф был открыт.

Уважали его в посольстве и даже, можно сказать, любили за его умелые руки, светлую голову и добрый, незлобивый характер.

Трудно было вывести из себя этого улыбчивого коренастого человека с крепкими крабообразными руками и доброй душой ребенка, внутренний мир которого обращен к людям с единственной целью – помощь и сочувствие. Он готов был помочь всем людям, всему человечеству, и для всех у него находилось доброе слово.

Правда, сам Василий Иванович попадал в такие ситуации, из которых другой не выбрался бы. Заговоренный какой-то был, везло ему почти всегда.

Однажды офицер безопасности поручил ему следить за иностранными рабочими, которые ремонтировали крышу посольства. На крыше был смонтирован каскад антенн. Основная задача Василия Ивановича была наблюдать, чтобы рабочие не подложили «жучков» к антеннам. Вот и стал Мастер золотые руки разведчиком. Такое задание он воспринял серьезно, улыбаясь в усы.

Перед тем как пойти в разведку на крышу посольства, решил он посоветоваться с садовником Николаем. Коля ему и посоветовал: прежде чем идти на такое ответственное задание, нужно «принять на грудь», мотивируя тем, что на крыше холодно, ветер, да и после виски смелости прибавится. Правда, для смелости Василий немного принял с утра и сомневался, стоит ли добавить, но Николай авторитетно заявил: «Стоит!»

Крыша старого особняка находилась приблизительно в десяти метрах от земли, стоять на ней было совсем не страшно. Рабочие трудились довольно споро, но время шло утомительно медленно. Василия Ивановича стало клонить ко сну, лучше бы ему вместе с рабочими трудиться, тогда бы и время шло быстрее, и в сон так бы не тянуло. Пробудился Василий Иванович на вторые сутки в палате госпиталя «Зоненхоф» и долго не мог понять, где находится. Только навестивший его садовник рассказал ему о его полете с крыши и о том, как опасно ходить в разведку. А пришедший швейцарский доктор на пальцах объяснил, что у него сломаны четыре ребра и повреждено левое легкое одним из сломанных ребер. И снова повезло Василию Ивановичу: никто даже не почуял, что был он с подогревом на крыше и не просто упал, а уснул и упал, находясь, можно сказать, на боевом посту. Разбор полетов, естественно, был, но прошел он довольно мягко, даже офицеру безопасности особых порицаний не вынесли.

После такой тяжелой травмы у сотрудника посольства все забыли и про шпионских «жучков», скорее всего до сих пор о них не вспоминают, может быть, и зря.

Когда говорят о политике «тонкой» плохо, но не думают о таких разведчиках, как Василий Иванович, это всегда кончается падением, и не только с крыши.

А что Василий Иванович, «Мастер золотые руки», ведь он хотел только, чтобы в Африке чернокожие дети бежали за ним и кричали: «Василий, гранд мастер!», но вот пришлось послужить Отечеству в странах Европы, да еще в разведке.

В России он никогда не думал о деньгах, знал, что всегда заработает на хлеб, квартиру, а то и на машину для своей семьи. В Европе другие деньги, другие ценности и жизнь совсем другая. Не заметил Василий в Европе каких-то ценностей: если на бернском вокзале молодежи свободно раздают наркотики, если они свободно колятся на берегу реки Аара, у сената. Материальные ценности там охраняет брачный контракт. Любовь до глубокой старости, «влюбленные» там ходят по улицам, держась за указательный пальчик друг друга – разводы абсолютно исключены.

Но все-таки и в Швейцарии довелось Василию показать свое мастерство. Однажды дипломат посольства России познакомил Василия со знаменитым швейцарским охотником, который охотился почти во всех странах мира, звали его Урс, фамилию Василий в рассказе всегда умалчивал, то ли из-за трудности произношения, то ли по причине строжайшей секретности, поскольку с иностранцами знакомиться сотрудникам посольства запрещено категорически.

А если учесть, что знакомство состоялось только из-за выполненной «халтуры», так в России называют работы, проведенные в ущерб основной работе, тогда понятно, по какой причине Василий утаивал фамилию охотника, у которого немного подзаработал.

Урс начал с разговоров о том, как много он слышал о талантливых русских рабочих – мастерах на все руки, которые умеют все и обладают необыкновенной скромностью. Так хвалил он Василия не зря.

Он хотел, чтобы Василий разобрал у его знакомой огромный оружейный шкаф. Этому шкафу было более ста лет, он напоминал огромный металлический сейф, каким-то образом прикрепленный к потолку и полу. И ни один швейцарский мастер не смог даже придумать, как его снять. Сговорились они на завтра.

Утром Урс заехал за Василием и пришел в легкое замешательство – Василий был пьян, хитро улыбался в усы, слишком сильно жал руку и не очень связно говорил:

– Не волнуйся, шеф, все будет в порядке.

– Может быть, в другой раз? – испуганно молвил Урс.

– Нет, будем ковать железо, пока горячо! – вспомнив кузнечное ремесло, молвил Василий. – Поехали, запрягайте свою «Короллу».

Подъехав к вилле, Василий восхищенно смотрел на архитектурный ансамбль самого здания, бассейна, сада и задумчиво произнес:

– Живут же люди!

Около дома стояла группа швейцарских рабочих в голубых комбинезонах и напряженно ожидала приезда русского Мастера золотые руки. А мастер, слегка шатаясь, вышел из машины и молча проследовал в дом вслед за Урсом, поблескивая потертыми, засаленными джинсами. Его слегка штормило. Но он, собравшись, шел гордой, независимой походкой мимо красиво одетых швейцарских рабочих.

Эти рабочие только что закончили очередную неудачную попытку по демонтажу оружейного шкафа и теперь переговаривались тихо об этом странном русском, о его походке и странной одежде.

Василий вошел в охотничий зал, где все стены украшены шкурами экзотических животных, оружием, множеством различных медалей. Урс пытался через дипломата, проводившего переговоры, рассказать Василию историю этой комнаты, на что Василий сказал как отрезал: давайте лучше перейдем к делу. Подошел к огромному шкафу.

Шкаф был высотой более трех метров. Василий Иванович осмотрел его и обратился к собравшимся хозяевам дома, рабочим и просто зевакам:

– А теперь попрошу вас всех покинуть помещение.

Урс зашептал переводчику:

– Позвольте, но в зале имеются большие ценности, и не только медали.

Но переводчик только пожал плечами, что делать, так хочет мастер, давайте не будем мешать ему работать.

Проходит тридцать минут, все начинают роптать и просить переводчика узнать, на каком этапе идут работы, ведь из зала не слышно даже шороха. Переводчик, приоткрыв дверь, заглянул в охотничий зал, Василий так и стоял, заложив руки за спину, упершись взглядом в шкаф. И резко сказал, не оборачиваясь:

– Попрошу всех выйти.

– Василий, это же я, – робко произнес переводчик.

Василий, как заведенная машина, повторил:

– Попрошу всех выйти.

Переводчик испуганно закрыл дверь и полушепотом сказал окружающим:

– Мастер работает!

Прошел еще один час, переводчика попросили еще раз заглянуть в охотничий зал.

Приоткрыв дверь в охотничий зал, переводчик с ужасом увидел: Василий все так же сосредоточенно смотрит на шкаф, заложив руки за спину. Даже не повернув головы, Василий Иванович скомандовал:

– Попрошу принести стремянку.

Двое швейцарских рабочих притащили огромную стремянку.

– Отвертку, да побольше, – попросил Василий, забираясь по стремянке к самому потолку.

Рабочие, перешептываясь между собой, удивленно спрашивали, что он там ищет?

Василий аккуратно выстукивал рукояткой отвертки внутреннюю часть верхней крышки шкафа и по слуху определял металлические крепежные болты, уходящие в потолок.

Осторожно сняв фанеровку над болтами и обнаружив под ней металлические шляпки крепежных болтов, он обратился к рабочим:

– Теперь, господа, предоставляю вам широкое поле для деятельности. Хочу заметить, что нижняя часть крепления к полу аналогична верхней, так что дальше, я думаю, вы справитесь сами без помощи русского рабочего.

По такому счастливому исходу проделанной работы хозяева пригласили Василия в летний сад на аперитив. Долго восхищались его умением и сноровкой, угощали пивом и беспрерывно повторяли: «Гранд мастер, гранд мастер!»

Приехал Василий в посольство с переводчиком, а на следующий день был отправлен в Москву за контакты с иностранцами. Так закончилась его загранкомандировка, первая и последняя. Долго переживал и удивлялся Василий тому, что все его знали как великого Мастера золотые руки, а выслали из страны пребывания на родину с позором.

Доктор ведет прием. Пациент очень громко разговаривает.

– Николай Семенович, пожалуйста, говорите тише, – сделал замечание доктор. – Николай Семенович, может быть, вы плохо слышите?

– Нет, уважаемый доктор, слышу я хорошо, просто у меня командный голос, раньше я работал командиром медвытрезвителя, – ответил пациент, сверкая коронками золотых зубов. – Во времена СССР в каждом районе был медвытрезвитель, набирали туда самых недисциплинированных милиционеров, и это даже мягко сказано, можно сказать, дерзких, грубых и жестоких сотрудников. Вот мне и приходилось надрывать свои голосовые связки.

– Уважаемый Николай Семенович, – вступил в беседу доктор. – Я расскажу вам историю, которую поведал мне один случайный знакомый, как раз про медвытрезвитель. Я смотрю, у вас почти половина рта с золотыми коронками, глядя на их блеск, я и вспомнил эту историю.

Был я начинающим врачом, конечно, зарплата невысокая, денег на жизнь не хватало. Но страстная любовь к автомобилям подтолкнула меня к покупке машины. С трудом накопив деньги на старенький автомобиль, купил я 308-й «Москвич». О нем я мог бы рассказывать бесконечно, но это уже будет отдельная история.

Купив машину, столкнулся я с проблемой его обслуживания, моя скудная зарплата врача не позволяла развернуться, и решил я подрабатывать таксистом на своем 308-м «Москвиче».

Однажды везу пассажира, а он оказался таким огромным и широким в плечах, что не помещался на одном сиденье. Он оттеснил меня к левой двери машины, да так, что я с трудом мог вести автомобиль.

– Скажите, уважаемый, каким видом спорта вы занимаетесь? – спросил я у пассажира.

– Бывший зэк, – сказал он сипло.

Я прикусил язык, а он начал рассказ. И вот какую историю он мне поведал:

«Однажды забрала меня милиция, я был в крепком подпитии. Они раздели меня до трусов и бросили в подвал медвытрезвителя.

Лето было жаркое. Сплю я в подвале, и кажется мне, что я нахожусь в кресле у стоматолога. Только чувствую, что стоматолог довольно больно работает с моими зубами, один уже вытащил, за второй зуб принимается, и тут я проснулся. Вижу, склонился надо мной милиционер. И ковыряется у меня во рту пассатижами. От ужаса я окончательно проснулся и, мгновенно оценив ситуацию, ударом ноги в лоб уложил стража порядка на бетонный пол. Мне тогда показалось, что я его убил.

Понимая, что сейчас меня будут убивать за содеянное, я стал оглядывать стены подвала. И увидел, как свет раннего московского утра просачивается через зарешеченное окно.

Уцепившись за решетку окна, я резко дернул ее на себя, решетка поддалась, и я упал вместе с ней на пол. Несмотря на поднятый мною шум, на лестнице, ведущей в подвал, я не услышал никаких звуков. Охранник после моего удара ногой лежал не шевелясь. Понимая, какой опасности подвергаю себя, я решил действовать, дольше ждать было нельзя, надо было выбираться из этого подвала.

С трудом я просунул голову через узкое окно, но застряли плечи. Что делать?»

– Помню, помню я этот подвал, – вступил в разговор Николай Семенович. – Мы туда часто спускали горячих парней для охлаждения, но я даже не задумывался, что эту решетку можно выломать.

– Так вот, уважаемый Николай Семенович, этот пассажир рассказал мне эту историю, пока мы ехали от Таганской до площади трех вокзалов. А теперь я расскажу, как он выбрался из этого подвала. И вот что он мне рассказал дальше:

«Когда у меня застряли плечи, я вдруг почувствовал, что кто-то тащит меня за ноги. Мощным ударом ноги я отбросил схватившего меня милиционера, с трудом освободил плечи и выбрался из окна.

Я оказался на асфальте мостовой в одних трусах».

– Конечно, в одних трусах, – вклинился в рассказ Николай Семенович. – Ведь мы раздевали алкоголиков до трусов, чтобы скорее выветривался алкоголь, и укладывали их на кушетки.

А доктор продолжил рассказ от имени зэка:

«Мне надо было скорее покинуть это место, да и этот район, чтобы меня не схватили.

Алкоголь как будто выветрился, и я побежал вдоль Садового кольца в одних трусах. Несмотря на то что был июль месяц, по утрам было свежо, бежать босиком было пыткой. Но что делать, надо было спасаться.

Утро раннее, четыре часа утра, туман над рекой, холодок охватывает обнаженное тело, пар валит изо рта. Бегу в одних трусах, не могу согреться. Перед Курским вокзалом слышу, позади меня приближается машина, оглянулся – милицейский «козел». Ну, думаю, пропал! Видно, уже послали патрульную машину за мной.

– Товарищ спортсмен, куда вы так спешите? – спрашивают из поравнявшейся со мной машины на ходу.

Я продолжаю бежать и отвечаю:

– Каждый день по пять километров утром пробегаю.

– Бегите, бегите, не будем мешать, физкульт-привет, – прокричали мне милиционеры.

– Физкульт, – от страха пролепетал я и побежал дальше. Пробегаю Курский вокзал, слышу за мной приближается машина, оглянулся – такой же «козел», но уже другая патрульная бригада.

– Бегаете по утрам? – спрашивают. – Может, вас подвезти?

Я понял, что вот он, конец моему бегу и свободе. Не оглядываюсь, продолжаю бежать.

– Молодой человек, у вас все ноги в крови, вам нужна медицинская помощь, пожалуйста, мы должны вас отвезти в трамвмпункт.

Посмотрев на свои ноги, понял: далеко теперь не убежать. Решил, ну что ж, забирайте. Везите сразу в тюрьму. Понял я, что, наверное, уже прошла информация о моем побеге из вытрезвителя.

– Да что вы так боитесь милиции? – кричат мне из машины. – Мы только в травмпункт вас доставим, а дальше уж как вы сами решите.

Забрался я к ним в машину, они даже наручников не надели, странно, размышляю я.

– Вы такие добрые, неужели правда не задержите?

– Извольте, а за что же вас задерживать. У вас кровь течет, и мы обязаны доставить вас в больницу.

Сгоряча я не заметил, что у меня кожа на голенях содрана, когда вылезал из окна. Оценив ситуацию, я решил, что в больницу мне никак нельзя, найдут быстро.

– Товарищи милиционеры, а не могли бы вы меня доставить домой, у меня жена медицинская сестра. Она окажет мне первую помощь, перевяжет, а я вам заплачу, – взмолился я.

– Конечно, отвезем, – отвечают милиционеры. – Вот только платить за это не нужно, мы на государственной работе и оказываем помощь не за деньги».

Тут рассказ опять прервал пациент.

– Истинная правда, – вступил в разговор Николай Семенович, блеснув золотыми зубами. – Вот такими были сотрудники в Министерстве внутренних дел в то время, не то что теперь.

Доктор выслушал комментарий и продолжил рассказ от имени зэка:

«Я называю ложный адрес. А вдруг дома меня уже ждет наряд милиции?

Милиционеры подвозят меня к дому по названному мной адресу, я говорю им огромное спасибо и шагаю к подъезду.

Милиционеры быстро уезжают:

– Служба у нас такая…

Дворами, оглядываясь по сторонам, подхожу к своему подъезду, вокруг ни души, выждав еще около часа, поднялся в квартиру. Быстро оделся, в двух словах рассказал жене, что спал всю ночь на лавке во дворе, был пьян, и меня раздели. И попросил:

– А если кто будет спрашивать, скажи, что в командировке был.

Прошла неделя, мной так никто и не интересовался».

На этом доктор закончил рассказ пассажира.

А Николай Семенович подытожил:

– Да, попадались в медвытрезвитель и случайные люди. Вот, например, попался один интеллигент. Его так же, как вашего пассажира, бросили в подвал и начали прессовать. Когда мне доложили, что он врач-стоматолог, я быстро вспомнил, что у меня плохие зубы, и попросил своих сотрудников пригласить его в мой кабинет.

Входит маленький испуганный, в больших очках, темноволосый человек, готовый отдать все на свете, трепеща от страха и холода, как осенний лист. Вот как напугали его мои сотрудники.

Человек начал было говорить, но весь сжался от моего командного голоса.

– Как же так получается, уважаемый доктор, когда вся страна строит социализм, борется за лучшее будущее нашего народа, вы пьянствуете? А как вы помогаете нашему народу в построении светлого социалистического будущего? Вы должны исцелять и помогать строить это будущее! Разве можно строить социализм с гнилыми зубами или вообще без зубов?

Доктор затрясся, у него потекли слезы из-под очков, он едва что-то начал говорить…

Я остановил его и предложил присесть на пододвинутый мной стул.

– Успокойтесь, выпейте воды, и давайте побеседуем. Примите извинения за грубость, проявленную к вам нашими сотрудниками. Возможно, действительно произошла ошибка, вас задержали случайно, иногда это бывает. Хочу заметить, вы неплохо выглядите… на улице жарко, а вы провели ночь в прохладном помещении, – продолжил я. – Мы не будем вас дольше задерживать. Не будем писать письмо на работу и в партийную организацию. Вы ведь член КПСС?

– Да, я член КПСС, – ответил стоматолог.

– Вот и мы члены КПСС и состоим в партии Великого Ленина и строим светлое будущее и делаем общее дело. И нам всем нужны здоровые, хорошие зубы. Хотел бы обратиться к вам с просьбой: не могли бы вы, так сказать, провести осмотр, а если понадобится – и лечение руководящему составу нашего медвытрезвителя.

– Буду вам очень обязан, – ответил слегка пришедший в себя доктор, – можем начать даже сегодня.

– Сегодня не обязательно, – сменил я командный тон и более мягко сказал: – Вы немного отдохните, вот с завтрашнего дня и начнем…

И уже обращаясь к доктору, Николай Семенович закончил свой рассказ:

– Вот, уважаемый доктор, уже более двадцати лет ношу эти золотые коронки, и никаких проблем! Сейчас таких специалистов редко встретишь!

– Да, уважаемый Николай Семенович, – подвел итог беседе доктор, – героям наших с вами рассказов теперь бы пришлось трудно работать.

Помню себя босоногим мальчишкой. Вот дядя с фронта пришел, а мы с братом Васей жили с мамой и бабушкой в нашем огромном кирпичном доме. Дом остался от нашего раскулаченного деда. Дед все не мог принять революцию, за что его и сослали в ссылку в Астрахань. Ни одного письма мы от него не получили, так нам говорила бабушка. Дядя Нил был красив собой, высок, силен. Правда, хромал на одну ногу, под Белой Церковью разрывная пуля попала ему в коленный сустав, и осталась хромота на всю жизнь.

Полюбил я его за доброту, за честность и бесстрашие. Да и не только я, он притягивал к себе как простых людей, так и начальников: военкомата, милиции, председателей колхозов. Все они отвечали ему своим уважением и любовью. В послевоенные годы редко кто вернулся домой. Дядя мой был герой войны, был ранен, вся грудь в орденах. Я старался во всем подражать ему, готов был выполнить любую его просьбу. Иногда носил секретные письма к соседским девчатам. Правда, иногда случались неприятные конфузы из-за моих детских шалостей.

Вот как-то нашел спрятанный дядей красный немецкий противогаз, разрезал его на резинки для рогатки. И стали мы с соседскими ребятами стрелять в огромный тополь, стоящий около дома. А в это время дядя собрал сельскую молодежь на празднование Дня Победы, прошло только пять лет после окончания войны, и вся оставшаяся в живых молодежь каждый год 9 мая отмечала День Победы.

Если бы я только знал, каким преступником, предателем окажусь, испортив такой всенародный праздник. Вот уже шестьдесят лет сгораю от стыда и понимаю, как тогда неожиданно больно было моему дяде. Он воспитывал нас с Васей, отец наш не пришел с фронта и считался без вести пропавшим. Дядя Нил был для нас отцом и другом. А я оказался кем-то вроде фашиста. Приговор был строгим. Дядя вышел на крыльцо и строго сказал:

– Гена, домой.

Я просил прощения за разбитое стекло и испорченный праздник. Я же не знал, что камень, выпущенный из рогатки, пробьет стекло и упадет к гостям на стол. Отвел меня дядя в одну из комнат, несмотря на мои слезы и извинения, и закрыл на ключ. Вначале я плакал, утирая кулаками слезы. Но когда за стеной запели песни о Катюше, землянке и красивые военные песни, я ожил и стал маршировать по комнате.

Я сидел в комнате и мечтал, что, когда закончится мое заключение, буду стрелять из рогатки, но никогда рядом с домом и этим коварным тополем. А за стеной запели: «вот кто-то с горочки спустился», и в этот момент я увидел на подоконнике тарелку с сахаром, который варили из сахарного песка и использовали как конфеты к чаю.

Я решил попробовать маленький кусочек с края, чтобы было не очень заметно. За стеной продолжалось гулянье, наверное, им уже теперь будет не до чая и тем более не до сахара. И так кусочек за кусочком я съел половину тарелки этого сахара.

Но вот открывается дверь, и я с ужасом вижу перед собой дядю.

– Ох, ты мой узник, – сказал дядя и погладил меня по голове. – Да что ты так дрожишь? Иди погуляй с ребятами.

– Не могу, – прошептал я. – Я фашист! Пока вы пели военные песни, а у меня не хватило силы воли, я съел сахар, приготовленный к празднику Дня Победы. Вы все герои, а я трус и предатель.

– Никакой ты не трус, вытри слезы и иди гуляй. Просто время сейчас очень тяжелое, – сказал дядя, а лицо его заходило желваками.

Прошло пять лет после войны, а мама все ждала весточки с фронта. И вот наконец приходит извещение, что отец погиб в 1942 году в боях под Лугой, защищая Ленинград.

Мама пять лет отказывалась от предложения выйти замуж за своего одноклассника, а он любил ее со школы. Долго уговаривал, объяснял, что трудно ей воспитывать одной двух сыновей.

Мама согласилась только после получения похоронки. В ней писали, что отец геройски погиб, защищая Ленинград, и похоронен в братской могиле на Серафимовском кладбище Ленинграда.

Первой бабушка объявила нам с Васей, что у нас будет новый папа.

– Бабушка, как же так, ведь война-то кончилась, и приедет наш папа? Ведь он же герой, так нам всегда говорила мама, правда, бабушка?

Бабушка долго молчала и наконец, прижав нас к себе, заплакала.

– Такого, как ваш отец, уже больше не будет, вы уже большие ребята, маме одной тяжело вас учить, поэтому слушайтесь Дмитрия.

Мы истошно орали:

– Не хотим нового папку, скоро наш придет, он вам покажет!

Но время быстро летело, и новый папа быстро привлек нас к себе. Причем слов много не говорил, почти постоянно пел. Нельзя сказать, что был он веселым человеком, просто у него душа пела. Рубил ли он дрова, шел с косой на сенокос, просто ехал на телеге, ласковыми словами подстегивая лошадь, и всегда пел. Он был настолько необычным для нас человеком, что мы ходили за ним словно утята за уткой.

Быстро научились управлять лошадью, и не как деревенские ребята криком и матерщиной, а также, как отец: «Ну, веселее пошла, голубушка».

Деревенские старики и старушки просто восхищались нами: «Надо же, были сорванцы-безотцовщина, а как изменились».

Через три месяца мы уже официально звали Дмитрия отцом.

Наш новоявленный отец тоже прошел всю войну, был легко ранен в ногу, но в медсанбат не ложился, фельдшер в части перевязывал его ногу, а на пути к Берлину рана затянулась. Служил он в артиллерийских частях коневодом-артиллеристом, отсюда и такое отношение к лошадям. Там, где не могли пройти гусеничные машины, кони тащили огромные орудия за наступающими войсками. Лошади должны быть хорошо ухожены, сыты, подкованы, они не слушались, когда было непосильно тяжело, и только ласковое слово, как рассказывал отец, помогало притащить пушки вовремя на позиции. Артиллеристы получали ордена, а лошади – лишнюю порцию овса. Отец не был героем, но орденов и медалей у него было много.

– Пап, расскажи о войне, – просили мы его.

– Нет, ребятки, об этом страшно рассказывать, – всегда отвечал он.

– Пап, все, кто был на войне, рассказывают, а ты не хочешь?

– Я был артиллеристом, видел после очередного наступления, что остается после наших пушек. Даже когда вы вырастите, об этом нельзя будет писать, это за пределами человеческого разума. Запомните, война – это страшно. – И пошел, напевая, измеряя землю аршином.

Он работал то агрономом, то председателем отдаленного развалившегося колхоза.

Деревенская жизнь полна свободы, романтики и тяжелейшего труда. Никто не заставлял детей работать, но, видя, как тяжело работают родители, приходилось и детям постепенно впрягаться в сельский труд.

– Пап, я тебе помогу! – было слышно в каждом деревенском доме. Лето, жара, мухи и комары одолевают. А надо сбегать за коровой, забрать ее из стада. Пока мама доит корову – успеть натаскать воды из речки, ведра огромные – по восемь литров – и путь неблизкий. Несешь и думаешь: так колотится сердце, умру, но до дома дойду.

Мама выходит навстречу с ведром молока и говорит:

– Опять ты полные ведра принес, ну зачем ты так надрываешься, завтра рано утром пойдешь с отцом на сенокос.

– Мам, а можно я пойду вечером поиграю в волейбол, а потом в клуб, там новое кино привезли.

– Иди, поужинай, только из клуба приходи пораньше.

Быстро выпив стакан молока, бегом бежишь на волейбольную площадку, где уже слышны гулкие удары по мячу.

Утром мама ласково будит:

– Гена, просыпайся, уже четыре часа, отец косы поточил, ждет тебя.

– Мам, не хочу, хочу спать.

– Вот следующий раз будешь знать, как ложиться спать в два часа ночи.

Раннее утро, туман над рекой, солнышко краешком выплывает из домов, создавая серые причудливые тени из деревьев и холмов. Идем по тропинке, заросшей росистой травой. Даже через сапоги чувствуется холодок росы. Пришли на участок, отведенный для сенокоса, где встретили деда Соловья, Мишу Турина. Они сразу стали обучать меня правилам косьбы.

– Миша, он чемпион по борьбе, пойдет впереди, за ним пойдешь ты, а замыкать будет дед Соловей. Косить надо чисто, как в парикмахерской, не оставлять огрехи. Если оставишь пучки нескошенной травы, привяжем за определенное место, – говорит отец.

Тяжелая это работа – косить сено в четырнадцатилетнем возрасте. Стараешься косить, не пропуская мелкие пучки травы, не отставать от впередиидущего и не попасть под косу деда Соловья.

Пот льет градом, сердце вот-вот выскочит из груди, силы почти на исходе, да еще коса то норовит носом в землю влезть, то пяткой срезает ком земли. Терплю и думаю только об одном, когда же остановимся на перерыв. И вот наконец.

– Отдыхаем! – кричит дед Соловей.

Я в изнеможении падаю на свежескошенную траву. Прохлада от земли и запахи от травы и земли кружат голову, такое блаженство. Лежу, а надо мной проплывают облака голубого цвета, сквозь сон слышу, о чем говорят дед Соловей и Михаил, только чувствую, что засыпаю, но уснуть было бы стыдно, да и холодно от земли.

– Подъем! – кричит Михаил хриплым прокуренным голосом.

Нехотя встаем с кряхтящим дедом Соловьем, берем косы и опять пошли вслед за Михаилом ряд за рядом валить траву. Силы еще есть, но чувствую, что выдыхаюсь. Сжав зубы, продолжаю махать косой, уже не вижу траву перед собой и впереди идущего Михаила.

Дед Соловей понял мое состояние и сказал:

– Ну все, тебе на сегодня хватит. Посиди, покушай свой завтрак, будет полегче. И посмотри, как мы косим и как точим косы.

На завтрак мама давала бутылку молока и два яйца. Я чистил яйца и смотрел, как они идут друг за другом будто одна команда. Только музыка срезанной травы да металлический свист косы и ровные валы травы, уходящие к горизонту, как мне казалось.

Девять часов утра, пора заканчивать косить и домой скорей поспать.

Идем по тропинке, росы уже почти нет. Навстречу пастух со стадом коров, от которых пахнет парным молоком после утренней дойки.

Расстаемся с дедом Соловьем и Мишей у околицы деревни.

– Ну, Гена, пойдем завтра косить, постарайся с вечера выспаться, а то ты сегодня был не в форме.

– Побойся Бога, – говорит дед Соловей. – Ему только четырнадцать лет.

Миша:

– Четырнадцать, надо тренироваться, готовиться к армии.

У дома встречает мама:

– Я приготовила завтрак, ты ложись спать, а я побежала на работу, надо спешить, на почте уже люди, наверное, ждут.

Она пошла работать на почту сразу после окончания школы. Сельское почтовое отделение: два почтальона и она. Работали они с утра до вечера с перерывом на обед. За этот час надо было накормить троих сыновей и мужа, да еще по хозяйству что-то успеть, но основные дела откладывались на вечер: подоить корову, приготовить ужин, прополоть в огороде.

Мама готовит ужин и говорит сыновьям:

– Ребята, принесите, пожалуйста, с огорода лук, огурчики, помидорчики, морковку и свеклу.

Мы наперегонки полетели в огород и через пять минут уже тащим вымытые под краном на улице овощи.

– Куда же вы столько, – говорит мама.

Но мы видим, что она довольна и прячет улыбку от нас.

– Молодцы! – говорит. – Далеко не убегайте, скоро ужинать.

Соседи удивлялись, дети чисто одеты, накормлены и школу посещают без пропусков. Сама мама молодая, высокая, стройная, в зеленом тонком платье, так и стоит у меня перед глазами. Движения ее быстры, элегантны, и даже тяжкий сельский труд не смог сломить ее. Все она успевала, везде была первой. Нам казалось, что она никогда не отдыхала, но всегда была весела и подвижна с молодых лет и до глубокой старости.

За детьми контроль с ее стороны был очень строгий, ей достаточно было сказать:

– Ребята, как же так? – чтобы мы покраснели и поняли, как виноваты и прощения нам нет. Но через полчаса мама звала нас на обед, а за столом ни она, ни отец даже не вспоминали, за что нас журили.

В послевоенные годы ребята часто прогуливали школу, болтались по лесам и полям в поисках приключений, искали оставленные немцами мины, гранаты и оружие. Многие получали увечья и погибали на неразорвавшихся снарядах и минах. Страшно было смотреть на искалеченные детские тела и оторванные конечности.

Нас с братьями эта беда обошла стороной благодаря тому, как мучается дядя Нил со своим раздробленным коленом, да и отец был огромным авторитетом для нас. Был он немногословен, но его слово было законом для нас. И не только словом он поучал нас, он постоянно находил какие-то интересные, взрослые дела.

– Ребята, сегодня будем учиться запрягать лошадь. Берем хомут, надеваем на голову лошади и засупониваем.

Лошадь фыркает, мотает головой, руки дрожат от тяжести хомута. И вот наконец хомут на голове лошади, она недовольно косит на меня глазом, затем переводит взгляд на отца и глубоко вздыхает.

– А теперь, – говорит отец, – берем супонь – тонкий сыромятный ремень – и стягиваем им концы хомута.

Стараюсь тянуть сильнее, но хомут не стягивается.

– Ты ногой упрись в конец хомута, а руками тяни, – подсказывает отец. – А теперь бери оглобли, вставляй дугу и затягивай крепче хомут. А бывает, запряг мужик лошадь, она уходит, а телега остается на месте. Стыд-то какой перед всей деревней, деревенские годами потом пересказывают такие истории. Но, слава богу, у тебя все получилось, теперь распрягай, отгони лошадь в ночное и приходи, скоро мама с работы придет.

– Пап, а когда наша очередь идти в ночное? Я так хочу пойти пасти лошадей.

– Погоди, мама придет с работы – ее и спросим. Только учти, это ответственная работа, не детская забава.

Я быстро отогнал лошадь и, передав ее ребятам, которые собирали лошадей в ночное, быстро побежал домой, по пути встретив маму.

– Ох, ты мой работничек, наверное, проголодался? Пойдем домой, сейчас будем ужинать.

Придя домой, мама, быстро почистив картошку, сказала нам:

– Ребята, принесите с огорода лук, укроп, петрушку, огурчики и помидорчики.

Мы, три брата, как всегда, побежали в огород и завалили весь кухонный стол овощами.

– Куда же так много? Ну, хорошо, половина останется на завтра, – пожурила нас мама.

Она никогда нас не ругала, считала, что мы здорово помогаем по хозяйству. Попадало нам за учебу, за плохие отметки. После начальной школы нам приходилось ходить пешком за десять километров в поселок Бабынино. Зимой на лыжах, летом на велосипеде. Велосипеды нам купили после восьмого класса.

Зима. Мороз. Машины практически проехать не могут. Надвинув шапки-ушанки на голову, борясь с ветром и морозом, семь километров продвигаемся вперед, потирая отмерзавшие щеки рукавицами. Ноги в валенках, но пальцы начинает пощипывать. Стараемся бежать быстрее, но все равно уходит час на занесенную сугробами дорогу. Но вот наконец и дом, на крыльцо выбегает мама в одном платье, словно ей мороз нипочем.

– Скорее, скорее в дом, там я воды нагрела, отогреете руки и ноги. И что же вы в такую погоду пошли? Мороз больше двадцати градусов, сколько уже ребят так замерзло! Какие вы отчаянные у меня дети. Многие ребята в такой мороз сидят по печкам, вам все учиться да учиться.

– Ничего, мам, зима скоро кончится, и мы на все лето приедем к вам помогать в поле и в огороде.

Отец:

– Что же вы, ребята, не подождали? Я уже собрался лошадь запрягать, а вы уже прикатили!

– Пап, на санях ехать семь километров еще холоднее, а на лыжах бежишь и греешься, – смеясь, отвечаем мы ему.

– В воскресенье я вас все равно на санях повезу, мама приготовила продукты на неделю: яйца, молоко, мясо и теплую одежду, – говорит отец. – В дорогу потеплее оденьтесь, я в сани сена положу, и будет теплее ехать, а то мороз крепчает.

Быстро проходит воскресенье, и вот опять мы собираемся в дорогу. И так каждую неделю до самой весны, а там скоро весенние каникулы, разливы рек, катание по реке на льдинах, красота природы российской и свобода от учебы.

Никак не дождемся весны, огорчает только приближение выпускных экзаменов в школе. Окончив школу, скорее домой.

И вот она, родная деревня, с ее речкой, лесами, зелеными полями. Все лето купались, играли в волейбол, собирали ягоды, грибы в окружающих деревню лесах. Помогали мы родному колхозу и родителям косить сено, работали на комбайнах, кто помощником комбайнера, кто на копнители. Лето, жара, все тело горит от мелких колючих частиц после обмолота зерновых. Дед Соловей подшучивает:

– Это вам не сено косить, где воздух свеж и мягкая трава. А здесь подобно промышленному цеху, как в шахте, только здесь темно от пыли и дурной запах от солярки.

Все лето косили мы зерновые до самой осени, уже по утрам трава стала покрываться инеем. Комбайны С-4 постоянно ломались. Деки, шнеки, транспортер – замучался комбайнер. Напевали, смазывая шестеренки солидолом или вытаскивая забившуюся траву из шнеков.

Комбайнер Саша переживает.

– В войну был танкистом, не было проблем с запасными частями, а что сейчас… – ругается матом Саша. – Скоро снег, а запасные части неделями ждем. Начальство приезжает смотреть, сколько гектар убрали, подсчитывают, сколько намолотили, а толку от этого мало. Наш комбайн был в числе передовых, надеялись получить красное знамя и какую-то премию, а в итоге стоим вторую неделю, овес скоро начнет осыпаться.

Вот дядя Саша и говорит:

– Все, ребята, поехали в райком партии, там нам объяснят, что делать с урожаем.

Поехали в райком на попутной машине, перевозившей зерно, все дороги по пути белеют от рассыпанного зерна. Говорим водителю:

– Что же мы, косим зерно, чтобы дороги им посыпать?

А он много чего нам растолковал, пока мы в поле работали:

– Брезента нет, потому что он нужен для армии.

– Но война-то уже двенадцать лет как кончилась, можно бы часть средств направлять в сельское хозяйство, – не унимаемся мы.

Водитель отмахивается:

– Эх вы, деревня, в политике ничего не понимаете, вчера вот нашли в поле огромный воздушный шар, из Америки прилетел, они атомной бомбой уничтожили Хиросиму и Нагасаки, теперь и нас хотят уничтожить, а пока ведут разведку воздушными шарами.

Прослушали мы лекцию о политике или, как говорили, о текущем моменте и по пути заехали на элеватор в село Бабынино. Элеватор полностью загружен зерном, шум такой от веялок и транспортеров, что не слышно, что говорит заведующий. Мы ему рассказали о проблемах с запасными частями для комбайнов и предупредили: как только выбьем запчасти, завалим элеватор зерном.

Долго добивались приема у секретаря райкома партии, стали сомневаться, что зря приехали. Но наконец нас приняли. Как только стали говорить о запасных частях, секретарь закричал:

– Демагогию разводите, надо было готовить комбайн к работе еще зимой.

– Да мы хорошо подготовили, только качество запасных частей низкое, поля сырые после дождей, а нас торопят, хлеб стране нужен, вот и косим непросохший овес и рожь.

Секретарь резко сменил тон разговора и закричал:

– В передовиках хочется ходить? Красное знамя на комбайн повесить? Да денежную премию получить, вот зачем вы пришли. Идите, работайте, иначе испорченным комбайном займется прокуратура.

Запуганные, мы пошли пешком в свою деревню Сабуровщина. Ладно, будем ждать около комбайна. Либо запчасти, либо работников прокуратуры.

Через два дня привезли запчасти, и работа закипела, солнышком подсушило колос, и наш комбайн просто летал над полем. Прошло два дня непрерывной работы, даже ночью работали, при свете фар, машины не успевали отвозить зерно из бункера. На третий день такой тяжелой работы, в двенадцать часов, увидели мотоциклиста, приближающегося к нашему комбайну.

– Ну, вот и дождались, – произнес дядя Саша. Мотоциклист заглушил мотоцикл и идет к нам, помахивая какой-то бумажкой.

– Кто из вас тут Геннадий Киселев, – произнес мотоциклист. – Я повестку привез из военкомата.

Прочитали мы всей командой повестку: через неделю явиться в военкомат, иметь при себе кружку, ложку и прочее для призыва в армию. Дядя Саша говорит:

– Поработали мы славно, жаль, что ты уходишь, Гена, осталось скосить двадцать гектар овса. Но защищать Родину нужно, мы все через это прошли. Сегодня можешь заканчивать работу, иди домой, сообщи родителям.

Придя домой, дома застал только братьев. Они в один голос заговорили:

– Здорово, брат, будешь солдатом!

– А в какие войска тебя зачислили? – спросил младший брат, которому исполнилось девять лет. – Хорошо бы в танковые войска, вот постреляешь и покатаешься на танке.

Средний брат отвечает:

– Куда ему в танковые, у него рост метр девяносто, наверное, в пехоту заберут или в ракетные.

Никто из них и представить не мог, что буду служить я три года в войсках связи, в Таманской дивизии. Ну а пока никто не мог этого предположить. Пришли родители с работы, радость и блеск в глазах отца, погрустневший вид мамы, они, оказывается, уже все знали, этот мотоциклист заехал к маме на почту, сообщил ей, и вся деревня уже знала.

Отец говорит маме:

– Ну что, Петровна, будем резать свинью?

– Конечно, – отвечает мама, – на проводы, наверное, вся деревня придет!

Неделя пролетает быстро, хожу как во сне, два дня на проводы и потом в военкомат. Действительно, на проводы собралась вся деревня, и не потому что я какая-то важная персона, просто такой обычай провожать в армию новобранцев. Собрались одноклассницы и одноклассники, соседи, колхозники, с кем вместе косил, скирдовал, сажал и убирал картофель, пас лошадей и коров. Все не перечислить, деревенский труд научит всему. Поэтому за огромным столом после пожелания хорошо служить пошли похвальные тосты о том, какого парня воспитали родители и как у него все ловко получается в работе. А председатель колхоза даже вручил похвальную грамоту.

Провожались два дня – субботу и воскресенье. Днем и ночью играли гармони, слышался звонкий девичий смех. От колхоза вручили подарок – маленький спортивный чемоданчик с выбитыми на нем фигурами футболистов.

Служба в армии требует отдельного посвящения. Три года – немалый срок, но хотя и тянулись они долго, оставили в памяти только хорошее, доброе отношение и друзей-однополчан, и командиров. А началась служба с учебной роты. Занимаясь до армии спортом, никогда не думал, что не смогу перепрыгнуть через козла, подтянуться двадцать пять раз, пробежать три километра в полной амуниции, простоять на посту по стойке «смирно» два часа, пробежать штурмовую полосу. И каких только нагрузок не переносит солдат. А ведь до армии еще большую физическую нагрузку выполнял, сочетая работу в деревне и участие в спортивных мероприятиях.

Через три месяца даже самые слабые городские ребята выполняли почти все армейские упражнения. Служить в армии три года – немалый срок, считали месяцы и дни, когда закончится служба. Но поскольку вся служба проходила интенсивно, времени не оставалось на мечты об окончании службы. Учения, то полевые, то штабные, стрельбы на полигоне, изучение техники. Особенно много времени уходило на спортивную подготовку, кроссы, марш-броски, командировки.

В те годы Никита Сергеевич Хрущев показывал силу армии, наращивал ядерный потенциал, и по всей стране гремели атомные взрывы – на земле, в стратосфере. О тех временах нельзя писать, но мы – солдаты – были очевидцами этих испытаний. Служба в армии нас так сплотила, что сейчас с грустью вспоминаю, что так быстро это время пролетело, грусть от расставания с друзьями, командирами.

Потом, во время работы в Кремлевской больнице, ко мне приезжали друзья-однополчане. Они были потрясены, в какой больнице работает их друг. Заканчивая службу, твердо решил поступать в медицинский институт и, конечно, в Первый Московский им. Сеченова. В дивизии были подготовительные курсы по математике, русскому языку, готовился я упорно и поступил, да еще общежитие предоставили.

И вот началась учеба! В первый же день стали изучать позвонок на занятиях по анатомии. А дальше навалились такие предметы: латинский и немецкий языки, политэкономия, физика, органическая и неорганическая химия. Сейчас многие считают, что для врача они не нужны. Крути «мышкой» весь рабочий день, осматривая беременных, молочные железы, малый таз или органы брюшной полости, и достаточно, чтобы стать хорошим врачом. Так считают врачи, побывавшие в Америке, работающие в посольстве Российской Федерации. Но если врач работает в странах Африки, Азии, Латинской Америки, то понимает, насколько важны общеобразовательные предметы, даже философия с ее вечным вопросом о первичности и вторичности сознания, о материальности мира.

Трудно было постигать все эти предметы на первых курсах, а стипендия маленькая, да и помочь некому. Если пришлют из деревни кусок сала, тогда в общежитии праздник. А мама пишет: вся деревня о тебе спрашивает, может, бросишь учебу, будешь работать трактористом, так нужны в деревне рабочие руки.

«Нет, мама, я буду доктором, буду вас лечить, мечтал об этом с детства. Понимаю, вам сейчас тяжело без меня, но через шесть лет я буду доктором и буду вашей опорой», – отвечал я маме на ее письмо, засыпая. Трудно давалась учеба, так трудно, что каждый экзамен вызывал во мне какой-то ступор, отрешенность от реальных дел.

Были у меня в Москве три тети и дед, отец погибшего моего родного отца, но я считал себя уже самостоятельным и никого не хотел обременять. Ночами я работал в институте Склифосовского медбратом, а на лекциях боролся со сном. Тяжело было, спал максимум четыре часа в сутки. Армейская закалка помогала не раскисать, учиться, стиснув зубы. Зато сколько радости было, когда сдавал очередной экзамен.

Писал маме: «Мам, пятерка по анатомии, пятерка по хирургии».

Она отвечала: «Может быть, бросишь все и вернешься в деревню?»

«Нет, мама, я буду хирургом».

Это я после института Склифосовского так решил, насмотревшись на сложные операции и мучения людей от тяжелых болезней.

Шесть лет прошли в упорной учебе, студенческих праздниках, поисках заработка для продолжения учебы. Летом работал проводником поезда, покатался почти по всей России. Убедился, какая огромная наша страна, и нескольких лет не хватит, чтобы объехать даже центральные города и области.

Шесть лет учебы и два года ординатуры в Онкологическом научном центре Министерства здравоохранения СССР позволили приобрести отличные знания в диагностике и лечении больных. Эти знания и навыки здорово помогали, когда потом работал в Кремлевской больнице и разных странах Африки и Европы.

Надо сказать, что в жизни мне очень везло, я встретил много добрых, хороших людей, известных во всем мире и простых в обращение. Б. Е. Петерсон, Н. Н. Блохин, мои учителя, которыми можно не только гордиться, но и преклоняться перед ними. Сколько волнений и переживаний было, когда тебя включали ассистентом в план операций с академиком и профессорами. Ночами продумывали каждый нюанс операции, как бы не получить замечания от ведущего хирурга. На конференциях с докладами о больных волнений было столько, что душа уходила в пятки.

Однажды вызывает меня Борис Евгеньевич Петерсон и говорит:

– Пора вам, дорогой коллега, заниматься наукой! Я наблюдал за вами, как относитесь к больным, вы ответственный и обязательный клинический ординатор, пора взяться за диссертацию. Да и тема есть хорошая. Вот, например, болезни пищевода. Больных подберете, их у нас много. Я пишу книгу «Рак проксимального отдела желудка», а вы возьмете болезни дистального отдела пищевода и, в частности, пищевод Буррета.

– Спасибо, Борис Евгеньевич, но у меня есть две причины, чтобы отказаться от вашего предложения.

– Какие же причины, уважаемый коллега?

– Борис Евгеньевич, у меня клиническая целевая ординатура от Кремлевской больницы, и после двух лет обучения в Онкологическом центре я обязан вернуться в Центральную клиническую больницу.

– Ну, этот вопрос мы уладим с Е. И. Чазовым. А какая вторая? – спросил Борис Евгеньевич, и улыбка озарила его лицо.

Он начал писать и, как кажется, забыл, что я стою пред ним. Я, заикаясь и краснея, начал излагать вторую причину.

– На ваших лекциях я стал задумываться, какая же первопричина рака? Вы приводили пример: «У одной старушки обнаружили рак желудка, а затем нашли рак желудка у ее собаки». Старушка спрашивает, как же так, ведь мы питались с ней, готовя обед, из одной и той же алюминиевой кастрюли? Вот так, уважаемый профессор, я пришел к выводу, что причина всех раков – алюминий. С годами он накапливается в крови человека и приводит к нарушению биоэнергетических процессов в клетках. Поскольку он является амфотерным металлом и нарушает энергетический баланс между истинными металлами за счет процентного увеличения.

Борис Евгеньевич поднял брови и удивленно воскликнул:

– Позвольте, но в нашем институте работает академик Шабад. Вы же знаете теорию канцерогенеза, доказано – бензпирен причина рака?

– Да, таких популярных теорий много, и даже вирусная теория профессора Зилбера сейчас в ходу. Но еще на курсе биохимии меня поразила лекция профессора Дебова о биоэнергетических процессах, происходящих в клетке, в результате которых она благополучно живет и работает. Задумавшись, какие факторы могут привести к поломке биоэлектрических цепей в клетке, я пришел к выводу, что среди множества металлоферментных цепей должна быть одна порочная.

– Ну и какую же порочную цепь вы нашли? – усмехнулся профессор. Заикаясь, я продолжал, предчувствуя шквал аплодисментов профессора:

– Считаю, что в клетке среди всех биоэлектрических цепей порочной является биоэлектрическая цепь, в которую входит алюминий. Вы же на лекции приводили пример, что старушка и собака заболели раком желудка, потребляя пищу, приготовленную в одной кастрюле, а кастрюля-то была алюминиевая.

– Молодой человек, да вы просто фантаст. Нельзя из одного фактора делать выводы. Чему вас только в институте учат? Запомните, вы хороший клиницист, занимайтесь больными. Ваша профессия на всю жизнь без сна и отдыха, а фантазии оставьте теоретикам.

– Борис Евгеньевич, но ведь это же открытие потянет на Нобелевскую премию.

– Уверяю вас, коллега, наломаете вы дров и можете загубить свою жизнь из-за таких фантазий. Институты и онкологические центры работают над проблемой рака, а вы один все решили. Идите, готовьте больного к операции, сегодня тяжелый операционный день.

На операции трансторакальным доступом, изрядно попотев, улавливая каждое движение профессора, думал, как бы попросить его поработать в виварии. Надо попробовать подавать крысам и кроликам дым сигареты, вот тогда можно будет доказать академику Шабаду, что не бензпирен основной канцероген, а алюминий. Сколько алюминия в дыме сигареты?

Да столько же, сколько и в любом дыме. После операции оставил больного для наблюдения докторам-реаниматорам, постучал в дверь профессора.

– Входите! А, это вы, коллега? Теперь, после такой операции, вы согласны с моим предложением? Уверяю вас, диссертация очень актуальна, и эта тема требует дальнейшей отработки и совершенствования.

Помявшись, с трудом выговаривая слова, начал прямо, без всяких хитростей:

– Борис Евгеньевич, разрешите мне поработать в виварии.

– Коллега, что же вы там будете делать – отрабатывать трансторакальный доступ у собак?

– Нет, уважаемый профессор, я хочу окуривать кроликов и крыс сигаретным дымом, а затем буду смотреть их легкие и другие органы, не разовьется ли у них рак легкого.

Борис Евгеньевич долго разглядывал меня, как муху на стекле, затем произнес:

– Ну, желаю удачи, только зря вы все это затеяли, пройдут годы, и вам придется пожалеть об упущенных возможностях. – Далее профессор продолжил: – Коллега, современную науку делает не один человек, а коллективы, запомните, коллективы ученых. Тем более вы утверждаете, что алюминий вызывает рак, может быть, в этом какая-то доля истины есть, но что только алюминий виновник рака, это утверждение голословно.

– Уважаемый профессор, если оградить человека от алюминиевых банок для пива, соков, молока и исключить из фармакологии такие препараты, как маалокс, алмагель, фосфалюгель и другие, содержащие гидроокись алюминия, то к человеку в организм будет меньше попадать соединений алюминия. Алюминий получают из бокситов или из глиноземов, и если посмотреть, в каких районах большое содержание глиноземов и соответственно большое скопление пыли, которая попадает в легкие, можно предположить там высокую заболеваемость раком, – подытожил я.

– Коллега, я посоветую вам обратиться к профессору А.В. Чаклину, – помолчав, продолжал Петерсон. – Он занимается эпидемиологией рака, может быть, он заинтересуется вашей работой.

Через неделю я встретился с А. В. Чаклиным, он посмотрел мою работу и воскликнул:

– Да это же подтверждает мои данные об эпидемиологии рака, только я считал, что виновник всему бензпирен, а вы утверждаете, что алюминий является канцерогеном.

– Уважаемый Александр Васильевич! Доказать, что алюминий является канцерогеном, несложно, можно даже доказать, что и куриный белок является канцерогеном. Но алюминий стал широко использоваться в медицине, пищевой промышленности, и с годами он стал накапливаться в организме человека, все это привело к омоложению рака. Раком люди болели и до нашей эры, продолжительность жизни увеличилась, люди накапливают с годами большее количество алюминия, а из организма он выводится плохо, вот вам и эпидемия рака.

– Очень интересно, – продолжал А. В. Чаклин. – Давайте для подтверждения вашей работы составим две карты. На одной нанесем заболеваемость раком в разных регионах мира, на другой – районы глиноземов, бокситов, цементных заводов, заболеваемость в крупных городах и посмотрим совпадение этих карт путем наложения одной на другую.

– Уважаемый Александр Васильевич, – парировал я, – дело в том, что за последние десятилетия алюминий активно используется пищевой промышленностью. Алюминиевые банки с различными напитками, молоко, соки в упаковках с внутренним напылением алюминия. Лекарственные препараты с гидроокисью алюминия: алмагель, маалокс, фосфалюгель и прочие, все это может дать неправильное представление об эпидемиологии рака.

Помолчав, Александр Васильевич произнес:

– Ну хорошо, давайте обсудим это на ученом совете Онкологического центра, хочу сразу вас предупредить, что Н. Н. Блохин не любит все такие теории, идущие персонально от кого-либо. Давайте совместно представим ваш доклад на ученый совет.

К сожалению, Александр Васильевич заболел и вскоре умер. Так и не пришлось мне выступить на ученом совете.

Пытался я дальше проводить исследования ИСП-30, это спектрограф кварцевый, но он, как правило, находился в НИИ оборонной промышленности. Приходилось исследовать кровь, мочу, женское и коровье молоко, различные ткани по личной договоренности за коробку конфет, бутылку коньяка. Результаты исследования меня воодушевляли, иногда просто потрясали. Например, в коровьем молоке в засушливый сезон содержалось алюминия в восемь раз больше, чем в дождливый период. В грудном молоке кормящих женщин в крупных городах содержание алюминия было в четыре раза выше, чем у женщин в сельской местности.

Продолжал бы и дальше свои исследования, но закончилась ординатура в ОНЦ, и надо было начинать трудовую деятельность в Центральной клинической больнице Минздрава СССР, то есть в Кремлевской больнице.

Когда впервые увидел эту больницу, то испытал шок от величественности здания, мрамора и гранита, огромных размеров строения.

В Москве в 1968 году стояли еще деревянные больницы, 71-я ГКБ и многие другие, еще неплохо смотрелись больницы, построенные при царе для чернорабочих, – 6-я ГКБ и т. д.

Включившись в клиническую работу с ежедневными мыслями о диагностике, операциях, встречах с интересными пациентами, такими как М. И. Жаров, Фаина Раневская, Никита Сергеевич Хрущев, брат Л. И. Брежнева, А. Т. Твардовский, К. М. Симонов и другие легендарные личности, совершенно забыл об исследованиях по проблеме алюминия и рака.

Ежедневные операции, обходы больных, выступление на конференциях, ночные дежурства, совместительство, чтобы как-то безбедно жить, – о научных исследованиях пришлось забыть.

Но вдруг поступило предложение поехать в Африку, я с радостью согласился. А потом понравилась безбедная жизнь, и так более двадцати лет работал с перерывами за границей, конечно, нанес ущерб и науке, и себе как профессионалу, но что поделаешь, времена были такие.

Но, видимо, придется написать отдельную книгу воспоминаний: о работе в странах Африки, Ираке, Париже, Марокко, в Швейцарии, о встречах с интересными людьми, о войне в Ираке, о жизни советских людей в посольствах и жизни за границей во времена СССР.

Вернувшись из загранкомандировки во Франции, где провел около пяти лет и где пытался привлечь внимание французской медицинской общественности к своим работам по алюминию, читая лекции в онкологическом центре в Лионе, выступая на конференциях в медицинских центрах, печатаясь в хирургическом журнале в г. Верона, я понял, что мои работы по алюминию там никому не интересны.

И вот в России решил рассказать о своей работе директору НИИ канцерогенеза профессору Давиду Заридзе, конечно, зря раскрыл все подробности моей работы в патогенезе алюминия. Он скептически отнесся к моей работе, тем не менее через год стали выходить работы его сотрудников, отдаленно повторяющие мои. Такие сообщения, как рак молочной железы, вызванный дезодорантами, где нет указания, какой процент алюминия содержится в шариковых дезодорантах. И кому пришла такая идея – изучать алюминий в дезодорантах? Проще получить алюминий из сигаретного дыма или золы сигареты. Вот здесь четко видно.

Вдыхаем с дымом, который содержит 90 % алюминия, а в золе сигареты содержание алюминия доходит до 96 %.

Трудно оспаривать эти факты, достаточно упомянуть использование алюминиевой фольги в пищевой промышленности.

Представьте, сколько ежедневно получает человек, даже некурящий, выпивая стакан молока или стакан сока, любая упаковка молока или сока изнутри покрыта алюминиевой фольгой. Любой медицинский препарат, любая таблетка – в алюминиевой фольге. Да и сами препараты содержат алюминий: маалокс, алмагель, фосфалюгель и другие. Лечим язву желудка, а через пять или шесть лет получаем рак, который может возникнуть не только в желудке, но и в других органах.

Приехал в деревню к деду, ему 96 лет, весел и бодр, не курит, не пьет, спрашивает:

– Ну как, косить не разучился?

– Эх, дед, давно не косил. Ну, готовься, завтра утром пойдем косить!

Проснулся утром рано, солнышко только начало всходить, а дед уже приготовил косы.

– Ну, пойдем, внучек, разомнем мышцы!

Идем вдоль реки, туман, а воздух будто из кислородной подушки самостоятельно проникает в легкие, немного свежо. Звон в ушах от тишины, только крупная рыба плеснет, и пойдут круги по воде. Приходим на поляну, а она вся красная от земляники. Такую красоту и косить жалко.

– Зато корове будет вкуснее жевать, а молоко будет знаешь какое сладкое, – говорит дед. – Сегодня попьешь молочка. Ну, давай начнем, – поточив косу бруском, сказал дед.

И пошел первый ряд.

Я старался не отставать, но минут через десять почувствовал, что начинаю тяжело дышать и уже вспотел. Дед остановился, посмотрел на меня и сказал:

– Давай мы закончим, я уже старый, да и ты не молодой, занимайся лучше своим алюминием. А молочка придем с прогулки и попьем.

Для борьбы с безудержным ростом злокачественных новообразований и увеличением смертности от рака во второй половине XX столетия назрела необходимость координации усилий не только медицинских и санитарных институтов, но и государственно-правительственных учреждений.

Рост злокачественных новообразований прямо пропорционален добыче, производству и применению алюминия. Ни одно другое вещество или элемент не дает таких убедительных статистических данных при сравнении с ростом злокачественных новообразований, как алюминий и его производные.

Человечество не могло бы достичь такого уровня развития без алюминия. Алюминий получил такое распространение в науке, технике, быту и медицине, что оградить человека от попадания алюминия в организм сейчас практически невозможно.

Вот для чего необходима координация усилий всех учреждений и институтов. Если тысячу лет назад в организм человека алюминий попадал из почвы, воды и воздуха в районах с высоким содержанием бокситов, нефелинов, алунитов и глины, то в наше время только с пищей человек повсеместно получает алюминия во много раз больше.

Раньше бокситовая пыль попадала в легкие человека при пыльных бурях, теперь при производстве глинозема, порошков и красочной пудры рабочие подвергаются воздействию алюминиевой пыли и пыли глинозема, повышенной концентрации щелочных аэрозолей.

Жители городов, имеющих плохое дорожное покрытие и где в воздухе часто висит дорожная пыль, получают значительное количество соединений алюминия через легкие.

Население, проживающее близко от асбестоцементных заводов, наиболее подвержено воздействию алюминиевой пыли, ибо в цементе содержится до 20 весовых частей соединений алюминия.

Широкое распространение получили соединения алюминия в пищевой промышленности и медицине. Очистка питьевой воды сернокислым алюминием, использование аппаратуры из алюминия при изготовлении пива, масла, хлебных продуктов. Использование основного хлорида алюминия в очистке гамма-глобулина, фосфата алюминия для получения столбнячного анатоксина приводит к повышению концентрации алюминия у людей уже с детского возраста.

Ученые располагают убедительными статистическими данными об увеличении заболеваемости раком курильщиков, но мало кто знает, что в золе одной сигареты содержится около 100 мг, а в дыме одной сигареты около 1 мг алюминия.

Но может быть, постепенное повышение концентрации алюминия у человека всего лишь «бумажный тигр»?

Уже сейчас, используя современные достижения медицинской географии, статистики, биохимии и других медицинских наук, можно доказать опасные последствия инкорпорации алюминия.

В реакциях катализа АТФ (аденозинтрифосфорной кислоты) важную роль играют катионы металлов. При помощи катионов металлов АТФ принимает более компактную структуру, в которой пуриновый и фосфатный концы сближены.

Известно, что все канцерогенные агенты первоначально действуют на гемосодержащие ферменты, принимающие непосредственное участие в процессе тканевого дыхания.

То, что алюминий – канцероген, легко доказать не только в экспериментах на животных, но и на теоретических рассуждениях, если помнить о его главной особенности – амфотерности.

Алюминий, представляя собой амфотерный металл, может быть катионом и анионом.

Говоря народным языком, алюминий – «оборотень». Вступая в связь с АТФ-катионом, он при определенных условиях (незначительное повышение температуры или РН) может превратиться в анион, разрушив структуру АТФ.

С нарастанием концентрации алюминия в крови и тканях повышается конкурентоспособность алюминия перед истинными катионами.

Повышение конкурентоспособности алюминия, образование с АТФ большого количества нестабильных структур ведет к быстрому распаду АТФ, извращенной передаче электронов в молекуле АТФ и нарушению биоэнергетических процессов в клетке.

Дестабилизация АТФ, нарушение биоэнергетических процессов ведут к гибели клеток, напластовывание погибших клеток ведет к образованию очагов многослойного роста.

Эффект канцерогенного воздействия на клетку зависит от полной общей дозы соединений алюминия, то есть суммы всех последовательных доз. Действие каждой отдельной дозы добавляется без малейшей потери в течение всей жизни к действию предыдущих доз, с какой бы интенсивностью ни выделялись соединения алюминия из организма.

Для выяснения вопроса о том, какие органы и ткани максимально подвержены воздействию алюминия и его соединений, необходимо рассмотреть пути утилизации этого микроэлемента.

Необходимо сразу же отметить, что определение концентрации алюминия в органах и тканях – дело весьма сложное, очевидно, поэтому в медицинской литературе этот вопрос недостаточно полно освещен.

Анализируя литературные данные и имея собственные, полученные с использованием кварцевого спектрографа ИСП-30 данные, мы убеждены в том, что эта проблема по силам лишь большому научному коллективу.

Проведенные исследования позволяют нам с достаточной убедительностью утверждать:

1. У больных раком концентрация алюминия в крови всегда выше, чем у здоровых людей.

2. Содержание алюминия в крови и тканях человека увеличивается с возрастом и достигает максимальной величины к 55–60 годам.

3. У людей, проживающих в крупных промышленных районах, вблизи от алюминиевых заводов и в районах с повышенной запыленностью, концентрация алюминия в крови выше, чем у сельских жителей.

В наибольшем количестве алюминий был обнаружен в эпителиальной и соединительной ткани, печени, почках, коже, щитовидной и поджелудочной железах. Особенно высокое содержание алюминия отмечается у больных карциномой печени и болезнью Ходжкина. Максимальное количество (400–600 мкг, %) алюминия было обнаружено в желчи.

Алюминий, попадая в кишечник вместе с желчью, вступает во взаимодействие с кислотами, солями, ферментами с последующим образованием сложных соединений квасцов (KAl(S0₄)²– 12H₂O) и хлористого алюминия (АlСl₃). Образование сложных соединений ведет к денатурации белковых компонентов, жидкостей и тканей, нарушению окислительных процессов и нуклепротеинового синтеза. Эти изменения прежде всего начинаются в тех органах и тканях, где накапливается алюминий. Выводится алюминий только с мочой и калом. Исследуя мочу здоровых людей до 35-летнего возраста, мы обнаружили 0,5–0,7 мг% алюминия.

В тех случаях, когда алюминий соединяется с химически активными веществами, следует ожидать более быстрого канцерогенного эффекта.

Убедительным примером в данном случае могут служить опухоли мочевого пузыря у работников анилиновой промышленности.

Взаимодействуя с азокрасителями (фуксин), сложные соединения алюминия создают высокую концентрацию в более короткий период и одновременно воздействуют на эпителий мочевого пузыря из тканевой жидкости и мочи. Чем продолжительней воздействие высокой концентрации соединений алюминия на клетки с нарушенным нуклепротеиновым синтезом, тем все более злокачественные свойства приобретают эти клетки.

В зависимости от путей внедрения и химической активности соединений алюминия, попадающих в организм, могут возникать различные по локализации злокачественные новообразования.

При внедрении солей алюминия через желудочно-кишечный тракт чаще встречается рак пищевода, желудка и печени.

Алюминий является третьей составной частью земной коры после кислорода и кремния. Это основная составная часть глины в виде микрокристаллов. Эти микрокристаллы легко распыляются в атмосфере. В водах источников содержатся нерастворимыми частицами в суспензии. Алюминий в связи с фосфатами образует нерастворимые соединения.

В ткани человека: кожа, легкие и пр. проникает только в растворимом состоянии. В крови большая (80 %) часть алюминия переносится, связанная с протеинами, остальная циркулирует в свободной форме. В тканях алюминий задерживается в форме нерастворимых фосфатов в лизосомах, богатых кислыми фосфотазами, где он и накапливается.

В избытке алюминий накапливается в печени, костях, паратиреоидных железах. Откладывается на уровне зон окостенения. Алюминий препятствует остеобластической деятельности, отсюда вытекает либо костная неоплазия, либо витаминно устойчивая остеомиляция.

Накапливаясь в клетках паращитовидной железы, алюминий препятствует выделению паратгормона. Уменьшение паратгормона ведет к уменьшению костного воспроизводства, а это в свою очередь закрепляет отложение алюминия. При определении дозы алюминия использовали спектрометрию. Поглощение атомов в печи со спектром 309,3 мм:

I. Здоровые люди < 0,37 mmol/L < 10 mg/L

II. Группа риска < 1,1 mmol/L < 30 mg/L

III. Опасная черта > 3,7 mmol/L > 100 mg/L

В экспериментальном кожном канцерогенезе хорошо изучен процесс индукции, создающий потенцию к неопластическому росту, для такой потенции предложен термин «начальная неоплазия». Становится понятным, почему невозможно распознать начальную неоплазию клиническими или гистологическими методами. Весь период до начальной неоплазии может длиться несколько десятков лет, но может иметь и более короткий отрезок времени. Начальная неоплазия не является застывшим и неизменяемым состоянием. Ее способность к неопластическому росту усиливается с увеличением концентрации и продолжительности воздействия алюмосодержащих соединений.

В последующем новообразования, возникающие прямо и последовательно в области начальной неоплазии с повышенной потенцией роста, могут приобретать все более выраженные злокачественные свойства.

Преобладание катионов серебра, магния ведет к нормализации биоэнергетических процессов в клетке.

Это один из путей профилактики онкологических заболеваний и рецидивов у оперированных онкологических больных.

Этот активный канцероген участвует в построении и регенерации слизистой человека, он в случае запредельного накопления и приводит к образованию злокачественной опухоли из слизистой, то есть рака.

Алюминий является универсальным канцерогеном. Механизм возникновения сарком, лимфо-, ретикулосарком связан с блокировкой паратгормона за счет накопления алюминия в клетках паращитовидной железы, приводя к потере кальция и началу остеомаляции. Для профилактики злокачественных новообразований есть два пути.

I. Исключить попадание алюминия и его соединений в организм человека.

а) Запретить использование в медицинской и пищевой промышленности соединений алюминия (алмагель, фосфалюгель, смекта и др., алюминиевой посуды и консервантов).

II. Населению необходимо употреблять воду с серебром, магнием (MgB₆, Megamag и др.).

При диспансеризации обследовать все население на предмет содержания алюминия в организме человека по концентрации алюминия в волосах и моче.

Таким образом можно резко сократить заболеваемость раком, лейкозами и другими злокачественными опухолями.

Наши исследования утверждают – алюминий является активным канцерогеном (заявка на открытие подавалась в Комитет по изобретениям и открытиям под № В от БЛ 385 20 апреля 1978 г., количество листов 51).

Цель

Изучить содержание соединений алюминия в слизистой желудочно-кишечного тракта путем исследования биоптатов на НСП-30 (спектрограф кварцевый) в зависимости от возраста, пола, наследственности, регионов проживания, вредных привычек (курение), характера производства. Сравнить эти данные с контрольной группой. Исследовать содержание соединений алюминия у онкологических больных в зависимости от стадии заболевания, локализации, возраста, пола.

Изучить основное вещество, действующее на организм человека, в сигаретном дыме и сигарете по типу крекинга. Определить содержание соединений алюминия в слизистой желудка, легких, толстой кишки, мочевого пузыря и других органов и тканей у курящих в контрольной группе.

Материалы и методы

Забранный эндоскопически материал исследовался на НСП-30 и в печи, методом спектрофотометрии, поглощения атомов в печи со спектром 309,3 mm.

I. Группа – здоровые люди с содержанием алюминия в крови < 0,37 mmol/L < 10 mg/L

II. Группа – зона риска < 1,1 mmol/L < 30 mg/L

III. Группа – онкологические больные > 3,7 mmol/L > 100mg/L

У больных, перенесших операцию на сердце, развивается энцефалопатия при содержании алюминия в плазме крови > 7,5mmol > 200 mg/L

Выводы

Алюминий является мощным канцерогеном. При повышении концентрации в плазме крови с возрастом у курильщиков, работников асбестоцементных, алюминиевых заводов накапливается в слизистой желудка, легких, печени, почках и других органах, содержащих эпителиальную ткань, и ведет к развитию злокачественных новообразований.

При повышении концентрации алюминий задерживается в мышцах, костях, печени в виде нерастворимых фосфатов в лизосомах, богатых кислыми фосфатазами. Блокируя паращитовидные железы, вызывает костную аплазию или остеомаляцию, препятствует выделению паратгормона. Профилактика онкологических заболеваний – предохранить человека от соединений алюминия.

Работая над проблемой канцерогенеза, Г. В. Киселев пришел к выводу, что ионы алюминия обладают активным канцерогенным действием. Эта работа долгое время остается непризнанной, несмотря на отзывы известных ученых, таких как А.В. Чаклин, изучавший эпидемиологию рака в ОНЦ СССР, и доктор Лорензо Томатис, директор Международного центра исследования рака в г. Лионе, в который Г.В. Киселев был приглашен для доклада по этой тематике. Кроме того, Г.В. Киселев опубликовал в итальянском журнале «Сhirurgia Italiana» статью: «IL RUOLO DELL ALLUMINIO NELLA CANCEROGENESI». Вспоминются слова Жореса Алферова: «Сердце кровоточит от состояния науки в моей стране, мы ведь отстали от мировой науки уже лет на 25». Так и с работой Г .В. Киселева – уже 35 лет он пытается обратить внимание ученых всего мира на проблему канцерогенного действия соединений алюминия, но его рассказ как «крик вопиющего в пустыне».