В одной из своих последних работ, посвященных истории создания общей теории систем, основатель этого научного направления Людвиг фон Берталанфи заметил, что проблемы, с которыми ученые наших дней сталкиваются в связи с понятием «система», «являются лишь современным выражением проблем, столетиями стоявших перед учеными и обсуждавшимися каждый раз на соответствующем языке» [1]. Если мы хотим верно представить и оценить современный системный подход, по мнению другого основателя системной методологии У. Р. Эшби, саму идею системности имеет смысл рассматривать не как порождение преходящей моды, а как явление, развитие которого вплетено в историю человеческой мысли [21].

Представление о всеобщей взаимосвязи явлений природы, их подчиненности универсальным законам со времен Античности составляло существенную черту рационалистической философии. Античности же принадлежит и сама идея системности, нашедшая свое отражение в известном тезисе Аристотеля о том, что целое больше суммы частей, его составляющих.

Вместе с тем развитие представлений о внешнем и внутреннем мире, многократно переплетаясь в каждой культуре, подчинено характерным закономерностям. Можно заметить, что в каждом цикле развития формирование естественно-научных представлений об организации внешнего материального мира, как правило, предшествует и в определенный момент опережает формирование представлений о жизни индивидуальной души и структуре общественных отношений.

Так, например, начало философского периода Античности было связано с появлением Ионической школы натурфилософии, сконцентрировавшей свое внимание на поиске первоэлементов всего сущего (Фалес, Анаксимен, Гераклит) и утверждении естественного происхождения материального мира и его жизненных форм (Анаксимандр, Эмпедокл). Идеи первых натурфилософов оказали значительное влияние на всю последующую античную науку, включая и психологию. В классическую эпоху V–IV вв. до н. э. появление атомистических идей Левкиппа и Демокрита также предшествовало расцвету психологии в Афинской школе и стало естественно-научным основанием для некоторых из ее направлений (Эпикур). Равновесие естественно-научного и гуманитарного знания становится реальностью только в эпоху эллинизма и вновь нарушается с началом общего упадка Античности, когда естественные науки угасают первыми, а умирающее сознание общества погружается в поиск нравственного смысла своего существования.

Еще более наглядно стимулирующая роль естественных наук выступает в эпоху Нового времени. Начало освобождения научной мысли после длительного периода господства теологического сознания прежде всего проявляет себя в небывалом прогрессе физики, астрономии и биологии. В XVI и начале XVII века, когда взгляды на природу и функции души еще не выходят из русла теорий Аристотеля и Фомы Аквинского, Европу потрясают открытия Николая Коперника, предложившего гелиоцентрическую картину мира; Джордано Бруно, утверждавшего бесконечность Вселенной; Галилео Галилея, открывшего ряд важнейших физических законов и создавшего такие необходимые приборы, как термометр, маятниковые часы и рефракторный телескоп. В эти же годы Андрео Везалий открывает большой и малый круги кровообращения, а его ученики Фаллопий и Евстахий формируют объективное представление о строении человеческого тела.

Вскоре естествознание обогащается открытиями (Иоганна Кеплера, Роберта Гука, Христиана Гюйгенса, Блеза Паскаля и др.), знаменующими становление совершенно нового, научного взгляда на окружающий мир, разительно отличающегося не только от мистических воззрений Средневековья, но и противостоящего основанным на умозрительных построениях взглядам Античности. Итогом этого чрезвычайно плодотворного периода становится качественный скачок в естествознании, связанный с построением гениальным английским физиком и математиком Исааком Ньютоном новой научной системы, получившей впоследствии название классической физики. Работы Ньютона[1] восхитили и поразили современников, о чем говорит, например, эпитафия на его величественной гробнице в Вестминстерском аббатстве: «Здесь покоится сэр Исаак Ньютон, который с почти божественной силой разума первый объяснил… пути комет и приливы океанов… исследовал различия световых лучей… о которых прежде никто и не подозревал… Да возрадуются смертные, что среди них жило такое украшение рода человеческого»[2].

Надо заметить, что причина тому не исчерпывалась важностью открытых Ньютоном фундаментальных законов природы. Одна из основ еще никогда не выпадавшего на долю естествоиспытателя успеха заключалась в небывалой манере усматривать системное единство, казалось бы, весьма различных фактов и научных постулатов. Этот системный взгляд на природу не только позволил Ньютону обнаружить глубокую связь математических и физических понятий, но и предоставил реальную возможность сведения любой открытой им физической закономерности к действию ограниченного числа исходных понятий и аксиом.

Ньютон указывал, что понятия математики заимствуются извне и возникают как абстракция явлений и процессов физического мира, что, по существу, математика является частью естествознания. Поэтому, например, понятие непрерывной математической величины он осмысливает как абстракцию от различных видов непрерывного механического движения. Линии производятся движением точек, поверхности – движением линий, тела – поверхностей, углы – вращением сторон и т. д.

Влияние Ньютона на всю последующую науку было глубоким и разнообразным. С одной стороны, его работы вызвали к жизни особое научно-философское направление, получившее название ньютонианства, наиболее характерной чертой которого была абсолютизация и развитие высказывания: «Гипотез не измышляю» – hypotheses non fingo – и призыв к объективному изучению явлений при игнорировании фундаментальных научных гипотез. (В заключении «Математических начал натуральной философии» Ньютон писал, что всё, что не выводится из явлений, должно называть гипотезою; гипотезам же и скрытым свойствам явлений не место в натуральной философии) [13].

С другой стороны, универсальность предложенного Ньютоном метода системного анализа явлений природы была бесспорна не только для физиков, но и для представителей тех дисциплин, где гипотеза оставалась важным средством научного познания. Ньютон указывал, что было бы желательно вывести из описанных им начал натуральной философии и остальные явления природы. Этот призыв был услышан многими исследователями XIIIV и XIX веков, но для того, чтобы им воспользоваться, следовало начать, подобно самому Ньютону, с составления тезауруса основных понятий и аксиом. Для этого требовалось не только произвести полную инвентаризацию всех накопленных знаний, но привести их в системное единство, установив четкую иерархию и исключив все лишнее и дублирующее друг друга.

Гениальная ясность наведенного Ньютоном порядка в среде естественных наук как нельзя лучше соответствовала общему стремлению европейского сознания к порядку, преодолевающему хаос эпохи религиозных войн и революций, захлестнувших шестнадцатое и первую половину семнадцатого столетий. Следующая из ньютоновского порядка простота в объяснении еще недавно малопонятных, хотя и всем знакомых, явлений (морских приливов, движений планет и т. п.) завораживающим образом действовала на всех образованных людей новой эпохи, определяя сам дух Нового времени.

Таким образом, если предшествующий XVII век иногда называют веком первоначального накопления капитала, то XVIII век – эпоха наведения порядка среди накопленного. Ее вполне можно назвать веком классификаций и коллекций. Совсем недавно люди просто накапливали сокровища, бросая в один и тот же сундук монеты разных стран и времен, лишь бы они имели ценность. Когда же появлялись сомнения в стоимости какой-либо старинной монеты, ее просто перечеканивали, избавляя себя и других от ненужного разбирательства непонятных надписей и профилей незнакомых властителей. В XVIII веке все изменилось, возник неудержимый интерес к принципу, объединяющему вещи, их соотносительной, а не абсолютной стоимости. В это время коллекционируют и систематизируют все что угодно: оружие и китайский фарфор, античные манускрипты и новые научные идеи. Карл Линней, например, создает систему видов живой природы, а Дидро и Д'Аламбер – знаменитую «Энциклопедию наук, искусств и ремесел», уникальный и всеобъемлющий к тому времени свод знаний. В России Петр Великий открывает Кунсткамеру с ее первой анатомической коллекцией, а Екатерина Великая закладывает основание эрмитажного собрания шедевров живописи.

Название «система» как бы носится в воздухе, и одним из первых, кто отчетливо произнесет это название вслух, будет известный философ, психолог и общественный деятель эпохи французского Просвещения барон Гольбах[3]. Его работа носит название «Система природы, или О законах мира физического и мира духовного» и содержит утверждение, что вечный, несотворимый материальный мир составляет целостную систему, бесконечную совокупность различных образований, взаимодействие которых образует естественный порядок природы. В основе целостности мира лежит единство форм движения и качественных состояний материи, считает Гольбах. Всеобщие законы природы определяют и нормы поведения в обществе [9].

Еще более глубокое понимание системной сущности мира привносит на рубеже XVIII и XIX столетий немецкая классическая философия. Ее родоначальник Иммануил Кант утверждает, что научное знание есть система, в которой целое главенствует над частями. Вслед за ним этот тезис развивает другой выдающийся представитель немецкой классической философии, Иоганн Готтлиб Фихте, попытавшийся доказать в своем главном сочинении «Наукоучение», что наука систематична по своей природе и должна исходить из единого самодостоверного основоположения. Замыкает же философское осмысление системного единства Вселенной теория Гегеля.

Основные принципы философской концепции Георга Вильгельма Гегеля впервые были изложены им в работе «Феноменология духа» (1807). Духовная культура человечества здесь предстает в ее развитии как постепенное выявление творческой силы «мирового разума». Воплощаясь в последовательно сменяющих друг друга образах культуры, безличный мировой дух познает себя как их творца. Духовное развитие индивида сокращенно воспроизводит стадии самопознания «мирового духа».

Согласно схеме Гегеля[4], дух просыпается в человеке к самосознанию сначала в виде слова, речи, языка. Орудия труда, материальная культура, цивилизация предстают как позднейшие, производные формы воплощения творческой силы духа в виде понятий и мышления. При этом мышление выступает как особая деятельность, совершаемая в понятиях.

Исходная точка развития усматривается Гегелем в способности человека к познанию самого себя через освоение всего того богатства образов, которые до этого были заключены внутри мирового духа как неосознанные и непроизвольно возникающие в нем «внутренние состояния».

Система Гегеля – это единственная в своем роде работа, последовательно объясняющая все явления окружающего мира и весь наш душевный мир как продукты исторического развития вечных идеальных и материальных сущностей.

Основополагающим для Гегеля является представление о бесконечном качественном и количественном развитии всех явлений, последовательно проходящих стадии существования идеи, природы и духа. Соответственно этому, система Гегеля складывается из трех основных блоков: учения об идеях, или общих понятиях, иначе называемое логикой, учения о природе и учения о духе.

Мир идей, общих понятий составляет вечную, логическую основу всего существующего. Он весьма схож с царством идей Платона и, говоря современным языком, представляет собой «всемирный банк» информации, которая в своей совокупности образует абсолютную идею. Идею еще не осуществленную, а чисто логическую, которая лежит в основе всех явлений и составляет истинное, подлинное содержание мира и его логическую предпосылку. Действительность есть воплощение абсолютной идеи или системы понятий. Человек сознает и познает действительность, он является обладателем разума и способен логическим путем развивать всеобщие формы и законы мира, которые являются также формами и законами его собственного мышления.

Логика есть первая часть системы Гегеля. Это наука о чистом мышлении, мышлении как процессе. Ее предмет – раскрытие и снятие противоречий, содержащихся в понятиях [6].

Вторая часть системы названа Гегелем «Философия природы». Природа есть реальное, а не виртуальное бытие, материальное осуществление абсолютной идеи и воплощение понятий. В этом смысле природа есть противоположность идеи, ее, следуя гегелевскому выражению, «инобытие». В природе, согласно Гегелю, нет развития одних форм из других, а есть лишь одновременное существование различных форм в пространстве.

Природа образует царство окаменелых понятий. И хотя в ней имеется совокупность ступеней развития, эти ступени даны в застывшем состоянии и существуют всегда вместе. Высшая ступень только логически, а не реально следует за низшей. Но природа, создав человека, выходит за свои собственные границы и переходит в царство духа. Человек способен мыслить самого себя. Благодаря ему абсолютная идея возвращается к самой себе.

Третья часть системы – учение о духе. Дух есть воплощенное понятие, которое мыслит само себя. В отличие от природы, дух имеет историю, и существенная его особенность состоит в становлении, развитии. Абсолютная идея, опосредованная природой и человеческим духом, превращается в абсолютный дух. Абсолютная идея, совокупность мировой информации, имеет чисто логическое, бессознательное бытие. Абсолютный дух – это абсолютная идея, прошедшая через природу и человеческий дух и ставшая субъектом, который себя самого сознает и мыслит, который приобрел действительность и жизнь [7].

Для каждой из этих частей, или стадий, Гегель подразумевает существование различных ступеней качественной и количественной организации явления. Следуя принципу триад, он разделяет единичное, частное и всеобщее – как градации количественных изменений явления, и субъективное, объективное и абсолютное – как градации его качественных изменений. Таким образом, вся система предстает в виде пространственной схемы (рис. 1.1), построенной на оси развития стадий явления, дополненной осями количественных и качественных изменений на каждой стадии.

Pис. 1.1 Оси структурной организации системы Гегеля

Сообразно этой схеме, первая часть системы – Логика, представляющая, по выражению известного комментатора и исследователя гегелевских работ А. Деборина, историю человеческой мысли в логической обработке, – распадается на три качественных этапа: учения о бытии, сущности и понятии. При этом учение о понятии, непосредственно связанное с исследованием форм и законов человеческого мышления, является внутри всей системы первым звеном подсистемы психологических взглядов [10].

Развитие движется от внешних форм связей к внутренним, переходя от бытия явления к его сущности и, далее, к понятию. В количественном отношении все эти ступени проходят уже упомянутые этапы единичного, частного и всеобщего. Для ступени бытия этими этапами станут, соответственно, категории становления, изменения и меры.

Единичное становление есть качество, выделяющее явление из числа других, при утрате которого явление перестает быть самим собой. Напротив, частное изменение есть количественное увеличение или уменьшение характеристик явления, не приводящих к изменению его качества.

Наконец, всеобщая для любого явления мера есть единство первых двух, или, как говорит Гегель, количественная определенность, при нарушении которой явление престает быть тем, чем оно было ранее.

Для ступени сущности количественными градациями явления будут единичная разность, или различие, с другими явлениями; затем частная противоположность между формой и содержанием самого явления, противоположность целого и его частей, внутреннего и внешнего; и далее всеобщее противоречие, понимаемое как противоположность самому себе, – главный двигатель мира.

Дальнейшая интерпретация мысли Гегеля приводит к тому, что для ступени понятия количественные градации могут быть представлены единичным мнением, частным отношением и всеобщей идеей. «Мнение» здесь обозначает процесс преобразования формального понятия через суждение и умозаключение. Это учение об элементах знания. Вторую градацию этой ступени Гегель называет объективностью или отношением, подразумевая под этим учение о внутренних и внешних связях между понятиями. Третья и последняя градация – это учение об идее, которая и завершает логическую часть всей системы Гегеля. Идея – это единство понятия и связующих его внутренних и внешних отношений. Она проходит через жизнь и познание и оканчивается чистой формой понятия, которую Гегель называет абсолютной идеей.

Однако системное единство гегелевской мысли было бы далеко не полным, если бы оно не обнаруживало себя в равной степени при развитии как в количественном, так и в качественном отношениях. Поэтому в схеме, изображающей структуру системы (рис. 2), движение по строке столь же оправданно, как и движение по ее столбцу. Для ступени единичного это будет переход от субъективного становления явления к его объективной разности с другими явлениями, которая во мнении сознается как единство самого явления и его границ. Для ступени частного таким движением «по строке» будет переход от внешних границ изменения явления, в пределах которых это явление еще остается самим собой, к объективной противоположности внутренних характеристик явления и, далее, к установлению отношения между внешними и внутренними границами.

Для ступени всеобщего это будет переход от субъективной меры всех вещей к объективному противоречию вещи с самой собой, завершающийся единением обеих категорий в идее вещи, которая ставит противоречие логическим условием бытия.

Следующую часть системы Гегель называет «Философия природы». Это наименее связанная с психологией и, в целом, наиболее спорная часть всего труда. Природа, по мысли автора, есть осуществление логической идеи в ее «инобытии». Абсолютная идея выступает из чисто логической сферы и переходит в реальное существование во времени и пространстве. Таким образом, природа представляет для Гегеля прикладную логику, и каждой ступени логического развития идеи соответствует определенная ступень в природе. Гегель особо подчеркивает, что природа представляет собой систему ступеней, каждая из которых с необходимостью вытекает из другой и является ближайшей истиной той, из которой она проистекла.

Вместе с тем природа – это в основном царство неизменяющихся форм. Развитие присуще только живым существам – высшей ступени природы. Поэтому за основу классификации явлений природы Гегель берет не качественное развитие, а количественные градации. Им соответствуют три части философии природы: механика, которая соотносится со ступенью всеобщего, физика, соотнесенная со ступенью частного, и органика, соответствующая ступени единичного.

Время, прошедшее после создания Гегелем своего учения, совпало со стремительным прогрессом естественных наук, существенно изменившим бытовавшие в начале XIX века представления об организации живой и неживой природы. Сегодня для сохранения рационального зерна, содержащегося в этой части работы, целесообразно использовать ее интерпретацию, лишь в общих чертах передавая оригинальную мысль автора и по необходимости достраивая его рассуждения с учетом современных взглядов (рис. 1.2).

Pис. 1.2 Структурная схема системы Гегеля

Если принимать это во внимание, категории природы предстают перед нами в следующей взаимосвязи: для ступени всеобщего такими категориями выступают субъективное время (тезис), объективное пространство (антитезис) и абсолютная материя (синтез), понимаемая как единство времени и пространства. Для ступени частного это будут типы связей между природными элементами и соответствующие им виды энергии – химической, механической и электромагнитной. Для ступени единичного в качестве субъективного выделяется живой организм, в качестве объективного может быть назван вид, а абсолютного – вся биосфера в целом, или, в терминах Гегеля, геологический организм.

В мире природы, так же как и в мире идей, каждый элемент системы соотнесен с другими в качественном и количественном отношениях. При этом всеобщее всегда проявляет себя в частном и, вместе с ним, в единичном. Отсюда временной фактор есть необходимый и важнейший фактор стоящего под ним химического процесса, а тот, в свою очередь, есть основа существования живого организма. Главная ось, на которую нанизаны все происходящие с организмом изменения.

Для ступени «объективного» пространство соответствует градации всеобщего. Оно проявляет себя на уровне частного как существенный атрибут действия механических сил и на уровне единичного как ареал распространения вида живой природы. Борьба за жизненное пространство – доминирующeе стремление вида.

Аналогичным образом так называемый закон возрастания энтропии, или основной закон существования материи как категории всеобщего, проявляет себя в частном и единичном как общая направленность электромагнитных процессов, как конечный итог развития биосферы.

Завершает систему Гегеля учение о духе. Все предметы природы существуют в пространстве и времени, совместно и преемственно друг за другом. На высшей ступени развития природы выступает живой организм, который в человеке становится мыслящим духом, оставляющим позади себя природу и делающим все ее содержание своим предметом.

Учение о духе делится на три части соответственно трем качественным формам существования духа: на субъективный, объективный и абсолютный дух. Субъективный дух включает в себя на уровне всеобщего – душу, на уровне частного – сознание и на уровне единичного – дух как таковой. Душа, по Гегелю, является предметом науки антропологии и включает в себя понятия природной души (природные качества и ощущения), чувствующей души (сновидения, различные виды психопатологии и привычки) и действительной души (язык и внешние выразительные реакции).

Сознание есть предмет изучения феноменологии духа и включает в себя восприятие, рассудок, самосознание и разум. Сфера интересов психологии, в терминологии Гегеля ограничивается областью явлений духа, которые распадаются на теоретический дух (созерцание, представление, память и мышление), практический дух (чувство удовольствия и неудовольствия, влечение и страсть) и свободный дух, который есть свободная воля и единство теоретического и практического духа.

Учение об объективном духе включает в себя на ступени единичного область права, на ступени частного – морали и на ступени всеобщего – нравственности. Учение об абсолютном духе включает в себя на ступени единичного – искусство, на ступени частного – религию и на ступени всеобщего – философию.

Продолжая мысль о системном единстве качественных и количественных изменений на всех стадиях развития мира, для учения о духе оно также обнаруживает себя в движении «по строке» таблицы, изображенной на рис. 1.2.

На уровне единичного субъективный дух, понимаемый прежде всего как воля, объективно реализует себя в категории права, т. е. в формальных предписаниях для общественной жизни. Возвращаясь же к самому себе в абсолютном, субъективный дух реализует себя как искусство в виде соответствующих этому духу художественных произведений.

Таким же образом частное субъективное сознание объективно порождает общественную мораль и, возвращаясь к себе в абсолютном, формирует религию данного общества. Последняя триада принадлежит ступени всеобщего. Субъективная душа, под которой в данном случае следует разуметь именно народную душу, т. е. совокупность привычек, языка, выразительных движений и тому подобных характеристик народной общности, объективно проявляет себя в нравственности этого народа. Возвращаясь к себе в абсолютном, субъективная душа находит себя в философии, которая всегда несет на себе национально-типический отпечаток создавшего ее народа.

Свою философскую систему Гегель рассматривает как завершающее философское развитие науки в целом, абсолютное знание. «До этого пункта, – говорит он, – дошел мировой дух; последняя философия есть результат всех прежних, ничто не потеряно, все принципы сохранены» [7].

Не менее важной с системной точки зрения оказывается и разработка Гегелем диалектического метода и законов диалектики, исследуя которые он на языке рационалистической философии выражает важнейшие структурные законы развития систем:

– закон количественного преобразования в новое качество отражает тенденцию саморазвития системы, когда накопление горизонтальных связей между ее однородными элементами приводит на определенном этапе развития к установлению новой структурной организации этих связей и возникновению вслед за этим нового системного качества, которое больше суммы составляющих его элементов. В системологии это соответствует принципу неравенства целого и суммы;

– закон единства противоположностей отражает сущность вертикальных связей между различными системами, соотнося на уровне сверхсистемы характеристики составляющих ее подсистем. В системологии это соответствует принципу изоморфизма, или логической гомологии системных структур;

– наконец, важнейший закон диалектики, получивший название закона отрицания, отражает сущность динамических связей, изменяющихся с течением времени и, в конечном итоге, прекращающих свое существование. В системологии это соответствует принципу финальности и эквифинальности систем.

Таким образом, система Гегеля завершила развитие науки в рамках философской традиции. Создание этой системы, так же как и системы Аристотеля в Aнтичности, не только стало вершиной развития мысли в русле философской традиции, но и закономерно обусловило последующий спад в ней рационалистических идей и расцвет иррационалистической философии. Однако важнейшим следствием завершения эпохи рационалистической философии стал перенос акцентов в область позитивных, конкретно-научных исследований.

Создание всеобъемлющей философской системы оказало очевидное влияние на все дальнейшее развитие психологической мысли, не только определяя ее предмет и основные задачи, но и указывая логику связи с другими дисциплинами. Следует отметить и то, что систематическая форма изложения Гегелем своего учения стала для многих исследователей образцом для организации многих конкретных наук.

Вместе с тем закончилась целая эпоха в истории европейской цивилизации. Теперь предстояли грандиозные перемены не только в культурной жизни, но и смена самих основ прежнего мировоззрения, а следовательно, и отказ от многих прежних принципов мышления в области политики и искусства, науки и экономики. Еще при жизни Гегеля мир захлестывает волна социальных потрясений – революций и Hаполеоновских войн, сметающих большинство пережитков предшествующей эпохи. Крепостное право и ничем не ограниченная монархия начинают осознаваться анахронизмом на всем протяжении европейского пространства от Гибралтара до Урала. Идея свободы, права на независимое мнение становится ключевым принципом жизни Европы в XIX веке, в полной мере определяя и направление научного мышления.

На смену венчающему гегелевскую философию тезису о системном единстве мира неизбежно должен был выступить антитезис независимости познания мира самостоятельными, позитивными науками. (Уже при жизни Гегеля с предложением о преобразовании психологии в такую науку на базе использования математики выступил его соотечественник И. Ф. Гербарт [8], ставший после смерти Гегеля формальным претендентом на занятие его кафедры в Берлинском университете.) Тем не менее дальше, следуя той же логике Гегеля, должна наступить эпоха синтеза наук и их объединение в новую суперсистему позитивного знания.

В середине XIX века почти одновременно произошло рождение двух весьма далеких друг от друга и казавшихся сугубо специальными научных дисциплин, сыгравших тем не менее одинаково большую роль в становлении современных взглядов на природу человека и Вселенной.

Одной из этих дисциплин была психофизика – наука о соотношении физического стимула и вызываемого им ощущения, ставшая одним из главных источников новой экспериментальной психологии. Еще в 1834 г. профессор физиологии Лейпцигского университета Эрнст Вебер опубликовал работу, посвященную определению порогов кожной и тактильной чувствительности. В ней он утверждал, что добавочный раздражитель должен находиться в постоянном для каждой модальности отношении к исходному раздражителю, чтобы возникло едва заметное различие в ощущениях. Позднее к этой проблеме обратился коллега Вебера по университету физик Густав Фехнер[5], который предложил математическую интерпретацию установленной Вебером зависимости, назвав ее законом Вебера. В дальнейшем Фехнер получил логарифмическую зависимость величины ощущения от величины исходного раздражителя, дав этому закону свое имя.

Следует отметить, что существование логарифмической зависимости ощущений от вызывающих их изменений внешнего мира отмечалась многими исследователями задолго до Фехнера. Можно сослаться на «формулу счастья», выведенную в 1738 г. знаменитым швейцарским математиком и естествоиспытателем Даниилом Бернулли (1700–1782). Счастье Бернулли понимал как отношение прибыли к величине всего располагаемого человеком богатства. Однако ни «формула счастья» Бернулли, ни работы французского оптика Пьера Бугера (1698–1758), предложившего похожую зависимость при измерении яркости света, не произвели научной сенсации. В отличие от этого публикация Фехнером в 1860 г. книги «Элементы психофизики», содержавшей подробное описание открытого им закона, произвело эффект разорвавшейся бомбы: восприятие человека можно не только измерять количественно, но оно подчиняется строгому математическому закону.

Другой новой научной дисциплиной, сыгравшей первостепенную роль в развитии представлений о системной сущности всех явлений в мире, стала термодинамика – раздел физики, изучающий соотношение теплоты и других форм энергии. В ее русле анализ системных явлений приобретает современный категориальный аппарат и устанавливаются важнейшие законы существования систем. Говоря о роли термодинамики в развитии системных исследований, один из наиболее известных теоретиков науки второй половины нашего века И. Пригожин подчеркивает, что с позиций классической науки четко разграничивалось то, что считалось простым, и то, что приходилось рассматривать как сложное. Никаких сомнений, например, не вызывала «простота» ньютоновских законов движения, идеального газа, химических реакций. Точно так же казалась очевидной «сложность» биологических процессов и тем более человеческой деятельности в том виде, в каком она отображается в экономическом знании или городском планировании. «Можно утверждать, – продолжает он, – что в области физики и химии первой дисциплиной, столкнувшейся с проблемой сложности, была термодинамика» [14].

Ее основной закон – так называемое второе начало, – гласящий, что в изолированных системах энтропия возрастает, стал одновременно и основным принципом философского понимания развития мира. Значение термодинамики для развития фундаментальной науки о системах оказывается столь велико, что необходимо хотя бы кратко остановиться на истории ее развития.

Становление термодинамики как самостоятельной науки связывают с деятельностью французского военного инженера Сади Карно. Его единственное опубликованное сочинение «Размышление о движущей силе огня» вышло в 1824 г. В этом небольшом произведении (всего 43 страницы) Карно сформулировал основные принципы новой науки, термодинамики, окончательно сформировавшейся три десятилетия спустя. И более того: Карно первым высказал идеи, легшие в основу так называемого «второго начала термодинамики» – одного из наиболее фундаментальных общесистемных положений, указывающих направление процессов развития видимой нами части Вселенной[6]. «Движущая сила, – говорит Карно, – существует в природе в неизменном количестве, она никогда не создается и не уничтожается, но меняет форму и вызывает то один род движения, то другой…» [23].

Идеи Карно были развиты Г. Гельмгольцем в 1847 г. в его работе «О сохранении силы» [23]. В ней Гельмгольц впервые дал математическое обоснование закона сохранения энергии и, проанализировав большинство известных в то время физических явлений, показал всеобщность этого закона. В частности, он указал, что происходящие в живых организмах процессы также подчиняются закону сохранения энергии. Утверждение Гельмгольца вступало в явное противоречие с бытовавшей в то время концепцией существования особой «живой силы», якобы управляющей организмами.

Гельмгольц также впервые доказал применимость принципа наименьшего действия, согласно которому для данного класса сравниваемых друг с другом движений системы действительным является то, для которого физическая величина, называемая действием, имеет минимум, к тепловым, электромагнитным и оптическим явлениям. В конечном счете он распространил его и на процессы, происходящие в живых организмах.

Но в полной мере идеи Карно были восприняты только в начале второй половины XIX века, когда благодаря работам Рудольфа Клаузиуса произошло окончательное формирование науки термодинамики. Одна из величайших заслуг Клаузиуса состоит в том, что он впервые ввел понятие S – функции, или энтропии как количественной меры неупорядоченности состояния системы. (Согласно введенной им зависимости, изменение энтропии dS соответствует отношению поглощаемого системой тепла dQ и абсолютной температуры этой системы Т.) Для простых систем, типа идеального газа, он устанавливает зависимость:

Клаузиус[7] дает научное обоснование и математическое выражение одного из важнейших законов развития Вселенной, получившего название второго начала термодинамики: «В необратимых процессах энтропия может только возрастать»:

Из этого закона следует уже философский вывод: энтропия Вселенной стремится к максимуму [23]. В последующем постижению философского и общесистемного смысла этого закона будет посвящена обширнейшая литература, принадлежащая самым различным отраслям знания.

В докладе, прочитанном в 1875 г. в Лондоне, давая оценку труду Клаузиуса, другой великий физик Дж. Максвелл сказал: «Основная заслуга Клаузиуса состоит в создании новой области науки, в таком физическом обобщении, которое позволило применить математические приемы к изучению систем, состоящих из бесчисленного множества движущихся элементов» [23].

Следующий шаг на пути формального анализа состояний систем сделал в 1876 г. Людвиг Больцман[8]. Он установил логарифмическую зависимость между энтропией S и вероятностью состояния системы и показал, что энтропия есть мера упорядоченности или неупорядоченности положения элементов в системе. Если для некоторой системы существует W элементарных состояний, то величина энтропии S будет равна:

S = k · lnW

где k – постоянная Больцмана.

Знаменитая формула Больцмана показывает, что процессы, в которых энтропия уменьшается, не являются абсолютно невозможными, а второе начало термодинамики объясняется естественным переходом всякой изолированной системы от состояний маловероятных к состояниям все более вероятным. Мысль Больцмана позволяет считать Вселенную такой системой, в которой могут происходить редкие и необратимые во времени процессы самоорганизации структур. В этом случае будут возникать локальные зоны уменьшения энтропии – очаги возникновения жизни.

Герман Гельмгольц в 1882 придал второму началу термодинамики форму, позволившую применить этот закон к изучению химических и биологических процессов, и ввeл понятие свободной энергии и связанной энергии.

Согласно Гельмгольцу, свободная энергия (ее также называют энергией Гельмгольца, или ψ-энергией) определяется через внутреннюю энергию U, энтропию S и температуру Т равенством:

ψ = U – TS

При равновесных процессах, происходящих при постоянном объeме и температуре, убыль энергии Гельмгольца данной системы равна полной работе, производимой системой в этом процессе. В психологии обобщение понятия свободной энергии Гельмгольца позволяет оценить трудоемкость того или иного рабочего процесса по затраченной на это энергии или части психофизиологического ресурса организма.

В конце XIX века системные идеи в физике оставались еще предметом ожесточенных дискуссий. Больцман с сожалением замечал, что может говорить о своих идеях только с одним человеком – Гельмгольцем. Но прогресс науки закономерно приводил исследователей на рубеже двадцатого века к пересмотру самой сущности механизмов развития мира. В 1905 г. Альберт Эйнштейн создал специальную теорию относительности. Идеи Больцмана и Гельмгольца стремительно завоевывали популярность. В эти годы благодаря работам выдающегося немецкого физика-теоретика Макса Планка (1858–1947) классическая термодинамика приобретает черты завершенной теории. Значительную часть научного творчества Планка составили работы, посвященные энтропии и второму началу термодинамики. Они, по существу, завершили построение термодинамической теории и открыли возможность распространения ее принципов и постулатов на природные процессы, далеко выходящие за область явлений, рассматриваемых классической термодинамикой.

«Природа, – пишет Планк, – предпочитает более вероятные состояния менее вероятным и осуществляет переходы, направленные в сторону большей вероятности. С этой точки зрения второй закон термодинамики представляется как закон вероятности, энтропия – как мера величины вероятности, а возрастание энтропии сводится просто к тому, что за менее вероятными состояниями следуют более вероятные. Для закона вероятности характерно то, что он допускает также исключения, и установление таких исключений составляет важную теоретическую задачу» [23].

Заметим, что все формы жизни, включая ее самые сложные психологические и социальные формы, являются, быть может, наиболее ярким примером таких исключений.

Энтропия понимается Максом Планком как функция состояния системы, характеризующая направление протекания процесса обмена энергией между системой и окружающей средой, или направление протекания самопроизвольных процессов в изолированной системе [20].

В конце XIX – начале XX века возникает обширная литература, посвященная определению смысла энтропии и выводу формул для ее численного измерения [23]. Благодаря этим работам энтропия получает следующие дополняющие друг друга интерпретации:

1. Энтропия есть мера ценности энергии; ее работоспособности и эффективности. Смысл этого утверждения в том, что с уменьшением энтропии система способна производить большую работу, т. е. заключенная в ней энергия становится ценнее.

2. Энтропия есть мера потери работы вследствие необратимости реальных процессов, т. е. чем больше возрастает энтропия в системе, тем большая часть ее энергии рассеивается в окружающую среду, не переходя в работу.

3. Энтропия есть мера беспорядка, она отражает тенденцию системы к самопроизвольному переходу от состояний менее вероятных к более вероятным.

Но вот обстоятельство, возвращающее нас из мира исследования физических систем к системам психологическим. Из приведенных в табл. 1.1 данных легко заметить почти полную идентичность психофизического закона формулам для численных измерений энтропии. Они не только имеют одно и то же математическое выражение и появляются почти в одно и то же время, но даже имеют одни и те же буквенные обозначения, что само по себе, конечно, курьез.

Важно увидеть за этим совпадением одно из первых доказательств единства законов природы, проявляющих себя на самых разных уровнях ее организации. В психологии это совпадение, в частности, говорит о том, что наше восприятие соотнесено не с величиной действующего раздражителя, а с мерой его упорядоченности в ряду других раздражителей.

Табл. 1. 1Сравнительно-историческая характеристика создания основных законов в психофизике и термодинамике

Тем не менее факт одновременного рождения основных законов психофизики и термодинамики и почти полного совпадения их математических выражений остался, по сути, не оцененным ни физиками, ни психологами. Только спустя почти столетие, в середине XX века, знаменитый австрийский философ и биолог Людвиг фон Берталанфи выдвинул первую в современной науке обобщенную системную концепцию, задачами которой стали разработка математического аппарата описания разных типов систем, установление изоморфизма законов в различных областях знания и поиск средств интеграции науки.

Взгляды Гегеля, Фехнера и Гельмгольца нашли своеобразное продолжение в работе одного из основателей современной психологии Вильгельма Вундта[9]. В 1879 г. в Лейпцигском университете им была открыта первая в мире лаборатория экспериментальной психологии. Это событие стало поворотным моментом в развитии психологической науки. Однако для Вундта не менее важным было разработать теоретическую систему психологического знания, которую он задумывает по гегелевскому образцу, хотя и не раз критиковал Гегеля в своих философских работах. Система психологии Вундта была впервые полностью изложена им в его книге «Очерк психологии», изданной им в 1896 г. (русский перевод 1897 г.) [5]. Во введении к этой работе Вундт замечает, что до сих пор в истории психологии преобладали два определения понятия психологии. Во-первых, что психология есть «наука о душе», а во-вторых, что психология есть наука о «внутреннем опыте». Этому мнению Вундт противопоставляет утверждение о том, что предметом психологии является непосредственное опытное знание.

В методическом отношении Вундт видит психологию, опирающуюся, подобно естественным наукам, на два точных метода. Первый, экспериментальный, служит для анализа более простых психических процессов; а второй, наблюдение продуктов духовной жизни народов, стоящих на различных уровнях культуры, служит для исследования высших психических процессов и закономерностей их развития.

Как и у Гегеля, система Вундта включает три основных части: учение о психических элементах; учение о связях между этими элементами и продуктах этих связей; и учение о происхождении и законах психической жизни (табл. 1.2).

В первой части Вундт выделяет психические элементы (ощущения и чувствования) и их композиции или производные. И те и другие подвергаются дальнейшей градации.

Ощущения разделяются в количественном (интенсивность) и качественном (модальность) отношениях. Для градации простых чувствований Вундт выдвигает трехмерную теорию, согласно которой простые чувства различаются по параметрам «удовольствие – неудовольствие», «возбуждение – успокоение» и «напряжение – разрядка».

Возникающие на основе психических элементов сложные психические образования Вундт разделяет на представления и душевные движения. Представления, в свою очередь, разделяются на «интенсивные», т. е. такие, в которых каждый элемент связан с другим так же, как и со всяким другим, примером чему служит восприятие отдельного звука или созвучия; пространственные, в которых строгий порядок частей имеет значение только относительно самих этих частей; и временные, в которых порядок следования частей имеет значение как относительно самих частей, так и относительно воспринимающего их субъекта.

Душевные движения или сложные чувствования Вундт также подразделяет на два самых общих класса: интенсивные движения и экстенсивные движения. Под интенсивными чувствованиями он разумеет такие, которые возникают из ощущений, входящих в состав какого-либо представления. Например, чувство ритма или чувство оптической формы, проявляющееся в предпочтении выбора симметричных форм или так называемого золотого сечения. Экстенсивные формы душевных движений Вундт подразделяет на аффекты и волевые процессы. При этом для изучения чувств и их композиций – психических образований (представлений, аффектов и др.) следует опираться на исследование соответствующих им изменений физиологических процессов.

Во второй части своей теории Вундт обращается к проблеме связи между психическими образованиями, которую он называет сознанием. В свойственной ему манере обязательно классифицировать рассматриваемые явления все виды образующих сознание связей он группирует по двум классам, выделяя ассоциации, т. е. связи, устанавливаемые при пассивном состоянии внимания, и апперцепции – связи, которые предполагают активное состояние внимания. Для тех и других Вундт предлагает системно организованную структуру. Ассоциации он предлагает разделять на одновременные и последовательные. Среди одновременных ассоциаций, в свою очередь, следует различать связи между однородными образованиями, или ассимиляции, примером которых могут являться зрительные восприятия величины или удаленности объекта; и ассоциации между разнородными образованиями – компликации, примером которых может быть впечатление, производимое острием кинжала, включающего осязательный и зрительный образы одновременно. Аналогично среди последовательных ассоциаций различаются процессы чувственного узнавания и познания, а также процессы воспоминания.

Апперцептивные связи, считает Вундт, являются основой высших психических функций – воображения и мышления. В их числе он выделяет простые и сложные апперцепции. К числу простых относятся функции отношения и сравнения, а к числу сложных – функции анализа и синтеза. Различное развитие у человека возможностей установления этих связей определяет уровень его способностей, а их высшее совокупное проявление Вундт называет талантом.

Вместе с тем наряду с нормальными состояниями сознания могут существовать и состояния аномальные. Природа таких состояний может заключаться как в изменении самих психических элементов, так и в нарушениях образования связей между элементами. Изменение психических элементов Вундт ограничивает только простыми изменениями чувствительности – анестезиями и гиперстезиями. Но главная роль таких изменений состоит в нарушении нормального образования представлений, примером чему являются иллюзии и галлюцинации. Таким же образом, благодаря изменениям чувствительности, но проявляющимся уже в аффективной сфере, Вундт объясняет состояния депрессии и экзальтации.

Нарушения нормального установления ассоциативных связей, как считает Вундт, происходят прежде всего из-за уже отмеченных нарушений возбудимости и чувствительности. То же влияние изменения психических элементов заметно и на установлении аномальных апперцептивных связей. Однако Вундт допускает и собственное искажение апперцепций, проявляющееся, в частности, в явлениях гипноза.

Особое место в своей системе Вундт отводит анализу видов и форм психического развития человека и развития общества. Язык, миф, обычай складываются как следствие особых форм коллективных апперцепций. Их изучение помогает не только понять природу той или иной культуры, но и уяснить логику самого формирования высших психических функций как таковых.

Завершает систему Вундта учение о законах установления психических связей и законах развития этих связей. В том числе Вундт выделяет три психологических закона отношений: закон творческого синтеза или психических равнодействующих, согласно которому при соединении двух психических элементов возникает нечто новое, а не просто их сумма; закон психического взаимоотношения или относительности психического содержания, примером чему служит закон Вебера; и закон психического контраста, согласно которому чувствования усиливаются при сопоставлении со своей противоположностью.

Рядом с тремя законами отношения, утверждает Вундт, стоит столько же психологических законов развития, которые можно рассматривать как обобщение законов отношения. Среди них выделяются: закон духовного роста, определяющий развитие психики отдельного человека и развитие общества; закон гетерогении целей, отражающий принцип развития, согласно которому действия, вызванные определенными целями, содержат дополнительные следствия, не соответствующие исходным целям и служащие основаниями для формирования новых мотивов; закон развития противоположностей, согласно которому чувствования переходят от одной противоположности к другой, например обманутая сильная любовь может переходить в столь же сильную ненависть и, напротив, после распада брака, основанного на достаточно спокойных отношениях бывших супругов, они нередко сохраняют вполне терпимые отношения между собой.

Таким образом, Вундт завершает логическое построение своей системы, не только включающей классификацию большинства накопленных к этому времени фактов психической жизни, но и содержащей целый ряд рациональных положений, развитых в последующее столетие, хотя будущие поколения психологов редко выводили истоки своих теорий из конструкций его системы.

Судьбы теоретического и организационного вклада Вундта в науку оказались различными. Первая в мире лаборатория экспериментальной психологии и созданный двумя годами позднее на ее основе первый в мире психологический институт принесли Вундту заслуженную известность. В отличие от этого, теоретические взгляды Вундта уже в первой трети XX векa оказались почти забытыми.

Для этого было по крайней мере две причины. Первая, вполне очевидная, заключалась в том, что создание его лаборатории в Лейпциге и публикацию его теории в «Очерке психологии» разделяло 17 лет – срок недопустимо большой для периода бурного роста новой экспериментальной психологии. За это время, в условиях теоретического вакуума, бывшие ученики Вундта уже созрели для того, чтобы предложить собственные научные концепции. Именно теперь они были наименее всего готовы воспринимать что-либо позитивное в запоздалой теоретической схеме бывшего кумира. В результате в последующую эпоху стало расхожим мнение, что Вундт лишь волей случая оказался у истоков новой науки и сам не создал в ней ничего ценного (так нередко считали даже его бывшие ученики, например один из первых американских психологов Стенли Холл) [22].

Другая причина крылась в методологическом несоответствии концепции Вундта своей эпохе. Находясь в самом начале этапа создания современной научной психологии, когда его коллег прежде всего интересовали новые экспериментально подтвержденные факты, Вундт предлагает умозрительную систему психологии. В основе его концепции лежит не какой-нибудь оригинальный психологический принцип (подобный принципам гештальта или либидо, развитым его младшими современниками), а философское представление о системном единстве мира. Это весьма тонко подметил Вильям Джемс, по образному выражению которого система Вундта напоминает червя: если рассечь его на части, каждая из них будет продолжать ползать, так как в системе нет жизненного центра, уколов в который можно с ней покончить [22].

Можно указать на множество аналогий психологической системы Вундта и философской системы Гегеля: это и триадичное построение обеих концепций, и попытка объяснить в единых терминах всю совокупность изучаемых явлений. Законы Вундта – это проекция в психологию гегелевских законов диалектики в статике (законы отношения) и динамике (законы развития). Так, предложенные Вундтом законы творческого синтеза и духовного роста являются психологическим выражением диалектического закона перехода количества в качество; законы психического контраста и развития противоположностей – закона единства противоположностей; законы относительности психического содержания и гетерогении целей – закона отрицания.

Таким образом, несмотря на заслуги Вундта в создании современной экспериментальной психологии, его теоретическая система по своей сути является завершением философского периода развития психологии. Именно на этот, ставший явным анахронизмом умозрительно-философский аспект его теории обратили внимание многие коллеги и ученики Вундта. Системный аспект его теории остался при жизни Вундта почти незамеченным. Теперь, много лет спустя, этот аспект позволяет назвать Вундта одним из предшественников современного системно-психологического движения.

Однако ни Вундт и никто из его коллег (кроме, по-видимому, профессиональных физиков Германа Гельмгольца и Густава Фехнера) не обратил внимания на поразительное сходство ряда недавно установленных психологических законов с законами и постулатами родившейся на их глазах новой физической дисциплины – термодинамики, в рамках которой расплывчатые прежде системные идеи впервые обрели черты строгой научной концепции и четких научных понятий [17].

Годы жизни Вундта совпали с кризисом классической науки и, более широко, с повсеместным торжеством позитивистской гносеологической традиции, обусловившим столь глубокие преобразования всех сторон жизни общества, что последующая эпоха получила название Новейшего времени. Изменение превалирующей в обществе ведущей гносеологической традиции – процесс не только весьма болезненный, но и длительный. Состоявшийся несколькими столетиями ранее переход eвропейской цивилизации от теологической традиции к философской продолжался почти 150 лет. Благодаря этому и сейчас часть историков датирует начало Нового времени рубежом XV–XVI веков, связывая его с эпохой Великих географических открытий, высокого Возрождения в Италии и началом Реформации в Германии.

В то же время другая часть специалистов указывает иную дату – середину XVII века. Именно тогда в Европе завершилась кровавая череда религиозных войн, в Англии утвердилось верховенство парламента и закона и повсеместно стали заметны ростки нового рационалистического мышления.

Между этими датами стоят полтора столетия, заключающие в себе первый глубочайший кризис европейского сознания. И различие между историками заключается лишь в том, принимают ли они за точку отсчета начало или конец этого кризиса.

Второй, не менее глубокий кризис общественного сознания, был связан с переходом к позитивистской гносеологической традиции в середине XIX века. Его отправной точкой стало завершение классического периода европейской философии и начало нового этапа общеевропейской промышленной революции. Завершение же этого кризиса пришлось на первую половину XX века. Оно было подготовлено великими преобразования в физике, сделанными Альбертом Эйнштейном и его коллегами, и новым витком технической революции. Масштабы этой революции и ее последствия для научного мышления оказались вполне сопоставимыми с переменами ньютоновских времен. Увеличивало сходство эпох и то обстоятельство, что, хотя новая научная революция не могла бы осуществиться без деятельности целой плеяды выдающихся теоретиков физики – М. Планка, В. Лоренца, Н. Бора и др., тем не менее, главные преобразования связывались с одной личностью – Эйнштейном[10].

Сущностью переворота в физических науках стал отказ от абсолютной детерминированности ньютонианской системы мира и понимание принципиальной относительности всех происходящих в мире явлений. Оказалось, что одно и то же явление приобретает совершенно разные характеристики в разных системах отсчета и объективные законы, выведенные прежней наукой, – не более чем частный случай гораздо более общих закономерностей. В этих условиях сам принцип объективности научного исследования стал подвергаться сомнению, поскольку любой познавательный процесс оказался зависим от точки зрения осуществляющего этот процесс субъекта. Популярность пришла к А. Эйнштейну в 1919 г., когда сделанный им задолго до того расчет искривления траекторий солнечных лучей, проходящих вблизи тела большой массы, блестящим образом оправдался и был подтвержден многими астрономами, наблюдавшими это искривление вблизи поверхности Луны во время полного солнечного затмения. Этот расчет основывался на предположении об искривлении пространства вблизи тел большой массы и являлся наглядной иллюстрацией принципа всеобщей относительности. Последующие годы стали временем утверждения взглядов Эйнштейна в физике и постепенного проникновения «духа релятивизма» в другие научные дисциплины, хотя в психологии относительность изучаемых явлений получила признание только в последней трети века.

Сравнение исторических эпох позволяет увидеть аналогию между трагическим развитием ситуации в Европе в тридцатилетие между началом Первой и окончанием Второй мировой войны (1914–1945) и эпохой Тридцатилетней войны (1618–1648). Обе эпохи объединяет основанная на идеологическом антагонизме крайняя ожесточенность противостояния сторон и вовлеченность в конфликт большинства европейских наций.

Временные рамки второго кризиса, так же как и первого, – около 120–150 лет. Верхняя граница этого времени обозначает наступление новой общественной эпохи – Новейшего времени, которое продолжается до наших дней[11]. Характерным признаком научного мышления Новейшего времени стал возврат к заложенному Гегелем пониманию системной сущности происходящих в мире процессов и, как следствие, формирование системного движения в общественных и естественных науках.

Для общественных наук это было возрождение утраченной после Гегеля традиции. Предшествующий этап их развития был связан с расцветом иррационалистического направления, представленного именами Шопенгауэра и Ницше, и, одновременно, развитием социологических (Макс Вебер), социально-экономических (К. Маркс) и социально-психологических теорий (Герберт Спенсер). В XX веке все эти направления получили дальнейшее развитие уже как элементы политических доктрин, а образовавшийся философский вакуум был заполнен нравственно-этическими учениями Ж.-П. Сартра, С. Кьеркегора и др. Однако выступить арбитром при решении принципиальных вопросов науки, например, в споре релятивистской и нерелятивистской физики, ни экзистенциализм, ни другие субъективистские течения философской мысли не смогли.

Одной из первых попыток найти общее методологическое решение многочисленных проблем, поставленных перед наукой XX веком, стала «всеобщая организационная наука», или «тектология» (от греческого «строю»), предложенная известным русским философом, писателем и политическим деятелем А. Богдановым[12]. Задачей тектологии Богданов видел разработку общих способов организации различных элементов, из которых состоит мир, в единое целое. Исходным пунктом всякого организационного процесса, по мысли Богданова, является конъюгация (соединение) элементов. В то же время организованный комплекс сопротивляется всякому разъединению и изменению [3].

Богданов выдвигает теорию равновесия, согласно которой всё существующее представляет собой сменяющие друг друга состояния подвижного равновесия, устанавливающегося в результате столкновения различно направленных сил. Тектология различает механизм формирующий и механизм регулирующий системы. Основой формирующего механизма является конъюгация, соединение элементов непосредственно или через посредство какого-либо третьего элемента (ингрессия); основой регулирующего механизма является подбор новых состояний системы.

Состояния равновесия сменяются состояниями нарушения равновесия или кризисами, изучение которых составляет задачу организационной диалектики. Основываясь на этих положениях, Богданов рассматривает несколько схем развития, которые, нося универсальный характер, могут быть применены к различным природным и общественным процессам. Так, в частности, он полемизирует с К. Марксом и В. И. Лениным, считая, что разделение общества на классы происходит в зависимости не от владения средствами производства, а от владения организационным опытом. Классы возникают в результате выделения в родовой общине патриарха-организатора; господствующим классом является класс организаторов производства; путь же к уничтожению классов лежит не через завоевание власти, а через усвоение организационного опыта всеми представителями общества, т. е. прежде всего благодаря эффективной образовательной системе.

Разумеется, в 1917-м и последующих годах такая точка зрения не встречала понимания в Советской России. Близко знавший Богданова В. И. Ленин неоднократно и резко критиковал его научные взгляды, хотя, по-видимому, относился к нему с уважением благодаря высоким нравственным качествам А. Богданова и его несомненным таланту и отваге. Тем не менее, несмотря на множество оригинальных и, безусловно, интересных идей, во многом предвосхитивших будущие принципы системологии и кибернетики (принцип обратной связи), учение А. Богданова оказалось преданным забвению у себя на родине, оставаясь практически неизвестным для западных исследователей. Лишь в последние годы, благодаря деятельности его сына, известного специалиста в области теории системного анализа А. А. Малиновского, труды А. Богданова получают свое второе рождение.

Иную судьбу имела созданная несколькими десятилетиями позднее, но весьма близкая по духу тектологии «общая теория систем», ставшая новой междисциплинарной областью науки, изучающей поведение и взаимодействие различных систем в природе и обществе. Основные положения этой теории были сформулированы ее автором, Людвигом фон Берталанфи[13], накануне Второй мировой войны. Кратко они утверждали следующее: «Существуют модели, принципы и законы, которые применимы к обобщенным системам, или к подклассам систем, безотносительно к их конкретному виду, природе составляющих элементов и отношениям, или силам, между ними… Общая теория систем представляет собой логико-математическую область исследований, задачей которой является формирование и выведение общих принципов, применяемых к системам вообще. Осуществляемая в рамках этой теории точная формулировка таких понятий, как целостность и сумма, дифференциация, централизация, иерархическое строение, финальность и эквифинальность, позволяет сделать эти понятия применимыми во всех дисциплинах, имеющих дело с системами, и установить их логическую гомологию» [2].

В середине XX века Берталанфи предлагает математическое описание системных параметров (целостность, эквифинальность и др.), с помощью одновременных дифференциальных уравнений. Эти уравнения он называет динамическими или уравнениями движения, полагая, что их совокупность дает полное описание поведения любой системы.

Берталанфи особенно отмечает тот факт, что системные законы проявляются в виде аналогий или «логических гомологий», законов, представляющихся формально идентичными, но относящимися к совершенно различным явлениям или дисциплинам. Занимаясь биологической проблематикой, Берталанфи иллюстрирует эти положения примерами, взятыми из биологии, типа аналогии между центральной нервной системой и сетью биохимических клеточных регуляторов. Очевидно, что подобным примером служит и приведенная ранее аналогия между психофизическими и термодинамическими закономерностями. Не менее важным аспектом теории систем является решение проблемы устойчивости, т. е. реакции системы на деформацию. Для решения этой проблемы Берталанфи также предложил математический метод, опирающийся на анализ описывающих систему дифференциальных уравнений.

В шестидесятые годы область интересов Берталанфи смещается в сторону «системной философии», которую он понимает как «новую философию природы», заключающуюся в организмическом взгляде на мир как на «большую организацию» и представляющую новую парадигму науки. В 1950-1960-е годы поток системной литературы многократно возрастает. Наряду с публикацией новых работ Берталанфи и близких к нему по духу работ Акоффа, Эшби и др. развивается так называемое системотехническое направление, целью которого является практическое применение принципов системного анализа при организации сложных объектов, типа городской транспортной структуры или животноводческой фермы.

Тенденция к созданию метанаучных системных концепций проявляет себя не только в развитии новых дисциплин, но и во вновь обостряющемся внимании к концептуальным проблемам физики макропроцессов и термодинамике. Примером этого является концепция А. И. Вейника, главный постулат которой – существование пяти основных законов (состояния, диссиципации и др.), описывающих общие закономерности природы, вне зависимости от уровня системного анализа – механического, биологического или социального. Используя понятия обобщенного потенциала системы и ее энергетического заряда, А. И. Вейник предложил ряд формальных закономерностей (систему дифференциальных уравнений состояния системы), дающих описание любой макросистемы [4]. Элементарные законы статики и динамики макросистем различного уровня (законы Ома, Фурье, Джоуля – Ленца и др.) при этом оказываются частными случаями обобщенных закономерностей. Теория А. И. Вейника была предложена в середине 1960-х годов и с тех пор не раз становилась объектом критики ввиду присутствия в ней ряда не вполне обоснованных выводов (например, о роли понятия «энтропия» для развития термодинамики). Вместе с тем некоторые из содержащихся в ней положений вполне могут заинтересовать исследователя, работающего далеко за пределами физической теории.

В семидесятые годы системный подход воспринимается уже как магистральное направление науки, а системное движение выдвигает требование интегрировать всю совокупность знаний о системах в единую науку – «системологию». Продолжая путь, начатый Берталанфи, системология в начальный период развития уделяет много внимания совершенствованию своей методологии и категориального аппарата, чему во многом способствуют труды советских философов – М. И. Сетрова, В. Н. Садовского, А. И. Юдина и др. [17]. В результате их деятельности к середине семидесятых годов системология складывается как общефилософская дисциплина, постепенно принимающая на себя ту роль, которую до середины XIX века играла рационалистическая философия.

Во второй половине 1970-х годов круг системологических исследований расширяется на всю область естественных наук и охватывает практически все явления природы, от уровня простейших организмов до Вселенной. Одновременно продолжает совершенствоваться математический аппарат системных исследований и моделей поведения сложных экологических и биологических систем, что хорошо видно на примере опубликованных в эти годы работ Б. С. Флейшмана «Основы системологии» [18], В. Г. Дружинина и Д. С. Конторова «Проблемы системологии» [11], содержащих развернутое описание понятийного аппарата и аксиоматики системологии.

Завершением этого процесса становится развитие синергетики – обобщающей науки, представляющей проекцию системологических взглядов на область неравновесных и необратимых процессов (к которым относится подавляющее большинство природных процессов). Синергетика (от греч. «совместное действие») как междисциплинарное научное направление, изучающее закономерности процессов самоорганизации в сложных системах, сложилось к середине 1970-х годов благодаря деятельности выдающегося физика конца XX века Германа Хакена[14] и Нобелевского лауреата Ильи Пригожина. Синергетика представляет мир как подвижную неравновесную систему, гармонически сочетающую случайные и стабильные структуры, связанные сложной сетью положительных и отрицательных обратных связей. Г. Хакен выделяет три общих черты всех сложных систем, изучаемых синергетикой. Во-первых, они являются открытыми, т. е. обмениваются с окружающей средой веществом или энергией. Во-вторых, они подвержены внутренним и внешним колебаниям и способны в процессе собственной эволюции утрачивать устойчивость и становиться нестабильными, претерпевая качественные изменения. В-третьих, в ходе эволюции они приобретают новые свойства и в них самопроизвольно возникают пространственные и функциональные структуры, как упорядоченные, так и неупорядоченные [19].

Любое научное исследование начинается с описания состояния изучаемой системы. Однако если система состоит из очень большого количества элементов, точное описание всех их параметров становится невозможным. В таком случае прибегают к некоторым усредненным характеристикам. В физике ими могут быть, например, давление газовой среды или ее температура, в социальных науках – уровень экономического развития страны и т. п. В результате точность описания состояния системы неизбежно снижается. В отличие от большинства других дисциплин, синергетика изучает не параметры состояния, а параметры порядка систем. Основной принцип синергетики, принцип подчинения, гласит: все параметры состояния целиком и полностью определяются параметрами порядка и подчинены им. Но поскольку параметров порядка значительно меньше, чем параметров состояния, то переход к синергетическому описанию систем приводит к сжатию информации, позволяя более экономными средствами получать более точное знание.

Синергетика выдвинула ряд научных принципов и создала соответствующий математический аппарат, позволяющий моделировать процессы эволюции в биологических и социальных самоорганизующихся системах. При этом, наряду с решением фундаментальных научных проблем, ей уже удалось получить ряд практически ценных медико-биологических результатов.

В настоящее время синергетика является ключевой дисциплиной, в рамках которой осуществляется синтез естественнонаучного и гуманитарного мышления, соединяющий физику и математику, с одной стороны, и биологию и психологию – с другой.

Весьма близкие к синергетике идеи высказал известный бельгийский физик-теоретик русского происхождения Илья Пригожин[15]. Его внимание привлекли так называемые необратимые процессы, которые прежде, как правило, рассматривались как помехи при изучении равновесных, обратимых процессов. Тем не менее именно в необратимых процессах могут самопроизвольно возникать новые типы структур и происходить переходы от неупорядоченных структур к упорядоченным. Могут возникать новые динамические состояния системы, отражающие ее взаимодействие с окружающей средой [15].

Такие структуры Пригожин назвал диссипативными, имея в виду роль, которую играют в их возникновении процессы рассеяния энергии, диссипации. В своей теории Пригожин описал модель диссипативных структур с помощью нелинейных функций времени, характеризующих способность систем обмениваться веществом и энергией с внешней средой и самопроизвольно восстанавливать свою устойчивость. При этом время оказалось связанным со степенью сложности системы.

Подтверждением теории Пригожина на уровне неживой материи стали так называемые «химические часы» – колебательные химические реакции. В этих реакциях жидкость меняет свой свет через равные промежутки времени без внешнего воздействия. Согласно классической теории, взаимные превращения двух веществ должны приводить к усредненному цвету раствора. Однако реально через определенный промежуток времени в растворе генерируется своеобразный сигнал, по которому все молекулы реагируют одновременно.

Возвращаясь к термодинамическому описанию систем, И. Пригожин говорит: «Длительное время термодинамика интересовалась главным образом изолированными системами, находящимися в состоянии равновесия. Сегодня ее интерес сместился в сторону неравновесных систем, взаимодействующих со средой и обменивающихся с ней потоками энтропии. Это взаимодействие означает, что мы имеем дело с „погруженными“ системами. Тем самым предмет рассмотрения сразу сближается с объектами вроде городов или живых систем, которые могут существовать только благодаря погруженности в соответствующую среду» [14]. Сложность не рассматривается более как исключительная черта биологии или наук о человеке в обществе, замечает Пригожин, она проникает и в физические науки, оказываясь феноменом, имеющим глубокие корни в законах природы. Важнейшим следствием этой ситуации является возможность переноса нового теоретического инструментария, разрабатываемого в математической физике, в биологию и социально-гуманитарные науки. Тем самым размывается традиционное различение «точных» (hard) и «качественных» (soft) наук.

В первой трети XX века большинство психологов разделилось среди многочисленных школ и направлений, каждое из которых по-своему понимало предмет и методы психологической науки. В своем большинстве школы преувеличивали роль того или иного частного аспекта развития психики, что не только затрудняло их взаимопонимание, но, в конечном итоге, неизбежно приводило к самоизоляции. В результате в то время, как некоторые из школ психологии, например структурная школа, или функционализм, достигнув кратковременного расцвета, вскоре стремительно теряли число своих сторонников, другие направления, например психоанализ, превращались в подобие религиозного культа. Весьма примечательно, что именно в эти годы появляется новое направление, чьим кредо, напротив, становится общность законов внешнего, физического и внутреннего, психического миров. Этим направлением становится гештальтпсихология, до сих пор оставляющая впечатление некоторой неразгаданности и незавершенности.

Время наибольшего расцвета гештальтпсихологии – двадцатые годы XX века – эпоха бурного прогресса психологической науки, плодотворное для многих ее отраслей и направлений. Но уже в этот период гештальтпсихология привлекает к себе внимание строгой обоснованностью своих положений, повторяемостью результатов и их независимостью от субъективного фактора, что выгодно отличает эту школу от интроспективной психологии и психоанализа. В то же время гештальтпсихология не замыкалась, подобно бихевиоризму, в поисках корреляционных связей между стимулом и реакцией, отстаивая специфику и приоритетность психологических законов.

Начало этому направлению было положено еще перед Первой мировой войной, когда трое исследователей – Макс Вертгеймер[16], Курт Коффка и Вольфганг Келер – предприняли попытку опровергнуть теоретическую концепцию В. Вундта на основе изучения особого рода зрительных иллюзий, названных ими фи-феноменом. Сущность этого феномена заключалась в том, что при определенном времени свечения двух попеременно включающихся источников света (около 60 миллисекунд) возникало впечатление маятникообразного движения света от одного источника к другому. Вертгеймер и его коллеги были убеждены, что обнаруженная иллюзия не поддается объяснению с точки зрения теории Вундта. Ведь согласно их интерпретации концепции Вундта наблюдатель не мог видеть ничего, кроме двух исходных элементов – источников света, с какой бы частотой они ни включались.

Возможно, в данном отношении молодые исследователи, самому старшему из которых недавно исполнилось тридцать лет, были слишком увлечены открывающейся перед ними перспективой новой теории. Во-первых, сама иллюзия возникающего движения уже давно была использована братьями Люмьер при создании кинематографа. К тому же один из «законов психической жизни» Вундта гласил, что в разной системе связей элементы приобретают различные характеристики. В принципе, это позволяло истолковать фи-феномен как приобретение исходными элементами новых свойств кажущегося движения благодаря соединению их особыми связями (попеременное включение с определенным периодом).

Однако, как показало время, истинное значение проведенного эксперимента состояло не в ниспровержении Вундта, а в утверждении новой, системной по своей сущности, концепции психологии. Ожесточенная полемика гештальтпсихологов со сторонниками взглядов Вундта (а она продолжалась долгое время) лишь подчеркивала родственность их исходных позиций. Причина непримиримости участников полемики скрывалась в общем системном основании обеих школ. При том, однако, что позиция Вундта (и еще более его ученика и последователя Э. Титченера) преувеличивала роль системно-дифференциального фактора, сосредоточив внимание на различиях между элементами сознания, с одной стороны, и сознанием и внешним миром – с другой. Позиция гештальтпсихологии, напротив, концентрировала внимание на упорядочивающем сенсорный состав сознания системно-интегрирующем факторе и нередко пренебрегала анализом элементов образуемой системы.

Логика гештальтпсихологии заключалась в следующем: считая, что познание представляет отражение одними объектами существенных связей между другими объектами, необходимо признать затруднительное положение, в котором оказывается психология, построенная на самонаблюдении, – поскольку ни один природный объект, включая и психику, не может непосредственно отражать самое себя. Поэтому достижения умозрительной и интроспективной психологии настолько ниже достижений естественных наук. Для познания внутренних закономерностей психической жизни необходимо рассматривать их как модели процессов, происходящих в независимо существующем внешнем мире. В этой связи эксперимент должен показать адекватность моделей отражаемой реальности.

Такая точка зрения ставила Вертгеймера и его коллег В. Кёлера[17] и К. Коффку перед необходимостью поиска наиболее общих принципов организации объективного мира, являющихся одновременно и психологическими законами. Наиболее важным при этом становится закон образования целостной структуры – гештальта, как в психических процессах восприятия или мышления, так и в физическом мире.

Характерно, что одной из первых работ Кёлера является монография «Физические гештальты в покое и стационарном состоянии». Нередко, упоминая эту работу Кёлера, авторы психологических обзоров усматривают в ней лишь подтверждение «физикалистского редукционизма гештальтпсихологов», упуская из виду, что без доказательства действенности принципа гештальта в физическом мире вся гештальтпсихология вырождалась бы в глазах ее создателей в бездоказательную схему. Обращение к миру физических явлений с их позиции не только закономерно, но и необходимо, ведь только установив принципы организации физического мира, можно приблизиться к пониманию сущности психических процессов.

Одним из самых плодотворных исследователей, чьи идеи непосредственно вытекали из психологии гештальта и продолжали ее, был Курт Левин[18]. Для него казалось более важным не прямое заимствование у точных наук приемов и способов описания действительности, а восприятие их стиля мышления.

Модифицируя мысль О. Конта о стадиях развития науки, Левин выделял в качестве первой стадии «спекулятивную» науку, основывающую свое знание о мире на нескольких универсальных догматах. Затем, считал Левин, наступает описательная стадия, задачей которой является регистрация фактов или элементов научного знания. Последняя стадия – конструктивная. На этой стадии наука раскрывает фундаментальные законы, не только объясняющие мир, но и позволяющие прогнозировать частные и единичные явления.

Ключевым понятием теории К. Левина стало фундаментальное физическое понятие о динамическом поле, каждый элемент которого находится во взаимосвязи с другими элементами и характеризуется определенной напряженностью. Причем поле, пребывающее в стационарном состоянии, характеризуется балансом напряженностей составляющих его элементов, и нарушение этого баланса приводит в действие механизмы восстановления баланса.

Вклад К. Левина в развитие собственно психологической проблематики сосредоточился, в основном, в области изучения мотивационных процессов, на которые он распространяет понятие динамического поля. Согласно его теории в основе любой человеческой активности лежат потребности, которые могут быть как биологического, так и социального происхождения, образуясь в актуальной ситуации благодаря интересам, целям и намерениям личности. Последний класс потребностей Левин назвал квазипотребностями. Потребности и квазипотребности создают особое психологическое поле, с присущей ему напряженностью. Удовлетворение потребности представляет собой разрядку напряженности. Любые предметы, оказавшиеся в психологическом поле, нарушают баланс напряженностей и либо притягивают к себе (положительная валентность), либо отталкивают (отрицательная валентность).

Исходя из этих базовых представлений, К. Левин развил стройную психологическую концепцию, позволившую ему и его ученикам оригинальным образом сформулировать и решить целый ряд важных психологических задач, включая проблемы волевого и полевого поведения, запоминания завершенного и незавершенного действия и т. п.

Тем не менее завершить создание целостной психологической теории гештальтпсихология не сумела. Но, несмотря на это и уже отмеченный недостаток внимания к анализу элементов образуемой системы и связей между этими элементами, гештальтпсихологи оказались одними из первых, кто теоретически и экспериментально доказал универсально-системный характер природных закономерностей. Не случайно их исследования во многом определили взгляды основателей нового системного направления в науке от Л. фон Берталанфи до Н. Винера.

Сама гештальтпсихология разделила судьбу большинства других школ психологии, вступив с середины 30-х годов в фазу своего постепенного угасания. Не будучи отвергнутой как несостоятельное научное направление, она стала жертвой социальных катаклизмов XX века. Прагматичная культура американских университетов, на которую в этот период Вертгеймер, Коффка и Кёлер были вынуждены сменить привычную среду классического немецкого университета, оказалась недостаточно восприимчивой к весьма сложным теоретическим конструктам этих исследователей. Более того, непривычная терминология гештальтистов, использование ими понятий типа «психологического поля», нередко вызывало недоверие позитивистски настроенных американских ученых, порождая подозрение в спекуляциях на модной физической терминологии. Примером этому может служить резкая критика использования понятия поля вне физической науки, данная «отцом» американской атомной бомбы, знаменитым физиком Робертом Оппенгеймером. Об этом случае рассказывает в своей «Истории психологии» М. Г. Ярошевский. Он замечает, что когда, выступая на собрании Американской психологической ассоциации, Оппенгеймер сказал, что науке известна физическая теория поля, но с термином «психологическое поле» он никакой идеи соединить не может, в зале раздались смех и аплодисменты [22].

К сожалению, все эти неблагоприятные обстоятельства не позволили гештальтпсихологам завершить построение целостной психологической системы, хотя предпосылок для этого у них, возможно, было больше чем у представителей любой другой школы психологии. В итоге, в середине XX века, вскоре после завершения научной деятельности признанных лидеров гештальтизма Вертгеймера, Коффки, Левина продуктивная работа созданной ими школы замирает.

Вместе с социальными потрясениями и деградацией многих культурных ценностей ХХ век принес новую революцию в естествознании, приведшую в конечном итоге к смене парадигмы большинства наук, включая и психологию. Закономерным следствием чрезвычайного напряжения всех сил противоборствующих сторон в годы военных конфликтов стал необычайный технический прогресс, позволивший не только полностью изменить все традиционные способы ведения войны, но и в течение всего нескольких десятилетий преобразовавший повседневную жизнь человека в большей мере, чем это случилось за многие предшествующие столетия.

Технический прогресс оказался тесно связанным с развитием ряда новых дисциплин. В том числе это относилось к таким практически важным ответвлениям математики, как теория связи и теория информации и кибернетика. Результатом развития этих дисциплин стало бурное распространение информационных технологий, обусловивших, в свою очередь, появление нового системного направления в психологии.

Вторая мировая война вызвала к жизни особое направление экспериментально-психологических исследований, связанных с необходимостью учета предельных возможностей человека при работе с новыми сложными образцами военной техники. Особенно остро стоял вопрос с так называемыми операторскими профессиями. Проблема здесь заключалась в том, что при управлении новым скоростным самолетом или при наведении ракеты военный специалист вынужден был принимать ответственное решение, основываясь на показаниях различных приборов. При этом темп предъявления информации нередко значительно превышал средние возможности человека и, соответственно, возрастало число аварий.

Вскоре после окончания Второй мировой войны стремительно возрастает число психологов, занятых проблемами операторской деятельности. Возникает множество военно-прикладных отраслей психологии – авиационная психология, военная эргономика, а несколько позже – радиационная и космическая психология. В создаваемых для развития этих дисциплин новых научных центрах объединяются представители разных профессий – психологи, медики, физики, специалисты в области электронной техники. Необходимость работать вместе приводит к существенной реконструкции самого языка психологических исследований. Он стремится очиститься от прежней перегруженности философской терминологией, насыщаясь взамен этого техническими символами и понятиями. В скором времени экспериментальная психология во многом перенимает естественнонаучный стиль мышления, усваивая взгляд на психические процессы как процессы переработки информации.

Сегодня, в связи с развитием компьютерных технологий, понятие информации и различные информационные термины вошли во всеобщее употребление. Своему же появлению теория информации обязана деятельности крупных телекоммуникационных корпораций, заинтересованных в увеличении пропускной способности разрабатываемых ими устройств. Первая работа в этом направлении вышла еще в 1928 г. Она принадлежала американскому инженеру-связисту Хартли, предложившему оценивать степень неопределенности опыта a с k различными исходами H(a) как:

где H(a) – обозначение вероятностной энтропии (в отличие от S – обозначения термодинамической энтропии).

При организации сообщения, передаваемого с помощью телефона или телеграфа, следовало стремиться к тому, чтобы его энтропия оставалась минимальной. Но, поскольку формула Хартли не учитывала вероятностей различных исходов опыта, в 1948 г. другой американский инженер Клод Шеннон[19] предложил ее усовершенствовать, приняв в качестве меры неопределенности опыта a – с возможными исходами A₁…A₂ величину:

где p(A_i) – вероятности отдельных исходов.

Использование величины H(a) в качестве меры неопределенности опыта a оказалось очень удобным как для математических, так и для многих практических целей. Хотя еще в начале 1950-х годов ряд исследователей указывал на то, что формула Шеннона не может претендовать на полный учет всех факторов, определяющих «неопределенность опыта» в любом смысле, какой может встретиться в жизни, т. к. зависит лишь от вероятностей p(A_i) различных исходов опыта и вовсе не зависит от того, каковы сами эти исходы.

Поэтому, например, формула Шеннона даст один и тот же результат для двух методов лечения больного, один из которых приводит к полному выздоровлению в 90 случаях из 100 и к заметному улучшению состояния больного в остальных случаях, а второй также вполне успешен в 90 случаях из 100, но зато в остальных 10 случаях завершается смертельным исходом. Существенное различие между двумя опытами в этих случаях должно оцениваться совсем другими характеристиками, отличными от энтропии Шеннона.

Отмеченная особенность энтропии H(α) объясняется тем, что первоначально она была предложена для решения вопросов теории передачи сообщений по линиям связи, т. е. в тех условиях, при которых конкретное содержание самого сообщения совершенно несущественно.

Наряду с понятием энтропии H(α), Шеннон вводит еще и разностную меру J(α) для зависимых опытов a и a₁, указывающую, насколько осуществление опыта a₁ уменьшает неопределенность опыта α:

J(α) = H(α) – H(α₁)

где H(α) – энтропия опыта a₁, позволяющая уменьшить неопределенность опыта a.

J(α) – информация об опыте a, содержащаяся в опыте a₁.

Шеннон вводит и единицу измерения информации, в качестве которой принимается информация, необходимая для принятия решения при выборе из двух одинаковых, равновероятных возможностей. Это количество информации получает название двоичной единицы или одного бита. Предложенное К. Шенноном понимание информации вскоре было с воодушевлением воспринято многими естественными и гуманитарными науками, включая психологию, для которой оно на протяжении многих лет стало одним из наиболее часто употребляемых понятий.

В конце сороковых – начале пятидесятых годов ХХ века получает развитие еще одна системная наука – кибернетика. Своим происхождением и популярностью в научных кругах она обязана энергичной деятельности Н. Винера[20]. Практический интерес общества к разрабатываемым в ней положениям был связан с начавшейся в это время разработкой систем самонаведения для ракетной техники и созданием первых электронно-вычислительных машин.

Несомненной заслугой кибернетического направления было введение понятия «обратной связи» и создание математического аппарата для описания технических саморегулирующихся систем с контурами обратной связи. Однако Н. Винер не ограничил предмет созданного им научного направления лишь математическими концепциями и их техническими приложениями. Одной из главных задач кибернетики он видит установление аналогий между деятельностью человеческого мозга и работой вычислительной машины. Эти аналогии должны способствовать построению более совершенных машин, с одной стороны, и раскрытию механизмов работы мозга – с другой.

Первые психологические исследования, выполненные с использованием шенноновского метода оценки количества поступающей информации, носили прикладной характер и были направлены на определение пропускной способности человека в различных управляющих системах. Эти исследования, в частности, привели к существенной переработке используемой в то время системы визуализации данных в авиации, что позволило в течение быстрого времени значительно сократить аварийность при полетах на реактивных самолетах.

В то же время вскоре после окончания Второй мировой войны У. Гарнер установил, что человек может осуществлять выбор не более чем из девяти альтернатив. Если число альтернатив увеличивалось, испытуемый начинал ошибаться. Таким образом, максимальная пропускная способность человека составляла 3–3.2 бит/ сек.

В целом первое десятилетие складывающегося в психологии нового направления, получившего название «информационный подход», оказалось весьма обнадеживающим. В первой половине 1950-х гг. английские исследователи У. Хик и Р. Хаймен провели классические эксперименты, в которых, работая с простой стимульной средой, установили прямо пропорциональную зависимость между количеством информации, содержащейся в стимуле, и временем реакции на этот стимул – так называемый закон Хика. Хотя закон, как показали дальнейшие исследования, имел ограниченное применение, он все же стал отправной точкой для множества эргономических работ, позволивших коренным образом улучшить качество проектирования новой техники в авиации и других наукоемких областях промышленности.

В 1954 г. появляется работа английского психолога Д. Бродбента «Механическая модель внимания и непосредственной памяти человека», в которой на основе информационного подхода была предложена кибернетическая модель процессов восприятия. Бродбент[21] рассматривал внимание как фильтр на входе в непосредственную память, работающий по принципу «все или ничего». Эта работа наряду с упомянутыми исследованиями уже в начале становления информационного подхода определила в его рамках две ведущие линии: изучение информационных структур в процессах восприятия и кибернетическое моделирование психических процессов.

В 1950-1960-е гг. кибернетические и системотехнические идеи активно проникают во многие биологические и гуманитарные дисциплины. Своеобразие ситуации для психологии в это время состоит в том, что, будучи одним из генераторов системных идей в начале века, к его середине она погружается в очередной теоретический кризис. В результате информационные методы нередко становятся достоянием ее прикладных отраслей без должного теоретического осмысления. И хотя обогащение новыми идеями в целом имело для психологии позитивный характер, давая импульс к выходу из теоретического тупика, сложившаяся ситуация таит в себе опасность нового кризиса в результате несоответствия заимствованных моделей психологической реальности.

Прежде всего это замечание относится к представлению об универсальности формальных процедур измерения энтропии сообщения в психологии и технике. Чрезмерным упрощением, конечно, был и весьма распространенный в это время в инженерной психологии взгляд на человека как звено в системе управления, которое может быть описано с помощью передаточной функции. (Много подобных примеров приведено в известной монографии Б. Ф. Ломова «Человек и техника».)

В последующие годы кибернетические модели получают распространение как в психологии, так и в смежных с ней дисциплинах, примером чему служит теория П. К. Анохина. Одновременно растет число прикладных работ в области инженерно-психологического проектирования сложных систем, благодаря чему появляется новое поколение техники, адаптированной к возможностям человека. С этого времени психолог становится заметной фигурой при конструировании новых человеко-машинных систем.

В период наибольших успехов информационного подхода возникло обнадеживающее представление, что экспериментальная психология нашла свой теоретический фундамент и быстро превращается в точную науку. Однако эти надежды оказались очень кратковременны.

Еще в 1960 г. Н. Миллер опубликовал получившую большой резонанс статью «Магическое число семь плюс-минус два», где не только экспериментально продемонстрировал ограниченность кратковременной памяти (сам по себе факт невозможности идентификации более семи-девяти различных объектов при их кратковременном предъявлении был уже давно описан различными авторами), но и указал на субъективный характер информационного содержания стимула. В тех случаях, когда информационная среда отличалась от набора не связанных между собой простых стимулов, использование заимствованной из теории связи меры информации требовало введения дополнительных переменных, отражавших субъективную значимость каждого стимула.

Энтузиазм начального этапа информационного подхода в психологии и его первые успехи отодвинули это обстоятельство на второй план. Да и сами исследования этого периода, воспроизводя экспериментальные традиции Эббингауза, ставили человека в искусственную ситуацию, при которой его деятельность уподоблена работе канала приема и переработки простейших бинарных сигналов. Это же относится и к прикладным инженерно-психологическим работам того периода, в основном сосредоточенным на оценке скорости считывания показателей приборов и определения надежности восприятия нескольких шкал одновременно.

Именно в таких искусственных условиях и разрабатывалась позитивная часть информационных исследований от Хика до Миллера. Переход к анализу реальной психологической среды показал ограниченность возможностей «классического» (т. е. основанного на использовании шенноновской энтропии) информационного подхода в психологии и вызвал отказ от него части прежних сторонников.

Дальнейшая эволюция психологических взглядов вела к отказу от попыток прямого количественного измерения информационного содержания психических процессов. Несмотря на это, попытки количественно оценить «информационную составляющую» сложных психологических явлений продолжалось достаточно долго. В некоторых случаях, когда, например, речь шла об «информационной ценности» произведений искусства, результатом была дискредитация самой информационной идеи. До конца 1970-х годов продолжались попытки вычислить передаточную функцию оператора, благодаря чему открывалась бы возможность моделировать его поведение в сложных человеко-машинных устройствах.

Однако наибольшее внимание на рубеже 1960-1970-х годов привлекли не многочисленные полуприкладные исследования, характеризовавшиеся все более громоздким математическим аппаратом и все меньшей практической эффективностью, а ряд новых теоретических направлений, в которых информация, по-прежнему оставаясь ключевым понятием, приобретала более универсальный смысл, чем это позволяла сделать формула Шеннона.

В Америке и Европе таким направлением становится когнитивная психология, противостоящая как господствующему необихевиоризму, так и крайностям информационного подхода начального периода. В России (Советском Союзе) в это время также создается несколько информационно-кибернетических теорий, оказавших влияние на развитие психологии в последующие годы. К их числу прежде всего следует отнести теорию функциональных систем, выдвинутую известным физиологом П. К. Анохиным[22], и информационную теорию эмоций, предложенную П. В. Симоновым[23].

Согласно взглядам П. К. Анохина, функциональная система – это комплекс физиологических и психологических процессов, имеющий общей целью достижение полезного для организма результата. При этом структура поведенческого акта состоит из нескольких последовательно сменяющих друг друга стадий: афферентного синтеза, принятия решения, акцептора результатов действия, формирования самого действия и оценки достигнутого результата.

Первым этапом поведенческого акта любой сложности является афферентный синтез, смысл которого состоит в том, чтобы путем обработки и сопоставления всей имеющейся информации подготовить условия, необходимые организму для адекватного приспособительного действия. Афферентный синтез, в свою очередь, включает несколько составляющих. В их числе: наличная доминирующая мотивация; обстановочная афферентация, т. е. совокупность всей внешней информации, которая позволяет выбрать действие, соответствующее актуальной в данный момент мотивации; пусковая афферентация, смысл которой состоит в том, чтобы выбрать нужный момент для запуска подготовленного с учетом доминирующей мотивации и обстановочной афферентации приспособительного действия и, наконец, память, содержащая следы прошлого опыта.

Завершение стадии афферентного синтеза означает переход к стадии принятия решения, которая реализуется благодаря очень важному этапу поведенческого акта – формированию акцептора результатов действия. Акцептор действия представляет, согласно П. К. Анохину, аппарат прогнозирования будущих событий в виде модели результатов действия.

Следующая стадия есть реализация принятого решения в действии и оценка получаемого результата. Благодаря аппарату акцептора действия, в котором программируются цель и способы поведения, организм имеет возможность сравнивать их с поступающей информацией о результатах совершаемого действия, т. е. с обратной афферентацией. Если это сравнение указывает на совпадение реальных результатов действия с их моделью в акцепторе действия, это означает достижение успеха и удовлетворение имевшейся потребности, что в свою очередь ведет к прекращению действия. Если же реальные результаты действия не совпадают с акцептором действия, весь цикл повторяется. Вновь начинается афферентный синтез, уже на новой основе, с учетом имевшейся неудачи. Принимается новое решение, формируется новый акцептор действия и т. д. Так будет происходить вплоть до того момента, когда результаты поведения не станут соответствовать акцептору действия.

П. К. Анохин указывает также на то, что сопоставление реальных результатов с акцептором действия сопровождается эмоциональными реакциями, которые наблюдаются и животных, и у человека. При этом несовпадение реальных результатов действия с их моделью приводит к появлению отрицательных эмоций – испуга, гнева и т. д., а, напротив, совпадение реального и прогнозируемого результатов ведет к появлению положительных эмоций.

Своеобразным развитием этой части теории П. К. Анохина стала информационная теория эмоций П. В. Симонова. Согласно Симонову, эмоция является отражением мозговыми структурами силы актуальной потребности и вероятности ее удовлетворения в данный момент. Обобщая результаты собственных экспериментальных исследований, выполненных, в основном, на лабораторных животных, и данные литературы, П. В. Симонов предложил в 1964 г. структурную формулу возникновения эмоций:

Э = П · (J_н – J_k)

где: Э – интенсивность эмоции, ее качество и знак;

J_н – информация, необходимая для удовлетворения потребности;

J_k – имеющаяся информация об удовлетворении потребности;

П – сила и качество актуальной потребности.

При этом разница (J_н – J_k) представляет собой оценку вероятности удовлетворения потребности на основе имеющегося опыта.

Симонов подчеркивал, что термин «информация» он использует, имея в виду ее прагматическое значение, как отражение всей совокупности средств достижения цели: знаний, которыми располагает субъект, его навыков, энергетических ресурсов организма.

Разумеется, при такой расширительной трактовке информации ее практическая оценка становится весьма затруднительной. Однако главное, на что указывает формула П. В. Симонова, это зависимость вида и силы эмоций от степени неопределенности среды. Согласно информационной теории, положительные эмоции возникают в ситуации избытка прагматической информации по сравнению с существовавшим прогнозом или в ситуации возрастания вероятности достижения цели. Отрицательные эмоции представляют реакцию на дефицит информации или снижение вероятности достижения цели.

Эволюция информационного подхода в 1960-1970-е гг. была объективным явлением, причина которого не ограничивалась исчерпанием первоначального импульса, полученного психологией благодаря мощной волне технического прогресса в годы Второй мировой войны и появлению на гребне этой волны теории информации и первых информационных технологий. К этому времени новая, релятивистская парадигма уже значительно потеснила прежний взгляд на природу психической жизни как явление, доступное точной, объективной оценке, построенной по образцам классической физики.

Прежде всего эта ситуация затронула позиции сторонников необихевиоризма, чьи идеи теперь стали казаться чрезмерно упрощенными даже в Америке – стране, где Уотсон и Скиннер являлись национальными знаменитостями. Реакцией на крайности бихевиористской концепции, с одной стороны, и желанием сохранить в новых условиях лучшее из того, что удалось получить пионерам информационного подхода, с другой, стало одно из последних крупных направлений в современной психологии, получившее название «когнитивной психологии».

Развитие этого направления было связано с именами Дж. Брунера[24], А. Ньюэлла и Г. Саймона, создавших ряд известных компьютерных моделей мышления типа «универсального решателя проблем», а также Дж. Миллера, создавшего вместе с Дж. Брунером в 1960 г. Центр когнитивных исследований в Гарвардском университете в Америке. В это же время благодаря У. Найссеру возникает и сам термин «когнитивная психология», закрепившийся за обозначением кибернетического подхода к изучению познавательных процессов.

В методологическом отношении последователи этого течения гораздо осторожнее, чем их предшественники, оценивают роль и содержание психических функций, рассматривая психику в целом как сложную систему разнообразных процессов приема, хранения и переработки информации. При этом информации придается расширительное толкование, явно выводящее ее за рамки концепции Шеннона, а все информационные процессы считаются подверженными влиянию как внешних стимулов, так и многочисленных внутренних особенностей.

Одним из центральных положений когнитивной психологии стала «компьютерная метафора», устанавливающая тесную аналогию между работой человеческого мозга и работой компьютера. Сама идея компьютерной метафоры для объяснения работы мозга восходит к кибернетическим взглядам Н. Винера, однако всё убыстряющееся развитие компьютерных технологий позволило насытить эту идею новыми, кажущимися все более убедительными данными. Так, и человек, и компьютер получают с помощью перцептивных органов (устройств ввода данных) большой объем информации из внешней среды, затем селектируют эту информацию и переводят часть ее в долговременную и оперативную память.

Далее наступает этап обработки накопленной информации и ее сопоставления с данными, извлекаемыми из различных хранилищ памяти. Наконец, наступает этап принятия решения и выдачи сигналов на эффекторные органы (внешние терминалы), благодаря чему осуществляется активное воздействие на внешнюю среду.

Несмотря на то что собственно научные достижения когнитивной психологии оказались достаточно ограниченными, на что указывал еще и сам Найссер[25] в 1976 г. в своей книге «Познание и реальность», несомненная популярность этого направления в последующие годы во многом была вызвана тем, что на фоне стремительно развивающейся нейрофизиологии его стали рассматривать как одну из последних возможностей решить психологические проблемы психологическими методами. Говоря словами У. Найссера, изучить внутренние психические процессы, «не дожидаясь, пока придет нейрофизиолог и все объяснит».

Тем не менее в конце ХХ века популярность информационных методов в психологии заметно снизилась. Наиболее скептически настроенные исследователи стали рассматривать увлечение информационными идеями в предшествующие десятилетия всего лишь как эпизод на фоне продолжающегося с середины века общего теоретического кризиса. Реакцией на неудовлетворительное состояние дел в вопросах теории все чаще стал отказ признать главенство какого-либо одного теоретического направления.

Дискуссии между различными школами утратили свою актуальность. Единственным критерием успеха остался полученный практический результат. На смену разбегающейся в начале века волне новых психологических направлений пришла отраженная волна движения навстречу друг другу, нередко приводящая к эклектическому смешению различных теоретических принципов. В этой ситуации поиск системообразующего начала стал не просто данью модной методологии, но и актуальной потребностью психологии. Отражением этой потребности стало особое методологическое направление в психологии, получившее название системного подхода.

Задолго до появления современной синергетики и системологии в России зародился прообраз того научного направления, которое впоследствии получило название системного подхода в психологии. Связано это было с деятельностью выдающегося российского психоневролога В. М. Бехтерева[26] и его учеников. Именно Бехтерев в 1910-1920-е гг. приступил к созданию особой научной теории, названной им рефлексологией, которая была призвана объяснить общий механизм, лежащий в основе рефлекторной деятельности самого различного уровня, от простейших двигательных рефлексов до сложнейших форм социального поведения, рассматриваемых Бехтеревым в качестве коллективных рефлексов[27].

К моменту создания рефлексологии В. М. Бехтерев был уже признанным специалистом в области физиологии, психиатрии и психологии. Он сконструировал целую серию лабораторных приборов (пневмограф, рефлексограф, рефлексометр и др.), предложил успокаивающую микстуру, названную его именем, провел и описал множество уникальных психофизиологических экспериментов. Его книга «Объективная психология» была переведена на все основные европейские языки, принеся ее автору славу одного из ведущих психоневрологов мира. Однако если в более ранний период Бехтерев основное внимание уделял объединению психологии с различными медицинскими дисциплинами, имея в виду формирование обобщенной науки о человеческой психике в норме и патологии, то в рефлексологии он предпринял попытку объединить психологию и медицину с физикой. Или, более точно, установить всеобщие законы природы, проявляющие себя в мире как физических, так и психических и социальных явлений.

Бехтерев полагал, что наиболее близко к раскрытию этих общеприродных закономерностей подошла физика. Поэтому раскрытые физикой законы тяготения, инерции и т. п. должны быть использованы как теоретической, так и практической психологией. Наибольший интерес у В. М. Бехтерева в послереволюционные годы вызывало проявление коллективных рефлексов, в том числе феноменов группового внушения и поведения человека в составе сплоченной группы, по-видимому, не без влияния наблюдаемых им сцен стихийных митингов и народного восстания. Им были впервые описаны явления группового давления и подчинения личности стереотипам группового поведения как результаты энергетического взаимодействия личности и окружающей среды. При этом Бехтерев считал, что более сильный энергетический потенциал большой группы всегда подавляет энергетический потенциал личности.

Роль В. М. Бехтерева в российской психологии оказалась достаточно сложной. С одной стороны, сама яркая личностью ученого, присущий ему редкий дар внушения и блестящая литературная форма его книг поставили Бехтерева в число наиболее выдающихся психофизиологов ХХ века в глазах не только современников, но и последующих поколений. Особую известность получили его работы по теории гипноза и экспериментальные исследования с применением различных техник внушения по отношению к человеку и животным. Некоторые из этих работ даже послужили фабулой для фантастического романа А. Беляева «Властелин мира».

В то же время теоретическая рефлексология вскоре после смерти ее создателя подверглась резкой критике за механистичность и, как тогда казалось, неуместное использование в психологии и физиологии аналогий, почерпнутых из области физических наук. Эта точка зрения, в целом, сохранилась в российской истории психологии до настоящего времени. Между тем в отличие от многих психологов начала ХХ в., пытавшихся найти объяснение тем или иным конкретным психическим явлениям с помощью физических аналогий, идея В. М. Бехтерева была значительно масштабнее. Его целью было создание комплексной науки о человеке и социуме. В этом смысле сегодня Бехтерев может быть назван предтечей будущего системного направления в психологии.

Спустя годы работа по созданию комплексной науки о человеке была продолжена одним из последователей В. М. Бехтерева, Б. Г. Ананьевым[28]. Новая наука, по Ананьеву, должна была включать в себя четыре основных раздела, посвященных изучению человека как биологического вида; изучению его онтогенеза и жизненного пути как индивида; изучению человека как личности и, наконец, изучению человека как члена социума. Разрабатывая на протяжении многих лет вопросы истории и методологии психологии, Ананьев пришел к выводу о необходимости широкой интеграции в комплексном психологическом исследовании многих смежных с психологией наук. В их числе он видел биологию и медицину, физику и технические науки, педагогику и социологию. Эта интеграция, по мысли Ананьева, уже привела к созданию новых и успешно развивающихся отраслей психологии: социальной, педагогической, медицинской и ряда других.

Особенно успешно развивается в середине ХХ столетия, считал Б. Г. Ананьев, теория и практика инженерно-психологических исследований. Причина здесь кроется не только в важности задач, стоящих перед инженерной психологией, но и в том, что именно эта отрасль психологии вобрала в себя самый большой спектр смежных наук. Среди них оказались как собственно технические, инженерные дисциплины, так и знание биологии, физиологии и гигиены, необходимое, например, для оценки и прогноза функционального состояния человека в процессе профессиональной деятельности, или знание социальной психологии, необходимое для проектирования профессиональной групповой деятельности. При этом, возможно, одним из наиболее важных факторов успешного развития инженерной психологии стало широкое использование математического описания изучаемых явлений. Применение математического аппарата позволяет не только получать точные количественные данные, но и соотносить между собой результаты исследований, полученных с помощью различных научных дисциплин.

Тем не менее, считал Б. Г. Ананьев, пока еще только формируются условия для создания единой концепции человекознания, которая в будущем сменит разъединенные в настоящее время науки о человеке.

Продолжение развития системного подхода в России во многом было связано с деятельностью ученика Б. Г. Ананьева, Б. Ф. Ломова[29]. Возглавляемое им направление сосредоточило свои усилия на изучении целостного характера психической деятельности, требующего сочетания нескольких планов анализа, «рассмотрения психического в том множестве внешних и внутренних отношений, в которых оно существует как целостная система» [12]. Методологические работы Б. Ф. Ломова создавались в 1970-1980-е годы, в период наибольшей популярности системной концепции Берталанфи, и, несомненно, опирались на многие положения этой концепции. В это время Б. Ф. Ломов становится главным идеологом системного подхода в психологии, посвящая ему свой основной теоретический труд «Методологические и теоретические проблемы психологии» (1984).

Среди европейских исследователей ближе всего к системному направлению оказался выдающийся швейцарский психолог Ж. Пиаже[30], получивший известность еще в первой половине двадцатого века благодаря работам по генетической психологии. Но к обобщающим системным взглядам Б. Ф. Ломов и Ж. Пиаже пришли различными путями.

Работая над проблемой периодизации этапов развития ребенка, Ж. Пиаже построил свою теорию как иерархию адаптаций, направленных на достижение равновесия со средой на уровне всех биологических, психологических и социальных процессов. Главным в проблеме соотношения социальной деятельности и индивидуального психологического развития для него стало исследование систем операций интеллекта, являющихся одновременно логическими, психологическими и социальными.

Согласно концепции Пиаже, функционирование и развитие психики совершаются в рамках адаптации индивида к среде – ассимиляции данного материала уже наличными у индивида схемами поведения, а также приспособления (аккомодации) этих схем к конкретным ситуациям. Высшей формой взаимодействия субъекта и объекта является образование операциональных структур. Операция, согласно Пиаже, представляет собой внутреннее действие субъекта, генетически производное от внешнего, предметного действия и составляющее вместе с другими действиями операциональную систему психической деятельности.

Пиаже выделил и исследовал четыре основные стадии развития интеллекта: сенсомоторную, дооперациональную, стадию конкретных операций, стадию формальных операций. На основе операциональной концепции он проанализировал также целый ряд иных психических функций – восприятия, эмоций, и др. Синтез психологических и логических воззрений Пиаже нашел выражение в предложенной им концепции генетической эпистемологии. В основе этой концепции лежит несколько принципов, в том числе: познание всегда происходит в системах, имеющих определенный уровень организации; новое знание генерируется из ранее полученного знания вследствие создания лучше организованной системы познания; любое развитие представляет собой последовательность актов развертывания и сворачивания различных операциональных структур; стремление к равновесию этих актов является важнейшим механизмом развития.

В отличие от этого, Б. Ф. Ломов больше внимания уделял методологическому анализу принципов системной организации психических явлений, во многом восходящих к системологическим принципам Л. фон Берталанфи. В ранний период своей деятельности Ломов был сторонником информационного подхода, написав с этих позиций уже упомянутую работу «Человек и техника». Однако в дальнейшем его взгляд на природу психических процессов значительно усложнился, получив характерное название системного подхода. Ядро этого подхода образуют несколько ключевых положений:

1. Любое психическое явление развертывается одновременно в нескольких планах, раскрывающих разные масштабы его организации. Первый план фиксирует взаимосвязь и взаимодействие изучаемого объекта с объектами того же класса. Психика рассматривается здесь, во-первых, как субъективное отражение действительности, выступающее в ряду других видов отражения (физического, биологического и социального), во-вторых, как регулятор активности субъекта и, в-третьих, как структура личностных образований. Второй план определяет всю совокупность психических явлений как относительно самостоятельное целое (систему). В качестве компонентов выделяются не отдельные процессы, а относительно самостоятельные функциональные образования. В их числе различаются когнитивная, регуляторная и коммуникативная подсистемы, которые обеспечивают различные формы взаимосвязи человека со средой. Третий план фиксирует объект в его отношении к системам более высокого уровня. Так, включаясь в социальную систему, человеческий индивид становится носителем социального качества и выступает как личность, включаясь в систему биологических отношений со средой – носителем природных качеств, выступает как организм. Каждая из этих систем становится основанием разнообразных свойств человека. Наконец, четвертый план раскрывает объект исследования как движение микросистем (нейрональных организаций), а психика в целом предстает как отражательная функция мозга. При этом целостное описание психики предполагает сочетание всех планов анализа.

2. Психические явления многомерны. Они могут рассматриваться в самых разнообразных системах измерений, каждая из которых позволяет обнаружить лишь определенную группу свойств и отношений.

3. Система психических явлений имеет вертикальное (уровневое) строение. Действие этого принципа распространяется не только на психику в целом, но и на отдельные явления (процессы, состояния).

4. Человек обладает системой разнопорядковых свойств, которые организованы в целостную структуру, напоминающую по своему строению пирамиду: на вершине размещаются общие свойства, в основании – раскрывающие их свойства более низких порядков, грани пирамиды символизируют различные категории свойств.

5. Психические явления системно детерминированы. Такие модусы психического, как многомерность, многоплановость, многоуровневость, выражают множественность детерминант психики.

6. Психические явления – явления динамические, развивающиеся. Этот принцип выражает способ существования психического как системы. Ее целостность и дифференцированность возникают, формируются и образуются в ходе развития индивида, которое, в свою очередь, выступает как полисистемный процесс. Психическое развитие – это движение его оснований, сменность детерминант, возникновение, формирование или преобразование новых качеств. Системный подход предполагает многообразие источников и движущих сил психического развития человека, которое всегда связано с системой противоречий (между разными свойствами, уровнями, основаниями, факторами и т. д.) и предполагает различные пути их разрешения.

Человек изучается разными науками, но все они рано или поздно приходят к необходимости учета данных психологии. Синтез разнодисциплинарных знаний о человеке является важным условием развития психологического знания. В этой связи Б. Ф. Ломов подчеркивает необходимость комплексных исследований. Включаясь в разные отношения с окружающей действительностью, человек открывается разными гранями, каждая из которых может стать предметом изучения специальных наук.

Ломов настаивает на необходимости «разработки общей схемы, которая раскрыла бы связи разноплановых, разномерных и разноуровневых законов развития индивида и его психики». «Перспективы психологии как фундаментальной науки и как особой области практической деятельности существенно зависят от дальнейшего развития системного подхода, – указывает он, завершая эту работу, – прослеживая развитие инструментария фундаментальных исследований в истории психологии, нельзя не обратить внимание на то, что оно идет в направлении все большего приближения к реальной жизни. Вместе с тем развитие научно-практического инструментария все более требует понимания сущности тех явлений, с которыми он имеет дело. В этом процессе сближения разных типов познавательного инструментария происходит взаимопревращение методов одного рода в методы другого и их взаимное обогащение» [12].

Развитие системного мировоззрения завершается в наше время становлением метанаучной системной идеологии, которая в канве общего развития цивилизации занимает то же место, что в предшествующий период занимала рационалистическая философия. Основные законы и категории новой метанауки были постулированы в термодинамике и системных концепциях XX века. Сегодня мы наблюдаем значительный прогресс в понимании механизмов системных взаимосвязей, связанный с развитием физики необратимых процессов, включая синергетику и неравновесную термодинамику. Результатом этого прогресса является приобретение системной методологией статуса фундаментального принципа для всей совокупности научных дисциплин. Для тех же отраслей науки, которые, подобно психологии, еще находятся в стадии становления, системная методология призвана стать теоретическим каркасом их научной парадигмы.

1. Берталанфи Л. фон. История и статус общей теории систем // Системные исследования. М.: Наука, 1973.

2. Берталанфи Л. фон. Общая теория систем – критический обзор // Исследования по общей теории систем. М.: Прогресс, 1969.

3. Богданов А. Всеобщая организационная наука (тектология). Берлин, 1922.

4. Вейник А. И. Термодинамика. Минск: Вышэйшая школа, 1968.

5. Вундт В. Очерк психологии. М.: Изд. Моск. Психологического Общества, 1897.

6. Гегель Г. Наука логики // Энциклопедия философских наук Т. 1. М.: Мысль, 1975.

7. Гегель Г. Философия духа // Энциклопедия философских наук Т. 3. М.: Мысль, 1977.

8. Гербарт И. Ф. Психология: Территория будущего, 2007.

9. Гольбах П-А. Избранные произведения в двух томах. М.: Мысль, 1963.

10. Деборин А. Гегель. // Б.С.Э. 1-е изд. Т. 14. М.: Советская энциклопедия, 1929.

11. Дружинин В. В., Конторов Д. С. Проблемы системологии. М.: Сов. радио, 1976.

12. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

13. Ньютон И. Математические начала натуральной философии. Пер. с лат. М.: Наука, 1989.

14. Пригожин И. Перспективы исследования сложности // Системные исследования. Методологические проблемы. М.: Наука, 1987.

15. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса. М.: Прогресс, 1986.

16. Рыжов Б. Н. История психологической мысли. М.: Воениздат, 2004.

17. Сетров М. Н. Основы функциональной теории организации. Л.: Наука, 1982.

18. Флейшман Б. С. Основы системологии. М.: Радио и связь, 1982.

19. Хакен Г. Синэргетика. Иерархия неустойчивости в самоорганизующихся системах и устройствах. М.: Мир, 1985.

20. Эткинс. П. Порядок и беспорядок в природе. М.: Мир, 1987.

21. Эшби У. Принципы самоорганизации // Принципы самоорганизации. М.: Мир, 1966.

22. Ярошевский М. Г. История психологии. М.: Мысль, 1976.

23. Ястржембский А. С. Термодинамика и история ее развития. М. – Л.: Энергия, 1966.

Информационный и системный подходы создали во второй половине ХХ века обнадеживающее представление о том, что психология уже нашла или вот-вот найдет свой прочный теоретический фундамент. Тем самым она, наконец, превратится в точную науку, оправдав мечты многих поколений исследователей. К сожалению, надежды эти просуществовали недолго. Очевидной причиной тому стала обнаружившаяся вскоре невозможность использования в психологической практике заимствованных в других науках формул и постулатов, за исключением случаев исследования относительно простой операторской деятельности.

Столь знакомый ХХ веку провал очередной теоретической концепции вызвал в психологии не просто апатию, но своего рода протест против каких-либо дальнейших попыток конструировать новую психологическую теорию. Все эти попытки заранее объявлялись спекулятивными и несостоятельными, в лучшем случае дающими сносное описание какой-то небольшой части психологической реальности. Ведь такова была оценка практически всех ранее возникших психологических концепций. При этом подразумевалось, что всё нарастающий массив эмпирических данных, собираемых вне какой либо теоритической концепции, но в соответствии с принятыми статистическими нормами, сам, в конце концов, позволит «перейти количеству в качество», раскрыв в будущем объективно существующие психологические закономерности.

Однако прежде чем окончательно согласиться с такой перспективой, необходимо еще раз вернуться к причинам неуспеха информационного подхода в психологии. При этом уместно задать вопрос: почему Больцман, работая с теми же физическими системами, что и его предшественник Клаузиус, но подходя к этим системам с несколько иных (вероятностных) позиций, был вынужден предложить собственную формулу энтропии? Шеннон, также работая с физическими системами, но уже в области передачи сигналов по каналам связи, использовал собственную, вполне оригинальную формулу. Психология же, заимствуя формулу Шеннона, пыталась применить ее для решения собственных задач, в совершенно иной системной среде. В этой ситуации конечный провал идеи был, по сути, гарантирован. То, что на первых порах все же удалось получить ряд интересных результатов, можно рассматривать только как подсказку, указывающую направление, в котором следует продолжать поиск.

Наука о системах, или системология, с момента своего становления в рамках термодинамики и до сегодняшнего дня была ориентирована на работу с объектами, состоящими из не поддающегося исчислению множества элементов. Типичными примерами таких объектов были газы, жидкости или, ближе к нашему времени, популяции биологических существ. Описать состояние каждого элемента таких систем в отдельности очень затруднительно. Поэтому наука о системах привыкла пользоваться обобщающими характеристиками типа температуры или термодинамической вероятности. Собственно системные понятия, подобные энтропии, также формировались применительно к этим средам с использованием адекватных им обобщающих характеристик. Соответственно создавался и математический аппарат системологии. Учитывая непрерывный характер рассматриваемых сред, большинство математических зависимостей, предложенных для описания системных характеристик этих сред, имели со времен Клаузиуса до Берталанфи и Пригожина вид дифференциальных уравнений.

Между тем одна из особенностей человеческой психики как раз и состоит в том, что мы привыкли ориентироваться среди объектов, имеющих законченную форму и достаточно четко отграниченных от окружающего пространства. Иными словами, в большинстве случаев наше восприятие и мышление имеют дело не с непрерывной, а с принципиально дискретной средой.

В этой связи можно предположить, что эволюция системных взглядов в психологии подразумевает не простое использование последней по дате создания формулы энтропии, разработанной в физике или математике, а формирование прежде всего собственной, адекватной психологической науке метрики системных явлений и переосмысление с ее учетом многих привычных психологических стереотипов. Одному из возможных путей решения этой проблемы посвящена настоящая работа.

Незавершенность теории неизбежно проявляет себя в несовершенстве ее понятийного аппарата и аксиоматики. Напротив, когда понятийный фундамент становится отлаженным и непротиворечивым, начинает работать и построенная на нем теория. С этих позиций современная системная теория еще весьма далека от своего завершения. Многие ее основополагающие понятия так и не получили четкого определения и остаются рыхлыми и размытыми. Другие понятия, наоборот, имеют весьма консервативную трактовку, что нередко оказывается серьезным тормозом для движения вперед. Примером первого может быть само понятие «система», несмотря на свое ключевое значение, так и не получившее до сих пор четкого определения в системологической литературе. Примером второго – понятие энтропии, имеющей, как уже было отмечено, ряд формальных физических определений, но не исчерпывающих тем не менее всей полноты этого понятия за пределами собственно физических дисциплин. Системологический анализ психических явлений, подразумевает прежде всего необходимость уточнения наиболее важных определений и характеристик системологических понятий в том ракурсе, который они приобретают как психологические объекты.

Основным понятием системологии является система. Среди множества ее определений можно выделить несколько самых распространенных. Для Л. фон Берталанфи система – это комплекс взаимодействующих элементов [2, 3]. По мнению Р. Акоффа, это множество взаимосвязанных элементов [1]. А. И. Уемов дает определение системы как множества объектов, на которых реализуется заранее определенное отношение с фиксированными свойствами [10]. Легко заметить, что во всех этих определениях упущен или недостаточно выражен главный системообразующий признак, на который указывал еще Аристотель, – целое больше суммы составляющих его частей. С его учетом определение системы должно звучать следующим образом:

СИСТЕМА – это множество связанных между собой объектов, обладающих в своей совокупности особой функцией по отношению к какому-либо постороннему объекту.

Таким образом, система представляет собой всегда относительное понятие, имеющее смысл по отношению к внешнему объекту. В то же время по отношению к какому-либо другому внешнему объекту совокупность объектов, ранее определенная как система, может не иметь системообразующего признака и, следовательно, не являться системой. Или же напротив, эта совокупность, имеющая общую связь с другими объектами, может соответствовать элементу системы более высокого уровня организации.

Например, группа спортсменов по отношению к их тренеру – команда и, конечно, система, определяющая его особое поведение в их присутствии. Те же люди на улице по отношению к случайному встречному – просто прохожие, никак не влияющие на его поведение. Для него они не являются системой.

Упомянув категорию системной связи, необходимо заметить, что в системологической литературе эта категория относится к наиболее развитой области системных описаний. Особенно обстоятельно представлено в литературе направление, касающееся качественной и структурной организации связей, определяющих типологию образуемых ими систем. Однако для количественного описания систем не менее важно то, что понятие связи должно рассматриваться как категория вероятностная, и в этом смысле вероятность функциональной связи между двумя ее элементами определяет жесткость этой связи. Если вероятность связи равна единице, связь является абсолютно жесткой.

Необходимо выяснить и еще один момент категориального характера – форму существования систем. В дальнейшем мы будем исходить из того, что система может существовать и как особый материальный объект, и как отражение этого объекта в виде композиции других материальных объектов, воспроизводящей основные связи исходной системы. Это замечание позволяет дать определение еще одному важному понятию – информации. Отражение системы в связях другой системы есть информация о ней.

Анализ формальных характеристик систем начинается с описания статических характеристик, не учитывающих изменений состояния системы во времени. Любая система может иметь ряд статических характеристик, в том числе первичных характеристик, под которыми следует понимать ее объем, или количество составляющих элементов (n), и сложность системы (С), соответствующую суммы всех имеющихся связей между ее элементами.

При этом для каждой системы могут быть определены предельные уровни сложности – максимальный и минимальный. Максимального уровня сложности система достигает в том случае, когда каждый ее элемент связан с каждым из остальных (С_max). В качестве иллюстрации максимального уровня сложности, или максимального числа связей в системе, представим ее состоящей из четырех элементов, каждый из которых связан с тремя другими (рис. 2.1, поз. С).

Минимальный уровень сложности (С_min) имеет место тогда, когда разрушение любой из имеющихся в системе связей между ее элементами означает разделение системы на независимые фрагменты. В приведенном выше примере минимальный уровень связей в системе будет достигнут, когда в ней останется всего три связи (рис. 2.1, поз. А, В).

Если устранение какой-либо связи приводит к разрушению системы и отделению от нее одного или нескольких элементов, такая связь считается основной. Все остальные связи считаются дополнительными.

Рис. 2.1 Типы структурной организации систем

На основе первичных характеристик системы могут быть выделены ее вторичные характеристики, определяющие меру порядка в системе. Очевидно, что максимальной упорядоченности, т. е. полного взаимного соответствия всех элементов система достигает при максимальном уровне сложности – С_max. Напротив, при минимальном уровне сложности (С_min) система обладает минимальной упорядоченностью и наибольшим числом степеней свободы.

Учитывая это, унифицированную количественную меру неупорядоченности системы, энтропию можно представить как разность максимально возможной и реальной сложности системы, отнесенную ко всему диапазону уровней сложности этой системы, т. е. разности величин С_max и С_min (от максимальной сложности до предельного упрощения). Обозначив энтропию символом S, получим формулу энтропии:

где S – энтропия системы; С_max – максимальный уровень сложности системы; С_min – минимально возможный уровень сложности системы.

Из этой формулы видно, что энтропия системы может изменяться от нуля, в случае максимального усложнения системы (С = Сmax), до единицы при ее предельного упрощения (С = Сmin). Следует отметить, что в случае предельного упрощения системы вероятность связей между элементами системы стремится к нулю и абсолютная минимальная сложность системы также стремится к нулю. При этом, разумеется, сложность системы никогда не может достичь нуля, иначе само выделение системы утрачивает смысл.

Естественнонаучное понимание энтропии сложилось во второй половине XIX – середине ХХ в. и несло на себе характерное для физики того периода стремление к статистической метрике мира бесконечного числа взаимодействующих между собой частиц. Однако взгляд на мир физика во многом не совпадает со взглядом биолога или психолога, для которых более привычна качественная оценка рассматриваемых явлений. Противоречие здесь заключается в том, что физика, как правило, имеет дело с гомогенной средой, а психология и биология всегда работают со сложными гетерогенными системами, не допускающими простых статистических описаний, удобных для газов или кодов сообщений, передаваемых по каналам связи. Это противоречие лежит в основе уже упоминавшихся затруднений при переносе физических метрик энтропии в область психологии. Для его устранения психология должна опираться на собственную метрику состояний сложных систем. При этом она должна иметь в виду либо анализ наиболее общих и часто встречающихся, так называемых характеристических, состояний систем либо их содержательный, предметный анализ.

Вместе с тем в задачах сравнительного анализа состояния систем с неизменным (или близким к неизменному) числом элементов важную роль начинают играть разностные меры, типа:

DS = S₁ – S₂

которые после раскрытия входящих в них членов приобретают вид:

где S₁, S₂ и С₁, С₂ – соответственно энтропия и сложность системы в двух ее сравниваемых состояниях.

Можно заметить, что выражение для изменения энтропии может быть сведено к формуле Клаузиуса, представляющей изменение некоторой системной характеристики тела (в данном случае, количества подведенного к нему тепла), отнесенное к абсолютной величине этой характеристики (температуры).

Аналогично можно дать интерпретацию психофизичекому закону Вебера – Фехнера о соотношении интенсивности ощущения и вызывающего его раздражения. Применительно к нему С₁ и С₂ являются сравниваемыми интенсивностями раздражителя, которые дают минимальное ощущение их различия – ∆S. С_max в данном случае соответствует максимальной из действующих интенсивностей. Системологическая интерпретация психофизического закона, таким образом, заключается в том, что мы реагируем на организованность, упорядоченность действующего стимула – обстоятельство, на которое указывали еще гештальтпсихологи, выдвинувшие понятие закона прегнантности, или «закона хорошей формы».

Для характеристики системных связей необходимо уточнить различие между прямыми и обратными, а также непосредственными и опосредованными связями. Прямой или обратный вид связи задается только направлением действия данной связи (рис. 2.2). Однако организация этих связей может быть различна. В одном случае эти связи образуются без помощи промежуточных элементов, получая название непосредственных. В другом случае (рис. 2.2) взаимодействие между двумя элементами системы осуществляется благодаря опосредованным связям, состоящим из цепочки промежуточных элементов и связей между ними.

Рис. 2.2 Организация связи между элементами 1 и 3

Сделанные уточнения могут иметь значение при определении некоторых характеристик систем. Например, если для упрощения расчетов мы рассмотрим систему, в которой действуют только непосредственные жесткие связи, то минимальная сложность такой системы (С_{min ж}) будет на единицу меньшее общего количества элементов системы:

С_{min ж} = n – 1

Максимальной сложности Сmax такая система достигает в случае связанности каждого элемента с каждым. Выражением Сmax ж при этом является:

Подставив в формулу энтропии значения для С_{max ж} и С_{min ж}, получим для рассматриваемого упрощенного случая формулу энтропии, зависящую только от реального числа элементов и сложности системы:

Можно заметить, что при возрастании объема системы, параметры (n – 1) и (n – 2) будут все меньше отличаться от параметра n. При больших n энтропия системы будет стремиться к изменению пропорциональному квадрату числа ее элементов и обратно пропорциональному удвоенной величине ее сложности:

Представление энтропии в виде нелинейной зависимости сложности и объема системы отражает важную закономерность системной организации и имеет ряд принципиальных последствий с точки зрения теоретического анализа форм и типов существования систем. Но, разумеется, системный анализ, учитывающий только действующие в системе жесткие непосредственные связи, может иметь ограниченное применение. Вероятностный характер связей требует рассмотрения всех наличных отношений между элементами системы. При этом в отличие от упрощенной модели все элементы системы оказываются связанными друг с другом.

Учитывая это, очевидно, что ввиду имеющихся опосредованных связей общая или суммарная вероятность связи Р_∑ будет больше чем вероятность, обеспеченная только непосредственными связями. Например, если вероятность каждой из непосредственных связей (рис. 2.2) будет равна 0,5, то при определении суммарной вероятности связи элемента 1 с элементом 3 (Р_∑(1–3)) необходимо наряду с вероятностью непосредственной связи Р_1–3 = 0,5 учесть вероятности двух опосредованных связей Р_1-2-3 и Р_1-4-3. Поскольку суммарная вероятность Р_∑(1–3) представляет собой в этом случае вероятность появления хотя бы одного из трех совместных событий, согласно требованиям теории вероятностей она может быть найдена как разность между единицей и вероятностью произведения соответствующих противоположных событий. В рассматриваемом случае она будет равна 0,7.

Таким образом, система, состоящая из n элементов, будет иметь n₂ прямых и обратных связей между этими элементами, включая связь каждого элемента с самим собой. Суммарные вероятности всех имеющихся в данной системе связей могут быть записаны в виде квадратной матрицы, сумма столбцов которой представляет обобщенное выражение сложности имеющихся в системе связей.

Приведенные уточнения для оценки характеристик системы могут иметь ряд практически важных следствий. В качестве примера можно назвать возможность объективно оценить сложность того или иного тестового задания или сравнить между собой сложность двух заданий (матриц Равена, заданий из тестов Векслера и т. п.). Не менее интересным представляется использование процедуры оценки энтропии системы в социометрических задачах, связанных с оценкой социально-психологического климата в малой группе, определением эффективности групповой организации, роли лидера группы и др.

Вместе с тем, учитывая вероятностный характер связей, важное значение принадлежит структурной организации системы и уровню опосредованности ее связей. Чем более сложно опосредованной будет связь между какими-либо двумя элементами, т. е. чем большее число промежуточных элементов и непосредственных связей будет стоять между ними, тем менее вероятной в итоге окажется эта связь и, в конечном итоге, тем большей будет энтропия системы. Поэтому важным оказывается не только общее число связей в системе, но и место их расположения, тот особый вклад, который конкретная связь привносит в упорядоченность всей системы.

Этот вклад, привнесенный в систему конкретной дополнительной связью, определяет меру существенности этой связи. Существенность каждой связи, таким образом, будет тем больше, чем больше изменяется энтропия системы в результате установления этой связи. Меру существенности или качества любой связи (К) можно представить как разницу энтропии системы до и после установления этой связи:

К = S₁ – S₂

где S₁ – исходная энтропия системы, а S₂ – конечная энтропия системы.

Примером различного качества устанавливаемых в системе связей может быть анализ следующего случая. Предположим, что существует система, состоящая из четырех элементов, соединенных в линейную структуру посредством четырех непосредственных равновероятных связей Р, и имеется возможность внесения в эту систему дополнительной связи той же вероятности, которая может быть установлена между любыми двумя ее элементами (рис. 2.3). Каков будет системный эффект от установки этой дополнительной связи в различных звеньях системы?

Прежде всего необходимо определить С_min и С_max системы для заданного уровня вероятности имеющихся связей Р. В исходном состоянии система оказывается упрощенной до предела, ее энтропия максимальна. Для того, чтобы вычислить сложность системы в этом состоянии, требуется построить матрицу ее исходных связей (табл. 2.1).

Согласно принятому определению, сложность имеющихся в системе связей в исходном состоянии – С_{4 исходн}. находится как сумма столбцов этой матрицы.

Рис. 2.3 Система в различных состояниях

В рассматриваемом примере исходная сложность системы из 4 элементов будет одновременно являться минимальной сложностью системы, С_min.

Табл. 2.1.Матрица вероятностей связей 4-элементной системы (исходное состояние)

Общая формула для вычисления С_min в системе с любым количеством элементов n при одинаковой вероятности всех непосредственных связей Р будет представлять функциональный ряд:

С_{n min} = n + 2(n – 1)P + 2 (n – 2)Р² +… + 2Р^n-1

Таким образом, сложность имеющихся в системе связей в исходном состоянии С4 исходн. равна:

С_{4 исходн.} = С_{4 min} = 4 + 6Р + 4Р² + 2Р³

Аналогично, максимальная сложность рассматриваемой системы находится как сумма столбцов матрицы ее связей при достижении системой максимальной упорядоченности (табл. 2.2), где Р_4å – суммарная вероятность прямой связи между любыми двумя элементами в 4-элементной системе.

Табл. 2.2.Матрица вероятностей связей 4-элементной системы (максимально упорядоченное состояние)

Общая формула для максимальной сложности системы с любым количеством элементов n при одинаковой вероятности всех непосредственных связей Р находится как:

С_{n max} = n + n(n – 1) Р_n∑

При этом, Р_nå – суммарная вероятность прямой связи между любыми двумя элементами системы с любым количеством элементов n при одинаковой вероятности всех непосредственных связей Р определяется по формуле:

Р_n∑ = 1 – (1 – Р)(1 – РР_n-1∑)^n-2

В рассматриваемом случае максимальная сложность системы с 4 элементами будет равна:

С_{n max} = 4 + 12 (1 – (1 – Р) (1 – Р (1 – (1 – Р) × (1 – Р²)))²)

Допустим далее, что мы воспользовались возможностью внесения в систему дополнительной связи, установив ее между элементами 1 и 3 (рис. 2.3, новая связь выделена пунктиром). При этом вероятность этой связи Р осталась такой же, как вероятность остальных имеющихся в системе связей. Назовем такое состояние первым новым состоянием системы. Предположим далее, что в качестве альтернативы этому состоянию, дополнительная связь была установлена между элементами 1 и 4 (рис. 2.3, новая связь здесь также выделена пунктиром). Таким образом, структура связей системы оказалась замкнутой в кольцо. Это будет второе новое состояние системы.

Разница энтропийных характеристик системы в двух ее новых состояниях при различных уровнях вероятности непосредственных связей между элементами системы (рис. 2.4).

Рис. 2.4. Зависимость энтропии 4-элементной системы (тетраэдр) от вероятности системных связей

Очевидно, что добавление новой связи всегда повышает уровень порядка в системе. Но при высоких уровнях вероятности имеющихся в системе непосредственных связей существенность новой связи, замыкающей ее кольцевую структуру, оказывается значительно больше, чем у альтернативной связи.

Так, при вероятности непосредственной связи Р = 0,9 замыкание системы в кольцо дает в 2,3 раза большее снижение энтропии, чем при установке дополнительной связи между элементами 1–3, а при Р = 0,99 кольцевая связь оказывается уже в 20 раз существеннее альтернативной.

Еще более контрастно выглядит эта зависимость при увеличении числа элементов системы. В этом легко убедиться, увеличив в рассмотренном примере число элементов до пяти, а число связей в исходном состоянии соответственно до четырех (рис. 2.5).

Рис. 2.5 Зависимость энтропии 5-элементной системы (пентаэдр) от вероятности системных связей

Здесь можно заметить не только нарастающее преимущество кольцевой связи (дополнительная связь между элементами 1–5) в области высоких вероятностей непосредственных связей, но также и уменьшение порядка в системе при увеличении вероятности непосредственных связей в области их малых значений (в данном примере, в диапазоне Р = 0–0,2). Причем нарастание энтропии при малых вероятностях связей происходит независимо от места установки новой связи.

Этот факт можно интерпретировать таким образом, что система должна «созреть» для того, чтобы в ней проявился эффект существенной связи. В малоорганизованной и слабосвязанной системе важно только число системных связей, а не их структура.

При этом для системы может быть определен критический диапазон вероятности непосредственных связей, при котором добавление новой связи дает наименьшее увеличение порядка (в рассмотренных примерах такой диапазон будет составлять Р = 0,14-0,21 для 4-элементной системы и Р = 0,18-0,24 для 5-элементной системы).

Вместе с тем для психологии способность к установлению существенных связей в регулируемых системах предстает как один из важнейший показателей и наиболее заметная характеристика человеческого ума. Здесь, следует заметить немаловажным является обстоятельство, насколько велика исходная система, в которой устанавливается новая связь. Значимость или ценность одинакового изменения энтропии будет тем выше, чем больше по объему исходная система.

Например, ценность одного и того же меткого замечания, высказанного однажды в дружеской среде частным лицом, а в другой раз высказанного уже публично государственным деятелем в ситуации политического кризиса, может быть совершенно различна.

В этой связи стоит вспомнить известную метафору «железный занавес», использованную британским экс-премьер-министром Уинстоном Черчиллем[31] в знаменитой речи в американском городе Фултоне вскоре после завершения Второй мировой войны.

Простой, но, без сомнения, эффектный образ приобрел для западного мира роль существенной связи между двумя частями мировой системы. Выражение это было растиражировано другими политиками и журналистами и вскоре стало пугающим синонимом социалистического лагеря. На многие десятилетия борьба с «железным занавесом» стала знаменем в руках противников советского блока.

Морфологическое описание систем, особенно систем психологических, всегда сопряжено с рядом условностей, поскольку все реально существующие системы с момента своего возникновения находятся в состоянии постоянного изменения, непрерывно утрачивая одни свойства и приобретая другие. Описание деятельности системы, видов и уровней ее функционирования составляет предмет функционального описания, важнейшей частью которого является анализ динамических характеристик системы.

Следуя избранной логике, можно получить основные первичные динамические характеристики, перейдя от первичных статических характеристик системы – ее объема n и сложности C, к скорости изменения этих параметров. Таким образом, получим скорость изменения числа элементов системы – V_n и скорость изменения сложности системы – V_c. Аналогично может быть получена вторичная динамическая характеристика системы: скорость изменения энтропии – V_s.

Динамика энтропийных показателей представляет особый интерес. Еще в 1864 г. Р. Клаузиус обнаружил важнейшую закономерность доступной для нашего наблюдения части Вселенной – ее основной закон, или второе начало термодинамики. Второе начало термодинамики вызвало продолжительную полемику, связанную с адекватностью ее применения к таким объектам космической природы, как Солнечная система, галактика и т. д. У истоков этой полемики стоял сам Клаузиус, выдвинувший гипотезу о неизбежной тепловой смерти Вселенной вследствие неизменного увеличения ее энтропии. Главный аргумент его противников состоял в том, что Вселенную в принципе нельзя рассматривать как изолированную систему, и, следовательно, второе начало к ней неприменимо.

Один из наиболее интересных аспектов возникшей дискуссии был связан с поведением живых систем, энтропия которых, как казалось, повсеместно убывает. На эту особенность живых систем, их усложнение в процессе жизни указывал еще Г. Гегель, а вслед за ним многие исследователи XIX и XX вв., подвергавшие сомнению применимость второго начала термодинамики для живых систем [9].

Обнаружилось, казалось бы, очевидное несоответствие между предполагаемой универсальностью второго начала и поведением одной из частных системных форм. Но при ближайшем рассмотрении это несоответствие оказывается мнимым. Оно вызвано тем, что все живые системы имеют сложное многоуровневое строение, обязательно включающее уровни подсистемного и сверхсистемного порядков. При этом любая живая сверхсистема (любой вид живых существ или биосфера в целом) всегда представляет собой элемент более обширной неживой системы, повышение энтропии которой в результате деятельности ее живых элементов, как правило, не вызывает сомнения.

Например, биосфера как самый высший уровень объединения живых существ составляет часть земной оболочки и представляет собой, таким образом, один из элементов неживой системы нашей планеты. Какую же роль сыграло появление жизни на Земле с позиции стороннего наблюдателя, не имеющего возможности проникать в сущность происходящих на этой планете изменений и оценивающего лишь их самый общий, внешний результат? По всей вероятности, у этого наблюдателя не возникло бы сомнений относительно того, что с появлением самых первых форм жизни скорость возрастания энтропии Земли значительно повысилась. С появлением растений, как принято считать, возникла атмосфера, т. е. диаметр планеты увеличился почти на 60 км. В результате жизнедеятельности растений происходит постоянное разрыхление земной коры. При некоторых периодически возникающих процессах, таких как лесные пожары, происходит выброс твердых продуктов окисления в атмосферу и рассеивание их на большом пространстве от места выброса.

Еще быстрее стала возрастать энтропия планеты после появления животных и особенно социальных форм жизни. Сторонний наблюдатель должен был бы зафиксировать значительно возросшее в последние десятилетия электромагнитное излучение Земли, отделение от нее множества материальных объектов – спутников, космических аппаратов и т. п. Иначе для этого наблюдателя любое усложнение форм жизни своим единственным следствием имело бы ускорение распада земного вещества.

Тем не менее имеющее место усложнение в процессе жизнедеятельности структурной организации живых систем требует своего объяснения. Для того чтобы подойти к пониманию этих процессов, необходимо провести системологический анализ динамики состояния живых систем с учетом ее фазовой структуры. Рассмотрим в этой связи возможные комбинации первичных и вторичных динамических характеристик системы, имея в виду одновременно происходящие процессы возрастания или убывания этих характеристик.

Примечание: + увеличение параметра; – уменьшение параметра

Теоретически, таких комбинаций или соответствующих им типов динамики состояний систем может быть восемь, из которых только шесть могут существовать в действительности. В табл. 2.3 даны названия и особенности возможных типов системодинамики, а на рис. 2.6 и 2.7 на примере простейших геометрических систем дана их графическая интерпретация. Первый из выделенных типов, интенсивное развитие, представляет собой изменение состояния системы во времени, характеризующееся повышением ее сложности и объема при одновременном увеличении порядка между ее элементами (уменьшении энтропии).

Из ранее сделанных замечаний следует, что такой тип системодинамики возможен, когда привносимый в систему новый элемент будет иметь либо большее число непосредственных связей с другими элементами, чем в среднем было у каждого элемента системы до ее изменения; либо добавляемые новым элементом связи должны носить существенный характер, значимо снижая число опосредованных связей. Таким образом, развиваясь интенсивно, система увеличивается в объеме и становится более организованной и структурированной, способной мобильно отвечать на внешние возмущения.

Рис. 2.6 Типы системодинамики с увеличением числа элементов

Второй тип системодинамики, экстенсивное развитие, представляет собой однонаправленное повышение или сохранение сложности, объема и энтропии системы.

Экстенсивный тип развития также подразумевает рост системы, однако ее структура становится все более рыхлой, аморфной и все менее способной к мобильному реагированию на внешние возмущения.

Рис. 2.7 Типы системодинамики с убыванием числа элементов

Отличие этого типа системодинамики от предыдущего в том, что здесь добавление в систему нового элемента сопровождается привнесением в нее несущественных связей, число которых не превышает удельное количество связей, приходившихся на каждый элемент системы до ее изменения.

Третий тип системодинамики, деградация, характеризуется уменьшением сложности при одновременном возрастании объема и энтропии системы. Деградация – это последний возможный путь увеличения объема системы. Путь, при котором за приобретение каждого нового элемента приходится расплачиваться имеющимися в системе связями. Будучи убыточным способом существования, деградация не может продолжаться долгое время.

Причина тому – в ускоренно идущем при этом типе системодинамики процессе увеличения энтропии, чьи темпы роста значительно опережают рост энтропии при экстенсивном развитии. Результатом быстрого накопления энтропии становится неизбежный дисбаланс процессов взаимодействия с внешней средой и превращение системы из потребителя элементов этой среды в ее донора.

Распад, как тип системодинамики, открывает вторую триаду комбинаций динамических характеристик систем, главной отличительной особенностью которых становится сокращение числа составляющих систему элементов. Основные свойства данного типа системодинамики – уменьшение сложности и объема системы при одновременном возрастании ее энтропии. При распаде в системе нарушаются прежде всего существенные связи, а покидают систему ее самые высокоорганизованные элементы. Поэтому распад системы можно назвать процессом, обратным ее интенсивному развитию. Так же как и при интенсивном развитии, при распаде главная роль принадлежит процессам, происходящим внутри системы, а ее взаимодействие со средой имеет второстепенный, подчиненный характер. Различие здесь, разумеется, только в направленности происходящих процессов: в первом случае они ведут к совершенствованию структуры системы, а во втором – к ее ускоренному разрушению.

Диссипация, означающая однонаправленное уменьшение сложности, объема и энтропии системы, представляет собою процесс, обратный экстенсивному развитию. На первый план здесь, как и при экстенсивном развитии, выступает активное взаимодействие со средой. Диссипация является типом системодинамики, при котором система освобождается от наименее организованных элементов. Отторгает от себя свои периферийные части, как правило, наименьшим образом связанные с другими элементами. Система как бы оздоравливается и, теряя в объеме, восстанавливает или заново укрепляет свою структуру.

Последняя в этой триаде связка условий – К. Коллапс представляет увеличение или сохранение сложности при одновременном уменьшении объема и энтропии системы. Коллапс – достаточно редкий тип системодинамики, при котором внутренние и внешние взаимодействия уравновешивают друг друга. Идет своего рода реорганизация связей, остающихся от покидающих систему элементов. Причем реорганизация ранее несущественных связей в существенные. По направленности проходящих процессов коллапс является обратным деградации. Две оставшиеся связки условий – увеличение энтропии при повышении сложности и уменьшении объема системы и противоположное этому уменьшение энтропии при уменьшении сложности и увеличении объема системы – противоречат введенному определению энтропии и не представляют интереса для анализа.

Динамика состояний систем позволяет выделить важный критерий их различия – изменение состава элементов системы. По этому критерию все системы могут быть разделены на два класса: системы, внутренние взаимодействия которых обусловливают относительное постоянство или уменьшение состава элементов (V_n ‹ 0), или распадающиеся системы; и системы, важнейшим качеством которых является возможность самовоспроизведения новых элементов (V_n › 0), или развивающиеся системы.

Класс распадающихся систем составляет основное подмножество объектов неживой природы. По отношению к выделенным типам системодинамики для него характерны различные формы разрушения системы (распад, диссипация, коллапс). При этом диссипация и коллапс, имеющие общее свойство уменьшения энтропии, представляют собой редко встречающиеся формы динамики систем, или, точнее, экстраординарную фазу их состояния. В отличие от этого форма системодинамики распада с повышением энтропии имеет универсальный характер для абсолютного большинства неживых систем.

Класс развивающихся систем включает в себя подкласс деградирующих (стационарных) систем, для которых возможно лишь возрастание энтропии (V_s › 0) или ее относительное постоянство. Примером таких систем могут служить растущие кристаллы и некоторые растворы. Другой подкласс развивающихся систем составляют прогрессирующие системы, для которых возможно не только однонаправленное повышение сложности и объема, но и уменьшение энтропии (V_s ‹ 0). Это и есть живая природа.

Развивающиеся системы представляют тип сложных систем, имеющих многоуровневое строение. Особенностью этих систем является непрерывный процесс взаимодействий как внутри системы между ее элементами, так и взаимодействий с внешней средой, осуществляемых на всех уровнях организации системы. При этом действует правило иерархической организации: развитие сложной системы обеспечивается неоднородностью функций ее элементов (субсистем), а существование каждой субсистемы обеспечивается интегративной деятельностью целостной системы.

Аспект системных взаимодействий и тесно связанный с ним аспект состояний систем заслуживают специального обсуждения. Все выделяемые системы находятся во взаимодействии с внешними по отношению к ним объектами, которые сами могут быть рассмотрены как системы. Входящие во взаимодействия системы, согласно определению, также образуют систему, энтропия которой при отсутствии внешних взаимодействий возрастает. В то же время для первоначально выделенных систем это взаимодействие может быть сопряжено с любыми перераспределениями массы и энергии, в результате которых энтропия этих систем может как повышаться, так и понижаться. Характер межсистемных взаимодействий различен у выделенных классов систем. Для распадающихся систем, существование которых протекает при постоянстве или убывании массы, взаимосвязь с другими имеющими массу системами не является абсолютной необходимостью, так как реализация второго начала термодинамики (основного закона) может быть в них достигнута за счет собственных эволюций во времени и пространстве. Внешние взаимодействия лишь замедляют или ускоряют этот процесс.

Иную роль играют внешние взаимодействия для развивающихся систем, существование которых представляет собой постоянный процесс ассимиляции новых элементов. Отсутствие внешних взаимодействий означает отсутствие важнейшего условия существования этих систем и тождественно их гибели. Однако и при наличии внешних взаимодействий их уровень далеко не всегда совпадает с уровнем, обеспечивающим реализацию всех имеющихся в системе потенций развития. Достижение временного баланса реального и необходимого для существования системы уровня взаимодействий, обеспечивающее развитие системы по присущему ей типу системодинамики, получило название адаптации системы. Как указывал Жан Пиаже [8], для развивающихся систем возможны два типа адаптации – изменение системой собственной структуры (пассивное приспособление) и изменение структуры окружающей среды (активное приспособление). Состояние системы при наличии баланса взаимодействий соответствует ее стационарному состоянию. Нарушение баланса, т. е., выход системы из стационарного состояния, приводит к активации имеющихся в развивающихся системах адаптирующих субсистем – механизмов адаптации.

Количественной мерой рассогласования стационарного и текущего состояний системы является напряженность (N), определяемая как разность энтропийных характеристик системы в этих состояниях:

где S_cm – энтропия системы в стационарном состоянии,

S_m – энтропия системы в текущий момент времени.

При взаимодействии систем происходит не только массово-энергетический обмен, но и процесс переструктурирования связей одной системы под воздействием другой, отражающей структуру связей последней – т. е. происходит обмен информацией. В большинстве наблюдаемых естественных процессов обмен информацией имеет случайный, неупорядоченный характер. Вместе с тем современные теории происхождения жизни говорят о том, что при определенных условиях складывается возможность упорядоченной передачи информации от одного объекта к другому [9, 11]. При этом различные объекты, обладающие идентичной информацией, фиксированной в структуре их внутренних связей, составляют особую информационную систему, качественной особенностью которой является способ ее существования – репродукция своих элементов путем воспроизведения их информационной структуры в других системах.

В настоящее время известны две разновидности информационных систем естественного происхождения – биологическая и социальная. С их учетом иерархическая структура системной организации, построенная по критерию динамических характеристик, принимает вид, представленный на рис. 2.8.

Рис. 2.8 Иерархическая типология систем

Однако прежде чем перейти к их характеристике, необходимо отметить еще одну особенность всех развивающихся систем – фазовую структуру их развития.

Из определения прогрессивных развивающихся систем следует, что они могут быть представлены двумя типами системодинамики – интенсивного и экстенсивного развития. Эти типы представляют собой последовательно сменяющие друг друга фазы жизни системы, из которых интенсивное развитие является генетически более ранней фазой. Это уровень рождения и начала жизни системы. Объем системы при этом еще сравнительно невелик, и внешнесистемные взаимодействия определяющим образом сказываются на характере ее существования, обеспечивая более быстрый рост сложности сравнительно с увеличением объема системы. Удельное число связей, приходящихся на каждый элемент системы в начальной фазе ее организации, также еще мало. Поэтому вполне вероятна ситуация, при которой число связей в системе будет расти быстрее числа ее элементов. Энтропия системы, таким образом, будет понижаться.

Однако, при значительном увеличении объема системы процесс уменьшения энтропии с неизбежностью замедляется. Происходит это потому, что даже для сохранения энтропии на прежнем уровне каждый новый элемент системы должен обладать большим числом связей, чем в среднем имели элементы этой системы до его появления.

Но реальное число связей, добавляемых в систему каждым ее новым элементом, не может возрастать бесконечно. Учитывая это, в процессе роста объема системы неизбежно наступает момент стабилизации ее энтропии. И если возрастание объема системы продолжается, то система вступает в фазу экстенсивного развития с преобладанием роста числа элементов над ее усложнением. Энтропия системы начнет возрастать.

Фаза экстенсивного развития, как правило, представляет собой высший период развития системы, когда ее воздействие на среду достигает наибольшего значения. Вместе с тем это стадия зрелости системы – когда она становится средой для рождения новых, подобных себе систем. Следующая фаза деградации открывает перед системой возможность перехода к репродуктивному циклу или последовательному движению к терминальной точке своего существования.

В первом случае деградация живой системы имеет смысл подготовки к важнейшему этапу репродукции системы – своего рода стадии беременности, когда ускоренное создание новых связей в одном фрагменте прежней системы идет в ущерб другим частям этой системы. При репродуктивном цикле ускоренно развивающийся фрагмент есть зародыш будущей новой системы – элемента живой сверхсистемы. Следующая за фазой деградации, фаза распада открывается бифуркацией – разделением системы на неравные фрагменты. В ходе репродуктивного цикла эта бифуркация приводит к рождению новой системы (особи), начинающей жизнь со стадии интенсивного развития. Материнская же система может либо погибнуть, распавшись окончательно (как это происходит у некоторых насекомых), либо, как это происходит в большинстве случаев, перейти к фазе диссипации, освобождаясь от ненужных фрагментов, При этом после краткой по времени дополнительной потери элементов система восстанавливает свою энтропию на уровне, близком к исходному.

В случае терминального сценария система переходит во все менее устойчивое состояние, «оплачивая» приобретение новых элементов разрушением своих внутренних связей и все более упрощаясь сама. По достижении энтропией системы уровня большего, чем энтропия окружающей среды, нарушается адаптация системы. Дальнейшее ее развитие становится невозможным, поскольку из активного субъекта внешнесистемных взаимодействий система становится их пассивным объектом. В этом случае она переходит в класс распадающихся систем, начиная утрачивать свои элементы.

Однако прекращение воспроизводства новых элементов еще не означает автоматического прекращения существования системы, ее гибели. Система может изменяться незначительно, поддерживая относительное постоянство внутренней среды еще достаточно долгое время, которое в свою очередь зависит и от характеристик самой системы, и от характеристик окружающей среды. При благоприятном стечении внешних условий, когда окружающая среда неагрессивна, а границы с ней препятствуют свободному истечению элементов из системы вовне, сохраняется возможность возрождения фаз развития системы.

Произойти это может вследствие двух обстоятельств. Во-первых, в случае сохранения системой объема, достаточного для обеспечения основной системообразующей функции и прохождении всего цикла фазовых переходов, включая фазы диссипации и коллапса. На этих фазах может происходить освобождение от наименее организованных элементов и, тем самым, снижение энтропии системы. Примером подобного оздоровления была ликвидация колониальной системы в 1960 г. или, на уровне индивида, может быть добровольное похудение – избавление от избытков жировой ткани.

Другим случаем, своего рода «подарком судьбы», может быть возрастание энтропии окружающей среды до уровня, лежащего выше энтропии системы. В этом случае система вновь возвращает себе статус активного субъекта внешнесистемных взаимодействий.

Однако наиболее интересной оказывается фаза коллапса. Особенностью этой фазы является освобождение от фрагментов, которые тормозили установление новой организации связей. Избавляясь от этих, самих по себе, возможно, высокоорганизованных фрагментов, система скачкообразно приобретает новую структуру и начинает новый цикл своего существования со стадии интенсивного развития.

Примером такой формы коллапса являются социальные революции. Нередко эти революции (как во Франции и России) сопровождались устранением или даже физическим истреблением многих представителей наиболее образованных классов, что, казалось бы, неизбежно должно было привести к возрастанию беспорядка в обществе. Однако эффект по целому ряду показателей был прямо противоположным. Оказывалось, что прежняя интеллектуальная элита консервировала устаревшую структуру общественных связей. Устранение этой элиты приводило к самоорганизации общества на более высоком уровне, что обусловливало быстрый экономический, а затем и культурный прогресс.

Альтернативой такому развитию событий является проградиентный распад системы, когда вслед за уходом из системы первого слоя наиболее высокоорганизованных элементов ее покидает второй слой, затем третий и так далее, вплоть до утраты системообразующей функции. Итогом такого распада становится либо ассимиляция бывших элементов системы окружающей средой, либо начало нового цикла развития на уровне жизнеспособных фрагментов прежней системы.

Наряду с изменением структуры системы при фазовых переходах важную роль играет темп этих переходов. Временной аспект функционирования систем тесно связан с внутренними процессами, происходящими в системе. При этом можно отметить, что внутреннее время системы не всегда совпадает с внешним временем окружающих ее других систем или среды. Так, например, в начальной стадии зарождения и формирования системы ее внутреннее время может обгонять внешнее, т. к. темп внутренних преобразований системы на этом этапе превышает средний темп преобразований среды. С позиций среды развитие рассматриваемой системы в данном случае идет ускоренным путем, а с позиции самой системы внешнее время течет медленно или даже останавливается.

В дальнейшем темповые характеристики внешних и внутренних преобразований могут выровняться, а затем внешнее время может начать обгонять внутреннее. В пожилом возрасте люди часто сетуют, что время летит слишком быстро, тогда как в детстве нередко кажется, что оно тянется бесконечно.

Наличие подобных фазовых переходов без труда обнаруживается для самых разных самоорганизующихся систем – от клеточного уровня до макросоциумов. При этом чем продолжительнее период существования системы, тем более рельефно представлены фазы системодинамики. Разумеется, определение того, что является в каждом конкретном случае элементом системы, ее связями, и тем более формальное вычисление энтропии представляет всегда особую и весьма непростую задачу. Но для иллюстрации картины фазовых переходов целесообразно обратиться к хорошо известным явлениям, по отношению к которым оценка меры упорядоченности и организации возможна без точной количественной оценки энтропии.

В качестве одного из таких примеров можно использовать трансформацию понятия души в европейской цивилизации. Наша культура наследует от предыдущей эпохи знание о душе как одно из самых емких понятий, принадлежащих одновременно религии, науке, нравственности и искусству. Целое тысячелетие от начала темных веков до эпохи гуманизма заполнено непрерывным развитием, усложнением и совершенствованием этого понятия, которое вначале само еще очень темно и не расчленено. Столетия уйдут на то, чтобы в сознании Европы совершился переход от архаического представления о душе как о невидимом двойнике человека к мысли, что душа есть искра божья в человеке, организующая на короткое время жизни его земное тело. Дальнейшее усложнение понятия души идет за счет заимствования античных идей и их богословского развития в схоластических учениях, благодаря которым к концу Средних веков это понятие канонизируется, достигая наибольшей внутренней упорядоченности. Таким образом, первый, более чем тысячелетний период истории европейской цивилизации совпадает с фазой интенсивного развития понятия души.

Но уже в XVI и XVII веках это понятие, с одной стороны, продолжает развиваться и содержательно совершенствоваться в целом ряде философских трудов, с другой – все более теряет четкость своего определения. Энтропия, сложность и объем понятия возрастают одновременно. Это фаза экстенсивного развития. В XVIII веке становятся заметны уже все признаки деградации понятия: оно еще больше размывается и теряет свою внутреннюю структуру, распространяясь в то же время на все новые области. Одно за другим возникают занимательные, хотя и не всегда очень глубокие представления о душе народа (И. Г. Гердер [5]), духе законов (Ш. Монтескье [7]), душе искусства и т. п. Иначе говоря, энтропия и объем понятия продолжают возрастать, при том что его сложность существенно не изменяется.

Наконец, вторая половина XIX века и XX век – это время, когда явно просматриваются все признаки распада, диссипации и коллапса понятия души. Это понятие, будучи изгнанным из научного лексикона, области права и морали, продолжает существовать лишь как религиозное представление, а также как распространенная в быту разговорная форма с весьма широким содержанием. Таким образом, понятие души прошло в нашей цивилизации основные фазовые переходы и сохранило сегодня лишь ограниченное существование на уровне ее былого фрагмента.

Другую группу примеров можно найти в социальной системодинамике. В качестве одного из них удобно использовать историю Советской России, подразумевая под этим всю новую государственно-политическую систему, сложившуюся в конце Первой мировой войны в историческом центре прежней Российской империи и включавшую в себя несколькими десятилетиями позднее обширные пространства не только бывшей России, но и формально независимых государств Центральной Европы, Азии и Латинской Америки.

Создание советского государства как реальной политической системы следует датировать первой половиной 1918 г., когда на территории, ограниченной кольцом фронтов и составлявшей примерно половину европейской части бывшей империи, стала реальностью новая форма государственного устройства, не имевшая каких-либо аналогов в Новой истории. Последующие 20 лет были периодом неуклонного роста и укрепления этого государства, благодаря чему к концу 1930-х годов Советская Россия не только достигла территориальных размеров прежней империи, но и значительно превысила ее по численности народонаселения и большинству культурно-экономических показателей. Весьма важно отметить, что этот период сопровождался небывалым качественным развитием общества, и прежде всего в многократно возросшей взаимосвязанности его членов. В этот период организованность советского общества достигает своего максимума как в результате создания жесткой и эффективной административно-правовой системы, так и в результате внутренних перемен, затронувших значительные массы людей. Немалая доля этих перемен была связана с целенаправленным формированием у населения социалистических идеалов и патриотических ценностей, но не меньшая доля вытекала из происходившего очень высокими темпами повышения образовательного уровня молодежи.

В целом, первое двадцатилетие существования Советской России соответствовало фазе интенсивного развития страны. К концу этого периода в отношении большинства сопредельных стран у России имелось значительное преимущество внутренней организованности. В сочетании с другими факторами (объем системы и т. д.) это обстоятельство приводило к неизбежной системной напряженности на границах и проявлению агрессивных тенденций по отношению к соседям.

Тем не менее новая фаза существования советского общества начинается с Великой Отечественной войны 1941–1945 гг., когда именно Советская Россия стала объектом агрессии со стороны сопредельных государств. Победа в войне позволила советскому государству стать гегемоном на большей части евразийского пространства, значительно увеличив при этом свой объем. Но включение в систему больших масс людей, чуждых друг другу в идеологическом отношении и стоящих к тому же на весьма разных уровнях культурного развития, привело к существенному повышению энтропии возникшего макросоциума, сделало его значительно более рыхлым и аморфным, чем была Советская Россия в предвоенный период.

Период от Победы в 1945 г. до начала 1960-х гг. – типичная фаза экстенсивного развития государства, его наибольшего внешнего расцвета. Вместе с тем это период появления первых тревожных признаков надвигающегося системного кризиса. Объективно эти признаки обнаружили себя в конце 1950-х гг. в устойчивом снижении темпов роста промышленного производства и переходе первенства по этим показателям к государствам – конкурентам Советской России. Субъективно грядущий кризис проявлял себя в быстро растущем в послевоенный период идейном разобщении общества, утрате большинством его членов убежденности в незыблемости социалистических идеалов, которые еще в недавнем прошлом были мощным фактором национального единства.

Последующий весьма продолжительный этап, с начала 1960-х до середины 1980-х гг., стал временем нарастающей деградации советского общества. Государственная машина еще пыталась вести активную внешнюю политику. Она делала последние попытки поставить под свой контроль некоторые африканские и азиатские страны, в силу конъюнктурных обстоятельств ставшие доступными для внешнего влияния. Но затраты на эти попытки уже явно превышали все возможные прибыли. С системных позиций, присоединяя теперь каждый новый элемент, государственная система была вынуждена расходовать больше своих внутренних связей, чем их оказывалось у этого элемента после присоединения. Итогом становится изменение знака напряженности на границах социалистического сообщества ввиду того, что конкурирующая западная система демонстрировала теперь более высокую степень внутренней организованности. В 1970-х годах Советская Россия переходит к пассивно-оборонительной политике по всем вопросам продолжающегося идеологического противостояния с Западом, а в 1989 г. выводит свои войска из Афганистана, оставив поле битвы врагу.

Теперь возросшая энтропия системы делает закономерным переход к следующей фазе – ее распаду, который начинается в том же 1989 г. и заключается в том, что от прежней советской системы одно за другим отпадают ее наиболее высокоорганизованные звенья – страны Восточной и Центральной Европы. Энтропия оставшейся части прежней мировой системы возрастает еще более. Центробежные силы начинают явно превалировать над центростремительными, и события приобретают лавинообразный характер. Происходит развал Союза, причем первыми от бывшего монолита в полном соответствии с системной теорией отпадают наиболее организованные прибалтийские республики.

Наступающая затем диссипация означает продолжающийся развал, но совершающийся уже за счет утраты системой своих наименее организованных элементов. На этом этапе, который приходится на начало 1990-х годов, происходит отпадение от России всех прежних союзных республик, значительная часть населения которых имеет более низкий уровень образования и культуры, чем население собственно российских областей. К тому же оставшаяся часть страны включает наиболее промышленно развитые и богатые полезными ископаемыми районы. Результирующим эффектом этих изменений становится замедление центробежных тенденций и появление признаков стабилизации государственной власти в России. В те годы некоторые политики выдвигали идею коллапса – отделения Россией ряда своих неупорядоченных окраин с целью дальнейшей стабилизации основной части страны. Однако во второй половине 1990-х гг. это был анахронизм – ведь прежней государственной системы, возникшей в 1918 г., уже не существовало, а новая государственность имела все основания рассчитывать на начало нового цикла своей истории.

В еще более впечатляющем масштабе все теоретически возможные типы системодинамики[32] можно увидеть на примере истории античного Рима, где достаточно отчетливо выделяются следующие этапы развития государства:

– Период от основания города до середины II в. до н. э. здесь предстает этапом интенсивного развития, сопровождавшимся не только территориальным ростом государства и увеличением его населения, но и прежде всего укреплением внутреннего устройства республики и совершенствованием ее социальных институтов [4]. В это время превосходство Рима над его соседями становится все заметнее – неравенство энтропии политической организации Римской республики и окружающей ее среды увеличивается. В основе этого явления лежит более совершенная форма общественного устройства римского общества, а не численность армии, т. е. превосходство римлян над соседями носит явно выраженный качественный, а не количественный характер.

– Начиная с эпохи Гракхов, т. е. около середины II в. до н. э., нравственные устои государства ослабляются. Период гражданских войн, в который ввергается республика, уже явно демонстрирует дезорганизацию общества. Энтропия политической системы государства начинает повышаться. Продолжающийся территориальный рост республики, а затем империи, еще более подчеркивает это обстоятельство. Государство вступает в фазу экстенсивного развития.

– Неуклонное повышение энтропии государственной системы в конечном итоге приводит к изменению знака напряженности на границах, за пределами которых развиваются новые молодые социумы (например, германские племена), члены которых более связаны между собой законами и моралью этих обществ, чем жители Римской империи. В этой ситуации, для того чтобы присоединять к себе новые территории и даже просто сохранять равновесие на границах, государство вынуждено расплачиваться утратой части своих внутренних связей. Начиная с эпохи Антонинов (первая половина II в.) в Римской империи все более заметны признаки упрощения самых различных сторон внутренней жизни – государство вступает в фазу деградации.

– К IV веку энтропия империи повышается настолько, что неизбежно наступает фаза распада государства, его расщепления на две части, начавшие самостоятельное существование, – Восточную и Западную империи. Судьба этих фрагментов ранее единой государственной системы неодинакова. Западная Римская империя вступает в завершающую стадию диссипации и вскоре перестает существовать. В отличие от этого Восточная империя, освободившись от балласта наиболее дезорганизованных территорий и пройдя тем самым фазу коллапса, снижает свой энтропийный показатель и начинает новый цикл развития.

Приведенные иллюстрации демонстрирует последовательность фазовых переходов систем, но, разумеется, не объясняет их причины. Для того чтобы приблизиться к ответу на вопрос о причинной детерминации фазовых переходов, необходимо рассмотреть механизмы системодинамики существующих на земле самоорганизующихся живых систем.

1. Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. М.: Сов. радио, 1974.

2. Берталанфи Л. фон. Общая теория систем – критический обзор // Исследования по общей теории систем. М.: Прогресс, 1969.

3. Берталанфи Л. фон. История и статус общей теории систем // Системные исследования. М.: Наука, 1973.

4. Всеобщая история государства и права. М.: Юристъ, 1998.

5. Гердер И. Г. Идеи к философии истории человечества. М.: Наука, 1977.

6. Гумилев Л. Н. География этноса в исторический период. Л.: Наука, 1990.

7. Монтескье Ш. Л. О духе законов // Антология мировой философии в 4-х томах. Т. 2. М.: Мысль, 1970.

8. Пиаже Ж. Теория Пиаже // История зарубежной психологии. М.: Изд. МГУ, 1986.

9. Рыжов Б. Н. История психологической мысли. М.: Воениздат, 2004.

10. Уемов А. И. Системный подход и общая теория систем. М.: Мысль, 1978.

11. Шмальгаузен И. И. Пути и закономерности эволюционного процесса. М.: Наука, 1983.

Биологические системы являются исторически первым видом информационных систем, возникших в условиях Земли[33]. Ряд особенностей нашей планеты (присутствие углеводородных соединений в составе земной коры, достаточно мощный приток солнечной энергии и др.) создали благоприятные возможности для протекания циклических химических реакций, лежащих в основе появления первых развивающихся систем. Благодаря возможности таких реакций возникли биологические организмы, главной особенностью которых стало постоянное информационное воздействие на среду и организация элементов этой среды в новые системы, воспроизводящие структуру родительского организма. Объединение возникших организмов в макросистему, приобретшую особую функцию по отношению к окружающей среде, означало возникновение жизни на Земле.

Фундаментальной особенностью живых систем стал их многоуровневый характер: воспроизводя самих себя в своем потомстве, живые системы тем самым формируют систему более высокого уровня. Эта новая система, возникшая из сохранивших между собой связь материнской и дочерних систем, получает самостоятельное развитие, которое и становится смыслом существования исходной системы. Таким образом, по критерию уровневой организации биологических систем можно выделить:

– биологические системы макроуровня – биосферу и биологические виды, существование которых отвечает цели повышения энтропии физической системы Земли;

– систему центрального уровня – биологический индивид, существование которого отвечает цели развития данного вида;

– системы микроуровня – клетку, существование которой отвечает цели развития индивида (по аналогии с физическим строением вещества можно рассмотреть следующие параллели: уровень механических тел – вид; молекулярный уровень – индивид; атомарный уровень – клетка).

Элементы биологических систем всегда сами являются сложными системами – многоуровневыми информационными структурами, обладающими относительным постоянством связей своих элементов при постоянном обновлении состава самих элементов. Функционирование биологической системы носит название жизнедеятельности, представляющей процесс активного взаимодействия системы с внешней средой. При этом, как было отмечено, жизнедеятельность любой биологической системы протекает по определенному циклу, который включает фазы интенсивного и экстенсивного развития и завершается распадом системы.

Каким же путем развивается биологическая система? На уровне индивида это можно представить следующим образом: жизнедеятельность индивида есть процесс совокупного действия специальных механизмов развития, обеспечивающих его эволюцию по свойственному данному виду циклу, включая репродукцию элементов организма и поддержание гомеостатических отношений с внешней средой. В то же время, поскольку индивид одновременно является элементом системы более высокого порядка – вида, в его жизнедеятельности проявляется действие механизмов, обеспечивающих развитие макросистемного уровня организации.

Итак, в жизнедеятельности биосистемы проявляется действие механизмов развития, принадлежащих к двум пластам: во-первых, механизма сохранения системой собственной информационной структуры и репродукции на микроуровне ее элементов и, во-вторых, механизма сохранения структуры и репродукции элементов макроуровневой системы.

На ранних ступенях эволюции биологического мира (например, в царстве растений) механизмы развития систем закрепляются в виде сложных молекулярных композиций, обеспечивающих в благоприятной внешней среде воспроизведение информационной структуры системы.

Для более высоких уровней организации биологических систем, формы адаптации которых жестко не детерминированы, механизмы развития приобретают более универсальный характер, становясь по сути механизмами ориентации поведения отдельных индивидов (элементов системы «вид»). Физиологической базой этих механизмов является нейрогуморальная регуляция реакций индивида на изменения состояния его функциональных подсистем и изменения внешней среды.

Дальнейшее повышение уровня организации биологических систем связано с усложнением нервной системы индивида и появлением форм психического отражения действительности, т. е. вторичных информационных структур. Механизмы развития на этом этапе приобретают еще большую универсальность и получают наименование инстинктов.

Важный вклад в разработку проблемы инстинктов внесли такие выдающиеся исследователи, как Ч. Дарвин, В. Джемс, В. Мак-Дауголл и К. Лоренц, а также в более поздние годы Е. Гесс и Р. Бойс[34]. Тем не менее традиционная классификация инстинктов почти всегда следовала за теми или иными чертами их внешнего проявления, а потому число выделяемых инстинктов колебалось в весьма широких пределах, простиравшихся от 18 важнейших инстинктов у В. Мак-Дауголла до многих десятков. Хайнц Хекхаузен в своем фундаментальном труде «Мотивация и деятельность» приводит данные о том, что к 1924 г. психологическая литература содержала не менее 14 046 определений различных видов инстинктов.

Системный подход к проблеме позволяет существенно упростить ее решение, выделив два бинарных критерия классификации инстинктов. Первый из них связан с системным уровнем того биологического объекта, на развитие или сохранения которого направлен инстинкт. Таким объектом может выступать, во-первых, сама биологическая особь, что соответствует уровню основной системы. Во-вторых, на макросистемном уровне, другие особи ее вида – потомство, брачные партнеры, члены стаи и т. п.

Второй критерий связан с системной формой действия инстинкта. Такой формой может быть, во-первых, тенденция развития системы, отвечающая требованию увеличения числа ее элементов (V_n › 0), во-вторых, тенденция к сохранению порядка системы (V_s) ‹ 0). Одновременное применение этих двух критериев позволяет проследить за всем многообразием наблюдаемых инстинктивных форм поведения четыре основные тенденции, лежащие в основе системной классификации инстинктов (см. табл. 3.1).

Так же как особь воспроизводит собственную информационную структуру посредством воздействия на окружающую его среду, так и структурные особенности среды отражаются на особи. Это отражение, будучи важнейшим фактором прогресса биологических систем, на низших ступенях эволюции имеет случайный, хаотический характер. На более высоких ступенях развития отражение внешней среды приобретает черты упорядоченности. Появление психического отражения связано с образованием новых информационных структур, материальным носителем которых по-прежнему является биологическая особь, но существенной особенностью – воспроизведение связей внешнего мира. На ранних стадиях развития вторичные информационные структуры играют лишь вспомогательную роль в жизнедеятельности вида, организуя и корректируя инстинктивные формы поведения.

Но прогресс биологических систем связан с тем, что, наряду с генетически усвоенной вторичной информацией, увеличивается число подобных информационных структур, образовавшихся уже при жизни особи, посредством ее взаимодействия с другими представителями вида. Увеличение «банка» информационных структур приводит к тому, что возникает возможность их взаимодействия, соответствующим образом изменяющего поведение всех членов вида. Консолидация вторичных информационных структур в новую систему, т. е. приобретение их совокупностью особой функции – организации поведения отдельных представителей вида – означает возникновение новой разновидности информационных систем – социальных.

Социальный вид системной организации, имея общий для развивающихся систем тип системодинамики, может быть разделен на следующие иерархические уровни по аналогии с биологическими системами:

– на микроуровне элементарной социальной системой является любая информация об окружающем мире, понятие о предмете, отчужденное от самого предмета, вне зависимости от того, является ли носителем этой информации биологический индивид (человек), группа людей или же знак, иероглиф, искусственно созданный материальный объект;

– центральным уровнем социальной системы является человеческая личность – активная информационная структура, обладающая возможностью как воспроизведения новых элементарных информационных структур и их композиций, так и репродукции собственной структуры – воспроизведения себя в материальных предметах или структуре другой личности. При этом межличностное взаимодействие может быть как непосредственным, в результате общения, так и опосредованным, с помощью других людей, книг и иных носителей информации;

– наконец, социальная система макроуровня – культура или цивилизация – является генеральной совокупностью всей находящейся во взаимодействии социальной информации как элементарного, так и личностного уровня организации. Иначе, это совокупное знание социума о мире и самом себе.

Следует заметить, что в настоящее время понятие социальной системы почти неразрывно связано с понятием человеческого сообщества, в сущности, нам известны лишь «биосоциальные» системы. Однако нельзя исключить того, что функции субъекта социальных отношений смогут осуществляться и за пределами биологического мира, например, компьютерными устройствами. В таком случае возникнет технический социум. В литературе обсуждаются нередко самые невероятные перипетии существования такого социума. Сходятся все авторы этих фантастических произведений лишь в одном: если такой социум и будет создан, он будет глубоко враждебен человеческой цивилизации и будет стремиться ее уничтожить.

Существует и другая точка зрения, согласно которой технический социум явится закономерной ступенью эволюции информационных систем в ряду: растительный мир – животный мир – биосоциальный мир – технический социум. Ступенью, не отрицающей все предшествующие поколения информационных систем и выполняющей, с наиболее общих системных позиций, ту же роль, что и они. С этой точки зрения технический социум, созданный человеческой цивилизацией, с неизбежностью воспроизведет все ее прогрессивные черты, перешагнув в то же время за многие физические ограничения, вытекающие из биологической природы породившей его цивилизации.

При рассмотрении биологических систем было отмечено, что механизмы их развития закреплены на уровне функциональных подсистем организма каждой особи, при этом для высокоорганизованных систем они приобретают характер механизмов ориентации деятельности особи. Механизмы развития социальной системы закреплены на уровне личности человека, получив название мотивации.

Число специальных работ, посвященных изучению проблемы мотивации, огромно. Если же включить в это число и философские работы, затрагивающие вопросы побудительных сил поведения, например «Этику» Спинозы, то даже ориентация в образовавшемся море взглядов и представлений будет невозможна без специальных справочников и классификаторов. В уже упоминавшeмся труде Х. Хекхаузена[35] приводятся три направления исследований проблемы мотивации: теоретико-инстинктивное, берущее начало от работ В. Мак-Дауголла; теоретико-личностное, у истоков которого стояли З. Фрейд и вюрцбургские психологи[36], и теоретико-ассоциативное, к которому Хекхаузен относит большое число исследователей, так или иначе развивавших идеи Э. Торндайка и И. П. Павлова[37].

Разумеется, эта классификация страдает определенной неполнотой, и прежде всего потому, что в ней представлены в основном англоязычные авторы. Доля исследователей, чьи работы публиковались преимущественно на других языках (русском, французском, немецком), представлена недостаточно. Хотя многие из них, как, например, А. Н. Леонтьев[38], оставили заметный след в разработке проблемы мотивации и ее связи с другими аспектами психологического знания. Тем не менее эта классификация дает общее представление о современном состоянии проблемы и, что особенно важно, о трудностях, стоящих на пути ее решения. Причем главной трудностью, так же как и по отношению к проблеме инстинктов, остается произвольность и субъективизм в выборе критериев классификации мотивов.

В этом смысле очень характерна позиция А. Маслоу, автора одной из наиболее популярных классификаций мотивов. Маслоу считает все существовавшие к тому времени перечни мотивов[39] бесплодными в теоретическом отношении. Собственную же классификацию он строит как иерархию основных групп мотивов, подчиняющихся принципу их важности для выживания индивида. Однако очевидно, что такая классификация также прежде всего отражает субъективную точку зрения автора.

Таким образом, главная проблема, с которой сталкивается современный исследователь мотивационной сферы, – это чрезвычайное разнообразие взглядов и подходов к изучаемому предмету, включая и сами термины мотив и мотивация [1, 4, 5, 14]. Терминологический и методический плюрализм в вопросах мотивации является следствием отсутствия в наше время признанной универсальной психологической концепции и, разумеется, создает множество практических неудобств, оставляя актуальным поиск более универсальных и практически удобных способов исследования мотивации.

Отличительной чертой системного анализа явления мотивации является наличие теоретических критериев, вытекающих из соображений гораздо более общего порядка, и потому малочувствительных к субъективным пристрастиям интерпретатора. Системный анализ мотивации указывает на ее исходный дуализм, являющийся следствием соотнесенности двум видам информационных систем – первичной, биологической, и возникшей на ее субстрате социальной. Учитывая это, можно выделить два основных типа мотивации: биологический, имеющий целью развитие и сохранение вида «человек», и собственно социальный, имеющий целью развитие генеральной социальной системы – цивилизации.

При этом для каждого из них выделяются два особых подвида, связанных с уровнем их системной организации. Для биологической мотивации это будет уровень развития и сохранения вида (смыслообразующий макроуровень) и уровень развития и сохранения индивида (микроуровень, обеспечивающий процесс существования биологической системы). Аналогично для социальной мотивации это будет уровень развития и сохранения социума (смыслообразующий макроуровень) и уровень развития и сохранения личности (микроуровень, обеспечивающий процесс существования социальной системы).

В то же время с позиций системной психологии любая деятельность человека представляет собой работу системообразования или системорегуляции, направленную на развитие значимой для человека системы (т. е. воспроизведение новых элементов этой системы) или увеличение ее упорядоченности благодаря установлению новых внутренних и внешних связей этой системы. В результате для каждого из установленных подвидов мотивации будут характерны две тенденции: стремление к репродукции элементов системы – мотивация n, – и стремление к сохранению и увеличению порядка в данной системе – мотивация s.

Таким образом, в целом системная типология мотивации подразумевает существование 8 особых видов мотивации, представленных на иерархической схеме (рис. 3.1). В том числе выделяются 4 вида биологической мотивации, являющихся, по существу, социализированными инстинктами индивида, т. е. механизмами ориентации его биологического поведения в условиях социума, накладывающего на отношения индивида с внешней средой дополнительную к биологической систему социальных связей. В представленной ниже классификации они имеют ту же буквенную индексацию, что и ранее описанные инстинкты:

a) витальная мотивация, обеспечивающая развитие и нормальную жизнедеятельность человеческого организма.

Она направлена на достижение необходимого баланса обменных процессов между человеческим организмом и средой обитания и отвечает системному требованию: V_n(орг)› 0;

b) мотивация самосохранения, направленная на повышение индивидуальной устойчивости организма человека во взаимоотношениях со средой, противодействие любым угрозам жизни и здоровью человека и отвечающая требованию: V_s(орг) ‹ 0;

c) репродуктивная мотивация, обеспечивающая биологическое размножение человека и отвечающая требованию: V_n(вида) › 0. Этот вид мотивации лежит в основе всего многообразия принятых в тот или иной исторический период форм и норм сексуальной и репродуктивной активности человека;

Pис. 3.1 Иерархическая структура видов мотивации

d) альтруистическая мотивация, охранительная по своей природе, направленная на сохранение и защиту других членов человеческого сообщества, обеспечивающая выживание человеческого вида в целом и отвечающая системному требованию: V_s(вида) ‹ 0. Как и все остальные виды мотивации, альтруизм присущ каждому человеку, хотя имеет весьма разную индивидуальную выраженность. Его формы также могут варьировать в очень широких пределах. От почти бессознательных (например, поддержать оступившегося человека) до вполне осознанных, например, бескорыстного участия в работе благотворительных организаций.

Аналогичным образом классификация видов социальной мотивации может быть построена исходя из принципиального положения об их двухуровневом характере, соотносящeмся с механизмами развития и сохранения социума и отдельной личности (см. табл. 3.2).

Таким образом, во-первых, выделяется мотивация развития и сохранения личности как социальной системы центрального уровня. Она включает в себя две тенденции:

Табл. 3.2. Критерии системной классификации видов социальной мотивации

e) тенденцию увеличения элементарных структур личности, отвечающую системному требованию: V_n(личн) › 0. К таким элементарным структурам относится вся совокупность получаемой человеком информации, начиная от простейших ощущений и заканчивая новыми знаниями и умениями.

Это познавательная мотивация или познавательный потенциал личности. Интересно отметить, что ограничение получения человеком новой информации способно оказывать столь же сильное разрушающее действие на его психику, какое оказывают продолжительная жажда или голод на его организм.

В психологической литературе[40] указывается, что в условиях сенсорной депривации (от лат. sensus – чувство, ощущение и deprivatio – лишение) у человека наступает сенсорный и эмоциональный голод. Возникают яркие эйдетические представления, спроецированные вовне. По мере увеличения времени пребывания в условиях сенсорной депривации появляется эмоциональная лабильность со сдвигом в сторону пониженного настроения (заторможенность, депрессия, апатия), которые на короткое время сменяются эйфорией, раздражительностью. Нарушается ритм сна и бодрствования, развиваются гипнотические состояния. Одновременно нарушаются процессы мышления, что проявляется в невозможности на чем-либо сосредоточиться, последовательно обдумать проблемы.

При увеличении времени или степени сенсорной депривации возникают галлюцинации. Так, в 1954 г. в американском Центре здоровья отставных офицеров Дж. Лилли провел эксперимент, в котором испытуемых, снаряженных дыхательным аппаратом с непрозрачной маской, полностью погружали в резервуар с теплой водой, где они находились в «невесомом» состоянии, В этих условиях после 3 часов у испытуемых появлялись зрительные галлюцинации, частично сохранявшиеся и после прекращения эксперимента.

Известен целый ряд случаев развития психических заболеваний у лиц, находившихся в одиночном заключении. Запоминающийся пример такого расстройства описывает С. Цвейг в рассказе «Шахматная новелла».

f) тенденцию сохранения информационной структуры личности, повышения ее устойчивости при внешних взаимодействиях, представленную комплексом различных защитных механизмов личности. Эта тенденция отвечает системному требованию: V_s(личн) ‹ 0.

Ее смысл, в частности, проявляется в том, что, как бы сильно мы ни нуждались в постоянном притоке новой информации, если эта информация начинает нас раздражать или ставит под угрозу базовые ценности нашей личности, у нас немедленно возбуждается потенциал избегания этой информации или ее переосмысления таким образом, чтобы эта информация не противоречила нашим базовым ценностям. Этот вид мотивации может быть назван мотивацией защиты «Я». Одним из проявлений этого вида мотивации является потребность в самоуважении.

Наряду с этим выделяется мотивация развития социальной макросистемы – социума, также включающая в себя две тенденции:

g) первая из них – тенденция увеличения числа элементов этой системы, проявляющаяся в стремлении личности к репродукции своего «Я» за счет прямого или косвенного воздействия на других членов социума, создание предметов, несущих отпечаток своего «Я», и т. д.

Это мотивация самореализации, которая отвечает системному требованию: V_n(соц) › 0. В зависимости от степени зрелости личности эта мотивация может принимать виды от примитивного стремления к самоутверждению до высокой творческой мотивации. Иначе, это – творческий потенциал личности.

Частным случаем проявления этого вида мотивации является феномен платонической любви, когда человека привлекает духовная связь с другим человеком, лишенная примеси сексуального влечения. При этом человеку всегда важно, чтобы его возлюбленный знал и уважал его чувство. Тогда образ влюбленного как бы поселяется в любимом, запечатлевается в нем.

Но и любое бытовое общение между людьми, сообщение друг другу тех или иных новостей всегда несет на себе отпечаток самореализации. Ведь это пусть и предельно малая, но также возможность передать другому частицу своего «Я», воспроизвести часть себя в своем слушателе. Здесь легко улавливается генетическая связь мотивации самореализации и репродуктивной мотивации на биологическом уровне. Ограничение общения столь же болезненно переносится большинством людей, как и ограничение репродуктивной деятельности. И не случайно две самые трудные и вызывающие наибольшее уважение аскезы, принятые в самых различных конфессиях, это обет безбрачия и обет молчания.

Человек, общающийся с аудиторией, достигает большей самореализации, и тем большей, чем больше аудитория. Поэтому карьера артиста или телеведущего кажется многим столь привлекательной. Но вершины самореализации удается достичь людям, сумевшим расширить отпечаток своего «Я» до уровня всей цивилизации – великим политическим деятелям, героям и завоевателям, ученым и писателям, музыкантам и художникам. Всем тем, чьи мысли и дела остались в памяти человечества[41]. Всё, что мы знаем о них и оставленном ими наследстве, теперь составляет часть нас самих. Мы их духовные потомки и наследники, независимо от нашего к ним отношения, от того, гордимся мы полученным наследством или возмущаемся им;

h) другая, сопутствующая ей тенденция – сохранение и развитие информационной структуры макросистемы, обеспечивающая ее устойчивость при взаимодействии с внешней средой. Такой вид мотивации отвечает требованию: V_s(соц) ‹ 0. Это нравственная мотивация, или нравственный потенциал личности, соответствующий усвоенным ею нормам морали данного общества. В его основе лежит чувство справедливости, т. е. субъективное понимание внутреннего равновесия макросоциальной системы в целом и ее отдельных частей. Результатом такого равновесия должно стать достижение оптимального для макросистемы баланса ее взаимодействий с внешней средой и снятие напряженности внутри самой системы. Этот вид мотивации проявляет себя в целой гамме устремлений, направленных на приведение в порядок окружающего мира. Они простираются от элементарной чистоплотности до борьбы с общественными пороками, патриотизма и др. При этом опять следует подчеркнуть, что нравственный потенциал присутствует у каждого человека, однако его выраженность и, главное, направленность могут быть весьма различны.

Нравственность относительна и исторична, она уместна по отношению к той социальной группе, с которой человек отождествляет себя. В Римскую эпоху считалось нравственным распять мятежного раба и безнравственным – скрыть его, сохранив таким образом затраченные на него деньги. В современном мире жестокое убийство человека, требующего личной свободы, противоречит общественной морали, оно безнравственно. Катон Старший, жестоко наказывавший своих рабов, и Авраам Линкольн, требовавший отмены рабства, были образцами нравственности, каждый для своего времени.

На войне солдаты противоборствующих сторон могут быть нравственны одинаково. И те и другие защищают свою страну, свой народ, готовы пожертвовать за них жизнью. Но объекты их нравственных побуждений разные, поэтому они сражаются друг с другом.

Термин «безнравственный» чаще используется не по отношению к человеку с объективно сниженным нравственным потенциалом, у которого нравственная мотивация выражена менее всех других видов мотивации, а к человеку, имеющему иной объект нравственности. Это не только создает путаницу, но может вести к серьезным просчетам. Выраженное снижение нравственного потенциала личности – признак ее ущербности, свидетельство несомненной слабости характера. Но абсолютное и относительное снижение нравственности – вещи сугубо разные.

Например, высоконравственным по отношению к своему сообществу может быть криминальный авторитет, живущий строго по «воровским понятиям». При этом он может быть совершенно безнравственным по отношению ко всему остальному миру. Но считать его на этом основании слабохарактерным – большая ошибка.

Рис. 3.2 Пространственная схема видов мотивации

Приведенная классификация видов мотивации может быть представлена как пространственная схема (рис. 3.2). При этом она обнаруживает определенную общность с некоторыми из существующих концепций мотивации и личности. В том числе она не только имеет определенное сходство с уже упомянутой шкалой мотивации Маслоу, но и, в известной мере, представляет системную интерпретацию последней. Одновременно можно усмотреть аналогию между приведенной системной классификацией и определением мотивации «достижения» и «избегания» в интерпретации Хекхаузена. При этом группа мотиваций, связанная с тенденцией к расширению системы (виды мотивации, обозначенные индексами e, g), может быть соотнесена с мотивацией достижения, а группа мотиваций, связанная с тенденцией к сохранению порядка (виды мотивации, обозначенные индексами f, h), – с мотивацией избегания. Наконец, различение и возможная коллизия биологического и социального видов мотивации может быть сопоставлена с психоаналитической коллизией инстанций личности – «Оно» и «сверх-Я».

Для практической диагностики индивидуального профиля доминирующей мотивации предложен Тест системного профиля мотивации (СПМ)[42], основанный на поэтапном ранжировании испытуемым 32 потребностей и ценностей, соотнесенных с выделенными системными типами мотивации. В результате этого ранжирования, в соответствии с ключом к тесту, каждый из восьми типов мотивации получает свой итоговый ранг, свидетельствующий о большей или меньшей значимости данного вида мотивации для обследуемого. При этом количественно ранги могут принимать значения от 1 балла (возможный минимум значимости данного вида мотивации) до 8 баллов (возможный максимум значимости), при среднем ранговом значении 4,5 балла. Затем баллы переводятся в выраженные в процентах индексы мотивации по той же логике: 0 % (минимальный индекс мотивации) соответствует минимуму значимости данного вида мотивации; 100 % (максимальный индекс мотивации) соответствует максимуму ее значимости. При этом среднее значение индекса (мотивационная нейтраль) остается равной 50 %.

В своей совокупности полученные ранги образуют мотивационный профиль, располагаясь выше или ниже среднего рангового значения. Виды мотивации, получившие ранги выше 50 %, получают название доминирующих видов мотивации, а получившие ранги ниже 50 % – рецессивных видов мотивации.

Для визуализации мотивационного профиля используется лепестковая диаграмма, построенная с учетом системных критериев мотивационного анализа: (типа мотивации – социальной или биологической, уровня – вида и общества или индивида и личности и системной направленности мотивации на развитие или сохранение порядка). В итоге системный профиль мотивации изображается так, как это показано на рис. 3.3.

Рис. 3.3 Системный профиль мотивации

Обозначения:

замкнутая кривая линия – образец системного профиля мотивации;

тонкая пунктирная линия – мотивационная нейтраль

Схема лепестковой диаграммы предусматривает расположение всех шкал, соответствующих макроуровню системной организации – виду и обществу, – в ее верхней полуплоскости, а всех шкал, соответствующих центральному уровню системной организации, – индивиду и личности – в нижней полуплоскости. Вместе с тем все шкалы мотивации развития (или расширения) системы оказываются сгруппированными в левой полуплоскости схемы, а все шкалы мотивации сохранения – в нижней полуплоскости.

Валидизация теста осуществлялась в 2004–2006 гг. на основании сравнительной оценки результатов индивидуального тестирования учащихся старшего курса кадетского корпуса г. Москвы и результатов экспертных оценок профиля мотивации каждого из участвовавших в обследовании кадет. Экспертами выступали курсовые офицеры, курировавшие обследуемых в период их обучения в кадетском корпусе. Выборка обследуемых включала 120 человек. Коэффициент корреляции между данными тестирования и экспертной оценкой выраженности 8 типов мотивации был равен 0,71, что указывало на валидность предложенной методики.

Существуют бланковый и компьютерный варианты теста (бланк теста, инструкция и описание процедуры тестирования при бланковом варианте, а также ключ к тесту приведены в Приложении).

Наряду с тестом СПМ может быть использована его модификация, тест СПМШ, использующая вместо процедуры ранжирования 32 потребностей и ценностей процедуру их поэтапного шкалирования. Обработка результатов теста СПМШ проводится аналогично тесту СПМ с использованием того же ключа к тесту. Однако при получении окончательных индексов мотивации применяется дополнительная процедура нормирования данных. Связано это с тем, что особенностью методики СПМ, основанной на ранжировании ценностей, является единая неизменяемая сумма всех получаемых в результате тестирования индексов мотивации (Ii _спм). Учитывая, что в методике СПМ восемь шкал, значения каждой из которых может изменяться от 0 % до 100 %, при среднем 50 %, эта сумма (∑_спм) всегда равна 400 %.

Однако в случае шкалирования сумма индексов мотивации (∑_спмш) будет иметь иное значение, либо больше 400 % (если обследуемый склонен завышать значимость потребностей и ценностей при шкалировании), либо меньше этой суммы (если он склонен занижать эти показатели). В этой связи, для получения количественно сопоставимых данных, полученных при использовании СПМШ с соответствующими им данными методики СПМ, предусмотрена следующая процедура нормирования результатов шкалирования: определяется сумма исходных индексов СПМШ (∑_спмш) по всем восьми шкалам профиля, и определяется приведенное значение каждого индекса I_{i спмш}, по формуле:

I_{i спмш} = (I_{i спмш(исходн)} · 400) / ∑_спмш

где I_{i спмш (исходн)} – исходное значение индекса вида мотивации.

С учетом этих преобразований строится график СПМШ, который может быть совмещен с базовым профилем, полученным по методике СПМ.

На рис. 3.4 представлен характерный пример соотношения двух профилей, один из которых построен по результатам методики СПМ (замкнутая кривая линия), выполненной обследуемым – мужчиной 27 лет, а второй – по результатам методики СПМШ тем же обследуемым (жирная пунктирная линия).

Рис. 3.4 Профили мотивации: Я-реальное и Я-идеальное

Обозначения:

замкнутая кривая линия – СПМ (Я-реальное);

жирная пунктирная линия – СПМШ (Я-идеальное);

тонкая пунктирная линия – мотивационная нейтраль

Сопоставление профилей показывает, что индексы таких видов мотивации, как «самореализация», «нравственность», «альтруизм», а также «познание» при шкалировании оказываются выше данных СПМ.

Интерпретация этих различий основана на том, что профиль СПМ получается по психологически более «жесткой» методике ранжирования, вынуждающей делать выбор между ценностями даже в тех случаях, когда психологически более комфортно уравнять значимость этих ценностей. В этой связи СПМ лучше отражает реальную структуру мотивационного ядра личности обследуемого – его «Я-реальное».

В отличие от этого профиль СПМШ фактически представляет идеализированную мотивационную диспозицию. Идеализация происходит вследствие того, что при шкалировании ценностям можно присваивать любую психологически комфортную оценку, и, следовательно, в результатах этой методики, наряду с рефлексией собственных мотивационных дискурсов, с большой вероятностью будет ощущаться давление социума, который всегда противопоставляет «высшие» и «низшие» виды мотивации.

К «высшим» относятся коллективистские виды мотивации. «Низшие» виды мотивации – индивидуалистические по своей сущности. Давление социума неизбежно будет искажать профиль мотивации, преувеличивая роль «высших» видов мотивации за счет «низших». Таким образом, данные СПМШ представляют собой идеализированную структуру мотивационного ядра личности – его «Я-идеальное».

В этой связи следует отметить еще одно обстоятельство: индекс мотивации, полученный по методике СПМ, отражает противоборство двух взаимно уравновешивающих друг друга тенденций: коллективистской и индивидуалистической. Отклонение этого индекса от соответствующего ему показателя СПМШ представляют собой количественную меру социального давления, испытываемого человеком при рефлексии своих ценностных установок. Другими словами – силу социального давления, отклоняющую Я-идеальное от Я-реального.

При этом для сохранения Я-реального должна существовать равновеликая, но обратная по направленности сила давления индивидуалистической тенденции. Проекция этой силы на график профилей мотивации дает для каждой шкалы (или для каждого вида мотивации) дополнительную точку, отклоняющуюся от Я-реального на то же расстояние, что и Я-идеальное, но в противоположном направлении. Совокупность этих точек представляет еще один профиль, который отражает влияние индивидуалистической тенденции в мотивационном ядре личности. Это – в большинстве случаев неосознаваемая, скрытая от человека структура важнейших жизненных диспозиций, вытекающая из приоритетного значения ценностей развития и сохранения индивида и личности. Это Я-скрытое – зеркальное отражение Я-идеального относительно Я-реального.

Рис. 3.5 Профили мотивации: Я-реальное и Я-скрытое

Обозначения:

замкнутая кривая линия – Я-реальное;

жирная штрих-линия – Я-идеальное;

тонкая пунктирная линия – мотивационная нейтраль

На рисунке 3.5 приведено соотношение ранее представленного на рис. 3.4 Я-реального (замкнутая кривая линия) и соответствующего ему Я-скрытого (жирная штрих-линия). На приведенном примере скрытое Я предстает десоциализированным образованием. В нем получают развитие лишь социально «низшие» виды мотивации (сохранение «Я», репродукция, альтруизм и витальность), а «высшие» (самореализация и нравственность) находятся на предельно низком уровне.

В этой связи можно обнаружить определенную аналогию между описанными структурами мотивационного ядра и предложенными в психоаналитической традиции тремя инстанциями личности:

– рациональное «Я-реальное» – эго в психоаналитической традиции;

– социальное «Я-идеальное» – суперэго в психоаналитической традиции;

– индивидуалистическое «Я-скрытое» – ид в психоаналитической традиции.

В такой интерпретации приведенные на рисунках 3.4–3.5 данные хорошо иллюстрируют психоаналитическую схему взаимодействия инстанций личности: эго, или Я-реальное, представляет компромисс между взаимоисключающими требованиями социального Я-идеальное, или суперэго, и бессознательными импульсами индивидуалистического Я-скрытое, или ид. Вместе с тем предложенная диагностическая схема позволяет получить количественную оценку различных векторов взаимодействия инстанций личности, что может иметь значение в практике консультационной и психотерапевтической работы.

Следует обратить внимание еще на одну деталь. Как уже было отмечено, индексы мотивации Я-реального и Я-идеального всегда располагаются в диапазоне значений 0 %-100 %. В отличие от этого индексы Я-скрытого в отдельных случаях могут как превосходить 100 %, так и приобретать отрицательные значения. С диагностической точки зрения подобные экстремальные значения индексов мотивации могут свидетельствовать о девиациях личностного развития и наличии либо гипермотивации, либо об инверсии соответствующих видов мотивации, с заменой тенденций развития и сохранения на деструктивную тенденцию, направленную на разрушение соответствующей социальной или биологической системы общества. В последнем случае спектр деструктивных побуждений может быть весьма широк: от стремления к разрушению моральных ограничений до суицидальных тенденций.

Выделенные виды мотивации по-разному могут быть представлены на различных уровнях системной организации социума. На центральном уровне социальной системы – уровне личности – мотивационная структура, или иерархия мотивов по А. Н. Леонтьеву[43], образует мотивационное ядро личности. Доминирование в индивидуальном мотивационном профиле тех или иных видов мотивации определяет структурное своеобразие ядра личности, позволяя выделить ряд типологических комплексов. Среди них можно обнаружить шесть особых психологических прототипов. В основе каждого из них лежит общность доминирующих в этом психологическом прототипе видов мотивации по одному из выделенных системных критериев мотивационного анализа.

Таким образом, по критерию типа системной организации мотивации (биологической или социальной) выделяются:

– социотип (от лат. societas – «общество»), определяющей характеристикой которого является доминирование социальных видов мотивации, и

– биотип (от греч. βίος – «жизнь»), определяющей характеристикой которого является доминирование биологических видов мотивации.

По критерию вектора системодинамики видов мотивации (тенденция к расширению системы или сохранению в ней порядка) выделяются:

– тенотип (от лат. tentum – «расширять»), определяющей характеристикой которого является доминирование мотивации расширения или развития системы, и

– ордотип (от лат. ordo – «порядок»), определяющей характеристикой которого является доминирование мотивации сохранения порядка в системе.

Наконец, по критерию системного уровня видов мотивации выделяются:

– эготип (от лат. ego – «я»), определяющей характеристикой которого является доминирование мотивации развития и обеспечения порядка на уровне «я» – центральном уровне системной организации (личности и индивида), и

– генотип (от лат. genus – «вид»), определяющей характеристикой которого является доминирование мотивации развития и обеспечения порядка на уровне «мы» – макроуровне системной организации (общества и вида). (рис. 3.6)

Для типологической диагностики мотивационной сферы наиболее важное значение имеет сочетанное доминирование в индивидуальном мотивационном профиле двух видов мотивации. Учитывая, что общее число шкал мотивации равно восьми, всего может существовать 28 бинарных сочетаний различных видов мотивации. Из них 4 сочетания будут антагонистическими, т. е. не имеющими совпадений ни по одному системному критерию. Двенадцать сочетаний будут совпадать по одному из критериев, и столько же – по двум критериям.

Рис. 3.6 Психологические прототипы

Обозначения:

стрелки – шкалы (виды) мотивации;

фигурные скобки – психологические прототипы и соответствующие им группы шкал мотивации

Антагонистическими, т. е. не имеющими совпадений ни по одному системному критерию, будут мотивационные пары, образующие оси мотивационного профиля личности (рис. 3.6):

– нравственность – витальность;

– самореализация – самосохранение;

– репродукция – защита «Я»;

– альтруизм – познание.

В большинстве случаев увеличение выраженности одного из видов мотивации в этих парах приводит к снижению выраженности другого вида. Поэтому доминирующее положение в профиле мотивации одновременно двух антагонистических видов мотивации представляет собой достаточно редкий феномен.

В отличие от этого доминирующее положение в мотивационном профиле сочетания мотиваций, совпадающих по двум системным критериям, часто образует устойчивые базовые диспозиции личности на уровне ее мотивационного ядра. По своей сути они представляют 12 особых психологических типов, каждый из которых принадлежит двум выделенным ранее психологическим прототипам. При этом каждый прототип включает в себя 4 психологических типа.

Разумеется, каждый тип представляет собой определенную абстракцию, и его реальные психологические проявления в значительной мере зависят от возраста, пола, образования и социального положения человека, а также многих других факторов. Кроме того, несомненная роль принадлежит выраженности образующей тот или иной тип мотивационной пары, указывающей, насколько в индивидуальном профиле мотивации эта пара превалирует над другими видами мотивации и какой вид мотивации занимает при этом лидирующее положение.

При увеличении выраженности доминирующих видов мотивации возрастает и контрастность соответствующих им системных психологических типов. При этом социотип включает в себя четыре психологических типа:

– социорд (от лат. societas – «общество» и ordo – «порядок»), проявляющий себя в доминировании мотивации защиты «Я» и нравственности – видов мотивации, связанных с обеспечением порядка на уровне личности и общества. Типичными представителями этого типа становятся религиозные и общественные деятели, от вдохновенных фанатиков, подобных Савонароле и Робеспьеру, до великих преобразователей и неутомимых борцов за справедливость, примером которых могут служить Лютер и Линкольн. К их числу можно отнести и некоторых литературных героев (Дон Кихот Сервантеса). Общим качеством этого типа всегда выступает цельность характера, преданность нравственным идеалам и несомненная личная неподкупность;

– социофил (от лат. societas – «общество» и греч. φιλία – любовь), проявляющий себя в доминировании самореализации и нравственности – видов мотивации, направленных на создание новых элементов общества, несущих отпечаток своего «я», и, одновременно, утверждение порядка в этом обществе. (Типичные представители: завоеватели – Юлий Цезарь, Наполеон);

– эгофил (от лат. ego – «я» и греч. φιλία – любовь), проявляющий себя в доминировании познавательной мотивации и мотивации защиты «я», связанных с развитием и обеспечением порядка на уровне личности (чеховский дядя Ваня);

– социотен (от лат. societas – «общество» и tentum – «расширять»), проявляющий себя в доминировании познавательной мотивации и самореализации – видов мотивации, связанных с расширением числа элементов (развитием) личности и общества. (Типичные представители: первооткрыватели – Колумб, Кортес; исследователи – Клод Бернар; герои Гете и Байрона – Фауст, Манфред.)

Аналогично биотип включает в себя 4 психологических типа:

– биорд (от греч. βίος – «жизнь» и лат. ordo – «порядок»), проявляющий себя в доминировании мотивации самосохранения и альтруизма, связанных с обеспечением порядка на видовом и индивидуальном уровнях, начиная от сохранения безопасности собственно индивида до охранительных тенденций по отношению к семье, родственникам и соотечественникам. (Тип, особенно ярко проявляющий себя в пожилом возрасте, – старосветские помещики Гоголя);

– генофил (от лат. genus – «вид» и греч. φιλία – любовь), проявляющий себя в доминировании альтруизма и репродуктивной мотивации, связанных с развитием и обеспечением порядка на уровне вида. (Женские типы Льва Толстого и Шолохова – Наташа Ростова, мать и сестра Григория Мелехова);

– биофил, проявляющий себя в доминировании мотивации самосохранения и витальной мотивации, связанных с развитием и обеспечением порядка на уровне организма индивида;

– биотен (от греч. βίος – «жизнь» и лат. tentum – «расширять»), проявляющий себя в доминировании витальной и репродуктивной мотивации, связанных с расширением числа элементов (воспроизводством) вида и организма индивида. (гедонистический тип – персонаж Льва Толстого Стива Облонский).

Промежуточное положение между социотипом и биотипом занимает амбивалентная по критерию типа системной организации группа, для которой характерно сочетание двух доминирующих видов мотивации, один из которых является социальным, а другой – биологическим. Эта группа, так же как в предшествующих случаях, включает в себя четыре типичные связки видов мотивации:

– эгорд (от лат. ego – «я» и ordo – «порядок»), проявляющий себя в доминировании мотивации самосохранения и защиты «я», связанных с обеспечнием порядка на индивидуальном и личностном уровнях;

– генорд (от лат. genus – «вид» и ordo – «порядок»), проявляющий себя в доминировании мотивации нравственности и альтруизма, связанных с обеспечением порядка в обществе, семье и среди соотечественников (Махатма Ганди, мать Тереза);

– генотен (от лат. genus – «вид» и tentum – «расширять»), проявляющий себя в доминировании самореализации и репродуктивной мотивации, связанных с расширением числа элементов (воспроизводством) социума и вида;

– эготен (от лат. ego – «я» и tentum – «расширять»), проявляющий себя в доминировании познавательной и витальной мотивации, связанных с расширением числа элементов (воспроизводством) личности и организма индивида.

Вместе с тем системные критерии мотивационного анализа позволяют выделить три важные мотивационные оппозиции (оппозиция биологических и социальных видов мотивации; оппозиция антропоцентрических, индивидуально-личностных и коллективистских или социоцентрических видов мотивации; оппозиция мотивации развития и сохранения порядка), каждая из которых распадается на четыре частных контрапункта, в которых пара видов мотивации, совпадая по двум критериям, различается по третьему.

Для тех видов мотивации, которые приобрели доминирующее положение в мотивационном профиле личности, эти оппозиции становятся важным маркером психологической индивидуальности, помогающим обнаружить причины многих скрытых внутри персональных конфликтов.

Оппозиция биологических и социальных видов мотивации

В основе мотивационных оппозиций нередко лежат взаимоисключающие тенденции, вытекающие из биологической или социальной направленности различных видов мотивации, благодаря чему эта оппозиция чаще других оказывается причиной острых внутриперсональных конфликтов. Оппозиция биологических и социальных видов мотивации распадается на 4 частных контрапункта, в каждом из которых пара видов мотивации совпадает по критериям системной формы и системного уровня мотивации, но различается ее биологической или социальной направленностью. В их числе:

1. Противопоставление витальной мотивации и мотивации познания (мотивации развития индивида или личности);

2. Противопоставление репродуктивной мотивации и мотивации самореализации (мотивации развития макробилогической системы вида или макросоциальной системы общества);

3. Противопоставление альтруистической мотивации и мотивации нравственности (мотивации сохранения макробилогической системы вида или макросоциальной системы общества);

4. Противопоставление мотивации самосохранения и мотивации сохранения «Я» (мотивации сохранения индивида или личности).

Графическая схема оппозиции биологических и социальных видов мотивации приведена на рисунке 3.7.

Рис. 3.7 Оппозиция биологических и социальных видов мотивации

Первый контрапункт этой схемы (рис. 3.7, поз. 1) представляет собой оппозицию витальной и познавательной мотивации. Обусловленный этой оппозицией конфликт интересов чаще всего возникает в юности, когда материальные возможности человека еще весьма невысоки, а духовные интересы, напротив, сильны и разнообразны. В этой ситуации один человек откладывает получение образования «на потом», поскольку прежде всего надо «зарабатывать на жизнь»; а другой предпочитает жизнь бедного студента.

В более старшем возрасте один человек выбирает туристический маршрут, связанный с постоянными переездами, но зато сулящий посещение многих интересных мест, другой, напротив, с большим удовольствием проведет отдых на пляже, не интересуясь экскурсиями, в которых он был бы лишен привычного комфорта.

Выраженность мотивационного конфликта нарастает по мере сближения уровней интенсивности находящихся в оппозиции видов мотивации. В случае превалирования интенсивности одного из них переживание конфликта может отсутствовать даже в объективно экстремальной ситуации. Пример этого дает И. П. Павлов, отдававший в голодном 1918 году полагавшийся ему мясной паек лабораторным собакам. Интерес исследователя у него явно возобладал над естественной потребностью в хорошем питании. Весьма показательно известное замечание этого знаменитого физиолога и великого труженика о том, что он никогда не работал в своей жизни, а лишь только удовлетворял свое любопытство. Известны также немало трагических случаев, когда исследователь погибал, проводя очень для него интересный, но опасный эксперимент (физик Г. Рихман, биолог А. Н. Богданов и др.).

Второй контрапункт оппозиции биологических и социальных видов мотивации (рис. 3.7, поз. 2), представляющий собой противоречие мотивации самореализации и репродукции, чаще лежит в основе интраперсонального конфликта молодого и взрослого возраста. Одна женщина отказывается от продолжения карьеры из-за рождения детей, другая, напротив, делает блестящую карьеру, откладывая создание семьи и рождение потомства до тех пор, когда рождение здорового потомства становится проблематичным вследствие естественных возрастных ограничений.

Прекрасное поэтическое описание этого конфликта дал М. Ю. Лермонтов. «Как знать, быть может, те мгновенья, что протекли у ног твоих, я отнимал у вдохновенья! А чем ты заменила их?» – пишет он своей возлюбленной Н. Ф. Ивановой в знаменитом стихотворении «К*» и продолжает: «Быть может, мыслию небесной и силой духа убежден, я дал бы миру дар чудесный, а мне за то бессмертье он?»[44].

Болезненный конфликт стремления к самореализации и репродуктивных тенденций переживали многие творческие личности. Гюстав Флобер негодовал, что Ги де Мопассан, к которому он относился как к сыну, из-за бесконечных любовных похождений мало работает. Иногда он запирал знаменитого писателя в комнате, поставив условие, что отпустит его на очередное свидание только после предъявления нового рассказа.

Сублимация – явный пример победы самореализации над репродуктивными импульсами. Весьма вероятно, что, разрабатывая учение о механизмах психологической защиты, создатель психоанализа использовал свой опыт и, в том числе, болезненное разочарование, которое он пережил в молодости (как известно, не закончив исследования действия кокаина на слизистые оболочки, он отправился в свадебное путешествие, а возвратившись, узнал, что его коллега блестяще закончил начатую З. Фрейдом работу, собрав все причитающиеся ему лавры).

Вместе с тем, когда речь идет о соотношении самореализации и других видов мотивации, весьма важным аспектом является то, на что главным образом направлена мотивация самореализации – на стремление создать правдивый образ или раскрыть объективные закономерности окружающего мира или же добиться самоутверждения, запечатлеть в других свое субъективное «Я». Для творческой личности это вопрос приоритета искусства или науки как таковых или же решения вопросов «я в искусстве» и «я в науке».

В тех случаях, когда приоритетом личности становится служение науке или искусству, сублимация может принимать крайние формы, вплоть до практически полной блокады репродуктивных устремлений, пример чему можно найти в жизнеописаниях Платона, Исаака Ньютона и Иммануила Канта. Там же, где верх одерживает стремление к личному самоутверждению, успешная самореализация часто становится причиной всплеска репродуктивной активности. Победа в сражении или важном состязании нередко ведет к сексуальным эксцессам (мужской половой гормон тестостерон иногда называют «гормоном победы»). Высокая сексуальная активность свойственна многим актерам, поэтам и другим представителям творческих профессий, ставших кумирами для своих многочисленных поклонников.

В основе третьего контрапункта оппозиции биологических и социальных видов мотивации (рис. 3.7, поз. 3) лежит конфликт нравственной и альтруистической мотивации. Классическим примером такого конфликта, заканчивающегося победой нравственного импульса, стал первый консул Древнего Рима Луций Брут, приказавший казнить уличенных в измене сыновей и, как представитель власти, лично следивший за исполнением мучительной казни[45].

Четвертый контрапункт оппозиции биологических и социальных видов мотивации (рис. 3.7, поз. 4), представляет собой противоречие мотивации самосохранения и сохранения «Я». Примером такого противоречия служит ситуация дилеммы при столкновении с группой агрессивных хулиганов. Дать им отпор и «сохранить лицо» – такое поведение может быть связано с угрозой здоровью и даже жизни. Подчиниться наглым требованиям – значит «потерять лицо».

Нормы морали в подобном конфликте мотиваций почти всегда стоят на стороне защиты личности, называя самосохранение ценой «потери лица» малодушным поступком. Погибший за свою честь остается жить в памяти других людей, имя малодушного исчезает вместе с ним самим.

Оппозиция антропоцентрических и социоцентрических видов мотивации

В основе этой оппозиции лежит принадлежность человека двум уровням организации живых систем. На одном из них человек предстает как целостная система – индивид и личность, а на другом – как элемент сверхсистемы – вида и общества (рис. 3.8). В отличие от оппозиции биологических и социальных видов мотивации эта оппозиция часто носит позитивный характер, а образующие ее виды мотивации дополняют друг друга. При этом при неблагоприятных условиях для реализации одного вида мотивации соответствующий ему другой вид мотивации также оказывается полностью или частично заблокированным. Особенно хорошо это видно на примере биологических видов мотивации.

Первый контрапункт оппозиции антропоцентрического и социоцентрического видов мотивации (рис. 3.8, поз. 1) отражает соотношение репродуктивной и витальной мотивации или тенденций развития биологической системы на уровне вида и индивида. У человека, как и у большинства животных, эти два вида мотивации имеют тесную корреляцию. Неудачи в любви ведут к потере аппетита. И наоборот, затруднения в реализации витальной мотивации ведет к снижению мотивации репродуктивной.

Второй контрапункт (рис. 3.8, поз. 2) представляет соотношение мотивации самосохранения и альтруистической мотивации, направленной на сохранение своего вида. Стремление защитить свой организм от опасностей в большинстве случаев сочетается с аналогичным стремлением по отношению к окружающим. В то же время угроза общей опасности заставляет и людей, и животных сплотиться и реагировать на угрозу другим членам группы как на угрозу себе самому. Для социальных видов мотивации эта тенденция также сохраняется.

Рис. 3.8 Оппозиция антропоцентрического и социоцентрического видов мотивации

Третий контрапункт оппозиции антропоцентрического и социоцентрического видов мотивации (рис. 3.8, поз. 3) образован соотношением познавательной мотивации и мотивации самореализации. Стремление к субъективному саморазвитию и познанию приводит к раскрытию человеком закономерностей и особенностей окружающего мира. Отчуждаясь от субъекта-производителя при общении с другими членами социума или в виде продукта деятельности, эта информация объективизируется, становясь элементом общественного знания. Таким образом, развитие познавательной мотивации закономерно способствует самореализации.

Творческие личности всегда обладают высоким познавательным потенциалом. Однако творческие неудачи часто ведут к апатии и нежеланию узнавать что-либо новое. При этом ограничения в реализации познавательной мотивации (например, в условиях вынужденной изоляции) у большинства людей ведут к снижению мотивации самореализации.

Аналогичная сочетанная динамика характерна для нравственной мотивации и мотивации защиты «Я», образующих последний, четвертый контрапункт в этой оппозиции (рис. 3.8, поз. 4). Человек с высоким нравственным потенциалом испытывает закономерное уважение к своей личности. Но тот, кого обстоятельства заставили поступиться нравственными принципами, перестает уважать себя. Также и человеку, утратившему связь с обществом, ставшему в этом обществе изгоем, редко удается сохранить прежний уровень самоуважения.

Мотивационный конфликт в этой оппозиции, как правило, возникает лишь в экстремальных случаях. Так, конфликт репродуктивной и витальной мотивации (первый контрапункт) может возникнуть при длительной депривации репродуктивных импульсов. Реакцией на психологический дискомфорт при этом нередко становится аутоагрессия, одной из разновидностей которой является нервная булимия – болезненные приступы переедания.

Конфликт мотивации самосохранения и альтруистической мотивации (второй контрапункт этой оппозиции) может возникнуть в том случае, когда реальная угроза своей жизни может заставить забыть о других или, напротив, когда необходимость защиты других может приводить к самопожертвованию. (Родители защищают потомство невзирая на угрозу своей жизни; в сражении герой закрывает своим телом товарища.)

Конфликт третьего контрапункта оппозиции антропоцентрического и социоцентрического видов мотивации (рис. 3.8, поз. 3) может возникнуть в ситуации творческого порыва или максимально напряженной деятельности, когда человек временно утрачивает интерес к получению новой и даже нужной информации, поскольку она может помешать завершению его труда.

Обратная сторона такого конфликта может проявиться, например, в том, что увлеченный чтением интересной книги или погруженный в изучение важной для него проблемы человек временно «уходит в себя», испытывает раздражение от кажущихся ему пустыми разговоров с окружающими и необходимости выполнять кажущуюся теперь рутинной привычную работу.

Конфликт нравственной мотивации и мотивации защиты «Я» или конфликт четвертого контрапункта этой оппозиции характерен для состояния человека, находящегося в перевозбужденной толпе, где происходит утрата уникального психологического «Я» личности. Другой вариант этого конфликта представляет ситуация, в которой болезненное повышение мотивации защиты «Я» ведет к деградации нравственных устоев личности. Такая ситуация иногда возникает при социальной дезадаптации в пожилом возрасте или как проявление «звездной болезни».

Оппозиция мотивации развития и сохранения

Эта оппозиция системных форм мотивации, направленных на увеличение числа элементов или снижение энтропии системы. В ее основе лежит не конфликт, а скорее связка дополняющих друг друга видов мотивации.

Первый контрапункт оппозиции мотивации развития и сохранения (рис. 3.9, поз. 1), отражает соотношение мотивации самосохранения и витальной мотивации. В животном мире существует баланс инстинктивных побуждений, направленный на выживание особи. Действие витального инстинкта (поиска пищи) ограничивается инстинктом самосохранения (например, даже очень голодный хищник не станет нападать на более сильное животное, способное нанести ему серьезные травмы или убить). У современного человека столкновение мотивации самосохранения и витальной мотивации возможно лишь в экстремальных условиях. При этом витальная активность, как и у животных, может быть заблокирована необходимостью самосохранения.

Второй контрапункт оппозиции мотивации развития и сохранения (рис. 3.9, поз. 2) представляет соотношение или связку репродуктивной и альтруистической мотивации. Репродуктивное поведение теряет смысл в случае гибели рожденного потомства. Поэтому репродуктивные инстинкты у животных тесно связаны с инстинктом заботы о потомстве. Гармоничное сочетание репродуктивной и альтруистической мотивации у человека преследует ту же цель выживания вида.

Рис. 3.9 Оппозиция видов мотивации развития и сохранения

Третий контрапункт этой оппозиции отражает связку познавательной мотивации и мотивации защиты «Я» (рис. 3.9, поз. 3). Стремление к развитию личности сочетается со стремлением к сохранению ее структуры. Чем больше мы знаем, тем более открыты для получения новой информации, поскольку уверены, что никакая информация не может заставить нас изменить мнение о самих себе. В то же время человек с ограниченными знаниями и кругозором нередко испытывает раздражение при получении непривычной информации (например, слушая классическую музыку), поскольку такая информация обнажает недостатки его образования и может снижать самооценку. Конфликт в этой связке мотиваций редко бывает выражен в юности, когда недостаток тех или иных знаний – лишь стимул для их приобретения. Однако для зрелой личности в старших возрастных группах фиксация своей несостоятельности всегда протекает болезненно.

Наконец, в четвертом контрапункте этой оппозиции (рис. 3.9, поз. 4) связка мотивации самореализации и нравственности, подобно связке репродукция – альтруизм, чаще всего представляет сочетание дополняющих друг друга тенденций. Создание новых элементов социальной макросистемы имеет своим логическим продолжением заботу о защите этой системы и сохранении в ней порядка. Личность с высоким уровнем самореализации, эффективно создающая новые элементы социальной системы, осознаёт себя частью этого социума и закономерно имеет высокий уровень нравственной мотивации по отношению к этому социуму.

В ряде случаев, однако, возникает кажущееся противоречие: самореализованная, творческая личность отказывается признавать и поддерживать ценности общества (страны, государства), которому она формально принадлежит. Для большинства общества такая позиция может казаться проявлением безнравственности. Причина здесь кроется в различиях при определении для себя релевантного социума большинством и отдельной личностью. Для большинства релевантный социум – это и есть территориальная, культурная, политическая и экономическая общественная система, называемая государством. Сохранение ее внутреннего единства и защита от внешних посягательств рассматривается как важнейший нравственный императив несмотря на любые несогласия с осуществлением тех или иных функций этой системы.

Но для отдельной личности релевантным социумом может оказаться либо какая-то отдельная часть этого общества, обладающая особым положением и приверженная столь же особым ценностям, либо, напротив, суперсоциум (например, все человечество), обладающий в понимании этой личности иным набором ценностей. Подобный конфликт смыслов часто возникает между представителями творческой интеллигенции и большинством той общественной среды, в которой они живут. При этом творческая личность может быть убеждена, что создает новые элементы и стремится к сохранению порядка именно в этом, релевантном для нее социуме, по отношению к которому она занимает безусловно нравственную позицию.

Важным аспектом системной теории мотивации является раскрытие механизма инициации деятельности человека через посредство субъективных мотивационных рейтингов. С системных позиций отправной точкой любой деятельности является формирование исходного мотивационного потенциала (М). Возникновение мотивационного потенциала получает следующее объяснение: отклонение значимой для субъекта системы А от своего стационарного состояния влечет за собой переход этой системы в напряженное состояние N_A, которое может быть определено как разность стационарной и реальной (или текущей) энтропии системы:

Адекватной реакцией субъекта является формирование мотивации снижения возникшей напряженности. При этом мотивационный потенциал пропорционален субъективному рейтингу системы (R_A), или субъективной значимости данной системы и величине возникшей напряженности N_A:

Подобно существованию психофизических порогов восприятия, можно предположить существование пороговых значений мотивационного потенциала (обозначим эти пороги Mʹ), при достижении которых становится возможной деятельность регулирования состояния рассматриваемой системы. Деятельность по устранению напряженности состояния некоторой субъективно значимой системы (А) может состояться только при удовлетворении условия:

Превышение, произведенное мотивационным потенциалом, еще большей величины, которую можно обозначить как Mʹʹ или «порог эмоций», влечет за собой появление оценочного отношения к состоянию данной системы из-за угрозы ядерным личностным ценностям и порождает эмоциональную реакцию. Таким образом, условие эмоциональной реакции можно определить как:

Индивидуальные различия в величине порогов начала деятельности и порогов эмоций составляют важную типологическую черту, удачно подмеченную Э. Клапаредом. В своей статье «Чувства и эмоции» он приводит такой пример: два человека проходят ночью через лес. Один из них, более эмоциональный, испытывает сильный страх. Другой сохраняет спокойствие. Затем они должны возвратиться, тоже ночью, через тот же самый лес. Испытавший страх человек примет меры предосторожности. Он захватит оружие, возьмет с собой собаку. Второй человек, возможно, своего поведения не изменит. Но, возможно, и он отмечает, что такое путешествие небезопасно, и делает этот вывод, не переживая ни малейшей эмоции страха. Возможно даже, что и он примет те же меры предосторожности, что и испугавшийся человек: возьмет оружие, собаку[46].

Что же произошло со смелым человеком? – спрашивает Клапаред. Очевидно, считает он, наряду с эмоциями существуют отличные от них реакции, ориентирующие поведение. Эти реакции Клапаред называет чувствами, и именно «чувство опасности» могло изменить поведение смелого человека.

Системная интерпретация этого примера сводится к усмотрению различия мотивационных потенциалов у путешественников, у одного из которых мотивационный потенциал превышает порог эмоций, а у другого нет. Кроме того, системная позиция позволяет продолжить формальный анализ причин возникновения эмоции либо как следствия завышенного рейтинга ситуации (возможная причина – высокая личностная тревожность), либо неадекватной оценки ситуации как причины возникновения ситуативной тревоги.

Разумеется, затронув проблему эмоций, нельзя игнорировать ее динамический аспект. Ведь превышение «порога эмоций» может произойти как вследствие внезапного, хотя и не очень существенного, отклонения состояния значимой для субъекта системы от стационарного уровня, так и вследствие длительной кумуляции напряженности этой системы. Для учета этого обстоятельства целесообразно ввести функцию пропорциональности ƒ, зависящую от индивидуальных особенностей, темпа поступления информации и др. После чего интенсивность эмоциональной реакции (обозначенная как Э) получает следующую системную интерпретацию:

Вместе с тем эмоция может возникнуть на фоне успешно протекающей деятельности, вследствие снятия существовавшей напряженности (по принципу волны: нарастание напряженности системы – развитие негативной эмоции, снятие напряженности – удовлетворение) и, в результате, коллизии мотивационных потенциалов. Последний случай имеет место, когда выполнение деятельности снижает напряженность одной системы и одновременно повышает напряженность других. При этом субъект оказывается перед необходимостью выбора, имеющего целью снижение напряженности системы с наибольшим мотивационным потенциалом.

Таким образом, психологический акт принятия решения в альтернативной ситуации представляет собой логическую операцию дизъюнктивного типа:

Или, с учетом того, что психологически значимой является не сумма мотивационных потенциалов, а их вектор, ориентированный на наибольший из входящих потенциалов, это соотношение принимает вид:

Кроме того, возникновение субъективного мотивационного потенциала в качестве необходимого условия для начала деятельности может быть связано как с напряженностью внешней по отношению к субъекту среды его существования, так и в связи с напряженным состоянием его собственного организма. Системный анализ позволяет выделить при этом качественно различные виды напряженности, включающие:

– социальную напряженность, отражающую объективные изменения состояния информационных систем надличностного уровня организации;

– психическую напряженность, отражающую субъективное восприятие изменений, значимых для личности информационных систем;

– психофизиологическую напряженность, отражающую объективное изменение состояния функциональных систем организма субъекта в результате его деятельности.

Различные виды напряженности взаимно обуславливают друг друга, что иллюстрирует, например, следующая схема: на макроуровне тенденция к самопроизвольному повышению энтропии информационной структуры социума приводит к возникновению социальной напряженности, т. е. порождает экономические, национальные и др. противоречия. Снятие социальной напряженности достигается за счет совокупной деятельности членов социума, направленной на упорядочивание системной организации социума, путем привнесения в нее дополнительных системных связей. При этом продуктом деятельности каждого члена социума является снижение энтропии информационной структуры.

В то же время на центральном уровне организации социальной системы – уровне отдельной личности – уже сам факт включенности в деятельность свидетельствует о дисбалансе системы «личность – среда» и наличии психической напряженности.

На следующем уровне системной организации – уровне организма – продуктивная деятельность индивида находит свое отражение в изменении функционального состояния регуляторных систем организма, т. е. физиологической или психофизиологической напряженности. (Термин «психофизиологическая напряженность» представляется более уместным в тех случаях, когда речь идет о функциональном обеспечении психической по своему существу деятельности субъекта, в противоположность непроизвольному «физиологическому напряжению» организма в целях поддержания основного обмена, в обеспечение рефлекторной деятельности и т. д.)

Литература к главе 4

1. Акофф Р., Эмери Ф. О целеустремленных системах. М.: Сов. радио, 1974.

2. Берталанфи Л. фон. Общая теория систем – критический обзор // Исследования по общей теории систем. М.: Прогресс, 1969.

3. Берталанфи Л. фон. История и статус общей теории систем // Системные исследования. М.: Наука, 1973.

4. Клапаред Э. Чувства и эмоции // Психология эмоций. М.: Изд. МГУ, 1993.

5. Леонтьев А. Н. Потребности, мотивы и эмоции. М.: Изд. МГУ, 1971.

6. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

7. Маслоу А. Дальние пределы человеческой психики. СПб., 1997.

8. Пиаже Ж. Теория Пиаже // История зарубежной психологии. М.: Изд. МГУ, 1986.

9. Пригожин И. Перспективы исследования сложности // Системные исследования. Методологические проблемы. М.: Наука, 1987.

10. Рыжов Б. Н. Системная психология. М.: Изд. МГПУ, 1999.

11. Рыжов Б. Н. История психологической мысли. М.: Воениздат, 2004.

12. Толстой Л. Н. Собр. соч. в двадцати двух томах. Т. 14. М.: Художественная литература, 1983.

13. Уемов А. И. Системный подход и общая теория систем. М.: Мысль, 1978.

14. Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность. Т. 1. М.: Педагогика, 1986.

15. Шмальгаузен И. И. Пути и закономерности эволюционного процесса. М.: Наука, 1983.

16. Ястржембский А. С. Термодинамика и история ее развития. М. – Л.: Энергия, 1966.

17. Atkinson J., Birch D. Introduction to Motivation. – N.Y., 1978.

18. Cattell R., Child D. Motivation and Dynamic Theory. – N.Y., 1975.

Особый смысл виды мотивации приобретают на уровне социальной макросистемы. В зависимости от того, какую роль для развития этой системы играет тот или иной вид мотивации, он получает свой социальный ранг. Иерархия этих рангов представляет собой особое системное образование, составляющее основу морали данного социума.

При всех различиях морали в том или ином социуме можно отметить и принципиальное сходство, заключающееся в том, что наивысшим рангом обладают виды мотивации, направленные на развитие социальной макросистемы и ее биологического субстрата – общественной группы, нации и человечества в целом.

В зависимости от того, какую роль для жизни общества играет тот или иной вид мотивации, общество определяет ему соответствующий социальный ранг: относит к высшим побуждениям, или, напротив, считает, что человек может им пренебречь для общественного благополучия. И даже обязан это сделать в критической для общества ситуации.

То, как в общественном сознании соотносятся между собой разные виды мотивации человека и вытекающие из них стремления и поступки, составляет неписаный закон, по которому живет общество. Это и есть основа общественной морали. При всех различиях в разных общественных системах нормы морали всегда имеют одно принципиальное сходство. Оно заключается в том, что наивысшим рангом обладают виды мотивации, направленные на развитие и сохранение общества.

Мы знаем два рода героев. Одни – великие люди. Создатели и преобразователи общества, гении и творцы. Другие – люди обыкновенные. Но им выпала судьба в критическую минуту пожертвовать собой ради других, и они эту жертву принесли. На их примерах создается идеал поведения мужчины. Но не меньшее значение для общества имеют репродуктивная мотивация и альтруизм. Какой смысл сохранять общественные ценности, если само общество перестанет существовать? Поэтому материнство и бескорыстная помощь ближнему – всегда одни из высших ценностей человечества.

Вслед за наиболее приоритетными коллективистскими видами мотивации идет мотивация развития личности. Развитая, творческая личность является основой цивилизации. Только она может создавать новые ценности и знания, которые затем становятся частью общественного достояния. Поэтому стремление к познанию всегда внушало уважение. Но истинное знание достается дорогой ценой. Вспомним прародителей человечества, Адама и Еву. Они были изгнаны из рая за то, что вкусили от древа познания. Ту же картину рисует древнегерманская мифология. Бог воинов, мудрый Один, одноглаз. Свой глаз он добровольно отдал за то, чтобы напиться из источника мудрости.

Тесно связанная с мотивацией развития личности мотивация защиты «Я» имеет в глазах общества относительно высокий ранг, когда речь идет о тех качествах, которые необходимы сильной личности – самоуважении и верности своим моральных принципам. Там же, где речь идет о психологических защитах, которые служат внутренним прикрытием и оправданием человеческой слабости, общество не видит для себя особой пользы. Мотивация защиты «Я», находящая свое проявление в психологической защите, имеет уже значительно более низкий ранг. Человек, который обманывает себя, лишь бы не смотреть правде в лицо, вызывает сожаление.

Еще менее значимы для общества такие виды биологической мотивации, как самосохранение и обеспечение витальных функций. Они индивидуальны по своей сущности. Роль этих видов мотивации для общества минимальна даже в тех редких случаях, когда речь идет об исторических личностях. Наполеон, хладнокровно отдающий приказы под ядрами русской артиллерии, вызывает куда больше симпатии, чем Керенский, который бежит из Зимнего дворца в платье медсестры в автомобиле американского посла.

Неписаные законы общества зависят от множества факторов. Пол, возраст, социальное положение человека – все это определяет, как мы будем себя вести с ним и какого поведения ждем от него. Что считается нормальным для поведения мужчин и женщин, во многом определяется их биологической ролью при воспроизведении потомства и особенностями социальных взаимоотношений в ту или иную историческую эпоху.

Чарльз Дарвин считал половой отбор важнейшим инструментом эволюции, которым пользуется природа для развития вида. Биологическая роль полов различна, различны и ценностные ориентации и мораль полов. Всецело отвечающая за количественное размножение вида женщина ориентирована на создание семьи и рождение детей. С этой позиции она заинтересована, чтобы ее брачным партнером был мужчина, который передаст ее детям наиболее выгодные для выживания качества и обеспечит сохранение потомства. Для продолжения рода женщине нужен лишь один мужчина, но зато лучший из всех возможных.

В отличие от этого биологическая роль мужчины – способствовать качественному прогрессу вида, передавая собственную генетическую информацию максимальному числу потомков. Биологически мужчина ориентирован не на моногамную семью, а на полигамный род. Можно сказать, что на уровне биологических побуждений природа заставляет мужчину стремиться занять роль альфа-самца, как это бывает в прайдах львов и сообществах высших приматов.

Разумеется, человек – биосоциальное существо. Общество регулирует все формы его поведения. Но никакое общество не может полностью отменить естественные биологические импульсы. Отсюда берут начало все известные в истории различия морали полов. Традиционная женская мораль всегда была основана на ценностях единобрачия. Но нередко она одновременно оправдывала решительную смену брачного партнера в пользу более сильного продолжателя рода. Перед бескомпромиссным выбором женщины пасует любое общество, а если на ее пути встает непреодолимая преграда, для нас она становится жертвой и вызывает сочувствие. Кто станет осуждать Анну Каренину за то, что она предпочла немолодому, непривлекательному внешне и, главное, нелюбимому мужу обворожительного красавца Вронского!

Однако частая и беспорядочная смена партнеров у женщины вызывает такое же повсеместное осуждение общества. Здесь социум выступает защитником природы и негодует: ведь нельзя одновременно зачать ребенка от двух мужчин. Для такого рода женского поведения в большинстве языков припасены непечатные эпитеты, для которых, что весьма показательно, нет мужских аналогов.

Традиционная мужская мораль представляет полнейший контраст. В большинстве известных нам культур мужская полигамия была общепринятой. Обширные гаремы были у египетских фараонов. Библия говорит, что царь Соломон имел 700 жен и 300 наложниц. Многоженство было принято в древнем китайском обществе. Его примеры известны в дохристианской Руси. Наконец, возможность для мужчины иметь четырех жен допускает ислам.

Пожалуй, лишь основанная на христианских ценностях традиционная европейская культура тверже всего отстаивала принцип единобрачия как для мужчины, так и для женщины. Но так ли это оставалось на уровне бытового сознания? Целомудрие, к которому прямо призывал Христос в Нагорной проповеди, в массовом сознании оставалось почти исключительно женской добродетелью. Тот, кто умел привлекать женское внимание и имел многих возлюбленных, вызывал восхищение и некоторую зависть у других мужчин. Храбрость в рукопашной схватке и удачливость в любовных приключениях – обязательные атрибуты настоящего удальца. Неважно, будь то легендарный соблазнитель Дон Жуан или любимый французами их веселый король Генрих IV.

Не меньше разнятся требования морали и в тех случаях, когда речь идет не о репродукции, а о защите своих детей и семьи. В любой культуре в этом отношении роль женщины почти полностью ограничена защитой потомства. Женщина освобождена от многих требований, предъявляемых к мужчинам, например защиты своей чести перед лицом явной угрозы. При этом мы считаем, что мать не должна думать о себе, когда защищает своего ребенка. Более того, мать – единственный человек, который даст убежище сыну, даже если это самый отъявленный негодяй и преступник. Она мать, этим сказано всё, и ни один неписаный закон ее не осудит.

Правда, все это лишь в том случае, если речь не идет о потомстве, произведенном от чужаков и тем более врагов. Еще в недавнем прошлом нередки были примеры нетерпимости общества по отношению к женщинам, нарушающим этот запрет. Их можно найти в США еще в первой половине ХХ века, в том положении, в котором почти неизбежно оказывались белые женщины, вступившие в брак с чернокожим мужчиной. Также преследовали немок, вступивших в связь с евреями в Германии в 1930-е годы. Немногим лучше в годы Второй мировой войны было и отношение людей на освобожденных от врага территориях к женщинам, родившим детей от оккупантов.

Мужчине предписана иная роль. Общество требует, чтобы он защищал не только детей, но и жену и возлюбленную. Если в этом мужчина терпит неудачу, его шансы сохранить уважение и привязанность женщины падают стремительно[47]. Зато в глазах общества связь своего мужчины с представительницей чуждого, и в особенности побежденного народа, конечно, если это не связано с явным насилием, выглядит как событие закономерное и оправданное. На войне это одновременно и награда воину, и биологическое расширение общества на земле противника. В любом случае, признак молодечества и удальства.

Также общество предъявляет мужчине совершенно иные, чем женщине, требования, когда в интересах защиты рода и родины он обязан пренебречь своим потомством. Так поступает гоголевский Тарас Бульба, своей рукой убивающий сына-изменника. Так бывает и в реальности. В 1943 году Сталин отказался обменять пленного фельдмаршала Паулюса на своего сына Якова, попавшего в немецкий плен. Вскоре старший лейтенант Яков Джугашвили погибнет в концлагере Заксенхаузен, а слова «Я солдат на маршалов не меняю»[48] станут нарицательными.

Высшие и низшие виды мотивации могут не только конфликтовать друг с другом, но и, соединяясь вместе, порождать уникальные психологические феномены. Ярчайший из них – любовь. Сколько сказано об этом чувстве! Какие возвышенные, а иногда и низменные его проявления стали сюжетами величайших творений культуры! Постичь природу феномена любви пытались виднейшие философы и писатели Античности. Они различали чувственное половое влечение – эрос и филию – разумную привязанность к другому человеку. Платон описал возвышенную любовь, совсем лишенную чувственного начала [4]. Мы называем ее «платонической». Знаменитый поэт Овидий отправился в ссылку за слишком откровенные советы, которые давал влюбленным в своей книге «Наука любить»[49]. В более близкую к нам эпоху эссе с названием «О любви»[50] сочинил Стендаль. О любви писали А. Шопенгауэр [9: c. 88-126] и Владимир Соловьев [2]. Разумеется, эту тему не могли обойти стороной З. Фрейд и его многочисленные последователи [10]. Однако психоаналитические суждения о любви, по сути, остаются литературно-философским творчеством.

В настоящее время существует множество исследований, посвященных проблеме любви [11; 15; 17]. Так, в работе Е. В. Баранова предложен анализ феномена любви с позиций ее соотношения с формами познания [1]. З. А. Киреева предлагает рассматривать проблему любви через призму эмоциональной зрелости личности [3]. Вопрос психологии любви и брака раскрывается в работах Л. В. Пятилетовой [5], Э. Бершейда [13], Д. М. Бусса [14], Л. М. Даймонда [16]. Методика диагностики психологических типов любви предложена в работе С. В. Фроловой [8].

Что же можно усмотреть в этом чувстве с позиций системной психологии? В его основе лежит фиксация различных видов мотивации на предмете любви. Это необходимо пояснить. Когда у нас актуализируется какая-либо потребность, наша психика как бы запечатлевает нужный нам предмет. Он фиксируется в нашем сознании. Возможно, рядом есть и другие предметы, которые тоже могли бы удовлетворить нашу потребность, но мы стремимся к тому, на котором произошла фиксация. Это психологическое «залипание» – необходимое условие для жизнедеятельности. Не будь его, мы бы всю жизнь проводили в метаниях, не могли бы ни дочитать ни одной книги, ни досмотреть ни одного фильма. Фиксация на предмете есть и у животных[51].

В сущности, та же фиксация происходит у влюбленного. Чтобы она состоялась, необходимо нескольких обстоятельств. Прежде всего, конечно, высокий уровень половых гормонов. Чем выше их концентрация в крови, тем вероятнее происходит фиксация. Неслучайно любовь чаще всего поражает нас в юные годы, когда уровень половых гормонов достигает максимума. Столь же необходимо отсутствие другой, еще не остывшей влюбленности. Она, как экран, защищает нас от нового чувства.

Весьма важно, как долго мы находимся рядом с понравившимся человеком. Иногда влечение людей друг к другу оказывается так велико, что фиксация образуется почти мгновенно, как у Ромео и Джульетты, героев трагедии У. Шекспира. Тогда говорят о любви с первого взгляда. Однако чаще для нее все же требуется некоторое время. Зато, когда обстоятельства сводят двух молодых и свободных людей, мужчину и женщину, заставляя подолгу находиться вместе, например, в экспедиции или командировке, фиксация следует почти неизбежно. С другой стороны, есть и обратное правило, выраженное поговоркой «с глаз долой – из сердца вон».

Конечно, немаловажное для фиксации значение имеет внешность нашего избранника. Очевидно, что чем ближе она к принятому в обществе идеалу, тем выше вероятность фиксации. Но не менее, а часто и более важен индивидуальный идеал. У каждого он свой. Природа, стремясь к равновесию, заставляет человека бессознательно выбирать брачного партнера, чьи физические данные дополняют и уравновешивают его собственные. Поэтому ширококостный, атлетичный мужчина скорее обратит внимание на стройную женщину, а избранница мужчины астеничного сложения скорее будет обладать выраженными женскими формами.

Как бы то ни было, репродуктивная мотивация приводит к фиксации образа избранника. Несмотря на то что вокруг множество людей, которые ничуть не меньше достойны нашего выбора, нас влечет только к одному. Однако это еще не любовь. Это влюбленность – очень сильное, но относительно кратковременное чувство, непосредственно связанное с биологической функцией продолжения рода. Влюбленность ставит только одну главную цель – соединиться с возлюбленным, слиться с ним в одно целое. Интересы и жизненные обстоятельства возлюбленного сами по себе большой роли не играют и приобретают значение лишь от того, способствуют они или препятствуют сближению. Острое состояние влюбленности продолжается, как правило, не более нескольких месяцев. При этом в организме человека могут происходить биохимические изменения, приводящие не только к изменению эмоциональной окраски окружающего, но и искажению восприятия возлюбленного и себя самого.

Влюбленность, встретившая взаимность у возлюбленного, вызывает чувство эйфории, напоминающее легкую стадию опьянения. Мир кажется прекрасным, люди вызывают теплое, дружеское отношение. Влюбленный человек щедр и охотно сделает приятелю подарок, на который тот не рассчитывает. Границы собственных возможностей для влюбленного расширяются, у него «вырастают крылья», иногда более яркими становятся зрительные и слуховые ощущения[52].

У животных фиксация на брачном партнере преследует цель рождения потомства и его защиты в самый ранний и уязвимый период. После выполнения этих функций у большинства видов фиксация исчезает. У человека также прошедшая влюбленность нередко сменятся охлаждением. В таком случае попытки возлюбленного возобновить прежние отношения кажутся назойливыми и вызывают раздражение. Однако влюбленность может перейти в еще более сильное чувство – любовь. Оно знакомо только человеку, и в его основе лежит продолжение мотивационной фиксации.

Один и тот же вид мотивации может быть направлен на различные предметы. Например, мотивация самореализации является побудительной силой для художника не только при создании им новой картины, но и при споре в художественном салоне. При этом в первом случае личность художника запечатлевается в произведении искусства, а во втором – во мнении собеседников об обсуждаемом предмете.

В то же время два и более видов мотивации могут замыкаться на один предмет. Именно это и становится основой любви. Для любящего человека репродуктивная мотивация и мотивация самореализации фиксируются на любимом, образуя с ним сильную и устойчивую связь. Возникает новая система, элементами которой становятся возлюбленные. Она развивается по тем же законам, что и все остальные системы, начиная свою жизнь с фазы интенсивного развития. Связи в ней укрепляются и становятся все более разнообразными, приводя к установлению семейных отношений.

Фиксация на любимом приводит любящего к утрате интереса к другим сексуальным объектам и к определенным личностным изменениям. Резко снижается критика по отношению к любимому. Его проблемы захватывают, как свои собственные. Новые формы принимает самореализация. Любовь стремится поверять любимому самые сокровенные тайны, открывать свое прошлое, строить общие планы на будущее. Желание постоянной близости с любимым уводит прежние формы самореализации на второй план. У многих творческих людей на пике счастливой любви снижается творческая активность.

На любимом начинают замыкаться всё новые и новые виды мотивации. В их числе мотивация альтруизма. Никакие трагедии не заставят нас потерять самообладание, пока они не касаются любимого. Но стоит ему задержаться чуть дольше, чем обычно, и не отвечать на звонки, тревога с каждой минутой все больше охватывает нас.

Познавательная мотивация также фиксируются на любимом. Нам важно знать о нем абсолютно всё. Всё что он думает и чувствует, что было с ним в прежней жизни, до знакомства. Слова любимого человека кажутся нам наполненными смыслом, его шутки, даже плоские, кажутся очень остроумными, очевидные для других недостатки воспринимаются как милое своеобразие. Мы с уважением относимся к его интересам и понемногу проникаемся ими сами, чем иногда удивляем, а то и смешим своих друзей.

Когда-то Чехов не без иронии описал это наше свойство в рассказе «Душечка». Героиня рассказа – милая молодая женщина, Оленька, выходит замуж за театрального антрепренера. Вскоре все ее внимание оказывается занято закулисной жизнью театра. Но муж умирает, и Оленька вновь выходит замуж, на этот раз за торговца. Теперь она, подобно мужу, степенно рассуждает о премудростях торгового дела. Когда же и этот супруг умирает, судьба сводит ее с военным ветеринаром. Легко догадаться, что новым увлечением уже немолодой героини становятся болезни лошадей. Чехов, конечно, утрировал изображение, но любящий человек всегда немного Душечка.

Женщина хочет видеть в любимом своего защитника, жизненную опору. Здесь не столь важны реальные физические или социальные возможности ее избранника. Даже не очень сильный и отважный в обычной жизни человек способен на самые решительные поступки для защиты любимой. Таким образом, мотивация самосохранения для женщины и нравственная мотивация для мужчины также оказываются связанными с предметами их любви (рис. 4.1).

Рис. 4.1 Замыкание видов мотивации на предмете любви

Не остается в стороне и мотивация защиты «Я» – наличие и близость любимого способствует повышению самооценки и росту самоуважения. В итоге возникает чрезвычайно сильная и разносторонняя система связей двух людей, дающая им ни с чем не сравнимое ощущение полноты жизни.

Главной системообразующей связью при этом остается биологическая репродукция. Высшей точкой любви становится зачатие потомства. Это событие и последующее рождение ребенка совпадает с переходом к экстенсивной фазе развития системы семьи. Часть видов мотивации теперь, особенно у женщины, переключается на ее нового члена. У мужчины стремление к самореализации в скором времени оказывается в большей мере связанным с его профессиональной деятельностью.

Компенсируя это перераспределение направленности некоторых видов мотивации, система семьи подчиняет себе еще оставшиеся «вакантными» виды мотиваций. В основном это касается «низших» видов – витальной мотивации и самосохранения. Для мужчины семейный очаг дает ощущение крепкого тыла. Места, где тебя не только ждут и любят, но где ты еще каждый вечер восстанавливаешь силы после напряженного рабочего дня. Для женщины в этот период также чрезвычайно важна материальная поддержка и забота любящего супруга.

Возможность фиксации различных видов мотивации на одном предмете является предпосылкой для возникновения феномена гомосексуальной любви. В целом ряде современных литературных источниках делаются попытки обнаружить «естественное» гомосексуальное влечение у животных [12]. Однако при ближайшем рассмотрении описываемых фактов становится очевидным, что в каждом конкретном случае речь идет не об истинной гомосексуальности, а о различных видах имитации сексуального поведения. К ним относятся, например, сексуальные игры молодняка, имеющие целью овладение техникой спаривания, или распространенная у приматов имитация сексуального поведения по отношению к особи своего пола в целях демонстрации доминирования или подчинения в группе. Однополая сексуальная активность у животных иногда может наблюдаться при их содержании в неволе, то есть как раз в неестественных условиях существования, или возникать как временное заместительное поведение при утрате партнера противоположного пола. Однако ни в одном из этих случаев имитация сексуальной активности не завершается сексуальным контактом и не препятствует естественной репродуктивной активности животного.

Подобные явления имеют место только в человеческом сообществе. В чем заключается психологический механизм этого феномена? Наличие у человека социальных форм мотивации открывает возможность их фиксации на предмете, подобно тому, как это происходит среди биологических форм мотивации. Таким образом, предмет нравственной мотивации (в том ее аспекте, который связан с восприятием красоты и гармонии), познавательной или мотивации самореализации запечатлевается, как и предмет репродуктивной мотивации. При этом запечатлеваться может любой социальный объект, материальный или идеальный, – вещь, идея, человек или группа людей. В том числе им может быть человек своего пола.

В некоторых культурах половая стратификация общественной жизни создавала преимущественные условия для фиксации социальных видов мотивации на лицах своего пола. Ярким примером таких отношений был античный полис, члены которого значительную часть времени посвящали общению в однополых сообществах. Именно здесь в наибольшей степени получила развитие мужская дружба, нарицательным понятием которой стали герои греческой мифологии, преданные друзья Орест и Пилад, а также взаимная привязанность учителя и ученика, чьим примером стали отношения Сократа и Платона.

Однако фиксация может продолжаться как «цепная реакция», приводя к запечатлению на изначальном объекте все новых и новых видов мотивации. Подобно тому как объект фиксации репродуктивной мотивации может притягивать к себе все прочие виды мотивации, рождая феномен гетеросексуальной любви, так и объект фиксации социальной мотивации может превратиться в объект направленности биологических видов мотивации, включая репродуктивную мотивацию. В таком случае возможен феномен гомосексуальной любви.

Распространение и формы этого феномена теснейшим образом связаны с принятыми в том или ином обществе нормами морали. В античной Греции отношение к гомосексуальным связям было вполне терпимым. Сократ находил их более возвышенными, чем связь мужчины и женщины (диалог «Пир»)[53]. В Спарте, Афинах и Фивах гомосексуальный опыт имела значительная часть мужчин, что не мешало им и считаться достойными гражданами, и нередко составлять элитную часть войска[54]. Но главное, это никак не мешало им вступать в брак с женщинами и считаться примерными семьянинами. Бисексуализм там был культурной нормой и сам по себе не провоцировал ни внутриличностных, ни общественных конфликтов.

Совершенно иная ситуация сложилась в европейской цивилизации. Здесь основанная на христианских ценностях общественная мораль на протяжении многих столетий резко осуждала однополую любовь, превращая гомосексуалистов в изгоев. При этом, как это часто происходит у гонимых меньшинств, среди них легко распространялись идеи избранности. Рождалось представление о своей исключительности, якобы возвышающей утонченных представителей однополых сообществ над «примитивной» гетеросексуальной массой. Таким образом, здесь однополая любовь не только повсеместно становилась причиной социального конфликта, но и провоцировала целую гамму внутриличностных конфликтов, следствием которых становился отказ от гетеросексуальных отношений и невозможность иметь потомство.

Эти представления получают новый импульс в наши дни благодаря разрушению в современной европейской цивилизации многих традиционных моральных ценностей и легализации однополой любви. Более того, у части гомосексуального сообщества возникают реваншистские настроения, желание «получить компенсацию» за века гонений и унижений. Нередко эти настроения, будучи поддержанными общественными элитами, становятся питательной почвой, на которой, с одной стороны, вырастают попытки ниспровергнуть все культурные проявления половой стратификации общества, а с другой – вызревает протест гетеросексуального общественного большинства.

Любовь живет как дерево. Иногда становится крепче с каждым годом. Иногда начинает болеть, чахнуть и в конце концов умирает. С течением лет репродуктивная мотивация неизбежно отступает на задний план, зато другие виды мотивации все сильнее замыкаются на избраннике (рис. 4.2). Любовь превращается в прочную привязанность. Пройдут еще годы, у человека остается меньше связей с обществом, и тем больше для него будет значить его единственный и неповторимый спутник жизни.

Рис. 4.2 Возможные пути развития любовного чувства

Истинной трагедией становится разбитая и преданная любовь. Ведь замкнутые на любимом виды мотивации вдруг оказываются лишенными своего предмета. Образно говоря, они теперь лежат на земле, как оголенные провода у рухнувшей опоры электропередач. Чем больше видов мотивации было замкнуто на любимом, тем глубже трагедия. Тем яснее ощущается утрата смысла существования, который, как теперь человек ясно видит, был всецело связан с покинувшем его любимым.

С поражением в одном из видов мотивации можно смириться, если в других удается достичь нужного результата. Но пережить одновременный крах практически всего, что тебя связывало с жизнью, чрезвычайно тяжело. Разбитая любовь – одна из главных причин самоубийств в юности и молодости [7], а ревность и месть сопернику или неверному возлюбленному составляют значимую часть совершаемых тяжких преступлений[55].

Таким образом, при счастливом ходе событий сильное любовное чувство проходит от стадии влюбленности к истинной любви и затем, спустя годы, становится крепкой и нежной привязанностью. При негативном развитии событий, когда измена или смерть отнимают любимого, сильная любовь мгновенно переходит в столь же сильное отчаянье или ненависть. Эти чувства затухают медленно, иногда вспыхивая и по прошествии значительного времени. Но рано или поздно интенсивность переживаний притупляется. Есть люди, у которых почти физическая боль утраты сменилась долгой и неизбывной тоской по любимому. Бывает, вызванная разрушенной любовью депрессия остается с человеком до конца его жизни. Другим удается справиться, и прошлое напоминает о себе лишь печалью при воспоминании о любимом.

А вот слабое чувство всегда так и остается слабым. Если все, что нас тянуло к человеку, оставалось лишь вожделением и сексуальное желание не переросло в более сильное чувство, связь едва ли будет очень продолжительной. Пройдет не столь уж большое время, когда привычки и манеры нашего партнера начнут нас раздражать. Все чаще будут происходить мелкие конфликты по пустяковым поводам. На смену влечению придет отчуждение, и отношения вернутся в исходную точку – безразличие.

Хорошим тестом на силу связывавших людей чувств может послужить встреча бывших возлюбленных, когда всё, казалось бы, осталось в далеком прошлом. Тем, кого связывала любовь, такая встреча дается нелегко и редко приносит удовлетворение. Что я в нем находила? – спрашивает себя женщина, всматриваясь в постаревшего бывшего возлюбленного. И ничего не остается в душе, кроме сожаления о впустую выброшенном времени.

Но вот встречаются люди, которых связывало лишь непродолжительное влечение. Они искренне рады встрече, охотно знакомятся и дружат с новыми семьями своих бывших. Им приятно поболтать с прежней пассией о том о сем. От прежнего раздражения не осталось и следа, и встреча волнует, как в былые времена. Бывает, что отношения между любовниками вспыхивают вновь. Но только для того, чтобы погаснуть уже на следующий день – слишком мало общего было между ними и тогда, и еще меньше осталось теперь. Любопытно, но такой мимолетный адюльтер, не будучи обнаружен, иногда действительно укрепляет брак и заставляет согрешившую сторону не только раскаиваться в опрометчивом поступке, но и еще больше ценить преимущества ее нынешнего положения.

Литература к главе 4

1. Баранов Е. В. Любовь и ее соотношение с рациональными формами познания объекта любви: философский анализ // Вестник БГУ. 2021. № 2. С. 27–32.

2. Бужор Е. С. Смысл любви в философии всеединства Вл. Соловьева // Общество: философия, история, культура. 2017. № 9. С. 43–47.

3. Киреева З. А. Феномен любви в контексте эмоциональной зрелости личности // Вестник Курганского государственного университета. 2014. № 1 (32). С. 81–83.

4. Ковалева С. В. Идея любви в творчестве Платона и смысл ее реализации // Известия Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена. 2007. № 8 (35). C. 14–20.

5. Пятилетова Л. В. Психология любви и брака в современную эпоху: опыт любви и измены // Концепт. 2019. № 11. DOI: 10.24411/2304-120X-2019-12043.

6. Рыжов Б. Н. Системная психология. Второе издание. М.: Т. 8 Издательские Технологии, 2017. 356 c.

7. Сотникова А. Ю. Безответная любовь как причина психологических расстройств у подростков // Концепт. 2013. № 8 (24). С. 46–50.

8. Фролова С. В. Cущностные характеристики и методика диагностики психологических типов любви // Известия Саратовского университета. Новая серия. Серия Философия. Психология. Педагогика. 2020. № 4. С. 439–448.

9. Шопенгауэр А. Малое собрание сочинений. СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. 544 с.

10. Юран А. Психоанализ любви // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. 2010. № 2 (1). C. 128–137.

11. Aumer K. Introduction to the Psychology of Love and Hate in Intimate Relationships / The Psychology of Love and Hate in Intimate Relationships. 2016. P. 1–9.

12. Balthazart J. Biological Determinism of Sexual Orientation in Animals / The Biology of Homosexuality. 2011. P. 48–60.

13. Berscheid E. Review of The Psychology of Romantic Love: What Love is, Why Love is Born, Why it Sometimes Grows, Why it Sometimes Dies // Contemporary Psychology: A Journal of Reviews. 1981. 26 (1). P. 56–56.

14. Buss D. M. The Evolution of Love in Humans / The New Psychology of Love. 2018. P. 42–63.

15. Chin J. Love Cheats: The Psychology of Love Scams / Introduction to Cyber Forensic Psychology. 2021. P. 185–203.

16. Diamond L. M. Love, Desire, and Sexual Fluidity / The New Psychology of Love. 2018. P. 138–153.

17. Mikulincer M., Shaver P. R. Attachment Theory as a Framework for a Positive Psychology of Love / Positive Psychology of Love. 2013. P. 76–90.

Проблема разделения жизни человека на различные периоды традиционно стояла перед любой цивилизацией. Ее значимость обусловлена множеством культурных, юридических и иных аспектов, требующих знания возможностей и меры ответственности человека на том или ином участке жизненного пути. Однако до нашего времени не создано общепринятой классификации возрастных периодов развития, и, хотя имеется множество попыток создать такую классификацию, проблема периодизации продолжает сохранять свою актуальность. В настоящей работе предложено обоснование системно-психологического подхода к проблеме периодизации развития и приводятся результаты многолетних исследований возрастной динамики мотивационных тенденций, положенных в основу новой, системной классификации возрастных периодов.

Первые примеры подобных классификаций относятся ко временам Aнтичности. Одну из них, возможно древнейшую, приписывают Пифагору, относя ее к VI веку до н. э. Согласно традиции он выделял в жизни человека четыре сменяющих друг друга двадцатилетних периода: весну жизни, лето, осень и зиму. Столетие спустя Гиппократ предложил разделять жизнь на десять семилетних периодов. По мнению жившего в VI–VII веках н. э. энциклопедиста Исидора Севильского, следует выделять возраст детства – до 7 лет, подростковый – до 14 лет, юности – до 28 лет, молодости, продолжающейся до 50 лет, следующей за ней зрелости и затем старости [1]. Умозрительный характер этих классификаций очевиден, но столь же очевиден и неослабевающий интерес к проблеме периодизации человеческой жизни, заставляющей обращаться к ней и античного мудреца, и средневекового епископа.

Попытки создать возрастную периодизацию, имеющую научное обоснование, относятся только к началу XX века. Среди них можно назвать основанную на биогенетическом «законе рекапитуляции» классификацию С. Холла и классификацию З. Фрейда, положившего в ее основу психосексуальное развитие ребенка. Однако эти классификации, как и возникшие позже периодизации Л. С. Выготского, Ж. Пиаже, Д. Б. Эльконина и ряд других, несмотря на различие принятых в них критериев, делают предметом своих интересов лишь ранний период жизни человека, чаще всего ограничивая себя подростковым и, реже, юношеским возрастом.

Интерес к периодизации всей жизни человека вновь обнаруживает себя в 1930-е годы – в известной мере благодаря быстро завоевавшим популярность исследованиям Шарлотты Бюлер [10]. Главной движущей силой развития Ш. Бюлер считает потребность в самоосуществлении, которая понимается ею как процесс, принимающий разные формы в различные периоды жизни: стремление к хорошему самочувствию – в возрасте до полутора лет; переживание завершения детства – в 12–18 лет; самореализацию – в зрелости и исполненность – в старости. Принимая во внимание последовательность встающих перед человеком жизненных задач, Ш. Бюлер выделяет особые возрастные периоды и соответствующее им психологическое содержание:

– от рождения до 16–20 лет – отсутствие семьи, профессионального и жизненного пути;

– от 16–20 до 25–30 лет – предварительное самоопределение, создание семьи;

– от 25–30 до 45–50 лет – зрелость: собственная семья, призвание, постановка конкретных жизненных целей и самореализация;

– от 45–50 до 65–70 лет – старение: душевный кризис, исчезновение самоопределения;

– после 65–70 лет – старость: отсутствие социальных связей, потеря целей.

В отличие от этого, в одной из наиболее известных периодизаций середины XX века, созданной Э. Эриксоном в русле психоаналитической концепции [9], главной движущей силой развития признается созидательная сила «Эго». Она направлена на приспособление к окружающей среде и стремится найти творческое решение для каждой вновь возникающей проблемы. Эриксон считает, что развитие «Эго» проходит через запланированные стадии в форме кризисов, которые необходимо принять и преодолеть. При этом он выделяет восемь стадий развития и соответствующих им задач и главных качеств личности:

I. Раннее младенчество, от рождения до одного года – задача: развитие доверия из недоверия – возникающие качества: Энергия и Надежда;

II. Позднее младенчество, 1–3 года – развитие автономии из стыда и сомнения – Самоконтроль и Сила воли;

III. Раннее детство, 3–5 лет – появление инициативы из чувства вины – Направление и Целеустремленность;

IV. Среднее детство, 5-11 лет – развитие трудолюбия из чувства неполноценности – Система и Компетентность;

V. Подростковость и юность, 11–20 лет – формирование идентичности из смешения ролей – Посвящение и Верность;

VI. Ранняя взрослость, 20–45 лет – развитие интимности из изоляции – Аффилиация и Любовь;

VII. Средняя взрослость, 45–60 лет – развитие продуктивности из инертности – Производство и Забота;

VIII. Поздняя взрослость или зрелость, свыше 60 лет – развитие целостности из отчаяния – Самоотречение и Мудрость.

К началу XXI столетия число предложенных периодизаций уже исчислялось десятками. Среди них можно найти как возрастные классификации, построенные, подобно классификации Д. Сьюпера [12], на основе исследования жизненного пути человека, исходя из того, какое место работа занимает в нашей жизни на том или ином ее отрезке, так и нормативные международные классификации. Примером последних может служить возрастная периодизация, принятая Международным симпозиумом по возрастной периодизации (1965 г.), включающая периоды:

– новорожденности: 1-10 дней;

– грудной возраст: от 10 дней до 1 года;

– раннее детство: 1–2 года;

– первый период детства: 3–7 лет;

– второй период детства: 8-12 лет для мальчиков; 8-11 лет для девочек;

– подростковый возраст: 13–16 лет для мальчиков; 12–15 лет для девочек;

– юношеский возраст: 17–21 для юношей (мужчин); 16–20 для девушек;

– средний (зрелый) возраст: первый период – 22–35 лет для мужчин; 21–35 лет для женщин; второй период – 36–60 лет для мужчин; 36–55 лет для женщин;

– пожилой возраст: 61–74 для мужчин; 56–74 для женщин;

– старческий возраст: 75–90 для мужчин и женщин;

– долгожители: старше 90 лет.

В работах современных авторов, как, например, в фундаментальной монографии Г. Крайга и Д. Бокума [2] или столь же фундаментальном учебнике «Психология человека от рождения до смерти», под ред. А. А. Реана [5], преобладает комплексный подход, с позиции которого развитие предстает как взаимовлияние многих факторов: биологических, социокультурных, собственно психологических. Авторы этих работ выделяют семь основных этапов развития:

Популяционное исследование мотивационных тенденций в современной России было проведено в 2006–2011 гг. в 4 регионах (Москва, Ростовская обл., Ярославская обл., Ставропольский край) на массовой выборке из 1100 обследуемых в возрастных группах от 15 лет до 91 года.

Для определения мотивационного профиля обследуемого применялся Тест системного профиля мотивации СПМ (в этом исследовании индексы мотивации даны в баллах 8-балльной шкалы, где минимальный индекс соответствует одному баллу, максимальный – 8 баллам, мотивационная нейтраль – 4,5 балла).

На рис. 5.1 приведены усредненные по всей выборке значения индексов системных видов мотивации с соответствующими стандартными отклонениями, образующие популяционный профиль мотивации[56].

Рис. 5.1 Популяционный профиль мотивации (усредненные по выборке значения индексов системных типов мотивации со стандартными отклонениями) пунктирная линия – мотивационная нейтраль

Этот профиль отражает основные особенности мотивационных предпочтений в России начала XXI века и может быть использован в качестве опорного при первичной интерпретации получаемых групповых и индивидуальных данных. При этом усредненные по всей выборке индексы системных видов мотивации указывают на несколько важных обстоятельств.

Прежде всего обращает на себя внимание доминирующее положение мотивации сохранения по отношению к мотивации развития. К числу наиболее значимых видов мотивации принадлежат самосохранение, защита «Я» и альтруистическая мотивация. Все они в системной психологии относятся к мотивации сохранения порядка. В то же время среди различных видов мотивации развития только репродуктивная мотивация относится к числу доминирующих, чей усредненный индекс превышает среднее значение индексов мотивации, равное 4.5.

Наряду с этим в качестве общей тенденции следует отметить весьма низкий уровень нравственной мотивации, входящей вместе с витальной мотивацией и мотивацией самореализации в число наиболее депрессивных видов мотивации, чей усредненный индекс лежит ниже среднего значения индексов мотивации. Несомненно, такой результат представляет собой отражение затянувшегося на слишком долгий срок духовного кризиса российского общества. Можно предположить, что в истории России бывали продолжительные периоды, когда нравственная мотивация занимала значительно более высокое положение, выходя, быть может, в число наиболее значимых ее видов.

Вместе с тем проведенное исследование выявило ряд частных тенденций, связанных с возрастной динамикой изменения мотивационных предпочтений обследуемых. На рис. 5.2 приведены графики динамики мотивации развития, а на рис. 5.3 – мотивации сохранения. Из этих данных видно, что витальная мотивация, будучи, в целом, депрессивным видом, имеет наиболее высокие средние показатели в возрастной группе 15–24 года. При этом значимость этого вида мотивации монотонно снижается в период с 15–16 до 27–28 лет, выходит на плато после 30 лет и входит в фазу нового подъема и неустойчивых колебаний после 62 лет. Тест СПМ не предназначен для использования для детского и младшего подросткового возраста, но можно предположить, что длительный, монотонно ниспадающий тренд индекса витальной мотивации в возрасте 15–24 года имеет своей предысторией более высокие значения в предшествующую возрастную эпоху. По-видимому, в этой, самой младшей возрастной группе витальная мотивация не только достигает своего самого высокого уровня, но и приобретает там доминирующее значение.

Весьма схожие тенденции можно обнаружить и в динамике познавательной мотивации. Здесь также заметен ниспадающий тренд индекса от юности, для которой характерен наиболее высокий средний уровень этого вида мотивации, до 57–60 лет, после которых индекс вновь повышается, достигая нормативного уровня – среднего значения индексов мотивации. Очевидно, что исходя из такой динамики здесь также возможно предположение о продолжении линии тренда индекса познавательной мотивации в предшествующую возрастную эпоху, где, как и в начальных точках графика этой функции (период 15–20 лет, выделенный пунктирным кругом на рис. 5.2), познавательная мотивация занимает доминирующее положение.

Содержательная интерпретация отмеченных тенденций указывает на присутствие в них различных закономерностей. Часть из них имеет историческую обусловленность. Другая может быть отнесена к собственно возрастным особенностям жизни человека. Так, высокая значимость познавательной и витальной мотивации в молодом возрасте, когда идет формирование организма и личности человека, является общей закономерностью, свойственной разным культурам. Относительное повышение значимости этих видов мотивации после 60-летнего рубежа, когда у многих появляются дополнительные резервы времени, отчасти также имеет общий характер.

Но, возможно, не меньшую роль здесь играет исторически ситуативный фактор. В России начала XXI века люди после 60 лет в своем значительном большинстве представляют ли поколение, выросшее и достигшее вершины своей профессиональной реализации до распада Советского Союза. Последовавший за тем крах политической и экономической системы стал одновременно их личным кризисом, вынудив многих не только изменить профессию и образ жизни, но и поставив под угрозу важнейшие жизненные потребности их самих и их близких.

Pис. 5.2 Возрастная динамика мотивации развития

Римскими цифрами обозначены экзистенциальные эпохи; арабскими цифрами – средние значения индексов каждого типа мотивации за эпоху; кругами обведены максимумы этих индексов

Pис. 5.3 Возрастная динамика мотивации сохранения

Римскими цифрами обозначены экзистенциальные эпохи; арабскими цифрами – средние значения индексов каждого типа мотивации за эпоху; кругами обведены максимумы этих индексов

В то же время это поколение людей, привыкших читать, интересующихся и часто имеющих вполне обоснованное мнение об общественной жизни в своей стране и за рубежом. Их интересы в силу полученного воспитания и образования нередко оказывались шире, а знания глубже, чем у поколений, выросших в кризисную эпоху. Все это обусловливает их относительно более высокий познавательный потенциал.

Переходя далее к репродуктивной мотивации и мотивации самореализации, можно отметить их иную динамику, во многом противоположную витальной и познавательной. Для репродуктивной мотивации характерно монотонное нарастание значимости только в период от 15 до 28 лет, когда индекс этого вида мотивации достигает экстремального значения. В последующем наблюдается его ниспадающий тренд, идущий, несмотря на существенные колебания, фактически до конца человеческой жизни. При этом первый заметный спад репродуктивной активности наступает в 43–48 лет.

Затем, после некоторого подъема, новый и более резкий спад имеет место после 60 лет. Однако все это время репродуктивная мотивация остаeтся доминирующим видом, занимая лидирующее положение среди других мотивационных групп. Только после 72 лет ее индекс резко дрейфует вниз, и она из разряда доминирующих переходит в группу депрессивных видов мотивации.

В отличие от биологически обусловленных репродуктивных тенденций, обусловленная социальными условиями жизни мотивация самореализации изначально относится к числу наиболее депрессивных видов, оставаясь таковым даже при своих экстремальных значениях. Динамика индекса мотивации самореализации долгое время (от 15–16 до 39–40 лет) изменяется незначительно. Лишь после этого периода индекс испытывает некоторый подъем, достигая максимального значения в 45–46 лет. Затем, так же как и у репродуктивной мотивации, хотя и менее выраженно, начинается ниспадающий тренд, продолжающийся с колебаниями до конца жизни. При этом особенно резкое падение мотивации самореализации наблюдается в 65–70 лет, в том поколении, чья профессиональная карьера в наибольшей мере оказалась сломленной кризисом 1990-х годов.

Таким образом, в приведенных на рис. 5.2 графиках динамики мотивации развития видна общая закономерность смещения зон экстремальных значений отображаемых функций, в направлении от витальной мотивации, дающей самый ранний возрастной экстремум, через познавательную и репродуктивную мотивацию к мотивации самореализации, чей экстремум приходится на 45-48-летний рубеж. При этом, учитывая, что значимость витальной мотивации, как было отмечено, может достигать максимального уровня в детском возрасте, смещение зон экстремальных значений отображаемых функций происходит приблизительно через каждые 10–12 лет жизни человека.

Первым таким периодом будет детство и младший подростковый возраст до 12 лет. Вторым – отрочество и юность, когда экстремальных значений достигает познавательная мотивация. Этот период соответствует возрастному диапазону от 13–14 до 23–24 лет. Третий период, в современной отечественной возрастной психологии [5], соответствует ранней взрослости и приблизительно продолжается от 25–26 до 35–36 лет. На протяжении этого периода доминирующего значения достигает репродуктивная мотивация. Наконец, в четвертом периоде, длящемся от 37–38 до 47–48 лет, наблюдаются экстремальные значения мотивации самореализации. Этот период соотносится с началом средней взрослости.

Продолжение полученной закономерности можно увидеть и в приведенной на рис. 5.3 динамике показателей мотивации сохранения. Как видно на графике динамики нравственной мотивации, экстремум этой функции приходится на период 57–60 лет, указывая на существование следующего, пятого, 12-летнего цикла – периода приоритета нравственной мотивации, завершающего период средней взрослости. В это время нравственность впервые, хотя и на недолгий срок, входит в число доминирующих видов мотивации. Предшествует этому длительное нарастание индекса, начинается оно в 15-16-летнем возрасте с крайне низких показателей, едва превышающих 3 единицы. После прохождения точки экстремума, начиная от 61–62 лет и старше наблюдается падение, а затем колебание показателей нравственной мотивации при их, в целом, более высоком уровне, чем в первой половине жизни. В самом старшем возрасте эта мотивация вновь испытывает подъем, вплотную приближаясь к нормативному уровню.

Для альтруистической мотивации, остающейся неизменно доминирующей на протяжении всей жизни человека, достижение точки экстремума функции сдвинуто еще дальше в сторону старших возрастных групп. Почти непрерывное нарастание индекса альтруистической мотивации продолжается до 71-72-летнего возраста, когда ее значимость достигает своего высшего уровня, вновь явно обнаруживая 12-летний цикл. В монографии под ред. А. А. Реана этот, шестой, период называется поздней взрослостью. В следующих за ним более старших возрастных группах индекс альтруистической мотивации, так же как и нравственной, испытывает значительные колебания. Но его среднее значение все же превышает данные, полученные в группах до 60-летнего возраста.

Мотивация защиты «Я» – единственная, в динамике которой 10-12-летняя смена экстремальных периодов прослеживается не столь отчетливо. Индекс этого вида мотивации, оставаясь в доминирующей зоне, лишь немного подрастает от юности до 51–52 лет и резко падает в последующее десятилетие, утрачивая даже положение доминирующей мотивации.

Несомненно, здесь также присутствует исторически ситуативный фактор, и причиной этого феномена также служит кардинальное преобразование российского общества в начале 1990-х годов. Те, кому к началу перемен еще не исполнилось 30 лет, в своем большинстве адаптировались к новым условиям и новому образу жизни, главной чертой которого стал приоритет личного успеха, а не интересов общества. Тем более естественно воспринимает эту точку зрения те, кто начал свою профессиональную карьеру после перелома 1990-х, и те, кто еще только собирается вступать во взрослую жизнь. Для этих поколений ценности сохранения личного благополучия, защиты «Я», имеют высший приоритет.

Среди них наибольшего социального успеха добились те, кто встретил реформы 1990-х в начале своей карьеры, в возрасте от 25–26 до 31–32 лет. Представители этой возрастной группы спустя двадцать лет после начала реформ чаще всего занимают лидирующее положение в российских экономических и властных структурах. Этим и объясняется первый максимум мотивации защиты «Я» в возрастных группах 47–48 и 51–52 года.

В более старшем возрасте люди в значительно большей мере остаются приверженными привычным им ценностям прежней, дореформенной эпохи. Отсюда начинающийся после 53–54 лет нарастающий спад значимости мотивации защиты «Я», идущий одновременно с увеличением значимости нравственной мотивации. Пик той и другой тенденции приходится на 59–60 лет. После чего наблюдается продолжительное, растянувшееся почти на 15 лет возрастание значимости мотивации защиты «Я».

К 75–76 годам эта значимость достигает нового максимума, уже гораздо меньше связанного с исторической конъюнктурой, а затем, после 80-летнего рубежа, вновь спускается до депрессивного уровня.

Таким образом, и здесь, хотя и в искаженном исторической ситуацией виде, заметны контуры следующего, седьмого цикла, начинающегося в 73–74 года и продолжающегося до 81–82 лет. В этом, пожилом, возрасте доминантой становится мотивация защиты «Я».

Завершает последовательность рассмотренных видов мотивации тенденция самосохранения. По абсолютным значениям индекса ей принадлежит первое место среди доминирующих видов мотивации в современном российском обществе, и тренд ее значимости стремится вверх от юности до глубокой старости, достигая абсолютного максимума после 81–82 лет. Это позволяет определить возраст 83–84 лет началом восьмого, не имеющего верхней границы сенильного периода, когда в силу естественных процессов старения организма доминирующее значение приобретает мотивация самосохранения.

Итак, в процессе жизни человек проходит через ряд возрастных этапов, в ходе которых преобладающее значение приобретает тот или иной вид мотивации. При этом абсолютные значения индексов мотивации отражают, в основном, общебиологические закономерности и особенности культурно-исторической ситуации.

В этой связи, как это видно из табл. 5.1, в юности и молодом возрасте, продолжающемся от 15–16 до 35–36 лет, доминирующее значение принадлежит репродуктивной мотивации. Во взрослом и среднем возрасте, соотносимом с периодом от 37–38 до 59–60 лет, репродуктивная мотивация уступает свои позиции мотивации самосохранения, преобладание которой после 60 лет становится подавляющим.

Обозначения:

темным цветом выделены индексы, превалирующие в данном возрастном периоде; серым цветом – индексы, занимающие 2-е место в этом периоде

В то же время периодическая смена относительных максимумов или зон актуальности, которых достигают в течение жизни отдельные виды мотивации, позволяет выделить восемь особых экзистенциальных эпох. Они отражают наиболее общие свойственные человеку возрастные изменения психологических приоритетов и гораздо более зависят от индивидуальных особенностей, таких как гендерные характеристики и полученное образование, чем от тех или иных исторических факторов.

Системная интерпретация последовательно сменяющих друг друга восьми экзистенциальных эпох позволяет соотнести их с наиболее важными фазами системодинамики[57], выделив соответствующие этим фазам четыре эры жизни человека, каждая из которых включает в себя две экзистенциальных эпохи. Соотношение всех этих градаций, позволяющее установить особую, системную периодизацию развития, приведено в табл. 5.2.

Табл. 5.2. Системно-возрастная периодизация

Установленная в соответствии с этой периодизацией первая эра жизни – эра становления – продолжается от рождения до 23–24 лет. Она соответствует фазе интенсивного развития системы, когда система возрастает в объеме и становится более организованной и структурированной, способной быстро и адекватно отвечать на внешние воздействия. Учитывая двойственную, биологическую и социальную форму жизни человека, эта фаза включает в себя два этапа. Первый из них преимущественно связан с развитием человека как биологического индивида, второй – с развитием его личности. Разумеется, оба вида развития наслаиваются и взаимно стимулируют друг друга, но тем не менее идут они неравномерно: биологическое развитие опережает духовное. Таким образом, в эре становления выделяется эпоха биологического роста (от рождения до 12 лет), когда превалирующее значение приобретает витальная мотивация, и следующая за ней – эпоха познания (от 13–14 до 23–24 лет), на фоне которой своего высшего уровня достигает познавательная мотивация. Рассмотрим эти эпохи в их естественной последовательности.

Эпоха I. (1-12 лет)

Детство – эпоха биологического роста

(актуальная мотивация развития индивида)

Первым в онтогенезе доминирующим видом мотивации становится витальная мотивация, связанная с ростом и развитием организма ребенка. Забота о физическом здоровье и развитии ребенка в это время является превалирующей для общества. Она заслоняет на большей части этого периода другие связанные с ребенком ценности. Нарушение в области детского здравоохранения рассматриваются обществом как более тяжкий проступок (или даже преступление), чем нарушение тех или иных требований школьной программы обучения или, тем более, воспитательного процесса в дошкольном учреждении. Родители без колебаний оставляют дома младшего школьника, которому нездоровится, несмотря на очевидный ущерб для усвоения знаний, связанный с пропуском занятий.

В психологии к эпохе детства всегда было приковано самое пристальное внимание. Пользуясь различными критериями, в ней выделяют множество малых и сверхмалых в сравнении со всей жизнью человека периодов, которые характеризуются особой ведущей деятельностью, связаны с определенными психологическими новообразованиями и перемежаются встающими между ними кризисами развития. Однако столь подробная детализация не входит в задачи настоящего исследования, посвященного общим принципам возрастной периодизации и выделению основных эпох человеческой жизни. В этой связи из множества относящихся к этому периоду явлений необходимо отметить только завершающий эпоху кризис подросткового возраста, в основе которого лежат не только биологические изменения, происходящие в пубертатном периоде, но и резкое повышение социальной активности. Первым проявлением этой активности становится осознанное стремление к развитию своей личности и определению ее статуса в мини-социуме подростковой среды.

Эпоха II. (13–24 года)

Юность – эпоха познания

(актуальная мотивация развития личности)

На рубеже 13–14 лет ценности умственного и нравственного развития подростка начинают заслонять ценность его физического развития. Это связано с началом нового периода, когда значимость развития индивида уступает первенство развитию личности. В ходе этого периода, также продолжающегося 10–12 лет в зависимости от этнокультурных и отчасти индивидуальных особенностей, доминирующее значение приобретает познавательная мотивация. Обучение и социализация подростка, а затем молодого человека являются наиболее приоритетными для современного общества. В отличие от ученика младших классов старший школьник скорее всего не станет пропускать важную контрольную работу даже в случае физического недомогания. Обучение и приобретение профессии молодым человеком становится главной ценностью для него самого и одной из ведущих задач для общества, выделяющего значительные средства на образовательные цели и постоянно контролирующего образовательный процесс.

Общество настойчиво придерживается этой позиции даже в ущерб, казалось бы, очевидной в условиях растущей среди большинства европейских наций депопуляции, необходимости самовоспроизведения. Еще в середине эпохи познания, в 16–18 лет, организм человека созревает для биологической репродукции[58]. Репродуктивная мотивация с этого времени более чем на двадцать лет прочно занимает доминирующее положение среди других видов мотивации. Однако современное общество скептически настроено по отношению к раннему браку и деторождению, дающему некоторые надежды на сокращение депопуляции. Сегодня общественное мнение развитых стран предпочитает поощрять фактически узаконенные формы внебрачного сожительства молодежи, с тем чтобы преждевременное образование семьи и рождения потомства не затормозило процесс приобретения знаний и профессиональную карьеру.

Местом реализации импульсов, продиктованных доминирующей в эту эпоху репродуктивной и актуальной (достигающей пикового уровня) познавательной мотивацией, а также другими видами мотивации, включая мотивацию самореализации, которая лишь немногим уступает в этом возрасте своему пиковому значению в эпоху взрослости, становится группа сверстников. Она обеспечивает обмен необходимой информацией и дает определенную защиту и мини-социальный статус, столь необходимый при отсутствии иного, сколько-нибудь весомого, социального статуса. Таким образом, группа становится важнейшим источником психологического комфорта для юноши и подростка. Принадлежность к ней модифицирует круг его интересов и пристрастий, обращая одних к аддиктивному и делинквентному поведению, других – к участию в молодежных движениях или политической деятельности. Но главное, группа предоставляет возможность для общения с противоположным полом, и это последнее обстоятельство приобретает с годами все большую значимость.

Завершает эпоху кризис 25 лет, упоминание о котором отсутствует в известных возрастных периодизациях. Тем не менее в последнее время появляется все больше публикаций, посвященных несомненным кризисным явлениям, проявляющимся в этом возрасте [11]. В основе кризиса лежат, с одной стороны, переживания уходящей юности и связанных с ней воспоминаний о беззаботных годах надежд, а с другой – впервые осознаваемые как реальность проблемы профессиональной реализации и личной жизни.

В период от 20 до 24 лет человек, как правило, заканчивает приобретение основного образования и получает первый опыт в избранной профессии. В тех случаях, когда есть основания считать, что профессиональная карьера и личная жизнь складываются удачно, кризис остается малозаметным, хотя и здесь он обнаруживает себя в участившихся размышлениях о цели и смысле своей жизни.

С системных позиций этот кризис знаменует завершение эры интенсивного развития человека как самостоятельной системы и переход к главной, смыслообразующей для него эре расцвета, связанной с воспроизводством новых элементов биологической и социальной макросистем – репродукцией и самореализацией. Эра расцвета, соответствующая фазе экстенсивного развития системы, начинается в 25–26 лет и продолжается до 47–48 лет. Это время самовоспроизводства системы в своем биологическом и социальном (духовном) потомстве, отчуждения от производящей системы ее продуктов, начинающих самостоятельное существование в биологическом и социальном мире. При этом исходная система по-прежнему развивается, прирастая элементами и связями, но начинает постепенно утрачивать свою упорядоченность.

Эра расцвета или экстенсивного развития, как и предыдущая, содержит две одновременно идущие линии развития – биологического и социального. При этом, так же как и на предшествующем этапе, она включает две следующие друг за другом фазы: продолжающуюся от 25–26 лет до 35–36 лет эпоху молодости, когда доминирующее значение приобретает репродуктивная мотивация, и длящуюся от 37–38 лет до 47–48 лет эпоху взрослости, когда своего высшего уровня достигает значимость мотивации самореализации.

Эпоха III. (25–36 лет)

Молодость – эпоха репродукции

(актуальная мотивация развития вида)

В современном обществе именно в возрасте 25–26 лет человек чаще всего окончательно выбирает профессиональный путь, которым идет многие последующие годы, иногда и всю жизнь. Для большинства молодых людей этот период совпадает с выбором брачного партнера, созданием семьи и рождением потомства. При этом для многих репродуктивные ценности занимают главенствующее место, временно отодвигая ценности профессиональной самореализации на второй план.

Особенно это характерно для женщин в возрасте от 25–26 до 35–36 лет. Желание завести семью, выйти замуж, еще недавно диффузное, недостаточно определенное, становится ясным и понятным. Оно становится той призмой, через которую видятся и люди, и события, условия жизни и многое другое. Реализацию этого желания – создание семьи и рождение ребенка – большая часть общества воспринимает как одну из самых главных вершин жизни женщины, а отсутствие семьи после этого возраста – как ее трагедию.

В этот период репродуктивная мотивация занимает доминирующее положение и у мужчин, хотя они в меньшей степени привержены институту брака и более озабочены профессиональными достижениями и своим положением в обществе. Однако для многих из них активная работа в этом возрасте прежде всего имеет смысл обеспечения жизни молодой семьи, даже в случае отсутствия зарегистрированного брака.

Исходом эпохи можно видеть своеобразный кризис 37 лет, иногда определяемый как кризис среднего возраста, но по сути представляющий вполне самостоятельный психологический феномен. В его основе лежит переживание безвозвратно уходящей молодости и первых признаков старения организма. Кризис 37 лет, когда человек впервые явно ощущает «сворачивание горизонтов», ставшую очевидной невозможность того, что недавно еще казалось в принципе возможным, «если очень захотеть». Этот кризис одинаково чувствителен и для мужчин, и для женщин, в том числе вполне успешных в профессиональной и личной жизни. У многих из них возникает смутное ощущение, что семья, бывшая главной жизненной доминантой в уходящую эпоху, свою главную функцию уже выполнила. Дети рождены и уже не нуждаются в постоянной опеке, супружеские отношения стали привычными. В этих условиях возникает ностальгия по романтике прежних лет. Кажется, что вернуть ускользающую молодость сможет новая любовь и те надежды, что она в себе таит. Изредка так оно и происходит; чаще это оборачивается разочарованием и разрушенным семейным очагом, еще чаще так и остается вызывающими грусть переживаниями.

Но, по-видимому, тяжелее всего кризис 37 лет переживается творческими, поэтическими натурами, для которых часто молодость – не только лучшая пора жизни, но и основа их мироощущения, важная часть того образа в котором они предстают современникам и потомкам. Лирическая поэзия наиболее полно в сравнении с другими творческими жанрами отражает личные переживания автора. Поэтому личность поэта и его внешний облик значат для нас намного больше, чем внешность и личные пристрастия писателя или художника.

Достоинства и недостатки того и другого живут для нас отдельно от их произведений. Мы легко прощаем их несовершенство внешности и характера, если созданные работы были хороши. Лев Толстой запомнился нам упрямым стариком в крестьянском обличье, Антон Чехов – утонченным интеллигентом в неизменном пенсне. Амедео Модильяни – полунищим красавцем, погибшем от кокаина и туберкулеза, Анри Тулуз-Лотрек – аристократом с искалеченным болезнью телом. Разные люди и судьбы. Но разве это влияет на восприятие их творений?

С поэзией – иное дело. Александр Блок замечал, что неудобно, указывая свою профессию, говорить «поэт». Это то же самое, что говорить «хороший человек». Поэт не только автор своих произведений, но он их герой. Как Блок в своей «Незнакомке», Есенин – в «Письме к матери», Байрон – в «Чайльд-Гарольде». Облик поэта невольно присутствует в восприятии его творчества. Если этот облик изменится, потускнеет, произойдет трагедия – неизбежно потускнеют созданные поэтом шедевры[59].

Возможно, в этом разгадка давно подмеченной фатальности 37-летнего возраста для многих великих поэтов – Пушкина, Бернса, Байрона, Аполлинера, Рембо, Маяковского. Если к ним добавить тех, кто ушел еще раньше или немногим позже – Лермонтова, Есенина, Шелли, Блока, Высоцкого, то окажется, что кризис молодости стал роковой чертой для большей части лирических поэтов. Всех их, при приближении кризисной черты, притягивает мысль о смерти, и поэт если не уничтожает себя прямо, то неизменно вверяет свою жизнь слепому случаю или стихии.

Уход молодости грозным призраком встает перед поэтом задолго до того, как это станет реальностью. Красавец, обласканный любовью и славой, Джордж Байрон напишет в тридцать один год, в один из самых счастливых периодов своей жизни:

«Богов любимцы долго не живут!» —Сказал мудрец. Утрат они не знают,Для них друзья и дружба не умрут,Их юность и любовь не увядают.В конце концов в могиле отдохнутИ те, кто слишком долго избегаетМогилы; но прекрасней доли нет,Как сей покинуть мир во цвете лет![60]

В цветущем 26-летнем возрасте Есенин уже с грустью смотрит в будущее:

Ты теперь не так уж будешь биться,Сердце, тронутое холодком,И страна березового ситцаНе заманит шляться босиком[61].

Но поэт также предчувствует и большее – возможность утраты ореола восхищения, окружающего его лучшие творения, в результате утраты им самим красоты и обаяния молодости. Отсюда его желание остановить время, прежде чем оно погубит его поэзию. Невыносимость для поэта всего, что несет с собой старость, беспощадно передал Высоцкий:

Когда постарею,Пойду к палачу,Пусть вздернет на рею,А я заплачу[62].

Эпоха IV. (37–48 лет)

Взрослость – эпоха самореализации

(актуальная мотивация развития социума)

Тем не менее для абсолютного большинства людей новая эпоха жизни, начинающаяся в 37 лет, становится временем наивысших профессиональных достижений и карьерного роста. Актуальной мотивацией этого периода становится самореализация, благодаря чему вся эпоха взрослости, простирающаяся от 37–38 до 47–48 лет, может быть названа эпохой самореализации. При этом, однако, необходимо иметь в виду, что мотивация самореализации, даже в момент своей наибольшей выраженности в 45–46 лет, остается для большинства людей депрессивным видом, ее индекс так и не поднимается выше нормативного значения. Поэтому ее роль всегда оказывается скорректированной другими, доминирующими видами мотивации, прежде всего мотивацией самосохранения, а также хотя и пошедшей на спад, но все еще сохраняющей свое первостепенное влияние, репродуктивной мотивацией.

Таким образом, стремление к самореализации для большинства становится своеобразным фоном, на котором развивается их деятельность, имеющая свои самостоятельные, независимые цели. Лишь совсем немногие, как это отмечал А. Маслоу [4], стремятся к самореализации как таковой, ставя творчество или получение общественного признания во главу своих интересов.

Тем не менее даже то дополнительное значение, которое приобретает стремление к самореализации в эпоху взрослости, нельзя переоценить. Мужчины в течение этого периода испытают наибольший интеллектуальный и творческий расцвет – акме, как его называли в Античности. Его внешним показателем может служить увеличившийся уровень доходов, который часто в этот период достигает высшего в профессиональной карьере уровня. Материальное благополучие, дом, дача, приобретение собственности, создание бытовых удобств для многих в это время превращается из средства в одну из главных целей существования.

Характерно, что и сравнительно недавно возникший феномен «деловой женщины», чьи интересы сосредоточены в профессиональной области, также связан, главным образом, с периодом от 37–38 до 47–48 лет. В этом возрасте женщина, достигая, как и мужчина, пика своих интеллектуальных возможностей, способна сохранять свойственную предыдущему периоду внешнюю привлекательность. В то же время занимавшая ранее доминирующее положение репродуктивная мотивация начинает уступать свои позиции, позади остаются и естественные трудности, связанные с рождением и воспитанием детей. Все это открывает путь для эффективной самореализации. Удачное сочетание возможностей создает в этом возрасте определенное преимущество для женщины, позволяя отчасти компенсировать упущенный ранее из-за рождения детей темп достижений в профессиональной сфере.

Итак, самореализация завершает собой восходящий этап жизни человека. Чередование пройденных на этом пути ступеней находит своеобразное выражение в известной бытовой мудрости, показывающей смену актуальности жизненных приоритетов в описываемой здесь последовательности: познание – репродукция – самореализация:

В двадцать лет ума нет – и не будет,в тридцать лет жены нет – и не будет,в сорок лет денег нет – и не будет.

Финал эпохи приносит с собой знаменитый кризис середины жизни[63]. Большинство современных авторов датируют его наступление немногим более ранним периодом, приблизительно в 40–45 лет. Однако полученные данные явно свидетельствуют о кризисных явлениях, происходящих именно в возрасте 47–48 лет. Хорошо заметный на рис. 4.3–4.3 резкий спад всех высших видов мотивации: репродуктивной, самореализации, нравственной и альтруистической при пиковых значениях мотивации защиты «Я», несомненно является признаком сопровождающей кризис психологической дезадаптации.

Традиционное объяснение причин кризиса связано с наступающей переоценкой всего, что было достигнуто в жизни к этому времени и острым переживанием своей несостоятельности. Критической точкой, по мнению Э. Фромма [7], является потеря смысла жизни, определяемого им как преданное посвящение себя чему-то или кому-то. Приходит осознание того, что собственная жизнь проходит, ее вершин уже никогда не удастся покорить. Отсюда вновь повышается склонность совершать неожиданные поступки, психологический смысл которых – использовать последний предоставляемый жизнью шанс. Эта склонность породила сентенцию «седина в бороду – бес в ребро».

В то же время практически никто из исследователей не замечает главной системной причины происходящего кризиса – завершение длительного, охватывающего всю самую активную часть жизни, периода системного развития человека, включающего две эры. Сначала эру становления, интенсивного развития как биологического индивида и как личности. И далее – эру расцвета, экстенсивного развития, как воспроизводящего себя в своем потомстве элемента вида и, наконец, как элемента социума, создающего новые элементы информационной структуры общества и воспроизводящего себя в духовных последователях.

Здесь, в высшей точке восхождения, природа делает перевал, за которым начинается продолжительный спуск. Его главным системным смыслом становится распад системы. В подобных обществу больших самоорганизующихся системах фаза распада приводит к быстрой потере устойчивости системы, а затем к ее диссипации и коллапсу. Вследствие прохождения всех фаз системодинамики открывается возможность возрождения распавшейся системы на основе новой структуры связей. Но для человека фаза распада имеет иное значение. Прожив жизнь, человек не может подобно виду или социуму возродиться в новом качестве. Но во все годы своего существования он остается элементом социальной и биологической сверхсистем. Потому после завершения периода развития новой смыслообразующей для человека функцией становится сохранение порядка в этих системах. Именно это определяет обостренное внимание к справедливости и основанной на ней нравственности в послекризисную эпоху. Ведь справедливость – отраженная в нашем сознании мера порядка в обществе.

Таким образом, следующей после эры расцвета становится эра сохранения, соответствующая фазе диссипации системы, когда на первый план выходят не процессы создания новых элементов вида и общества, а процессы «рассеивания энергии» индивида и личности, направленные на сохранение вида и общества. Чередование ступеней, спускающихся с перевала жизни, будет зеркальным отражением ступеней подъема. Сначала это будет сохранение порядка в социуме, время актуализации тенденций нравственного порядка – эпоха среднего возраста, продолжающая от 49–50 лет до 59–60 лет. За ней следует ступень сохранения порядка вида – эпоха зрелости, время актуализации мотивации альтруизма, продолжающаяся от 61–62 лет до 71–72 лет.

Но, психологически, переход через перевал жизни неизбежно становится переломным моментом, требующим смены стратегии дальнейшего движения. С одной стороны, это высшая точка развития, акме, с которой лучше и яснее всего виден окружающий ландшафт. С другой – это начало спада, нарастающего снижения физических и творческих потенций. Осознания человеком того, что теперь с каждым прожитым днем возможности развития всех значимых для него систем, от собственного организма до социума, не увеличиваются, как прежде, а, напротив, уменьшаются.

Принципиальный характер наступающего перелома делает кризис середины жизни наиболее масштабным в сравнении с другими жизненными кризисами. Возможно, он – единственный, чьи симптомы в той или иной мере замечают в себе большинство людей, что и делает его столь часто героем художественных произведений.

Эпоха V. (49–60 лет)

Средний возраст – эпоха нравственности

(актуальная мотивация сохранения порядка социума)

Стратегий дальнейшего движения на перевале жизни может быть несколько. Безусловно, худшим выходом будет паника и бегство вспять от развернувшейся впереди перспективы. Отчаянное желание возвратить себе чувства и интересы давно прошедшего молодого возраста – найти партнера на 20–30 лет моложе себя, сменить профессию, место или даже страну проживания. К сожалению, повторить на этом пути судьбу мудрого Фауста удается очень немногим. Значительно чаще все заканчивается плохой пародией на Дориана Грея.

Значительно лучшей стратегией будет остановка на перевале. Это удается прежде всего тем, для кого в предшествующем периоде самореализация стала абсолютной ценностью, приобрела доминирующий характер. Чаще всего ими становятся люди творческих профессий, исследователи, предприниматели, политические деятели, а также школьные учителя и преподаватели университетов.

Для многих из них средний возраст становится временем вершины успеха. Мало того, нередки случаи, когда люди этих профессий продолжают создавать новое и добиваться успеха и в значительно более старшем возрасте. Уинстон Черчилль оставался на посту премьер-министра Великобритании в возрасте 80 лет, после перенесенного инсульта. Годом раньше ему была присуждена Нобелевская премия по литературе за книгу «Вторая мировая война», первый том которой вышел, когда ему уже было 74 года[64]. Среди тех, чья творческая активность продолжалась далеко после 80 лет, можно назвать многих выдающихся психологов – Ф. Гальтона, В. Вундта, И. П. Павлова, З. Фрейда, художников и артистов[65].

Особенно следует отметить феномен учительского долголетия. Хороший педагог не просто транслирует свои знания ученикам, но воздействует и отпечатывается в них как личность. Вольно или невольно свою жизнь они посвящают самореализации, воспроизводя духовное потомство в своих слушателях. Благодаря этому хороший педагог сохраняет интересы и ценностные ориентации, свойственные эпохе взрослости, даже тогда, когда этот возраст оказывается далеко позади. Это же позволяет ему лучше противостоять естественной инволюции когнитивных функций.

Но, очевидно, наиболее естественной жизненной стратегией в среднем возрасте будет продолжение ранее избранного пути, отчетливо видя при этом и внутренне принимая смысл этого движения. Теперь следует не столько стремиться к новому, сколько закреплять достигнутые позиции. Фиксировать сложившееся положение дел и противодействовать попыткам его новых трансформаций. В этой связи уместно вспомнить известное выражение Талейрана: «Если в 18 лет ты не радикал, то ты подлец, а если после 40 не консерватор – ты глупец»[66].

Действительно, человек среднего возраста впервые четко занимает консервативную позицию в наиболее значимых для него вопросах. И поскольку впервые сдвиг акцентов на охранительную мотивацию происходит на пике развития личности, консервативные тенденции распространяются первоначально на систему высшего уровня – социум. В этой связи в период 49–60 лет достигает максимума нравственный потенциал личности.

В этом возрасте наиболее известные законодатели создавали своды законов. Например, заложившая основание правовых отношений в средневековой Европе империя Карла Великого была провозглашена в 800 году, когда императору было 58 лет. «Русская правда» Ярослава Мудрого создается около 1030 года, когда князю Ярославу было 50 лет. Первая Конституция СССР 1922 года была подготовлена на основе указаний В. И. Ленина, которому в тот период было 52 года. Вторая, «Сталинская» Конституция 1936 года была принята, когда ее инициатору и автору, И. В. Сталину, было 57 лет. Конституция США была принята в 1787 году, когда одному из ее главных создателей Дж. Вашингтону было 55 лет.

Та же закономерность прослеживается и при создании знаменитого свода гражданского законодательства Франции – «Кодекса Наполеона». Часто его автором не вполне оправданно называют самого Наполеона Бонапарта. Будущему императору действительно принадлежали инициатива подготовки этого выдающегося труда и ряд заложенных в нем идей. Однако его главным автором и редактором стал известный юрист Жан Порталис, которому при завершении работы в 1804 году было 58 лет[67].

В этом возрасте многие религиозные и идейные лидеры кодифицировали принципы, ставшие нормой общественной морали их последователей. Мирадж – вознесение на небеса пророка Мухаммеда, одно из самых значимых событий его жизни, состоялось в год его 50-летия. Мартин Лютер создает Катехизис в преддверии среднего возраста – в 48 лет. Ж.-Ж. Руссо публикует «Новую Элоизу» и «Общественный договор», когда ему было 49 лет. Карл Маркс публикует свой «Капитал» в 49 лет.

Но и для далеких от законотворческой деятельности обычных людей это также время высшего нравственного подъема. Возрождается интерес к общественной жизни. И если в юности участие в каких-либо общественных акциях в немалой степени было связано с групповой солидарностью, то теперь главным двигателем становится чувство общественной справедливости и своей личной причастности к общественным интересам[68].

Ключевая для этого возраста необходимость идентификации себя с социумом приводит многих к обращению или возвращению к религии. Человек, вполне религиозно равнодушный в более молодом возрасте, достигнув среднего возраста, начинает регулярно посещать церковь или мечеть, читать религиозную литературу и соблюдать посты.

Вместе с тем нарастающее значение альтруистической мотивации заставляет многих вспомнить о своих национальных и культурных корнях. Несмотря на то что своего пика альтруистическая мотивация достигнет только в следующую эпоху, уже сейчас кто-то становится активным членом национальных землячеств, другой – составляет родословное древо и разыскивает отдаленных родственников по всей планете.

Завершает эпоху очередной кризис, который часто называют кризисом 60 лет или кризисом пенсионного возраста, хотя уже начиная с кризиса 37 лет и далее временные границы кризисов все сильнее размываются, сдвигаясь в ту или иную сторону в зависимости от индивидуальных особенностей и условий жизни человека. Тем не менее, действительно, для многих это время завершения своей профессиональной деятельности, выхода на пенсию и связанного с этим переживания утраты немаловажной части дохода и многих социальных позиций, ставших привычными на значительно отрезке жизненного пути.

В то же время значительная часть людей продолжает работать еще достаточно долгое время, и достижение пенсионного возраста в материальном плане для них, напротив, означает дополнительный доход и приобретение ряда льгот. Однако переживание кризисной черты не обходит их стороной. Часть причин хорошо понятны. Теперь они тоже пенсионеры. Молодые вправе рассчитывать на то, что в недалеком будущем они займут их место, и появляющиеся проблемы со здоровьем свидетельствуют о том же.

Но есть и более глубокие противоречия, связанные с мотивационной спецификой этого возраста. Индекс нравственной мотивации, неуклонно повышаясь последние десять лет, к 60 годам достигает своего высшего значения, впервые прочно входя в группу доминирующих видов мотивации. Динамика индекса ясно говорит о всевозрастающей роли общественных интересов для человека, но именно в это время общество выдает ему пенсионное свидетельство, признавая тем самым, что он уже в основном выработал свой ресурс. Это противоречие между обострившейся субъективной потребностью быть нужным обществу и объективным сокращением ряда своих социальных функций составляет существенную сторону переживаемого кризиса.

Эпоха VI. (61–72 года)

Зрелый возраст – эпоха альтруизма

(актуальная мотивация сохранения порядка вида)

Следующий за тем двенадцатилетний период протекает на фоне уже явно обозначившегося спада физических возможностей организма. В этом возрасте абсолютное большинство людей оставляют профессиональную деятельность. Разумеется, и здесь сказывается различие жизненных стратегий. Для тех, у кого мотивация самореализации продолжает оставаться актуальным жизненным стимулом, кажется, что меняется только темп деятельности. Цели же ее и результаты остаются неизменными. Художник продолжает творить, учитель – учить.

Тем не менее общим эффектом зрелого возраста становится снижение социальной активности человека. Мотивация сохранения порядка социума постепенно утрачивает актуальность, уступая место мотивации альтруизма, которая достигает пикового значения на исходе эпохи в 71–72 года. Стабильный рост испытывает и мотивация самосохранения. Благодаря этим изменениям постепенно проблемы здравоохранения и социальной защиты начинают волновать больше, чем международное положение, мода или искусство. Мир человека несколько суживается.

На этом фоне семейно-родственные интересы приобретают доминирующее значение. Для многих это время, когда одной из главных ценностей становится общение с внуками. Социальную и психологическую ценность такого общения нельзя переоценить, ведь именно здесь происходит необходимая для сохранения общества передача молодежи опыта старших поколений. Само же старшее поколение получает естественную возможность сохранить себя в своих потомках и вновь благодаря сопереживанию их интересам испытать ощущения, свойственные эре развития.

Еще одной особенностью зрелого возраста становится заметный подъем познавательной и витальной мотивации, превышающих в период 65–68 лет среднее значение индексов мотивации. Несомненную роль в этом играет появление у человека избытка свободного времени в связи с выходом на пенсию, позволяющего реализовать ранее отложенные интересы. Для одного наступает время погрузиться в изучение давно его волнующей проблемы и работать над нею в читальном зале библиотеки или дома с интернет-источниками с не меньшей самоотдачей, чем прежде в профессиональной деятельности. Для другого – отправиться в путешествие, о котором мечтал с молодых лет. Для иного – продолжить свое образование на специальных курсах или в университете.

Но для многих более привлекательным кажется возвращение к здоровому образу жизни на своем дачном участке, компенсируя сократившиеся после выхода на пенсию доходы производством экологически чистой, домашней продукции. Теперь для них открывается возможность проводить за городом все теплое время года и уже в начале зимы начинать готовиться к новому сезону.

Время наступления следующего кризиса очень индивидуально, и он сам лишь с определенной условностью может быть соотнесен с возрастным рубежом 72–73 лет, получив название кризиса пожилого возраста. Его экзистенциальный смысл связан с завершением жизненной эры сохранения, соответствующей фазе диссипации системы. В ней система, частично утрачивая свои элементы, в целом сохраняла свой внутренний порядок и стремилась поддерживать порядок биологической и социальной сверхсистем. Теперь, из-за ухудшения физического здоровья и снижения интеллектуальных возможностей, свойственная зрелому возрасту ориентация на семейные ценности сменяется преимущественной заботой о своем благополучии. Кризис проявляет себя в участившихся конфликтах с родственниками, которые часто оказываются склонными к осуждению проявляющихся новых особенностей поведения представителей старшего поколения, объясняя их внезапно обострившемся эгоизмом. Те же, в свою очередь, еще более остро переживают обиду из-за, как им кажется, невнимательного и пренебрежительного отношения молодых.

Эпоха VII. (73–84 года)

Пожилой возраст – эпоха защиты «Я»

(актуальная мотивация сохранения порядка личности)

Следующей эрой жизни человека становится эра возвращения к себе, продолжающаяся от 73–74 лет до конца человеческой жизни[69]. Она также включает две фазы, первая из которых – эпоха пожилого возраста – связана с актуализацией мотивации защиты «Я». После продолжительного спада, наметившегося уже в среднем возрасте и достигшем наибольшей глубины в эпоху зрелости, в 73–74 года мотивация защиты «Я» вновь занимает доминирующее положение, а в 75–76 лет достигает своей новой пиковой величины. Альтруистическая мотивация, напротив, на этом жизненном отрезке снижается до минимального за последние 20 лет уровня.

На сей раз смена актуальной мотивации происходит на фоне необратимых изменений внешнего облика, здоровья и когнитивных возможностей человека. В результате кризис пожилого возраста нередко приобретает затяжной характер, сопровождаясь отчетливым желанием сохранить самоуважение и статус своей личности в глазах окружающих, даже путем полного прерывания отношений с ними.

Негативный исход кризиса связан с продолжительным конфликтом с близкими и неизбежным отдалением от них. В таком случае люди часто находят опору в соседях близкого им возраста, готовых понять их интересы и обиды и поделиться своими собственными.

Позитивным исходом кризиса может быть обретение человеком новой роли, наделяющей его жизненной мудростью, которая не только гасит очаги возможных конфликтов, но и делает его естественным арбитром при решении разного рода бытовых споров и недоразумений. Такое положение приносит пожилому человеку заслуженное уважение окружающих, давая тем самым реальную опору и для его самоуважения. Родственники гордятся им, а общение с внуками и правнуками возвращает переживания лучших лет жизни.

Завершающий эпоху кризис преклонного возраста явно обнаруживает себя при дальнейшем, значительном ухудшении состояния здоровья. Причина кризиса кроется в вызванной физическими недугами очередной смене актуальной мотивации. Мотивация защиты «Я» уступает свое место мотивации самосохранения. Внешним проявлением кризиса становится частичная утрата внимания к своему внешнему облику, безразличие к оценке себя окружающими и поглощенность переживанием своего физического состояния. В то же время при относительной сохранности здоровья в пределах возрастной нормы кризис преклонного возраста остается невыраженным и далеко не всегда заметен.

Эпоха VIII. (85 лет и старше)

Преклонный возраст – эпоха самосохранения

(актуальная мотивация сохранения порядка индивида)

В эту, наиболее позднюю, пору жизни человека большинство видов мотивации уходит в депрессивную или субдепрессивную зону. Среди доминирующих видов остаются только альтруизм и мотивация самосохранения. Причем последняя, с индексом 6,7, достигает высшей среди всех видов мотивации величины для всех прожитых эпох. Забота о преодолении недугов становится неизменным спутником жизни. Иногда может показаться, что теперь каждый прожитый день уже сам по себе является достижением. Но в действительности это далеко не всегда так.

Именно в преклонном возрасте средний индекс мотивации альтруизма вновь достигает уровня, который он имел только в эпоху зрелости, хотя и без пиковых значений тех лет. Благодаря этому отягощавшие предшествующую эпоху обиды и конфликты нередко забываются, а благожелательная мысль о родных, внуках и правнуках, желание остаться полезным для них, напротив, обретают свою новую актуальность.

Еще более важный результат дает динамика мотивации нравственности. В преклонном возрасте текущие значения ее индекса также не поднимаются до пиковых отметок прежних лет, зато ее средний индекс достигает высшего уровня для всего жизненного пути. Это позволяет говорить об особом нравственном эффекте преклонного возраста, когда взгляд на прожитую жизнь заставляет опять обратиться к ее подлинному смыслу. Но теперь, благодаря прожитым годам, вне зависимости от веры и убеждений человека ему становится гораздо более понятно, что его жизнь не ограничивается и не заканчивается его физическим существованием. Всё сделанное им, и хорошее и плохое, остается.

Для одних прежде всего – в ином мире, существование которого для них несомненно. В той беспристрастной оценке, которая будет дана в том мире человеку.

Для других всё остается здесь, на земле. Остается в его потомках, в том, что человек успел построить, создать и передать другим, остается в памяти грядущих поколений. Всё остается людям[70].

* * *

Итак, в целом, системная периодизация возрастов может быть представлена в виде своеобразного круга жизни, изображенного на рис. 5.4. Он заключает в себе последовательную смену четырех главных жизненных этапов:

– эры становления человека как индивида и как личности;

– эры расцвета, достижения акме;

– эры сохранения, смысл которой – в обращении человека к нравственным ценностям и заботе о своих близких;

и, наконец,

– эры возвращения к себе – мудрости и обретения покоя.

Рис. 5.4 Системная периодизация возрастов

Расположение данных:

– внутренний круг – эры жизни и соответствующие им типы системодинамики;

– серый лимб – эпохи жизни и характерная для них актуальная мотивация;

– лимб с делениями – годы жизни человека; внешний лимб – римскими цифрами обозначены кризисы жизни.

Каждая эра при этом включает в себя две двенадцатилетних эпохи, выделенных на основе эмпирически полученных данных об актуальном для каждой эпохи виде мотивации.

Они сменяют друг друга в последовательности: детство – юность, в течение которых витальная мотивация уступает свою актуальность мотивации познания; затем молодость – взрослость, когда пика актуальности достигают репродуктивная мотивация и затем мотивация самореализации; далее средний возраст – зрелость, когда актуальная нравственная мотивация сменяется мотивацией альтруизма; и завершает цикл развития пожилой возраст, переходящий в преклонный, – для которых характерна актуализация мотивации защиты «Я», уступающая свое место на последнем этапе жизненного пути мотивации самосохранения.

Между эпохами пролегают кризисные периоды, острота которых возрастает при совпадении конца эпохи и эры жизни. При этом особое значение получает кризис середины жизни, знаменующий не только окончание эры расцвета, но и завершение системной суперфазы развития и начала системной суперфазы распада.

Разумеется, представленный в таком виде круг жизни представляет собой абстрактную схему. Время наступления и продолжительность представленных в ней эпох будут в значительной мере варьировать под воздействием культурных, образовательных, гендерных различий, здоровья человека и его социального положения. Кроме того, эти различия могут накапливаться с переходом к следующей эпохе, идти нарастающим итогом и потому быть менее ощутимыми в юности, чем в более старших возрастах. Те же замечания относятся и к кризисным периодам, которые, будучи хорошо заметны у одних, оказываются малоразличимы у других.

Тем не менее общая закономерность последовательно сменяющих друг друга эпох остается и становится особенно заметной при увеличении объема изучаемой выборки. Таким образом, системная психология, опираясь на общие принципы системного анализа и используя эмпирические результаты системной диагностики мотивации, позволяет с новых позиций подойти к традиционному вопросу возрастной периодизации человека.

Полный цикл фазовых переходов можно увидеть, обратившись к системе человеческой личности. Здесь удобно взять личность творческую, чья жизнь неотделима от созданных ею произведений, а сами произведения и последовательность их создания есть точнейшая проекция развития личности автора. Очень показательным примером такого развития является история творчества Льва Толстого. Этому способствует и широкая известность его произведений, и долгий срок жизни писателя. Но, возможно, творчество Толстого приобретает особую показательность в связи с тем, что для него характерен выраженный внутренний локус контроля. Единственная по-настоящему важная для него ценность – его собственное внутренне состояние, оцениваемое, впрочем, с самых высоких нравственных позиций.

Поэтому наибольшей убедительности он достигает, описывая это состояние у своих героев и у себя самого[71].

В творчестве Толстого хорошо заметен системный прогресс его взглядов, всегда отличавшихся глубиной проникновения в сущность описываемого явления, но различных по своей масштабности в разные периоды жизни писателя (схема системной периодизации творчества писателя приведена на рис. 5.5).

Рис. 5.5 Системная периодизация творчества Л. Н. Толстого

Обозначения:

– черный шрифт – основные художественные произведения и время их создания;

– белый шрифт на черном фоне – основные публицистические и педагогические произведения и время их создания.

Первая большая работа Толстого – его автобиографическая повесть «Детство, отрочество, юность» (начата в 1850) – создается им в юности, в эпоху познания. Повесть изображает созревание внутреннего мира молодого человека, его умственное и нравственное развитие. Мы видим личность автора с субъективной точки зрения, и пока он единственный главный герой всего повествования.

Но уже в следующей повести «Казаки» (начата в 1852) главной темой становятся любовные переживания служащего на Кавказе юнкера, в котором легко узнается сам автор.

Толстой вступает в эпоху молодости, и репродуктивная мотивация властно определяет интересы его героя. Вместе с тем начинающаяся эра расцвета находит свое проявление в том, что описание человеческих взаимоотношений становится более объективным, и вместе с тем ощутимо расширяется круг главных действующих лиц. Толстой вернется к завершению «Казаков» уже на закате эпохи молодости, подарив нам свой первый вполне зрелый шедевр и, быть может, свое самое светлое лирическое произведение.

Вялотекущая кавказская война оставляла Толстому, как и его великому предшественнику, Лермонтову, достаточно места для личных переживаний. Но разразившаяся Крымская война, в которой Толстой принимает самое деятельное участие, захватывает его целиком.

Результатом произошедшей сублимации становятся «Севастопольские рассказы» (начаты в 1854), переносящие наше внимание в гущу трагических и героических событий этой войны.

Толстой решительно расширяет полотно повествования. Объектом его исследования становится вся обороняющая город русская армия. Теперь внимание писателя привлекает не только уникальная личность какого-либо героя, но и законы, благодаря которым происходит совместное движение массы таких личностей – законы жизни социальной системы. Налицо все признаки фазы экстенсивного развития личности автора: увеличение масштабности и сложности описываемых событий и все большее постижение им системного единства происходящего, закономерности и внутреннего порядка жизни во всех ее проявлениях.

Заканчивается эпоха молодости Толстого его триумфальным возвращением в Петербург. Храброго офицера и блестящего молодого писателя общество носит на руках. Сам же он больше времени проводит не в светских и литературных салонах, а предаваясь кутежам и прелестям беззаботной жизни, тем самым вознаграждая себя за сублимацию военной поры. Нарастающее разочарование бессмысленным времяпрепровождением подводит Толстого к отчетливо переживаемому им кризису окончания молодости. Характеризуя это время, он пишет: «Люди мне опротивели и сам себе я опротивел»[72], он порывает с обществом, отправляется в путешествия и, наконец, женится и уезжает в свое ставшее впоследствии столь знаменитым тульское имение Ясная Поляна.

Здесь он встречает эпоху взрослости и своей высшей самореализации. В Ясной Поляне Толстой создает свое самое значительное произведение «Война и мир» (1863–1869). Объем романа не только по числу страниц и героев, но и прежде всего по количеству поставленных проблем возрастает многократно в сравнении со всем, что было написано автором ранее. Еще больше возрастает сложность проблем и противоречивость отношений между героями.

Вместе с тем возрастает противоречивость нравственной позиции и самого Толстого, тонко чувствующего и понимающего диалектику жизни в ее сравнительно простых формах (народные персонажи, женские образы), пытающегося узнать и принять эту диалектику в мыслях и чувствах главных героев (Андрей Болконский, Пьер Безухов) и, наконец, решительно отказывающегося признать какую-то целесообразность в социальных бурях, переворачивающих жизнь его героев. В целом это характеристика продолжающейся фазы экстенсивного развития личных взглядов, личности самого Толстого, достигающей, как это и должно быть для данной фазы, своего наибольшего внешнего расцвета.

Написанный позднее новый большой роман «Анна Каренина» (1873–1877) несет в себе углубление многих ранее поставленных Толстым вопросов. В их числе, прежде всего, проблема нравственных границ в отношениях между мужчиной и женщиной, людьми разного социального положения. Но получить на них ясный ответ, вопреки искреннему желанию автора, не удается. Вместе с тем очевидно сокращается масштабность, объем описываемых событий. Внимание писателя приковано, в основном, к личной драме главной героини. Общество и его проблемы утрачивают свое самоценное значение, приобретая характер фона в судьбе героев. Таким образом, оставив в стороне художественную ценность романа и имея в виду лишь внутреннюю системную динамику личности автора, мы улавливаем в ней, по сравнению с предыдущим периодом, признаки системной деградации и грядущего глубокого кризиса, сопровождающего завершение эры расцвета и переход к эре сохранения. (Разумеется, термин «деградация» здесь означает лишь фазу системодинамики, которая неизбежно присуща полному циклу существования любой живой системы. Она отражает только направленность внутреннего развития личности автора, и, конечно, не является характеристикой самих создаваемых произведений, тем более их эстетического воздействия на читателя.)

Настигающий его «точно по расписанию» в 49 лет кризис середины жизни Толстой переживает чрезвычайно болезненно. Находясь в расцвете сил, он утратил всякую охоту наслаждаться достигнутым благополучием; ему стало «нечем жить», потому что он не мог себе уяснить цель и смысл жизни, он «почувствовал, что то, на чем он стоял, подломилось, что того, чем он жил, уже нет». Его посещают мысли о самоубийстве, он пытается найти ответы на томящие его вопросы в религии, встречается со священниками и монахами, посещает Оптину пустынь, изучает богословские трактаты. О себе Толстой пишет: «Жизнь моя остановилась. Я мог дышать, есть, пить, спать и не мог не дышать, не есть, не пить, не спать»[73]

Кризис, или, как его чаще называют, духовный перелом Толстого, растянулся на несколько лет. В это время он пишет ряд публицистических произведениий, характеризуя свои прежние романы как «барское баловство». Даже сами названия его новых работ – «Исповедь», «В чем моя вера» говорят о непрекращающемся нравственном поиске автора. Но на вершине среднего возраста Толстой вновь возвращается к беллетристике. Но теперь ведущей формой становится небольшая повесть, пьеса или рассказ, в которых всегда поднимается та или иная проблема нравственного содержания: «Смерть Ивана Ильича» (начата в 1884); «Холстомер» (1886), «Крейцерова соната» (1887–1889); но разрешение этой проблемы вновь, как и в лучшие годы, приобретает ясность и убедительность. Талант писателя вспыхивает с новой силой, хотя и в очень ограниченном по сравнению с прежними временами пространстве. Эта ситуация соответствует фазе диссипации, с характерным для нее сокращением объема и сложности системы при одновременном росте упорядоченности и внутренней организации.

Эпоха зрелости и свойственная ей доминанта мотивации альтруизма находят свое отражение в последнем большом романе Толстого «Воскресение» (1889–1899), сюжет которого построен на описании несчастной судьбы проститутки и запоздалого раскаяния некогда сломавшего ее жизнь барина. Как и в созданных незадолго до этого малых произведениях, перед автором стоит всего лишь одна нравственная проблема, и эта ограниченность приходит в противоречие с вновь избранной формой большого романа, делая его непривычно для Толстого назидательно-схематичным.

Внимание писателя переносится в низы общества, игнорируя или упрощая до гротеска описание жизни просвещенного класса. Круг описываемых явлений суживается разительно. При этом связи между самими явлениями приобретают всё более внешний, поверхностный характер. Нередко создается впечатление, что действуют некие типажи, видимые оболочки живых людей. Авторский анализ происходящего становится предвзято односторонним. Легко угадывается бессилие автора понять, а тем более принять, истинный порядок волнующих его вещей. Нарастает бунт, принимающий форму подмены желаемого порядка неким морализаторством, нравственным суррогатом.

На закате эпохи зрелости гений Толстого все же возвращается к малой литературной форме, более сообразной текущей системной фазе диссипации. В это время он создает «Отца Сергия» и один из своих лучших шедевров – пьесу «Живой труп» (начата в 1900).

На протяжении последних десятилетий своей жизни Толстой резко выступает против христианской догматики и критикует соединение церкви с государством. В итоге в 1901 году он был официально отлучен от православной церкви.

Вступив в пожилой возраст, Толстой лишь время от времени возвращается к работе беллетриста, ставя перед собой задачу писать так, «чтобы можно было прочесть эту книгу старику, женщине, ребенку и чтоб и тот, и другой заинтересовались, умилились и почувствовали бы себя добрее». Итогом становится создание нравственно-назидательных рассказов «После бала» (1903) и «Фальшивый купон» (1904).

С системной точки зрения это фаза коллапса творчества и личности писателя. В этом смысле весьма показательна судьба его последнего шедевра – повести «Хаджи-Мурат», работе над которой Толстой предавался как чему-то запретному, совершаемому, как он сам говорил, «от себя потихоньку». В самый плодотворный период ее создания, в 1902 г., Толстой называет свое последнее гениальное произведение «баловством и глупостью», а в конце того же года пишет: «Кончил Хаджи-Мурата, который в неотделанном виде отложил, и при жизни не буду печатать» [12, с.496]. Бесконечная работа по отделке текста повести, включавшая в себя десять редакций, продолжалась еще ряд лет, но так и не была закончена до смерти писателя.

В конце жизненного пути, во все сужающемся вокруг Толстого пространстве, вновь, как и в период работы над «Воскресением», зреет бунт против окружающего мира. Но теперь уже укрепляется идея о невозможности дальнейшего существования не только в стесненной нравственными противоречиями литературной среде, но и в реальной домашней среде своих ближайших родственников.

Круг жизни сделал уже почти полный поворот. Жизнь завершается, и теперь защита угасающего «Я» влечет его туда, где когда-то все начиналось, с чем связаны самые яркие и лучшие воспоминания. В казачью станицу на Кавказе, где герой «Казаков», а с ним и сам Толстой встретил свою первую любовь. Следует знаменитый исход из Ясной Поляны, поезд на Кавказ. Простуда и смерть. Круг жизни остановился.

Литература к главе 5

1. Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999, с. 26–43.

2. Крайг Г., Бокум Д. Психология развития. СПб, Питер, 2005.

3. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Политиздат, 1975.

4. Маслоу А. Мотивация и деятельность. М., 1975.

5. Психология человека от рождения до смерти. Психологический атлас человека/под ред. А. А. Реана. СПб.: Прайм-ЕВРОЗНАК, 2007. С. 21.

6. Романова Е. С., Гребенников Л. Р. Механизмы психологической защиты: генезис, функционирование, диагностика. Мытищи, Изд. «Талант», 1996.

7. Фромм Э. Бегство от свободы. /Пер. с англ. А. Лактионова. М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2009.

8. Хухлаева О. В. Психология развития: молодость, зрелость, старость. М.: Изд. ц. «Академия», 2002.

9. Эриксон Э. Детство и общество / Пер. [с англ.] и науч. ред. А. А. Алексеев. СПб.: Летний сад, 2000.

10. Bühler C. Der menschliche Lebenslauf als psychologisches Problem. – Hirzel, 1933.

11. Robbins A., Wilner A. Quarterlife Crisis: The Unique Challenges of Life in Your Twenties.: Tarcher, 2001.

12. Super D. The Psychology of Careers. – Harper & Row, 1957.

Ключевой позицией системной психологии является понимание продуктивной деятельности человека как работы по организации и регуляции систем. Чем бы ни занимался человек, с системной точки зрения он всегда занят системообразованием. При этом несущественно, какие именно системы создаются в процессе деятельности – физические или информационные, которые, в свою очередь, могут быть логическими, нравственными и тому подобное. Даже если деятельность носит явно разрушительный характер, с системных позиций она всё равно может быть осмыслена как первый этап создания новой системы, ведь создание нового всегда начинается с отказа от старого. Подобный взгляд, кстати, уже встречается в гештальтпсихологии, утверждающей, начиная с классических работ Келера по исследованию мышления у приматов, что важнейшая фаза построения нового гештальта заключается в разрушении существующего старого [9]. В этой связи можно добавить, что и любой акт информационного воздействия на другого человека, от публичного выступления до простого обмена фразами, тоже представляет собой деятельность системообразования, поскольку направлен, в конечном итоге, на дополнение или преобразование имеющейся у слушателя системы представлений о каком-либо предмете.

Во второй главе было отмечено, что к первичным характеристикам систем принадлежат их объем, или число элементов (n), и количество связей между этими элементами (C). Таким же образом к первичным характеристикам деятельности следует отнести количество объединяемых в систему элементов и число устанавливаемых между ними в результате этой деятельности связей. В то же время, наряду с параметром сложности (C), можно ввести параметр удельной сложности (С'), представляющий собой отношение общего числа установленных в системе связей к объему системы:

Этот параметр можно интерпретировать так же, как среднее количество связей, приходящееся на один элемент системы. Собственно же работа системообразования, или регуляции системы, пропорциональна привнесенной в неё дополнительной сложности и может быть найдена как разность уровней сложности системы до начала и после окончания деятельности:

А = С_b – C_a

где А – работа системообразования (или системорегуляции);

C_a – сложность системы до начала деятельности;

C_b – сложность системы в результате произведенной деятельности.

Для вновь создаваемой системы работа системообразования (А₁) соответствует установленной в ней сложности (C₁):

А₁ = C₁

При этом, используя параметр удельной сложности, работу А₁ можно представить как произведение конечного объема созданной системы (n₁) и установленной в этой системе удельной сложности связей (C'₁):

А₁ = n₁ C'₁

Графическая интерпретация работы по созданию такой системы представлена на рис. 6.1, поз. 1.

В то же время работа, производимая в результате преобразования уже существующей системы при неизменном составе ее элементов – А₂ (частным случаем такого преобразования является интенсивное развитие системы), представлена на рис. 6.1, поз. 2.

Используя предложенную во второй главе формулу энтропии, эту работу можно представить в виде разности энтропийных показателей системы после (S₂) и до (S₁) деятельности, умноженной на разность максимального и минимального уровней сложности этой системы:

А₂ = (S₂ – S₁) ∙ (C_{max 1} – C_{min 1})

Вместе с тем использование параметра удельной сложности дает еще одну модификацию формулы для работы по преобразованию существующей системы, при неизменном составе ее элементов:

А₂ = n₁ (C'₂ – C'₁)

Рис. 6.1 Графическая интерпретация работы системорегуляции

Обозначения:

1 – работа по созданию новой системы из n₁ элементов с удельной сложностью C'₁;

2 – работа по увеличению сложности системы 1 до удельной сложности C'₂;

3 – работа по увеличению объема системы 1 до нового уровня n₂ при сохранении удельной сложности системы C'₁;

4 – работа по увеличению объема и удельной сложности системы 1 до n₂ и C'₂.

Напротив, при изменении состава элементов существующей системы, но сохранении ее прежней удельной сложности (частным случаем такого преобразования является экстенсивное развитие системы), формула производимой работы будет соответствовать:

А₃ = C'₁ (n₂ – n₁)

Графическая интерпретация работы по созданию такой системы представлена на рис. 6.1, поз. 3. Для наиболее общего случая неравенства исходного и конечного уровней объема и удельной сложности регулируемой системы формула работы системорегуляции приобретает вид:

А₄ = n₂ C'₂ – n₁ C'₁

Графическая интерпретация работы по созданию такой системы представлена на рис. 6.1, поз. 4.

Вместе с тем важно отметить то обстоятельство, что деятельность всегда представляет собой процесс развертывающийся во времени и имеющий неизбежные временные ограничения, обусловленные функционированием систем более высокого и низкого уровней. Темпоральный фактор создает необходимость выделить наряду с параметрами объема и сложности еще одну характеристику деятельности – время системообразования (Т) или обратную ей величину – темп системообразования (t), с учетом которой может быть определена важная вторичная характеристика деятельности – продуктивная мощность процесса системообразования (П) или работа, выполняемая за единицу времени:

П = А∙ t

В ряде случаев для практического использования более удобным является показатель нормированной мощности или производительности труда (p), представляющий собой продуктивную мощность, отнесенную к средненормативному темпу системообразования для данной деятельности (t_n):

π = А ∙ t / t_n

Принимая во внимание исходную независимость выделенных первичных характеристик деятельности (n, C', t), они связаны между собой только в самом акте деятельности, продуктивную мощность или продуктивность деятельности можно представить в общем случае как разницу произведений объема и удельной сложности регулируемой системы в конечном и исходном состояниях, умноженную на темп системообразования:

П = (n₂ C'₂ – n₁ C'₁) t

Для частного случая формирования новой системы продуктивность деятельности будет представлять произведение объема, удельной сложности и темпа системообразования этой системы:

П = n ∙ C' ∙ t

Графически продуктивность деятельности в этом случае можно изобразить в виде объема пространственной фигуры, построенной в соответствующей ортогональной системе координат (n, C', t), как это следует из рис. 6.2.

Рис. 6.2 Графическая интерпретация структуры продуктивных характеристик деятельности

Философский аспект структуры продуктивных характеристик деятельности заключается в том, что оси системных характеристик в этой схеме, по сути, являются выражением важнейших философских категорий:

– количества – ось объема или числа элементов системы;

– качества – ось удельной сложности системы;

– времени – ось темпа системообразования.

Отсюда философским выражением представленной схемы становится понимание законов диалектики как законов соотношения образующих ее ортогональных осей. При этом образуются следующие диспозиции:

– соотношение осей объема или количества элементов и удельной сложности системы (т. е. осей количества и качества) заключает в себе проявление универсального закона перехода количества в качество. В системной интерпретации это видно из того, что существенное увеличение объема системы при сохранении в ней заданного уровня порядка сопровождается равновеликим возрастанием удельной сложности такой системы, а, следовательно, переходом ее к качественно новому уровню взаимодействия со средой;

– соотношение осей объема и темпа системообразования (осей количества и времени) заключает в себе важнейшее проявление единства мира в противоположности его важнейших категорий – пространства и времени, а также проявление универсального закона единства и борьбы противоположностей.

Системной интерпретацией этого закона служит проявляющаяся в микро– и макромире отрицательная связь между величиной системы и темпом характерных для нее ритмических процессов. Это видно, например, в жизнедеятельности различных по массе животных: частота сердечных сокращений у небольших птиц достигает 200 ударов в минуту; у кошек она составляет 110–130 ударов в минуту; у человека – 60–80; у лошади – 30–40; у слона – всего лишь 25 ударов в минуту;

– соотношение осей удельной сложности и темпа системообразования (осей качества и времени) заключает в себе идею динамичности системных связей, их финальности и эквифинальности и, в итоге, отражает диалектический закон отрицания. Системной иллюстрацией этого закона служит необратимо циклический характер основных жизненных фаз (или типов системодинамики) биологических организмов, проявляющий себя в первоначальном увеличении, а затем уменьшении удельной сложности живой системы. Этот цикл включает в себя строго определенную временную последовательность типов системодинамики, начиная от интенсивного развития системы через экстенсивное развитие к самоотрицанию системы в фазах распада и коллапса.

Другая интерпретация структуры продуктивных характеристик деятельности связана с системно-психологическим подходом к проблеме ментальных способностей человека. С позиций этого подхода умственный потенциал человека представляет собой сложную комбинацию различных способностей, обеспечивающую возможность выполнения человеком доступного для него круга умственных работ. Иначе, это интегральная характеристика способностей к системообразованию в разных видах деятельности, ограничивающая всю доступную для каждого конкретного человека область его возможностей. Графической моделью такой области возможностей может служить пространственная фигура, изображенная на рис. 6.3.

Рис. 6.3 Графическая модель умственного потенциала (психической работоспособности)

При этом имеется в виду, что изображенная фигура представляет собой предел возможной умственной продуктивности для данного человека или его умственный потенциал. Пространство вне изображенной фигуры здесь интерпретируется как область тех умственных продуктов, создание которых оказывается недоступным для данного человека.

Разумеется, предложенный подход будет иметь лишь умозрительный характер, если не окажется подкрепленным соответствующим методическим обеспечением, позволяющим производить практическую диагностику умственного потенциала человека в реальных условиях. Учитывая это, создание адекватного предложенному подходу методического обеспечения представляет собой специальную сложную задачу.

В настоящее время существует множество методов диагностики умственных способностей, включая известные тесты интеллекта Векслера, Айзенка, Равена и др. [см., например, 12]. Однако, несмотря на несомненную ценность многих предложенных тестовых заданий, отсутствие у большинства их авторов ясного представления о системной структуре умственной деятельности не позволяет их использовать для непосредственной диагностики умственного потенциала. Возможным остаётся только применение части ранее созданного методического инструментария для формирования особой методической процедуры, подразумевающей системную интерпретацию получаемых данных с целью определения на их основе умственного потенциала человека.

Одним из путей формирования такой процедуры может стать метод унифицированного срезового тестирования, подразумевающий разработку комплекса нагрузочных проб или заданий, каждое из которых имеет ряд фиксированных уровней удельной сложности создаваемого умственного продукта. При этом для каждого из этих уровней или субтестов должна быть предусмотрена возможность варьирования двух других параметров деятельности – объема ее элементов и темпа системообразования. В ходе тестирования обследуемому предъявляется не менее трех, различающихся удельной сложностью, субтестов, в каждом из которых дается по три задания в различном темпе или с различным количеством элементов. Таким образом, возникает возможность получить ряд срезовых замеров продуктивности (см. рис 6.4), которые в своей совокупности позволяют достаточно точно очертить область умственной продуктивности этого обследуемого и, тем самым, получить представление о его умственном потенциале.

Рис. 6.4 Принцип формирования тестовых заданий для определения умственного потенциала как срезов деятельности, различающихся по параметрам темпа, объема и удельной сложности образуемой системы

Для оценки комплекса психофизиологических функций, представляющих собой психофизиологическую базу или задатки развития умственного потенциала разработан метод интегральной оценки общего компонента психической работоспособности или, упрощенно, метод интегральной оценки психической работоспособности. Этот метод строится на основе использования батареи тестов, позволяющих последовательно определить темповые характеристики простой логической деятельности, объем оперативной памяти, а также уровень развития логического мышления. Подробное описание этого метода приведено в главе 9.

Возможно, одним из заслуживающих наибольшего внимания аспектов системного представления структуры деятельности является аспект типологический. Легко заметить, что обозначенные характеристики продуктивности деятельности – объем, удельная сложность и темп системообразования – соотносятся с выделением особых системных способностей или свойств интеллекта. Способности к успешному решению задач, в которых преимущественная нагрузка выпадает на ту или иную характеристику продуктивности, часто фиксируются в языке как особые качества ума.

Так, говорят «широкий, разносторонний ум», подразумевая под этим возможность охватить в мысленном представлении множество различных явлений, связать в результате интеллектуальной работы внешне далекие друг от друга понятия и успешно оперировать информацией, относящейся к разным сторонам знания. При этом каких-либо особых требований к другим характеристикам продуктивности – удельной сложности и темпу образуемых умозаключений – обычно не выдвигается. С системных позиций в основании этого качества лежит особая способность к систематизации большого числа исходно независимых объектов, получившая название версативной способности или версативности (от лат. versatil – разносторонний, широкий). Ее главной характеристикой является большой объем образуемых систем (n).

Под широтой ума подразумевается качество, весьма близкое к эрудиции, общей или профессиональной, однако не тождественное ей, т. к. широта ума – это не просто наличие разносторонних знаний, но прежде всего умение пользоваться ими, образуя новые логические системы. Ум выдающегося политического деятеля или успешного предпринимателя с их способностью учитывать при принятии решения массу самых разнообразных обстоятельств: экономических, климатических, административных и многих других, вплоть до личных особенностей своих коллег, друзей и недругов, дает нам ясное представление об этом качестве.

Для обеспечения версативности необходим ряд психофизиологических и психологических характеристик. Прежде всего это касается функции памяти. Широкому уму требуется как большой объем оперативной памяти для организации связи объекта размышлений с разнообразными источниками информации, или базами данных, так и обширная долговременная память, т. е. собственно базы данных или информационные хранилища, откуда черпается материал для умозаключений.

Не меньшее значение имеет развитие особых механизмов мышления, обеспечивающих по преимуществу симультанный характер возникающих мысленных конструктов. Среди них, пользуясь компьютерной метафорой интеллекта, можно выделить своего рода hard и soft.

Версативный hard – это генетически обусловленные свойства, связанные, как это принято считать, с доминирующей ролью правого полушария мозга. В этом смысле soft – это прижизненно усвоенные нормы взаимодействия с окружающим миром, кодифицированные в языке, письменности и целом ряде культурных стереотипов. Подобно установленной в компьютере операционной системе и программному обеспечению, они представляют собой базовую систему средств и способов переработки информации, начиная от того, что Юнг называл архетипами сознания, до индивидуальных навыков и стереотипов мышления.

Общей характеристикой версативного «софта» является использование процедур образования систем большого объема со сравнительно простой структурой связей.

Одним из примеров такой базовой информационной системы, тесно связанной с особенностями мышления целых народов, является иероглифическое письмо древнеегипетской и древнекитайской цивилизаций. Версативный характер иероглифики со всей очевидностью соответствует версативности грандиозных символов этих цивилизаций – пирамид и Великой стены, также состоящих из бесчисленного множества элементов, связанных в сравнительно несложную, постоянно повторяющуюся структуру.

Антагонистом широты является узость ума. Она проявляет себя в затруднении, которое может испытать человек при попытке выйти за рамки привычного круга понятий и суждений. Узкому уму присуща бедность элементов образуемых систем и сопутствующая этому бедность интересов. Недостаток общей образованности накладывает свой отпечаток на широту суждений человека с той же неизбежностью, с какой наступает сужение умственных возможностей при дефектах памяти вследствие возрастных изменений или болезни.

Широта ума – одна из его наиболее привлекательных сторон. Она легко обнаруживает себя в общении, вызывая уважение собеседника. Напротив, узость мысли воспринимается негативно, как явная слабость ее обладателя.

Совершенно иное значение вкладывается в понятие глубокий ум. Здесь имеется в виду прежде всего способность проникновения в существо проблемы, вскрытия весьма сложных, не лежащих на поверхности, причинно-следственных отношений между рассматриваемыми объектами. При этом, так же как и в случае широкого ума, сколько-нибудь особых требований к другим характеристикам продуктивности (объем и темп) не предъявляется. Мы готовы согласиться с тем, что глубокий мыслитель неспешно формирует свои идеи, работая в собственном временнóм режиме, не зависящем от окружения. Мы даже готовы признать его право иметь строго очерченную область интересов, игнорируя всё, что выходит за ее пределы.

С системных позиций, в основании глубокого ума также лежит особая способность, получившая название ингенитивной способности, или ингенитивности (от лат. ingeniosu – изобретательный, способный). Эта способность обнаруживает себя в возможности установления существенных связей в регулируемой системе, дающих заметное увеличение порядка – снижение энтропии этой системы. Главной системной характеристикой этой способности является удельная сложность образуемых системных связей – (C').

Продолжая использовать компьютерную метафору, следует заметить, что ингенитивный hard – это генетически обусловленные способности к построению по преимуществу, сукцессивных мысленных конструктов, связанных с доминирующей ролью левого полушария мозга. Ингенитивный soft – прижизненно усвоенные культурные нормы, опирающиеся на совокупность умственных процедур, правил и традиций, ориентированных на установление сложных, существенных связей в образуемых системах. В то же время надо подчеркнуть, что ингенитивность – наиболее «чистый», генетически определенный вид способностей, который в значительно меньшей степени, чем версативность, зависит от общей и профессиональной эрудиции. Нередко несомненные признаки ингенитивности, позволяющие ясно видеть истинную, глубинную сущность происходящих событий, обнаруживают люди, которых никак нельзя отнести к образованным слоям общества (примером такого человека может служить Григорий Мелехов – герой романа М. Шолохова «Тихий Дон»).

Важной чертой, разделяющей широкий и глубокий ум, является характерный для них тип устанавливаемых связей. Если для широкого ума показательно образование главным образом горизонтальных связей между явлениями, то глубокое умозаключение всегда основано на вертикальных, межсистемных или общесистемных связях, причем связях сущностных, устойчивых и жестких. Например, несомненной глубиной отличаются диалектические идеи Гегеля, в основе которых лежат наиболее устойчивые закономерности развития отдельных систем и перенос этих закономерностей на всю природу в целом. Аналогичным примером глубокого мышления является открытие периодического закона Менделеева, в основе которого лежал переход от частного способа систематизации химических элементов к фундаментальному принципу строения вещества.

Антагонистом глубины ума является его поверхностность, открывающая себя в невозможности выделить главное и второстепенное, случайное и устойчивое. Поверхностному уму присуща хаотичность, высокая энтропия образуемых систем. Однако если глубокий ум, будучи в глазах окружающих, несомненно, сильной чертой, в то же время нередко требует усилий для понимания и тем самым может вызывать протест и раздражение (хорошо известный феномен «горе от ума»); то поверхностный ум, напротив, часто воспринимается как легкий. Хотя он часто вызывает улыбку, тем не менее, несмотря на очевидные недостатки, в целом его принимают вполне добродушно (Хлестаков из «Ревизора» Гоголя).

Наряду с отмеченными способностями, как особое качество, мы выделяем сообразительность или быстроту и живость ума, подразумевая под этим способность делать верные, хотя и не обязательно глубокие, заключения в быстро меняющейся обстановке. С системных позиций эта способность также принадлежит к наиболее важным характеристикам умственной деятельности, получая название рапидной способности (от лат. rapidus – быстрый). Темповые характеристики деятельности (t) являются системной доминантой этого вида способностей.

Если вновь вернуться к компьютерной терминологии, рапидный hard – это генетически обусловленные скоростные характеристики процесса переработки информации, которые, по мнению М. Н. Ливанова [11], обеспечиваются согласованной деятельностью разных областей головного мозга, определяющих системную функциональную лабильность нервного субстрата в целом. Рапидный soft в этом случае представляет собой совокупность культурных особенностей, влияющих на скорость мыслительного и речевого процесса (например, в литературе не раз были описаны этнические и региональные различия темпа речи).

Быстрота ума также принадлежит к числу наиболее психологически ярких сторон ума и составляет, по мнению многих исследователей, основу практического интеллекта. Это одна из обязательных характеристик успешного руководителя, без которой невозможно своевременное принятие решений. Она жизненно необходима людям «активных» и тем более экстремальных профессий – военному, летчику, хирургу.

Вместе с тем, будучи динамической характеристикой, быстрота ума теснейшим образом связана с особенностями создаваемой системы. Ее роль менее заметна, когда речь идет о весьма обширных или сложных системах. В некоторых случаях, учитывая, что медленно образуемые связи часто оказываются более прочными, эта роль может даже становиться негативной. В итоге, как выраженное самостоятельное качество, быстрота ума чаще проявляет себя при организации сравнительно простых систем, «очевидных» с бытовой или профессиональной точки зрения.

Антагонистом быстроты ума является тугоумие – вялость, медлительность мысли, ее низкий темп. Будучи, разумеется, невыигрышным качеством, оно нередко преувеличивается у оппонентов и незаслуженно приписывается людям другой культуры. Особенно это заметно в фольклорных оценках поведения иностранцев, часто получающих анекдотическую интерпретацию. В действительности же причина описываемых коллизий состоит, конечно, не в малой сообразительности и «тупости» иностранцев вообще, а в том, что, основываясь на стереотипах своей культуры, они иначе видят сложившуюся ситуацию. Находят для нее иные системные решения, которые могут быть непонятны наблюдателю и потому кажутся ему нелепыми или несвоевременными.

Для большей наглядности системные способности и соответствующие им качества ума можно изобразить графически в виде характерных типов продуктивности, имеющих преимущественную выраженность по координатам объема, сложности и темпа деятельности (рис. 6.5). При этом мы готовы сравнить или даже уравнять «ценность» трех различных интеллектов, один из которых быстрый, но поверхностный; другой более глубокий, но медлительный и не выходящий за пределы своей области; а третий, хотя и проигрывает первому по темповым характеристикам, а второму по глубине, зато превосходит их по широте охвата проблемы. Мы делаем это потому, что ощущаем равенство продуктивностей этих интеллектов, представленных на рис. 7.6 равновеликими пространствами.

Рис. 6.5 Типы системных способностей

Выделенные базовые, или первичные, типы системных способностей составляют основу умственного потенциала человека.

Наряду с ними с системной точки зрения важнейшей характеристикой интеллекта является гибкость ума – его лабильность, способность переключения от регулирования одной системы к другой.

Гибкость мышления или гибкость ума традиционно рассматривается в психологии как одна из наиболее важных и эффектных характеристик мыслительной деятельности. Особое внимание этой характеристике уделяли представители гештальтпсихологии – М. Вертгеймер, В. Келер, К. Дункер и др., связывая гибкость мышления с возможностью преодоления привычного восприятия ситуации и обнаружения в ней новых, ранее не учитываемых аспектов [2, 10].

Гибкость мышления противостоит рутинному образу мысли и с очевидностью обнаруживает себя как в классическом описании инсайта В. Келера, так и при решении известных задач К. Дункера. Показателем гибкости ума М. Вертгеймер считал перестройку способа действия. При этом одним из важных критериев и необходимых факторов гибкости мышления становится относительная легкость, с которой человек, оперируя одним и тем же или близким набором объектов, может переходить от решения одной мыслительной задачи к другой.

Разновидностью такого переключения может быть полная или частичная перестройка ранее сложившейся структуры системных связей, в результате привнесения в эту систему нового элемента, которому теперь будет принадлежать роль системообразующего центра.

Примером такой гибкости может служить отказ от привычной схемы рассуждений в каком-либо вопросе в случае обнаружения новых обстоятельств, противоречащих этой схеме по существу. В этих условиях быстрое формирование новой позиции, учитывающей изменившуюся ситуацию, несомненно, будет свидетельством гибкости ума.

С системных позиций гибкость ума предстает важным вторичным качеством, поскольку необходимым условием его существования является достаточное развитие трех базовых типов системных способностей. Тем не менее гибкость ума – вполне самостоятельное качество, имеющее свою особую надсистемную специфику, позволяющую прежде всего ориентироваться в быстро меняющейся обстановке.

Своеобразие продуктивных характеристик гибкого ума также напрямую зависит от развития базовых системных способностей. Так, например, возникают разные аспекты изобретательности: гибкий и глубокий ум находит новое, неожиданное применение известному предмету, а гибкий и широкий ум соединяет никогда ранее не связываемые явления.

В то же время при умеренной ингенитивности гибкий ум часто получает практическую направленность, приобретая черты хитрости, которая легко разоблачается более сильным интеллектом, но побеждает менее изощренных (самый известный пример – хитроумный Одиссей, чья хитрость пасует перед проницательностью Аякса и Лаокоона, но одерживает верх над импульсивным Ахиллом и диким Полифемом).

Тесно связана гибкость ума и с другим важным качеством, критичностью ума, в основе которого заключена возможность оценки состояния оцениваемой системы с позиции сверхсистемы, элементом которой она является. Главным показателем критичности ума становится способность «взгляда со стороны» на результаты своего умственного труда и, как следствие того, непредвзятое отношение к своему состоянию и своим достижениям.

Разновидностью гибкости ума является остроумие. Гегель выделяет это качество как склонность усматривать противоречия в форме и содержании суждения [4]. Действительно, и с системных позиций остроумие предстает как образование связи между объектами, являющимися одновременно элементами двух разных систем, как правило, соподчиненных друг другу. При этом противоречие состоит в том, что привнесение одной и той же связи уменьшает энтропию одной из систем и увеличивает энтропию другой за счет, например, блокировки этой связью уже имеющихся связей в этой системе.

На первый взгляд кажется, что остроумие существенно зависит только от фактора темпа. Так оно и есть в наиболее простых случаях, когда весь эффект состоит именно в своевременности высказывания, т. е. за счет временно повысившегося мотивационного рейтинга одной из систем – той, о которой идет речь в разговоре. Противоречие или межсистемная напряженность в таком случае невелика. Она не представляет самостоятельной ценности, и в случае, если момент упущен, т. е. обсуждаемая система ситуативно потеряла актуальность и ее мотивационный рейтинг снизился, то и высказывание, претендующее на остроумие, выглядит банально.

В отличие от этого более высокий вид остроумия связан с выявлением противоречий, имеющих внеситуативную ценность. Этот вид остроумия принимает характер анекдота. В качестве примера такого остроумия приведем некогда популярный советский анекдот.

В привокзальном ресторане сидят два незнакомых человека. На стене – портрет главы государства. Под ним, уронив голову на стол, спит подвыпивший посетитель. Один из сидящих показывает на портрет, потом на пьяного: «Знаешь, чем они отличаются?» – «Чем?» – «Да ничем!» «А знаешь, чем ты от этого пьянчужки отличаешься?» – спрашивает другой. – «Чем?» «Тем, что он здесь останется, а ты со мной пройдешь!» – и показывает служебное удостоверение. «А знаешь, чем ты от меня отличаешься?» – продолжает первый. – «Чем?» «Да ничем!» – и показывает ему такое же удостоверение.

Построение этого анекдота внешне просто. В разговоре двух людей возникает цепь последовательно связанных ассоциаций, образующих несколько систем взаимоотношений между персонажами. В этих системах каждый персонаж появляется дважды, и всякий раз в новом качестве. При этом каждая новая ассоциация является логической антитезой предыдущей. Однако это лишь внешняя, хотя и не лишенная юмора сторона ситуации. Настоящий смысл анекдота в том, что каждая ситуативно возникающая ассоциация на самом деле отражает пороки общества: у власти стоят неспособные к руководству люди, за неосторожное слово можно поплатиться, наконец, число агентов спецслужб так велико, что они провоцируют друг друга.

В то же время анекдот несет на себе рейтингово-мотивационную нагрузку, но уже не ситуативную, а более устойчивую, связанную с особенностями иерархии мотивов данной личности. Отсюда вытекает давно подмеченная зависимость между особенностями личности и типовыми сюжетами анекдотов, которым она отдает предпочтение.

Антагонистом гибкости ума является его ригидность – приверженность шаблону, невозможность переключаться на решение новой задачи адекватно меняющейся ситуации. Однако гибкость ума не всегда получает однозначно позитивную оценку в глазах окружающих, так же как и ее антипод, ригидность ума, не всегда рассматривается как негативное качество.

В ряде случаев гибкость ума может трактоваться как непоследовательность. Тогда же, когда речь идет о нравственных категориях, проявленная гибкость может получить оценку беспринципности. И, наоборот, ригидность мышления иногда получает похвальную оценку как показатель принципиальности и твердости убеждений.

В известной мере описанные типы системных способностей или типы ментальности проявляют себя в национальном характере, позволяя говорить о менталитете нации. Этот вопрос всегда привлекал к себе не только психологов и философов (см., например, [1]), но и историков от Геродота до Тойнби, а вместе с ними и просто наблюдательных писателей и мемуаристов типа Монтеня и Гердера. Особое внимание к нему наблюдается с началом эпохи Нового времени, одним из проявлений которой стало формирование и укрепление национальных государств и развитие феномена, называемого национальным духом. Попытку свести воедино и позитивистски осмыслить весь обширный материал, относящийся к проблеме национально-психологических различий, предпринял в начале ХХ столетия В. Вундт в своей многотомной «Психологии народов» [7]. Однако очень большие размеры этого труда, как и многих других фундаментальных работ Вундта, затрудняли его восприятие читателями и снижали к нему интерес в среде психологов. Кроме того, последовавшие вскоре трагические политические события 30-х и 40-х годов ХХ века породили настороженность значительной части общества по отношению к самой идее национально-психологических различий.

Тем не менее исторические катаклизмы не отменяют существования проблемы, имеющей наряду с другими и системно-психологический аспект. При его рассмотрении существенная роль принадлежит исторически сложившимся для каждой нации особенностям мировосприятия, проявляющим себя в национальной специфике интересов и акцентуаций внимания на тех или иных сторонах жизни. Отдельные черты национальной специфики интересов обнаруживают себя в целом ряде культурных продуктов. В частности, для многих наций существуют свои «излюбленные» языковые клише, словообороты и вопросительные словосочетания. Нередко они даже используются для того, чтобы несколькими штрихами нарисовать портрет типичного представителя данной национальности. Проследим на примере народов Западной Европы и Северной Америки, каким образом черты национального менталитета могут быть осмыслены в системно-психологических терминах.

Для большинства народов самыми распространенными вопросами являются вопросы типа «что?» (или «кто?»), «что это такое?». Однако в каждом языке они имеют свой особенный оттенок и специфику направленности.

Немецкие вопросы «was?», «was ist das?» – «что? что это?» – звучат наиболее обстоятельно. В них присутствует направленность не только на само интересующее явление, но и на его причину, потребность установления сущностных связей, являющаяся, по мнению многих этнологов, национальной германской чертой.

Наряду с другими национально-психологическими особенностями, эта черта сформировалась еще в Средневековье, в эпоху роста и укрепления городов. Типичной фигурой того времени был бюргер – мелкий городской хозяин и производитель, работавший в жестких условиях цеховой корпоративности. Внутри цеха культивировался дух высокого мастерства, желание проникнуть вглубь своего ремесла. Одним из условий приема в цех нового члена было создание новичком «шедевра» – изделия особо высоких достоинств. В то же время, находясь под покровительством цеха, мастер имел возможность сосредоточиться на создаваемой им вещи, ее внутренних закономерностях и противоречиях.

На протяжении веков потребность поиска причинной сущности явлений закреплялась в весьма консервативном, малоизменчивом германском обществе до тех пор, пока не стала одной из основ национального характера. Она определила особый тип ментальности, тяготеющий к образованию сложных системных связей. Отражением чего явился ряд языковых стереотипов, таких как уже упомянутая причинная направленность вопросительных словосочетаний или тенденция к образованию сложных многокорневых слов для обозначения новых понятий.

Системная интерпретация германской ментальности предстает увеличенной по шкале c – сложности устанавливаемых связей (рис. 7.6). Это ингенитивный тип ментальности. Отсюда пресловутое глубокомыслие и академизм германской научной и художественной мысли, их фаустовское стремление к всеобщему[74].

В соседней Франции в том же вопросе «что это?» – «qu 'est-ce que c'est» (буквально, «что это такое?») слышится уже иная интонация. Более ситуативная, менее отвлеченная. В этой стране главным действующим лицом истории чаще был не добропорядочный бюргер, а беспокойный дворянин – основной нерв государства, по словам Ришелье. Призвание дворянина – не скрупулезное изучение причины явления, а война и государственная служба, где более всего ценятся точность, находчивость и своевременность исполнения. В порожденном войной мире опасностей и возможностей главным вопросом становится не глубокомысленно теоретическое «что это» а сугубо практическое и конкретное «зачем», «для чего». Отсюда французское «pourquoi?» (пуркуа) – «зачем», «для чего» становится для иностранного слуха едва ли не самым легкоузнаваемым образцом французской речи.

Предпочтительное отношение к фактору времени, быстрая ориентация в изменяющейся обстановке и сдвиг акцентов на результат действия, его конечный смысл, становятся отличительными признаками французского менталитета[75]. Особенность его системной интерпретации – в относительно большей протяженности по шкале t – темпу системообразования с повышенной способностью к переключаемости мышления. Это рапидный и гибкий тип ментальности. Естественно, что среди окружающих народов наиболее сильными чертами французской ментальности традиционно считаются находчивость и остроумие.

Таким образом, различие исторического опыта и вытекающего из него способа мышления у континентальных западноевропейских наций отразилось в особенностях причинно-следственной акцентуации. В отличие от этого контраст между английским и североамериканским менталитетом прошел по линии противопоставления субъекта и объекта деятельности.

Англия – не очень большая страна. В своих исторических пределах, без Шотландии, Уэльса и Корнуолла, она скорее сопоставима с крупной немецкой землей вроде Баварии. Это обстоятельство вместе с островным положением, отсутствием неприступных гор и непроходимых лесов, лишало ее жителей естественной защиты и отгороженности друг от друга, которая всегда в большей или меньшей мере имелась на континенте. Еще в XI веке, в самом начале нормандского завоевания, была составлена знаменитая «Книга страшного суда», в которой содержался полный реестр английских земельных владений и их владельцев, своего рода первое издание справочника «Who is who». В этом древнейшем документе истинным представителем нации предстает не воин или аристократ, в облике которых еще слишком много от не связанного ни с какой нацией удальца эпохи викингов, а самодостаточный сельский собственник – йомен. На раннем этапе английской истории он является такой же ключевой фигурой, какой позднее, в XVII веке станет земельный собственник – джентри, а еще позднее, в веке XIX – респектабельный владелец недвижимости и промышленного производства. Частная собственность превратилась в священный пункт английского права, стоящий выше прав королевской власти. Обладание ею стало важнейшей составляющей социального статуса гражданина. Непреложная аксиома общественного бытия Англии гласит: все, на что ты можешь рассчитывать, – это только ты сам и принадлежащее тебе имущество.

Отсюда особая требовательность к личным и индивидуальным достоинствам человека, подчеркнутое внимание к тому «кто есть кто». Английский тип ментальности ориентирован на субъекта более, чем какой-либо другой тип. В то же время его отличает позитивистское отношение к окружающему миру, традиция точной, количественной оценки результатов своего и чужого труда. Видеть людей – значит знать их, а знать – значит так или иначе пытаться воздействовать на них, управлять ими. Все это послужило эффективным стимулом для развития рано обнаруживших себя организационных способностей нации, умения управлять сложными системами, состоящими из большого числа элементов. В конечном счете, именно особенности английского менталитета стали одним из оснований создания грандиозной британской империи, в которой никогда не заходило солнце. Так же, впрочем, как и, спустя недолгое время, ее мирного распада – ведь уважение прав собственности и прав человека здесь традиционно стояло в центре этических и моральных норм.

Системной особенностью английского менталитета выступает качество широты интеллекта. Его графическое выражение в предложенных координатах – в большей протяженности по шкале n – объему образуемой системы. Несмотря на большой ряд английских мыслителей, писателей и ученых, несомненно, обладавших ингенитивным умом, английский менталитет по преимуществу тяготеет к версативному типу. Тому типу, который воплотился в образе английского бизнесмена, путешественника, коллекционера и, конечно, в образе гения наблюдательности Шерлока Холмса. Одним из дополнительных подтверждений этому выступает энциклопедичность английской науки, ее безупречное владение фактическим материалом, о чем, например, говорит признанный авторитет британских справочных изданий, таких как известная Британская энциклопедия[76].

Североамериканский тип ментальности, несмотря на свое близкородственное английскому происхождение, формировался в совершенно иных условиях и в значительно более позднюю эпоху. Кроме того, в нем нашли, в известной мере, отражение и сильные психологические свойства других народов, принимавших участие в создании американского этноса.

Перед европейскими переселенцами в бескрайних и сравнительно малонаселенных просторах Северной Америки стояла естественная задача – воспользоваться уникальными природными возможностями этой страны. В отличие от Англии, земли и ее богатейших ресурсов хватало всем. Проблема была в том, как наиболее рационально воспользоваться этим богатством. Социальные отношения на вновь обживаемых территориях складывались наиболее просто и демократично, если кого-то они не устраивали, можно было просто перебраться в другой штат или уйти дальше на запад, на неосвоенные земли. Вопрос «кто есть кто?» интересовал переселенцев значительно меньше, чем их предков на Британских островах.

Таким образом, в национальной ментальности североамериканцев преобладающей оказалась направленность не на субъект деятельности, а на ее объект и способ его производства. Отражением этой реальности стала типичная для американской культуры нагрузка на вопрос «how?» («как? каким образом?») и построенные с его участием словосочетания и идиомы. Образцом таких вербальных клише предстает традиционное приветствие «how do you do?» (как поживаешь, как дела), подразумевающее столь же стереотипный ответ – «how do you do?». Другие идиомы, как, например, выражение «know how» («знаю как» – форма защиты авторских прав), стали самостоятельными понятиями и прочно вошли в международный лексикон.

Объективная направленность американского интеллекта предопределила достаточно гармоничное сочетание его компонент. В нем трудно выделить какую-либо одну, наиболее развитую составляющую. Скорее графическое изображение ментальности современных североамериканцев предстает в виде уравновешенной кубической композиции основных системных характеристик – их широты, глубины и скорости протекания интеллектуальных процессов.

Несмотря на упомянутую «равноценность» разных типов умственного потенциала, имеющих близкую системную производительность, реально мы очень чувствительны к тем особенностям интеллекта, которые возникают в результате характерных комбинаций силы и слабости, доступных человеку системных характеристик работоспособности – объема регулируемой системы (n), удельной сложности устанавливаемых связей (C') и темпа системообразования (t).

Для того чтобы пояснить эту мысль, предположим нормальное распределение в популяции индивидуальных показателей по каждой из этих характеристик. Принимая бинарную гипотезу, согласно которой любой индивидуальный показатель может находиться либо в «сильной», либо в «слабой» части распределения по любой из системных характеристик, рассмотрим все возможные комбинации таких показателей. При этом обозначим знаком (+) показатели, превышающие средний для популяции уровень по данной характеристике – показатели «силы» этого вида способностей, и знаком (—) показатели, лежащие ниже среднего для популяции уровня, говорящие о «слабости» данного вида способностей.

Всего будет возможным существование восьми комбинаций показателей психической работоспособности, или типов интеллекта. Они представлены в табл. 6.1, начиная с наиболее «сильной» комбинации, расположенной в верхней части таблицы и имеющей все три показателя со знаком (+). Далее комбинации располагаются по убывающей показателей силы вплоть до самой «слабой» комбинации, когда все три показателя оказываются со знаком (—).

Разумеется, выраженность этих типов будет различной в зависимости от реальной величины образующих их показателей. При существенном отклонении системных характеристик работоспособности от среднего для популяции уровня выраженность типологических свойств будет заостряться, а при дрейфе этих величин к средне-популяционному уровню (нулевой отметке) выраженность типологических свойств, напротив, будет размываться. Вблизи нулевой отметки типологические различия стираются. Учитывая это, при дальнейших рассуждениях будут иметься в виду более или менее предельные типажи, а область значений (n), (C') и (t), лежащая в непосредственной близости от нулевой отметки, рассматриваться не будет.

Деятельность человека наряду с продуктивными характеристиками, составляющими ее внешний, или объективный, аспект, имеет столь же важный внутренний аспект, связанный с теми субъективными обстоятельствами, которые позволяют получить ответ на вопросы: «зачем», «каким способом» и «какой ценой» эта деятельность выполняется. Первый вопрос – «зачем» – связан с мотивационным компонентом деятельности, с субъективно воспринимаемой значимостью и напряженностью ситуации деятельности. Этот компонент может быть назван фактором μ. Установить систему, на уменьшение напряженности которой направлена деятельность, – значит ответить на первый вопрос в общем плане. Гораздо сложнее дать более дифференцированный ответ, подразумевающий количественную оценку мотивационного потенциала, или уровня мотивации. Проблема здесь заключена в трудности непосредственного определения субъективного мотивационного рейтинга регулируемой системы.

Второй вопрос – «каким способом» – связан с внутренними средствами деятельности, используемыми субъектом для ее выполнения. Этот компонент представляет собой обобщенный потенциал способностей к работе как внутреннюю характеристику субъекта – фактор ρ. Наряду с когнитивными и специальными способностями он включает в себя всю совокупность навыков и умений создания и регулирования социальных и технических систем, а также специальные знания и умения, вплоть до профессиональных автоматизмов.

Третий вопрос – «какой ценой» – связан с характеристикой функционального состояния организма и наличия у субъекта психофизиологического ресурса, использование которого способно обеспечить выполнение деятельности. Это психофизиологический компонент деятельности – фактор ψ. Его особенность состоит в возможности объективной количественной оценки функционального состояния и резервов организма на основе анализа физиологических данных.

Что же представляют собой эти три фактора в совокупности? С системных позиций их взаимосвязь составляет внутреннюю структуру деятельности и ее внутренние условия. Общим эквивалентом этих условий является работоспособность субъекта. Принимая во внимание, что все три фактора внутренней структуры деятельности могут формироваться независимо друг от друга, а снижение любого из них до некоторого минимума делает деятельность невозможной, работоспособность субъекта (Е) может быть представлена как произведение показателей мотивации, способностей и навыков, а также функционального состояния организма:

С этой точки зрения факторы внутренней структуры деятельности образуют ортогональную систему координат подобно той, что представлена на рис. 6.6, а работоспособность Е предстает в виде объема построенной в упомянутых координатах пространственной фигуры.

Рис. 6.6 Графическая интерпретация внутренней структуры деятельности

Вместе с тем каждый из факторов внутренней структуры деятельности является качественной характеристикой работоспособности, отражающей ту или иную специфическую сторону этого явления. Так, первый из рассмотренных мотивационный фактор отражает включенность субъекта в ситуацию деятельности, его готовность к активным действиям, направленным на достижение поставленной цели, – или работоготовность.

Как типологическая характеристика, мотивационный фактор находится в связи с проявлением волевых качеств личности и ее эмоциональным состоянием. В первом случае речь идет об устойчивости субъективных мотивационных рейтингов за счет их связи с базовой мотивационной структурой личности. При отсутствии конкурирующей мотивации волевые качества остаются в латентном состоянии. Они проявляются лишь при условии конфронтации мотивов, когда принятие решения напрямую зависит от прочности мотивационного ядра личности и всей соподчиненной ему структуры менее значимых мотивов.

Именно в этом случае мы замечаем, что ранее начатая деятельность под влиянием вновь наступивших обстоятельств быстро блокируется у одного человека и продолжает выполняться, несмотря на давление этих обстоятельств, у другого. Дело здесь в том, что для второго человека отступить означает большее, чем просто прекратить деятельность, которая в новых условиях, может быть, уже не видится целесообразной сама по себе. Отступление означает для него ущерб значительно более важным внутренним диспозициям личности.

Что касается эмоционального состояния, то некоторые его аспекты получают объяснение на основе представления об индивидуальных порогах эмоционального восприятия события. Так, например, эмоциональная лабильность может быть объяснена снижением индивидуальных порогов эмоционального восприятия.

Для того чтобы уяснить качественную роль фактора ρ – внутренних средств деятельности, мы должны представить это сложное явление в виде многомерной матрицы ее частных типов, выделенных по трем основным критериям:

– рассматриваем ли мы способности и навыки как индивидуально-типологическую черту субъекта или характеристику его актуального состояния (шкала «класс навыков»);

– рассматриваем ли в основном физический или психический аспект производимого труда (шкала «тип навыков»);

– связан ли данный труд с наличием специальных профессиональных навыков или речь идет о способности системообразования в широком смысле, общем для данной культуры (шкала «вид навыков»). В этом контексте фактор внутренних средств деятельности определяет интересующий нас аспект явления, или характеристику работоспособности [5].

Наконец, фактор ψ – функциональное состояние организма – характеризует возможность субъекта справиться с нагрузкой заданной величины и продолжительности, или его трудоспособность. При этом как функциональная характеристика трудоспособность отражает прежде всего наличие физиологического ресурса, или резервов организма. В то же время как типологическая черта трудоспособность включает в себя множество частных характеристик: устойчивость к физическим и информационным нагрузкам, стрессоустойчивость и ряд других.

Представления о внутреннем и внешнем строении деятельности, разумеется, оказались бы весьма неполными без учета их взаимной соотнесенности. Для того чтобы пояснить это обстоятельство, обратимся к такой важной характеристике, какой является психофизиологическая цена деятельности, или расход части функциональных резервов субъекта, произведенный для обеспечения деятельности на физиологическом уровне.

Психофизиологическая цена деятельности представляет собой напряженность, которую испытывает организм человека при выполнении этой деятельности. Для оценки уровня психофизиологической напряженности, как это показано в [13], целесообразно использовать интегральный показатель напряженности – γ, изменяющийся от 0, при отсутствии признаков психофизиологической напряженности, до 1, в случае максимальной выраженности этих признаков[78]. С учетом этого наличный функциональный резерв обследуемого y' может быть найден как:

ψ' = 1 – γ

Вместе с тем психофизиологическая напряженность, будучи одной из внутренних характеристик деятельности, является одновременно таким же объективным результатом труда, как и его продуктивные показатели. Это открывает возможность установить с ее помощью соотношение между интегральной характеристикой внутренних условий деятельности – работоспособностью (Е), с одной стороны, и объективными показателями продуктивности труда и расхода функциональных резервов организма, с другой.

Используя процедуру попеременного исключения (замораживания) одного из объективных показателей, мы получим две типичные ситуации, которые можно проиллюстрировать следующими примерами:

– для первой ситуации допустим, что два человека, выполняя стандартное тестовое задание, обнаружили различные уровни продуктивности – П₁ и П₂ соответственно. В то же время их функциональные затраты или показатели психофизиологической цены деятельности в итоге оказалось одинаковым. Таким образом, существует связка условий:

где γ'₁ и γ'₂ – функциональные резервы первого и второго обследуемых в ходе деятельности.

В этом случае, допуская равную значимость ситуации обследования для ее участников, в отношении объективных и субъективных характеристик деятельности справедливо соотношение:

согласно которому показатели работоспособности обследуемых соотносятся как показатели продуктивности их труда;

– в качестве второй ситуации рассмотрим противоположный случай, когда при тех же исходных условиях показатели продуктивности деятельности оказались у обследуемых равны, а их итоговые функциональные затраты – нет. Т. е. существует обратная связка условий:

В этом случае соотношение объективных и субъективных характеристик деятельности, или уравнение деятельности, приобретает вид:

Оно утверждает, что показатели работоспособности обследуемых соотносятся как средние уровни их функциональных резервов в ходе деятельности.

Обобщая предшествующие частные уравнения, для общего случая неравенства показателей продуктивности труда обследуемых и неравенства их функциональных резервов, т. е. при условии:

имеем обобщенное уравнение деятельности:

Е = П (1 – γ)

Из этого уравнения следует, что работоспособность возрастает с ростом продуктивности труда и уменьшается с ростом психофизиологической цены деятельности. Раскрывая содержание показателя работоспособноти в левой части уравнения, получаем уравнение деятельности в канонической форме:

μ · ψ · γ = П (1 – γ)

Пользуясь обобщенным уравнением деятельности, можно сделать ряд частных выводов относительно его отдельных компонент. Так, в случаях, когда мы заведомо располагаем данными о близком уровне мотивационных потенциалов и трудоспособности двух субъектов (как, например, при сравнении работы двух курсантов летного училища, выполняющих одно и то же тренировочное задание в реальной ситуации полета), соотношение их уровней работоспособности или, в данном случае, обученности, при прочих равных условиях можно определить из выражения:

где нижним индексом 1 и 2 обозначены данные первого и второго обследуемых соответственно.

Напротив, в случае априорного равенства уровней обученности и трудоспособности (например, при выполнении теми же курсантами привычных тестовых заданий на тренажере, в условиях, когда они ранее уже не раз демонстрировали близкие показатели работоспособности), отношение текущих показателей работоспособности отражает соотношение наличного уровня мотивационных потенциалов, обследуемых по отношению к данному виду работы:

Таким образом, может быть установлено весьма важное как для теоретического исследования, так и для практической работы соотношение важнейших внутренних и внешних характеристик деятельности человека. В том числе, на основе этого соотношения открывается возможность для количественной оценки работоспособности как производной результатов измерения ее продуктивных показателей и психофизиологической напряженности человека.

Литература к главе 6

1. Белик А. А. Психологическая антропология. М., 1993.

2. Вертгеймер М. Продуктивное мышление. М.: Прогресс, 1987.

3. Ганнушкин П. Б. Избранные труды / Под ред. В. Кербикова. Ростов н/Д, 1998.

4. Гегель Г. Философия духа. / Энциклопедия философских наук. Т. 3. М.: Мысль, 1977.

5. Грабовский А. И. Психическая работоспособность молодежи. М.: Просвещение, 2003.

6. Гуревич М. О. Психиатрия. М.: Медгиз, 1949.

7. Вундт В. Проблема психологии народов. М., 1912.

8. Зейгарник Б. В. Патопсихология. М.: Изд. Моск. ун-та, 1980.

9. Келер В. Исследования интеллекта человекообразных обезьян. М, 1930.

10. Келер В., Коффка К. Гештальтпсихология. М.: АСТ, 1998.

11. Ливанов М. Н. Пространственная организация процессов головного мозга. М., 1972.

12. Романова Е. С. Психодиагностика. СПб.: Питер, 2005.

13. Рыжов Б. Н. Системная психометрика напряженности / Системная психология и социология. 2013. № 7.

14. Сухарев В. А., Сухарев М. В. Психология народов и наций. Донецк: Сталкер, 1998.

15. Тепеницина Т. И. Роль эмоциональных факторов в структуре мыслительной деятельности // Психологические исследования интеллектуальной деятельности. М.: Изд. МГУ, 1979.

16. Теплов Б. М. Ум полководца / Избранные труды в 2-х томах. Т. 1. М.: Просвещение, 1985.

17. Теплов Б. М. Психология музыкальных способностей. М. – Л.: Изд. АПН РСФСР, 1947.

Обратной стороной развития способностей является их снижение или парадоксальная компенсация в результате психического заболевания. Исследование психологических механизмов, лежащих в основе изменений умственной деятельности при психических расстройствах, имеет давнюю историю, восходящую к трудам Э. Крепелина [3; 18], П. Жане [4], Э. Кречмера [8], К. Ясперса [16]. Так, например, Э. Крепелин, следуя популярной в его время дегенеративной теории, склонен был видеть в ряде патологических изменений умственной деятельности признаки биологического вырождения. Э. Кречмер, так же как и его более младший современник У. Шелдон, главную причину типологических изменений умственной деятельности усматривал в соотношении характера и типа соматической конституции; а К. Ясперс пытался преодолеть неудовлетворенность объяснительными принципами современной ему клинической психологии, уделяя особое внимание типологии психологических установок личности и противоречиям, которые возникают между внутренними переживаниями человека и окружающей его объективной реальностью. Весомый вклад в изучение нарушений высших психических функций при психических расстройствах внесли работы российских психиатров и психологов – С. С. Коракова, В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского. При этом особенно следует подчеркнуть роль основателя советской школы патопсихологии – Б. В. Зейгарник, создавшей в середине ХХ века уникальную патопсихологическую лабораторию в ЦНИИ психиатрии в Москве. Классический труд Б. В. Зейгарник «Патопсихология» (1976) до настоящего времени остается наиболее полным изложением теоретических основ этой специальности [5]. Будучи на протяжении многих лет профессором психологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова, Б. В. Зейгарник способствовала формированию целой плеяды своих последователей, многие из которых (С. Я. Рубинштейн, В. В. Николаева и др.) также внесли значительный вклад в развитие российской патопсихологии [9; 11; 15]. Вместе с тем беспокоившая еще К. Ясперса теоретическая неопределенность психологии и сегодня не всегда дает возможность найти ясный ответ о психологической сущности изменений умственной деятельности при ряде психических расстройств.

Использование принципов системной психологии здесь, как и в других рассмотренных случаях, открывает путь для нового решения проблемы. Построенная на этих принципах схема интерпретации патопсихологических феноменов позволяет с единых методологических позиций описать нарушения процесса психического системообразования при трех эндогенных (эндогенно-органических) психических заболеваниях: циркулярном (биполярном) расстройстве, эпилепсии и шизофрении.

Как уже было отмечено, наиболее глубинный слой интеллектуальной сферы личности, пользуясь компьютерной метафорой, ее психологический hard, предстает совокупностью генетически заданных системно-психологических характеристик, определяющих индивидуальную возможность образовывать системы с тем или иным темпом системообразования, индивидуально доступным количеством элементов регулируемой системы и сложностью устанавливаемых в системе связей. Именно эти три характеристики подвержены специфическим, «адресным» изменениям при трех выделяемых традиционной психиатрией[79] эндогенных психических заболеваниях, имеющих прогредиентное течение и не связанных с инволюционными процессами преклонного возраста. При этом системно-психологический анализ позволяет обнаружить преимущественное влияние каждого из этих заболеваний только на одну, наиболее уязвимую при этом заболевании характеристику умственной деятельности. При циркулярном расстройстве этой характеристикой становится темп психической деятельности (темп системообразования, или быстрота ума); при эпилепсии – индивидуально доступное человеку количество элементов регулируемой системы, или широта ума; при шизофрении – сложность устанавливаемых в системе связей, или глубина ума.

Течение психического заболевания неизбежно сказывается на умственных способностях больного, подразумевая, однако, возможность психологической компенсации возникающего дефекта, что бывает особенно характерно для начальной стадии болезни. В редчайших случаях имеет место парадоксальная гиперкомпенсация, которая при удачном стечении множества обстоятельств иногда может вознести человека на пьедестал истории. При этом очевидно обнаруживается связь между типичными патопсихологическими проявлениями конкретных психических заболеваний и изменениями способностей психического системообразования. Наиболее ярко эта связь заметна на примере циркулярных (биполярного) расстройств, сопровождающихся выраженными флуктуациями темпа психической деятельности [19]. Для протекания этого заболевания, как и для других расстройств психики, характерны две взаимообусловленные, но противоречивые тенденции. Одна из них, основная, прогрессивно нарастает в ходе болезни. Это патологическое снижение темпа психической деятельности в депрессивной фазе заболевания. Другая тенденция – парадоксальная – патологическое повышение темпа психической деятельности в маниакальной фазе заболевания. Она может явно обнаруживать себя во время манифестации заболевания в начальном периоде его течения и стремится к угасанию на более поздних стадиях [7; 22]. На рисунке 7.1 приведена графическая иллюстрация изменений продуктивности психической деятельности, наблюдаемых при циркулярных (биполярном) расстройствах.

Рис. 7.1. Изменения умственных способностей (темпа системообразования) при циркулярных (биполярном) расстройствах

Цифрами обозначены:

1 – нормальное развитие способностей;

2 – типичное снижение способностей при заболевании;

3 – парадоксальное развитие способностей при гиперкомпенсации.

Среди известных случаев этого расстройства у выдающихся людей, возможно, одним из наиболее ярких примеров циркулярной гиперкомпенсации может служить творческая судьба замечательного немецкого композитора эпохи романтизма Роберта Шумана[80] (1810–1856). Выраженные колебания настроения обнаружились у него на исходе юности, в возрасте 20–24 лет, отчасти будучи спровоцированными травмой руки, которую, возможно, он нанес себе сам, пытаясь достичь большего мастерства в качестве музыкального исполнителя. Судьбоносным для композитора стал 1840 год. В этот год своего тридцатилетия Шуман получает звание доктора философии знаменитого Лейпцигского университета и, главное, обретает семейное счастье со своей возлюбленной, знаменитой пианисткой Кларой Вик. Близкие композитору люди отмечают несомненные признаки гипоманиакального состояния композитора в это время, обнаруживающие себя в ставшей привычной работе по ночам [10] и почти фантастической творческой активности. Как видно из рисунка 7.2, в предшествующий период количество созданных им произведений редко превышало три-четыре в год, а в отмеченный явным депрессивным эпизодом период 1833–1834 годов, который он сам отмечал как «страшную меланхолию» [10], – и того меньше.

Рис. 7.2. Творческая активность и психическое состояние Р. Шумана

В 1840 году число созданных Шуманом произведений исчисляется десятками. В это время он создаст несколько сборников (ор. 24, ор. 35, ор. 39 и др.), в которые войдут 138 песен. Недаром исследователи назовут этот год «годом песен». Однако вскоре меланхолия обнаруживает себя вновь, число написанных произведений резко падает. В 1844 году после гастрольной поездки в Москву, где концерты его жены сопровождал ошеломляющий успех, а самого композитора публика почти не замечала, депрессия полностью парализует его творческие силы – в этот год он не напишет ни одного произведения. Понемногу состояние Шумана восстанавливается, силы возвращаются, и в 1849 году следует новый творческий всплеск. Он пишет свои самые значительные произведения – увертюру к «Манфреду» и «Сцены из „Фауста“ Гете», а общее количество созданных в этот год произведений, хотя несколько меньше, чем в 1840-м, но опять превышает два десятка. И вновь близкие констатируют гипоманиакальное, а временами и полубезумное состояние композитора. В течение нескольких последующих лет видны как бы затухающие колебания периодов угасающей творческой активности мастера, сменяющихся все более тяжкими эпизодами депрессии (рис. 7.2), к которым прибавляются слуховые, а потом и зрительные галлюцинации. Вскоре депрессия вступает в терминальную фазу. В 1854 году в порыве отчаяния Шуман совершает попытку самоубийства. Помещенный после этого в психиатрическую лечебницу, он провел там последние два года жизни в полной апатии, почти не узнавая окружающих, и скончался, перестав принимать пищу. Нам остались его песни, а также дневники и письма, в которых Роберт Шуман, едва ли сам того желая, с исключительной отчетливостью описал происходящее при циркулярном расстройстве чередование всплесков гипоманиакальной гиперкомпенсации болезни и принимающей все более тяжелую форму депрессии.

При эпилепсии наиболее уязвимым оказывается параметр широты интеллекта (см. рис. 7.3).

Рис. 7.3. Изменения умственных способностей (широты ума) при эпилепсии

Цифрами обозначены:

1 – нормальное развитие способностей;

2 – типичное снижение способностей при заболевании;

3 – парадоксальное развитие способностей при гиперкомпенсации.

Деструктивные мозговые явления, сопровождающие это заболевание, уже на ранних стадиях приводят к ухудшению функций внимания и памяти больного. Тем самым ограничивается объем перерабатываемой информации, количество объединяемых в систему элементов. П. Б. Ганнушкин указывает, что «эпилептоиды всегда остаются людьми очень узкими, односторонними и неспособными хотя бы на мгновение отрешиться от своих эгоистических интересов, полностью определяющих их, в общем, всегда очень напряженную деятельность» [2: с. 138]. Как психологическая компенсация возникшего недостатка формируется так называемый эпилептоидный характер с присущим ему стремлением к педантичности и мелочной скрупулезности при организации любой деятельности. Однако в некоторых случаях стремление больного наилучшим образом организовать окружающий мир, чтобы компенсировать свои трудности во взаимодействии с ним, действительно приносит успех. Основу этого успеха составляет не только сознательная системная рационализация деятельности, позволяющая изгнать из нее неэффективные действия и тактические приемы, существенно повысив таким путем итоговую продуктивность, но и парадоксальное расширение интеллектуальных способностей благодаря эффекту, похожему на эпилептическую ауру, за которой, однако, не следует эпилептический приступ. В некоторых, крайне редких случаях ауроподобное состояние может возникать (а иногда и следовать каскадом, одно за другим) в критические, наиболее ответственные моменты деятельности, приводя к поразительному расширению количества элементов охватываемой умственным взором человека системы и обнаружению между ними неожиданных для обычного ума сущностных связей. Ауроподобное состояние, физиологический механизм которого, по-видимому, во многом схож с настоящей эпилептической аурой, возникает мгновенно, как озарение. Оно воспринимается окружающими как проявление гениальности и вызывает искреннее восхищение, доходящее порой до мистического преклонения перед личностью такого человека. Неслучайно большинство страдавших эпилепсией выдающихся людей вошли в историю именно как замечательные организаторы и политические деятели, сумевшие объединить в своих интересах большие человеческие массы. В их числе, по свидетельству Плутарха, были самые выдающиеся полководцы: Александр Македонский, Ганнибал и Юлий Цезарь. Гиппократ называл эпилепсию священной болезнью, а среди ее эпитетов часто встречается слово «царская». В Новое время к знаменитым эпилептикам-полководцам добавился австрийский эрцгерцог Карл, ставший первым, кто нанес поражение непобедимому до той поры Наполеону в битве у Асперна в 1809 году.

Но, по-видимому, наиболее интересное явление представляет заболевание самого Наполеона, которое также можно достаточно уверенно квалифицировать как эпилепсию. В своих мемуарах Талейран прямо указывает на неоднократные судорожные припадки императора. О тяжелых эпилептических припадках Наполеона говорят преданный своему повелителю императорский камердинер Констан и ряд других источников. Отсутствие при этом официального диагноза вполне объяснимо нежеланием великого полководца разрушать почти сакральный ореол, которым была окружена его личность в войсках и в глазах большинства французов. Неслучайно никто во Франции не знал о его многочисленных (хотя по большей части и не тяжелых) ранениях, следы которых с изумлением обнаружили английские врачи при осмотре тела императора, скончавшегося на острове Св. Елены. Анализируя способности Наполеона в известной работе «Ум полководца», Б. М. Теплов подмечает присущую ему возможность схватывать одновременно целое и все многообразие составляющих его деталей. Об этом говорит и сам полководец: «Мой гений состоял в том, что одним быстрым взглядом я охватывал все трудности дела, но в то же время и все ресурсы для преодоления этих трудностей. Этому обязано мое превосходство над другими» (цит. по [14: с. 246]). Механизм успеха здесь состоит в том, что присущая эпилептику чрезвычайная напряженность отношений с окружающим миром[81] формирует у гениального полководца мощное психологическое поле вокруг одной-единственной стоящей перед ним цели – победы над противником. Источником необыкновенной активности эпилептика при этом является нередко присущая заболеванию гипербулия (повышение волевой активности), проявляющаяся в особой целенаправленности, напористости, инициативности и способности преодолевать все преграды, стоящие на пути достижения поставленной цели [1: с. 40]. Ведущий российский эпилептолог А. И. Болдырев отмечает, что в отдельных случаях эпилептикам бывает присущ синдром повышения ясности сознания, его необычайного ускорения и расширения [1]. По мысли А. В. Снежневского, такому синдрому свойственны «ясность, живость и отчетливость восприятия, быстрая ориентация в окружающем, мгновенность и яркость воспоминаний, легкость разрешения возникшей ситуации, быстрое течение мыслительных процессов, чуткая откликаемость на все происходящее» (цит. по [1: с. 54]). В этой связи встающее перед мысленным взором полководца поле сражения как бы захватывает огромное количество попадающих в него деталей – расположение войск, коммуникационных линий, топографические особенности местности и т. д. – и выстраивает их в одну динамичную систему, все элементы которой подчинены единому системообразующему началу. В этом уникальном случае болезнь полководца дает ему особые преимущества, являющиеся гиперкомпенсацией исходного дефекта и недоступные для его «нормальных» противников. Они обеспечивают не только высочайшую напряженность возникающей в его представлении картины сражения, но и эпилептоидную подчиненность множества самых разнообразных деталей этой картины внезапно осенившему полководца решению. Однако там, где иссякает энергетика цели (за пределами вызванного целью очага возбуждения), способности эпилептика возвращаются к обычному при этом заболевании уровню. Прежде всего это касается тесно связанного с состоянием оперативной памяти доступного больному количества объединяемых в систему элементов (параметр широты интеллекта). Дисмнезии наблюдаются у большинства больных эпилепсией [1: с. 35]. Как ни странно, особенности памяти Наполеона также являются тому подтверждением. На первый взгляд это противоречит расхожему мнению о поразительной памяти этого человека, знавшего лично едва ли не всех своих солдат, с кем он начинал карьеру. Но его попытка запомнить не связанный между собой материал вызывала разочарование. Б. М. Теплов приводит свидетельство секретаря полководца Лас Каза об изучении Наполеоном английского языка сразу после его препровождения на остров Св. Елены: император имел очень плохую память, это его очень огорчало, он считал, что совсем не подвигается вперед. Правда, по словам Лас Каза, если удавалось найти какую-нибудь закономерность в запоминаемом материале, он запоминался хорошо. Но «если надо было заучить наизусть и повторять несвязанные элементы, это было трудным делом; постоянно одни слова принимались за другие» [14: с. 248]. Схожие проявления психического ущерба и его гиперкомпенсации можно найти и в творчестве Винсента ван Гога[82]. Не ставя задачи исследовать весь творческий путь художника, рассмотрим только два системных аспекта его последних полотен, созданных в 1890 году, накануне самоубийства. Первый аспект – болезненная напряженность психического состояния Ван Гога. Ее изображению подчинены все изобразительные средства, которыми располагал художник: сочетания красок, направление мазка, композиция деталей. Напряженность кричит о себе в контрасте бегущих вниз волн пшеницы и «улетающего» вверх неба в картине «Хижины» (рис. 7.4); и она же скрыто притаилась в фиолетовых полосах пашни на, казалось бы, безмятежном «Пейзаже в Овере после дождя» (рис. 7.5).

Рис. 7.4. Винсент ван Гог. Хижины. 1890. Эрмитаж, Санкт-Петербург, Россия

Рис. 7.5. Винсент ван Гог. Пейзаж в Овере после дождя. 1890. ГМИИ им. А. С. Пушкина, Москва, Россия (А – оригинальное изображение, В – фрагмент)

Ауроподобное состояние художника позволило ему добиться почти невозможного – запечатлеть бессознательную тревогу и предчувствие стоящей у дверей смерти в лишенном каких-либо угрожающих деталей, мирном и даже уютном деревенском пейзаже.

Именно эта, рожденная болезнью, особенность картин Ван Гога поставила его в один ряд с великими мастерами прежних эпох. Но если вглядеться в картины художника, можно рассмотреть и другой, также связанный с болезнью аспект – хорошо известное клиницистам сужение внимания, когда больной полностью фиксирован на главном, захватывающем его объекте или переживании и как бы перестает видеть частные детали [1: с. 34]. Сужение внимания Ван Гога обнаруживает себя в выпадении из поля зрения очевидных деталей. На рисунке 7.5 изображен увеличенный фрагмент центральной части «Пейзажа в Овере после дождя», где ясно видно отсутствие второго колеса у повозки. Едва ли это простая небрежность автора – ведь повозка изображена не на периферии полотна и формально является его зрительной доминантой. Еще менее вероятно, что здесь присутствует скрытая символика, например изображение колеса судьбы, как иногда пытаются интерпретировать эту деталь картины[83]. В отличие от многих авторов последующего времени Ван Гог никогда не увлекался абстрактной символикой, да и в силу своего заболевания был чужд отвлеченных абстракций. Вероятнее другое: истинной доминантой картины является ощущение неспокойствия за видимым спокойствием уходящих к горизонту полей. Это неспокойствие видно в контрасте омытой дождем природы и грубых рубцов, оставленных плугом на голой земле; ровных прямоугольников крестьянских наделов и пересекающей их мокрой, извилистой дороги; неестественно яркой красной черепицы крыш и сочной зелени проросших растений. В письме к сестре Виллемен, написанном за полтора месяца до гибели, Ван Гог говорит о своем состоянии: «В последнее время я работал много и быстро; тем самым я пытаюсь выразить отчаянно стремительный ход вещей в современной жизни». И сразу же переходит к этой картине: «Вчера под дождем я нарисовал большой пейзаж… различные виды зелени… фиолетовая земля… Белая дорога пересекает холст… маленькая карета и белые дома с резко красными крышами»[84]. Разлитая в полотне напряженность оказывается запечатленной в грубом дефекте детали изображения, сознательно оставленном в картине для того, чтобы с большей точностью передать особенность болезненного состояния художника. Характерный для эпилепсии психический ущерб и его гиперкомпенсация сливаются в одно целое.

Рис. 7.6. Изменения умственных способностей (глубины ума) при шизофрении

Цифрами обозначены:

1 – нормальное развитие способностей;

2 – типичное снижение способностей при заболевании;

3 – парадоксальное развитие способностей при гиперкомпенсации.

Совершенно иным образом психический ущерб и возможности его своеобразной компенсации обнаруживают себя при шизофрении [24; 25]. Б. В. Зейгарник было убедительно показано, что для этого заболевания характерно затруднение больных в установлении системных связей даже между хорошо известными предметами [5; 17]. На эту же особенность указывает и абсолютное большинство других авторов, подчеркивая разорванность мышления, логическое соскальзывание и эмоциональную тупость больных [7: с. 322], а также присущее им ослабление чувств и ухудшение ассоциативных процессов мышления [13: с. 452]. Системно-психологическая интерпретация возникающего при шизофрении дефекта умственной деятельности связана с констатацией снижения продуктивности психической деятельности по параметру сложности образуемых системных связей (см. рис. 7.6).

Особенно отчетливо выступает дефект организации системных связей на поздних стадиях заболевания, когда разорванность мышления может приобретать грубые формы, вплоть до речевых нарушений [23]. Вместе с тем на более ранних стадиях течения болезни часто имеет место характерная именно для этого заболевания компенсация умственного дефекта, обнаруживающая себя в бросающейся в глаза нетривиальности суждений, основанных на образовании парадоксальных системных связей. В исключительных случаях ущербное по своему существу парадоксальное мышление шизофреника неожиданно открывает для других людей неизвестную дотоле грань какого-то явления и потому требует признать за ним статус таланта. Однако с позиции системной психологии гиперкомпенсация психического ущерба у шизофреника принципиально отличается от гиперкомпенсации при эпилепсии. Главной особенностью здесь становится не гипернапряженность значимой для больного системы, приводящая к усилению связей внутри этой системы и парадоксальному расширению числа ее элементов, а напротив, утрата для всех, кроме самого больного, связующей нити между элементами конструируемой им системы. Благодаря этому элементы, формально не покидая границ системы, освобождаются от большей части связующих их отношений и оживают, приобретая возможность складываться, как в калейдоскопе, в новые причудливые композиции. Иллюстрацией такой гиперкомпенсации служит творчество страдавших шизофренией живописцев, для многих из которых, как указывает известный польский психиатр А. Кемпинский, творчество становится способом «освободиться из плена враждебных сил» [6: с. 85]. Болезнь для них приобретает смысл очистительной революции, сметающей старые связи и создающей совершенно новую реальность [20]. Среди таких, безусловно, талантливых больных можно назвать старшего современника Ван Гога, английского художника Ричарда Дадда[85], чьи работы в настоящее время экспонируются в Британской галерее Тейт. Внешне в судьбах Ван Гога и Дадда много общего: оба создавали свои произведения во второй половине XIX века; оба покушались на убийство близких и были помещены в клинику для душевнобольных; оба были малоизвестны при жизни и обрели славу после смерти. Однако творчество Дадда – художественная и психологическая антитеза работам Ван Гога. Представление об этом дает одно из наиболее известных полотен художника «Мастерский замах сказочного дровосека» (рис. 7.7).

Рис. 7.7. Ричард Дадд. Мастерский замах дровосека. 1855–1864. Галерея Тейт, Лондон, Великобритания

Несмотря на небольшой формат картины – всего 54 на 39,5 см, – Дадд работал над ней в течение девяти лет, с большой тщательностью выписывая каждую деталь, но так и оставил незавершенной. Это уже само по себе отличие, ведь знаменитый голландец, чтобы запечатлеть остроту охватившего его состояния, часто писал картину в течение одного дня, неизбежно сокращая число деталей изображения до минимума. Полотно английского художника, напротив, переполнено деталями, часто столь мелкими, что при работе с ними автор вынужден был использовать линзу. Картина представляет каменистую террасу, на которой в разнообразных позах застыло множество странных человеческих фигурок. Одни из них – явный гротеск, напоминающий персонажей Босха и Брейгеля, другие выглядят вполне импозантно. Однако кто эти фантастические персонажи, какова между ними связь и какую роль они играют в замысле художника, остается для зрителя загадкой. При этом главного героя, дровосека, чей мастерский замах послужил названием картины, удается обнаружить далеко не сразу: его фигура как будто специально замаскирована – сливается с фоном, да еще наискось перечеркнута стеблями растений. Самая яркая деталь полотна – рассыпанные повсюду без видимой причины неестественно огромные в сравнении с изображенными людьми цветы маргариток. И тем не менее картина обладает несомненным эстетическим воздействием на зрителя. Одной из причин тому является особая цветовая гамма. Нежные переливы сине-лилового, серого и коричневого оттенков с вкраплением красных, белых и желтых пятен зритель видит как будто через стекло, слегка затемненное болезнью художника. Но главное – это замершие в разных частях холста сказочные фигурки фей, гномов, королей и музыкантов. Приглядываясь к ним, мы вдруг оказываемся в волшебном мире зазеркалья Льюиса Кэрролла, по странной прихоти судьбы написавшего свою «Алису» в том же 1864 году, в котором Ричард Дадд закончил работу над своим «Дровосеком». Опять, как и у Ван Гога, психический ущерб и его гиперкомпенсация сливаются в неразрывное целое.

* * *

Таким образом, предложенная модель базовых системно-психологических процессов, лежащих в основе нарушений умственной деятельности, позволяет объяснить существование именно трех эндогенных и эндогенно-органических психических заболеваний (циркулярном расстройстве, эпилепсии и шизофрении) и обосновать связь каждого из этих заболеваний со специфической для него патологией системных процессов умственной деятельности. Для циркулярных расстройств – это темп психической деятельности; для эпилепсии – число элементов регулируемой системы; для шизофрении – сложность устанавливаемых в системе связей. При этом патологическое снижение темпа психической деятельности в депрессивной фазе циркулярного расстройства в исключительных случаях может прерываться парадоксальным увеличением темпа и продуктивности деятельности в маниакальной фазе заболевания. Аналогично типичное для эпилепсии сужение умственной деятельности в столь же исключительных случаях таланта может стать причиной гиперкомпенсации, находящей себя в парадоксальном расширении интеллектуальных способностей благодаря эффекту, похожему на эпилептическую ауру. Наконец, нарастающий дефект организации системных связей при шизофрении может стать у талантливого художника причиной «оживания» освободившихся от привычных связей элементов психической деятельности и замыкания их в новые, ценные для общества композиции, обеспечивая тем самым специфический для этой болезни тип гиперкомпенсации.

Литература к главе 7

1. Болдырев А. И. Психические особенности больных эпилепсией. М.: Медицина, 2000. 384 с.

2. Ганнушкин П. Б. Избранные труды. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. 416 с.

3. Двирский А. А., Двирский А. Е. К истокам формирования концепций раннего слабоумия в работах Э. Крепелина и шизофрении в работах Е. Блейлера // Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2011. Т. 111. № 11. С. 62–65.

4. Жане П. Психологическая эволюция личности. М.: Академический проект, 2010. 399 с.

5. Зейгарник Б. В. Патопсихология. М.: Юрайт-Издат, 2012. 367 с.

6. Кемпинский А. Психология шизофрении. СПб.: Ювента, 1998. 294 с.

7. Клиническая психиатрия / Н. Е. Бачеринов, К. В. Михайлова, В. Л. Гавенко и др. Киев: Здоровье, 1989. 512 с.

8. Кречмер Э. Строение тела и характер. М.: Академический проект, 2015. 328 с.

9. Николаева В. В., Зинченко Ю. П., Тхостов А. Ш. и др. Психосоматика: телесность и культура. М.: Академический проект, 2009. 320 с.

10. Ноймайр А. Музыка и медицина. М.: Классика-XXI, 2009. 312 с.

11. Рубинштейн С. Я. Экспериментальные методики патопсихологии. М.: Апрель-Пресс, 2010. 224 с.

12. Рыжов Б. Н. Системная психология. 2-е изд. М.: Т. 8 Издательские Технологии, 2017. 356 с.

13. Сметанников П. Г. Психиатрия. 5-е изд. М.: Медицинская книга, 2002. 708 с.

14. Теплов Б. М. Ум полководца // Теплов Б. М. Избранные труды: в 2 т. Т. 1. М.: Педагогика, 1985. С. 223–313.

15. Холодова Н. Б., Рыжов Б. Н., Жаворонкова Л. А. Состояние высших психических функций у участников ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС // Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2005. Т. 105. № 10. С. 57–58.

16. Ясперс К. Общая психопатология / пер. с нем. Л. О. Акопяна. М.: Практика, 1997. 1056 с.

17. Forsythe A., Williams T., Reilly R. What Paint Can Tell Us: A Fractal Analysis of Neurological Changes in Seven Artists // Neuropsychology. 2017. V. 31. № 1. P. 1–10. DOI: 10.1037/neu0000303.

18. Hoff P. Kraepelin and degeneration theory // European Archives of Psychiatry and Clinical Neuroscience. June 2008. V. 258. № 2. Р. 12–17.

19. Jamison K. Touched with Fire: Manic-Depressive Illness and the Artistic Temperament. New York: The Free Press, 1993. 325 p.

20. Klein S. The Feeling of Personal Ownership of One's Mental States: A Conceptual Argument and Empirical Evidence for an Essential, but Underappreciated, Mechanism of Mind // Psychology of Consciousness: Theory, Research and Practice. 2015. V. 2. № 4. P. 355–376. DOI: 10.1037/cns0000052

21. Kotov R. et al. The Hierarchical Taxonomy of Psychopathology (HiTOP): A Dimensional Alternative to Traditional Nosologies // Journal of Abnormal Psychology. 2017. V. 126. № 4. Р. 454–477. DOI: 10.1037/abn0000258.

22. Models of Madness. 2-nd Edition / J. Read (Editor), J. Dillon (Series Editor). East Sussex: Routledge, 2013. 448 p.

23. Pienkos E. Intersubjectivity and Its Role in Schizophrenic Experience // The Humanistic Psychologist. 2015. Vol. 43. Р. 194–209. DOI:10.1080/08873267.2014.990459.

24. Zimmermann G., Favrod J., Trieu V., Pomini V. The effect of cognitive behavioral treatment on the positive symptoms of schizophrenia spectrum disorders: a meta-analysis // Schizophrenia Research. 2005. V. 77 (1). Р. 1–9.

25. Zipursky R., Reilly T., Murray R. The myth of schizophrenia as a progressive brain disease // Schizophr Bull. 2013. Nov. Т. 39 (6). Р. 1363–1372.

С системных позиций психика предстает как внутренняя, субъективная информационная по своей сущности система, элементами которой являются различные информационные образования и блоки от самых простых ощущений[86] до самых сложных образов, понятий и представлений. Пользуясь предложенной в когнитивной психологии компьютерной метафорой, психика – это весь внутренний «софт» и «контент» субъекта, включая «драйверы», «утилиты», «программную среду» и все богатство загруженных к данному моменту «программ» и «документов». Итоговая, системная функция психики состоит в подготовке и выдаче импульсов для обеспечения внешней, продуктивной деятельности человека, направленной на развитие и сохранение биологической и социальной макросистемы.

Учитывая это, в предыдущих частях исследования были рассмотрены вопросы инициации и системной организации продуктивной деятельности человека, имея в виду прежде всего объективный результат этой деятельности и полученный в процессе произведенной работы внешний эффект. В системной литературе это направление относят к функциональному описанию систем. При этом, как, например, указывают В. В. Дружинин и Д. С. Конторов [4], всякий объект интересен для нас результатом своего существования. Поэтому, сталкиваясь с новым объектом, мы прежде всего интересуемся его функцией, и первым описанием системы должно быть функциональное описание.

Функциональное описание дает главным образом характеристику внешних связей системы и направлений их возможного изменения. В зависимости от степени воздействия на окружающую среду и характера взаимодействий с другими системами В. В. Дружинин и Д. С. Конторов выделяют следующие типичные функции систем: пассивное существование, когда рассматриваемая система представляет собой прежде всего материал для других систем; обслуживание системы более высокого порядка; противостояние другим системам, среде; поглощение (экспансия) других систем и среды; преобразование других систем и среды.

Эти функции могут меняться в течение времени, переходить от одного состояния к другому. Может меняться и темп этих переходов. Вообще временной аспект функционирования систем представляет особый интерес и тесно связан с внутренними процессами, происходящими в системе. Можно отметить, что внутреннее время системы не всегда совпадает с внешним временем окружающих ее других систем или среды.

Так, например, в начальной стадии зарождения и формирования системы ее внутреннее время может обгонять внешнее, так как темп внутренних преобразований системы на этом этапе превышает средний темп преобразований среды. С позиций среды развитие рассматриваемой системы в данном случае идет ускоренным путем, а с позиции самой системы внешнее время течет медленно или даже останавливается. В дальнейшем темповые характеристики внешних и внутренних преобразований могут выровняться, а затем внешнее время может начать обгонять внутреннее. В пожилом возрасте люди часто сетуют, что время летит слишком быстро, тогда как в детстве нередко казалось, что оно тянется бесконечно.

В отличие от функционального, морфологическое и синтаксическое[87] описание дает характеристику внутреннего строения системы. В это описание обязательно входит характеристика ее элементного состава и структуры связей. В традиционной психологии синтаксическому описанию психики уделялось значительное место, имея в виду изучение субъективных по своей природе, внутренних психологических механизмов деятельности, называемых психическими процессами.

Со времен Аристотеля в их числе назывались внимание, ощущение, восприятие, память, воображение, воля и мышление [1]. При этом, по Аристотелю, воля и мышление составляли группу высших психических функций, присущих только человеку, а остальные относились к низшим функциям, свойственным в той или иной мере уже и животным.

За истекшие почти два с половиной тысячелетия в этом списке изменилось не столь уже многое. Во всяком случае, и современные авторы склонны выделять на общепсихологическом уровне те же процессы, объединяя большую их часть в группу познавательных процессов и выделяя в особую группу эмоциональные и волевые процессы [9]. Зато отдельные школы психологии, в особенности когнитивная школа, предприняли углубленный анализ сущности и форм психических процессов, добившись в этом определенных успехов [3].

Перед нами же стоит задача понять, чем являются психические процессы с позиций системной психологии, рассматривая их как процессы организации и преобразования психической системы.

В настоящее время строение и работа анализаторов человека изучены достаточно полно, как на уровне чувствительных нервных клеток, непосредственно воспринимающих те или иные виды физических воздействий, так и на уровне проводящих путей и центральных мозговых структур, ответственных за возникновение ощущений. Это положение, несомненно, ставит ощущения в число наиболее изученных психических процессов. Тем не менее споры о психологических механизмах ощущений до сих пор еще не завершены.

Прежде всего это касается так называемой психофизической проблемы, т. е. проблемы соотнесения физических характеристик действующего раздражителя и психических характеристик вызываемого им ощущения.

Остается открытым вопрос о том, следует ли вообще выделять ощущение в качестве самостоятельного психического процесса. Представители гештальтпсихологии, например, считали это нецелесообразным, поскольку ощущения всегда входят в состав более сложных психических процессов восприятия и потому являются их частью. Их оппоненты указывали, что, следуя этой точке зрения, и восприятия, как правило, включены в состав еще более сложных процессов – мышления, представлений и др. [10]. Возможно, причина этих разногласий кроется именно в недостаточной ясности системного характера психических процессов на всех уровнях их организации. Подобно тому, как на определенном уровне развития естествознания возникали споры, следует ли считать химию отдельной наукой или частью физики.

Системное понимание психического процесса ощущения заключается в определении ощущения как психической реакции на изменение неупорядоченности внешней или внутренней среды организма. Возникающее таким образом напряженное состояние среды, отклоняющееся от своего наиболее вероятного, стационарного значения, вызывает ощущение – особый вид психической реакции.

Ощущение возникает в результате сложения двух условий: во-первых, раздражение, производимое ощущаемым объектом, должно обладать физическими характеристиками (модальность, интенсивность, частота), различаемыми с помощью органов чувств, и, во-вторых, напряженность раздражения должна превосходить некоторую величину, называемую пороговой.

Мы реагируем только на соотношение сигналов. Там, где это соотношение отсутствует, ощущение исчезает. Подобно тому, как наш орган слуха воспринимает только волнообразное, колебательное движение воздуха и не воспринимает постоянное давление. Отсюда развиваются возможности системной интерпретации целого ряда феноменологических свойств и характеристик ощущений.

Рассмотрим некоторые из них, например, явление сенсорной адаптации. В традиционной психологии это явление нередко трактуется как уменьшение чувствительности при действии достаточно сильных раздражителей и, напротив, увеличение чувствительности при действии слабых раздражителей.

Однако это явление может проявляться также в угасании ощущений при большой длительности воздействующего раздражителя (в сущности, независимо от его интенсивности). Мы перестаем слышать звук стенных часов при длительном пребывании в комнате, где они висят. Перестаем через какое-то время слышать раздражавший нас звук, издаваемый лампами дневного света, и прочие мешающие звуки при том условии, что эти звуки постоянны и характеристики их длительное время не меняются. Мы также перестаем замечать запахи (как слабые, так и достаточно сильные), если вынуждены долгое время находиться под их воздействием и т. д.

Психологический механизм этих явлений один: действующие раздражители становятся постоянным фактором внешнего воздействия. Их характеристики приобретают для нас стационарное значение. Следовательно, напряженность состояния среды исчезает, а с ней исчезает и ощущение.

Вместе с тем другой стороной феномена адаптации является возможность сенсибилизации или повышения чувствительности при длительном воздействии сравнительно слабых стимулов. Системно-психологический механизм этого явления, проявляющего себя, например, в повышении различительной звуковой чувствительности у музыкантов или цветовой чувствительности у художников, также заключается в субъективном (часто профессиональном) сужении зон стационарных значений того или иного стимула.

Стационарный диапазон световых волн, дающих субъективное ощущение красного цвета, у художника, благодаря его профессии, более узок, чем у человека, далекого от живописи. Поэтому световой поток, даже немного выходящий за этот диапазон, для художника представляет собой отклонение от стационара, которое формирует новое ощущение, например, пурпурного оттенка. Для человека, далекого от живописи, этот оттенок, возможно, окажется неразличим, поскольку он субъективно окажется внутри значительно более широкого диапазона, относимого к красному цвету.

Проблема внимания представляется в настоящее время также достаточно далекой от окончательного решения. Ряд исследователей считает нецелесообразным выделение внимания в самостоятельный психологический процесс, поскольку внимание в той или иной мере присутствует при любом психическом процессе [15]. В то же время виды и свойства внимания описаны достаточно хорошо. Существует развитая практика контроля различных характеристик внимания при психологическом сопровождении целого ряда профессий. Созданы оригинальные концепции внимания.

Чем же представляется внимание с позиций системной психологии? Главная системная характеристика психологической функции внимания состоит в выборе диапазона чувствительности того или иного анализатора. Благодаря этой функции осуществляется преднастройка организма к адекватному восприятию поступающих сигналов, учитывающая ожидаемый уровень этих сигналов.

Собственно внимание к какому-либо объекту означает прежде всего понижение порогов чувствительности к раздражителям, идущим от этого объекта, а также локализацию места и времени возникновения раздражителей, поскольку эффективно воспринимать низкоуровневые сигналы (в том числе находящиеся вблизи абсолютных порогов чувствительности) можно лишь при условии соответствующей ориентации органов чувств, обеспечивающих наилучшее поступление идущих от объекта раздражителей.

Желая сосредоточить внимание на предмете, мы поворачиваемся лицом к нему. Напротив, если мы не заинтересованы в предмете, мы пытаемся рассеивать внимание (сознательно загрубляя пороги) или же сосредоточивать внимание на каком-либо другом объекте (в данном случае добиваясь эффекта непроизвольного загрубления порогов чувствительности по отношению к нежелательному объекту). Так, мы отворачиваемся от неприятного для нас зрелища или, находясь в стоматологическом кресле, пытаемся сосредоточить внимание на облаках за окном. В более острых ситуациях, чтобы преодолеть сильную боль, мы можем причинить себе менее сильную боль, концентрируя внимание на этих специально вызываемых ощущениях.

Итак, внимание – это сознательно или бессознательно устанавливаемый психической системой диапазон восприятия поступающих сигналов.

Можно выделить по крайней мере три вида таких диапазонов:

1. Уровень исключительного внимания;

2. Рабочий уровень внимания, соответствующий длительному осуществлению каких-либо действий с объектом;

3. Уровень рассеянного внимания, погруженность во внутренние переживания.

Однако, по-видимому, существует континуум этих диапазонов, переходящих один в другой. Именно смена этих диапазонов обеспечивает выполнение закона Вебера – Фехнера. В эксперименте, проводившемся в первой половине XIX века, Эрнст Вебер (1796–1878) обнаружил, что если испытуемому предлагали взвесить в ладони мешочек с дробью массою в 1 кг, то для того чтобы испытуемый впервые ощутил новый вес, в этот мешочек следовало добавить 18 г дроби. Но при первоначальном весе мешочка в 2 кг для получения нового ощущения уже требовалось добавочная масса в 36 г.

Системная интерпретация этого известного феномена состоит в том, что после первого взвешивания на ладони груза в 1 кг происходит преднастройка восприятия, концентрирующая внимание испытуемого на тактильных ощущениях, возникающих при разности давлений на поверхность ладони при отсутствии груза и при грузе в 1 кг. Это и определяет диапазон чувствительности (С_max – С_min), который в данном случае составляет (1–0) кг.

При увеличении исходного груза в два раза соответственно и преднастройка восприятия тяжести сконцентрирует внимание испытуемого во вдвое большем диапазоне, т. е. разность (С_max – С_min) составит (2–0) кг. Ощущения различия появляются в результате возникновения напряженности состояния воздействующих систем. Разность С_max – С_min является знаменателем формулы напряженности. Поэтому одинаковая напряженность состояния взвешиваемых систем, обеспечивающая различительный порог в том и другом случаях, будет лишь тогда, когда числитель формулы (С₂ – С₁) при исходном весе груза 2 кг будет в два раза больше, чем при исходном весе груза в 1 кг.

Как и ощущения, восприятие относится к числу наиболее изученных психических процессов. В обширной психологической литературе существует развернутое описание факторов, свойств, видов и эффектов восприятия. В этой связи системная интерпретация восприятия имеет целью упорядочить накопленный в различных психологических школах научный материал, выделив системную сущность этого процесса.

Для системной психологии акт восприятия представляет собой акт системообразования, при котором ряд частных ощущений образует в своей совокупности целостный образ и происходит идентификация этого образа как особого психического элемента в ряду других элементов психической системы. Восприятие, таким образом, обязательно включает в себя два процесса, один их которых – это создание психического образа благодаря установлению связей между рядом предваряющих его ощущений. При этом если, в свою очередь, рассматривать этот образ как особую подсистему нижележащего уровня, то ощущения играют в ней роль подэлементов. Другой процесс заключается, собственно, в системной идентификации этого образа как психического элемента благодаря установлению связи между ним и уже имеющимися в психической системе элементами (см. рис. 8.1).

В сущности, восприятие можно считать совершившимся уже при установлении простейшей, «единичной» связи объекта восприятия с любым элементом психической системы, подобно тому как это показано на рис. 8.1. Ведь с этого момента объект восприятия приобретает статус элемента психической системы. Но процесс установления системных связей нового элемента с другими элементами может продолжиться. Это может быть процесс узнавания, представляющий собой восстановление прежних связей элемента с системой, или установление новой идентификации этого элемента, основанной на формировании более сложной структуры его системных связей.

Рис. 8.1. Схема системной организации восприятия

В этой связи трудно провести границу между восприятием и следующим за ним мышлением, поскольку узнавание и, тем более, новая идентификация объекта восприятия, возникшая в результате осмысления вновь установленных связей, уже безусловно относятся к категории мышления.

С другой стороны, даже единичное ощущение способно стать объектом восприятия, если мы направляем на него внимание, настраиваемся на него и воспринимаем как отдельную данность. Что происходит, например, когда мы прислушиваемся к едва заметному шороху в тишине или пытаемся различить отблеск далекого огня в ночной темноте.

Если восприятие есть процесс установления связей объекта с психической системой, то память с системной точки зрения есть фиксация этих связей. Именно память образует основу психической системы – сеть фиксированных связей между ее элементами. Именно поэтому память называют краеугольным камнем психики[88], основой всех психических процессов.

Нарушения памяти, возникнув как частный психический дефект, в случае своего прогрессирующего развития приводят к тотальному разрушению личности, ее гибели. Этот момент был превосходно использован греческой мифологией, отделившей нас от потустороннего мира Летой – рекой забвения.

В Античности мы находим и первые попытки рационально осмыслить явления и механизмы памяти. Благодаря многовековой исследовательской традиции, у истоков которой лежали еще труды Платона и Аристотеля, в настоящее время психологическая феноменология памяти представляет собой обширный свод знаний о типологии, свойствах и закономерностях, нарушениях и случаях необычайного развития памяти. При этом традиционная психология в зависимости от длительности фиксации системных связей выделяет долговременную и кратковременную (а также сверхкратковременную – иконическую) память. В зависимости от модальности ощущений, образующих тот или психический элемент, выделяют визуальную, кинестетическую и другие типы памяти. По психологическому содержанию запоминаемых элементов выделяют образную, словесно-логическую и эмоциональную память. По особенностям процесса запоминания – произвольную и непроизвольную память.

Особое и весьма успешно развиваемое направление составляют психофизиологические, физиологические и биохимические исследования памяти, дающие достаточно четкую картину работы связанных с функцией памяти мозговых структур, включая клеточный и субклеточный уровень организации. Большой вклад в современное представление о психологических механизмах памяти внесла когнитивная психология [11].

В то же время многие вопросы системной интерпретации процессов памяти еще ждут своего решения. Один из них связан с ролью эмоций при запоминании. Интересное наблюдение в этом отношении принадлежит выдающемуся скульптору эпохи Возрождения Бенвенуто Челлини, оставившему в своих мемуарах такой рассказ: «Отец мой однажды, глядя в огонь, вдруг увидел посреди наиболее жаркого пламени маленького зверька, вроде ящерицы, каковой резвился в наиболее сильном пламени. Сразу поняв, что это такое, он велел позвать меня и, показав его, дал мне великую затрещину, от каковой я весьма отчаянно принялся плакать. Он, ласково меня успокоив, сказал мне так: „Сынок мой дорогой, я тебя бью не потому, чтобы ты сделал что-нибудь дурное, а только для того, чтобы ты запомнил, что эта вот ящерица, которую ты видишь в огне, это – саламандра, каковую еще никто не видел из тех, о ком доподлинно известно“. И он меня поцеловал и дал мне несколько монет» [13].

Свое научное продолжение эта тема получила в школе Курта Левина, уделявшего особое место влиянию напряженности ситуативно возникающего психологического поля на эффективность запоминания связанных с ним деталей. В хорошо известном эксперименте, выполненном ученицей Левина Б. В. Зейгарник, испытуемый выполнял длительную монотонную работу, которая неожиданно прерывалась экспериментатором. Как показало исследование, незавершенное действие запоминались значительно лучше, чем если бы оно было полностью завершено [12]. При этом эффект был выраженным в том случае, если испытуемый проявлял заинтересованность в результатах своей работы. Таким образом, с системных позиций эффект обеспечивался двумя обстоятельствами: наличием у испытуемого необходимого мотивационного рейтинга управляемой им системы и сохранением этой системой напряженного состояния после окончания эксперимента из-за внезапного прекращения работы. Сочетание этих двух факторов затягивало сохранение мотивационного потенциала к действию на более длительный срок и тем самым привлекало к экспериментальной ситуации дополнительное внимание, что и приводило к ее лучшей фиксации в памяти испытуемого.

В отличие от ситуативной заинтересованности, наличие устойчивого интереса к тому или иному явлению или проблеме создает для них особую психологическую систему, организующую и структурирующую хранящийся материал. Эта система задает определенный порядок хранения информации, становясь своеобразным хранилищем нужной информации – «книжным шкафом», который позволяет не только быстро найти нужную информацию, но и мгновенно «поставить новую книгу» на предназначенное для нее место. Отсутствие же такого структурированного хранилища, или «книжного шкафа», приводит к тому, что поступающая новая информация не закрепляется на положенном для нее месте, а хаотично складывается в общий конгломерат, быстро утрачивая идентифицирующие ее связи с системой и забываясь.

В то же время правильно организованная структура памяти наряду с уже имеющейся «тематической коллекцией» информации непременно содержит пустоты, нуждающиеся в заполнении по мере накопления материала, подобно временно отсутствующим томам какой-либо энциклопедии. Эти «зияния» создают и поддерживают локальные напряженности в психической системе. Они организуют поиск нового материала, позволяя не только осуществлять специальную деятельность для его нахождения и снятия имевшейся напряженности, но и «захватывать» совершенно случайно встретившуюся информацию, если только она каким-то образом соответствует тематике «коллекции».

Пример такого захвата информации можно увидеть у широко образованного человека, чьи разносторонние познания нередко оказываются почерпнутыми не из специальной литературы, а из различных, в том числе случайных, источников. Особенность его ситуации состоит в том, что благодаря полученному образованию и сформировавшимся интересам он располагает хорошо структурированной внутренней «библиотекой», содержащей целый ряд «книжных шкафов», специально предназначенных для хранения тематических блоков информации. Наличие систематизированного хранилища позволяет человеку практически в течение всей жизни производить пополнение своей «коллекции» знаний, автоматически закрепляя новую информацию в уже предназначенных для нее ячейках памяти. Долговременным результатом этого процесса может стать переход все более накапливаемого количества знаний в новое качество. Оно обнаруживает себя не только в нахождении человеком новых сущностных связей между содержащимися в памяти различными информационными блоками, но и, в итоге, в постижении смысла идущих системных процессов. Это тот случай, когда говорят о приходящей с годами жизненной мудрости.

Многие известные со времен Пифагора мнестические технологии используют описанный механизм опорной системы запоминания. Например, Цицерон для заучивания своих речей наизусть пользовался методом «привязки к местности». Он мысленно раскладывал информацию по углам своей комнаты, а затем так же мысленно возвращался в тот или иной угол и извлекал требуемое. Если же необходимый для запоминания «книжный шкаф» отсутствует и организация такого хранилища по тем или иным причинам невозможна, мнестические технологии предлагают создать его временное подобие. Таким подобием может служить любая имеющаяся в памяти человека система хорошо известных ему явлений, которую можно ассоциировать с материалом, подлежащем запоминанию. (Так, при запоминании одного и того же телефонного номера естественной опорой для одного человека будет усмотрение в нем какой-нибудь повторяющейся цифровой комбинации, а для другого – сопоставление исторических дат. Например, запоминание последовательности цифр 9171517 для многих облегчается усмотрением в них повторяющейся комбинации: 9-17-15-17, тогда как возможна опора и на исторические события: 917 – напоминает год начала революция в России, а 1517 – год начала религиозной реформации Мартина Лютера.)

Обсуждая возможности запоминания материала, необходимо затронуть и проблему необыкновенных мнестических способностей. Прекрасная память и следующая за ней жизненная мудрость представляют собой высокоценимые и нечасто встречающиеся качества, не производящие однако впечатления чего-либо исключительного. В то же время нам известен большой ряд примеров действительно необычайных свойств памяти.

Прежде всего это относится ко многим выдающимся историческим фигурам. Уникальной памятью обладал Юлий Цезарь. Многие современники с изумлением отмечали, что Наполеон помнил лица и имена почти всех своих старых солдат. Он же, по словам своего победителя в битве при Ватерлоо, герцога Веллингтона, часто совершал малопонятные передвижения войск, смысл которых открывался лишь тогда, когда англичане оказывались в опасном положении. Причина этого положения открылась английскому полководцу не сразу: Наполеон удерживал в памяти мельчайшие детали местности, коммуникаций и всего прочего, имеющего отношение к предстоящему сражению в радиусе нескольких десятков километров от поля битвы, тогда как сам Веллингтон, бывший несомненно очень одаренным военачальником, мог запомнить эти детали лишь в радиусе нескольких километров.

Не менее удивительные, хотя и более специализированные, способности к запоминанию демонстрировали многие выдающиеся музыканты и мыслители (Моцарт запоминал любое услышанное им музыкальное произведение, а Спиноза подростком знал Библию «на иголку», иначе говоря, умел воспроизвести без запинки любую страницу, до которой дошла вонзенная в книгу игла). Столь же поразительные данные показывали и некоторые знаменитые шахматисты, такие как единственный непобежденный чемпион мира Александр Алехин, игравший «вслепую» на нескольких десятках досок одновременно.

В чем причина этих необыкновенных способностей? Очевидно, помимо общей одаренности, для этих людей была характерной необычайно эффективная система организации памяти, позволявшая заносить в ее хранилище огромный объем информации и моментально извлекать эту информацию при необходимости. К сожалению, никто из них не оставил описания этой системной организации. Возможно, они и не осознавали ее принципов. Во всяком случае, их мемуары и эпистолярное наследство никак не проливают свет на тайну их памяти.

Но можно не сомневаться, что ведущий механизм удивительной памяти был связан с тем всепоглощающим, иногда обостряющимся до болезненности, интересом, который вызывает у великого музыканта звучащая мелодия, а у шахматиста – шахматная комбинация. Очевидно и то, что для великого завоевателя этот болезненный интерес будет распространяться на всю широту предметов, которыми он манипулирует, от технологии изготовления нужного ему вооружения до политического фельетона в газете. При этом, возможно, Наполеон помнил лица ветеранов потому, что хорошо знал, где и как формировались его батальоны, и эти батальоны как раз и были теми самыми «книжными полками», на которых стояли «досье» его солдат.

Разумеется, оборотной стороной предельной сосредоточенности на предмете своих интересов могло стать только безразличие к тому, что лежало за его пределами. Известна материальная беспечность Моцарта, И. П. Павлов постоянно забывал получать заработную плату. Переживания других людей, будь то чувства одного близкого или страдания сотен тысяч дальних, никогда не затрагивают деспотическую личность и не запоминаются ею. Приведет ли это к знаменитым пирамидам из отрубленных голов, как у Тимура, или к сравнительно малокровным и цивилизованным акциям устрашения несогласных, как у Наполеона, главным образом зависит от духа эпохи и лишь во вторую очередь – от самого Тимура или Наполеона.

Вместе с тем важной стороной творческой и особенно художественной гениальности часто оказывается возможность почти детского, эйдетического восприятия и запоминания, организованного, в отличие от настоящего детского запоминания, в четкую систему. Эйдетическая память, позволяющая воспроизводить множество деталей запоминаемой ситуации, как существенных, так и несущественных, крайне редко встречается у взрослых. Причина этого лежит не в наступающей вслед за биологическим созреванием деградации функции памяти, а, напротив, в ее усложнении. У ребенка запоминается сразу большой объем информации, но затем используется лишь ничтожная ее часть, остальные запомненные следы постепенно исчезают. В более старшем возрасте память работает менее хаотично, более целенаправленно. Главным становится не запечатление нового материала, а воспроизведение уже имеющегося. В новом же материале запечатлеваются прежде всего связи, существенные по отношению к уже имеющимся в памяти системам. У взрослого постоянно осуществляется работа по узнаванию и осознанию вновь воспринимаемого материала. В то же время, если нет специальной установки на запоминание именно данного материала, а интенсивность действующих раздражителей относительно невысока, практически весь неопознанный и неосознанный материал не запоминается. Таким образом, память взрослого работает интенсивнее, чем память ребенка, но непосредственно запечатлевает гораздо меньше.

Само по себе эйдетическое восприятие дает наиболее полную и правдивую картину мира. Недаром говорят: устами младенца глаголет истина. Хотя, разумеется, ребенок способен дать лишь единичное верное суждение, не увязанное в систему других суждений и к тому же вызванное случайными обстоятельствами. Неизбежный процесс социализации и консолидации памяти, с одной стороны, создавая эту системность, с другой стороны, приводит к обеднению воспринимаемого и запоминаемого материала. Тем более что те сущностные отношения, которые начинают выделяться в восприятии и запоминаться вместо исходного эйдетического образа, обычно бывают подсказаны конкретной социальной средой и несут ее рутинный отпечаток. Поэтому суждения подростков часто становятся более стереотипными и тривиальными.

Задача творческой личности иная – отказаться от установления рутинных связей, заменив их усмотрением новых сущностей. Уникальность творческого гения состоит в возможности системной организации эйдетических образов и установления между ними нетривиальных сущностных связей, построенных, прежде всего, на принципе гармонии этих образов в новой системе создаваемого произведения искусства. В отличие от этого так называемые выдающиеся мнемонисты имеют способность долго сохранять эйдетические образы как своего рода атавизм. Никакой самостоятельной жизни и консолидации в новую систему эти образы не получают. Во всем остальном психическое развитие этих лиц идет обычным путем. Даже создается впечатление, что в силу некоторой заурядности они не получают того общественного признания, на которое могли бы рассчитывать благодаря своим необыкновенным способностям.

Итак, системная интерпретация индивидуальных различий памяти связывает их с существующими различиями в объеме, упорядоченности и времени фиксации запоминаемых систем, а также с мерой упорядоченности возникающей на их основе новой системной организации.

Если восприятие представляет собой установление системной организации в феноменальном поле наших ощущений, то мышление, с системных позиций, представляет собой установление сверхсистемной по отношению к восприятию организации между различными воспринимаемыми объектами. Та же мысль, в сущности, принадлежит многим психологам, работавшим над проблематикой мышления. В изданном в 1938 г. учебнике «Психология» (под редакцией К. Н. Корнилова, Б. М. Теплова и Л. М. Шварца) дается следующее определение мышления: «Наше восприятие отражает предметы и процессы объективного мира. Каждый предмет связан, однако, с другими предметами. Познание этих связей осуществляется в процессе мышления. Мышление, следовательно, есть отражение связей и отношений между предметами объективного мира» [10, стр. 229]. Там же указывается, что наибольшим научным и практическим значением обладают существенные связи и отношения, под которыми следует понимать связи, характерные не только для данного случая, но и для всех случаев того же порядка. «Таким образом, – отмечают авторы этой работы, – мышление… есть обобщенное отражение реальности. В процессе мышления мы познаем внутренние, существенные связи процессов объективного мира. По сравнению с восприятием мышление, следовательно, есть более высокая ступень человеческого познания».

Один из важнейших вопросов – в чем состоит основной механизм мышления? Ответ на него пытались найти многие. Английская психология XVIII–XIX веков указывала на главенствующую роль ассоциаций. В. Вундт одним из первых рассматривал мышление как процесс системообразования, выделяя в качестве системных связей наряду с ассоциациями активно устанавливаемые апперцепции.

Значительный вклад в разработку проблемы мышления внесла Вюрцбургская школа психологии. Ее представитель О. Зельц дал следующее описание процесса мышления при решении творческих задач: на первых этапах происходят попытки, в результате которых в сознании складывается образование, названное проблемным комплексом. Это антиципирующая схема задачи, в которой имеется разрыв, отвечающий искомому. Она контролирует и направляет ход мыслительных действий. Если задача типовая – пробел в схеме заполняется актуализацией имеющихся способов решения. Если задача не решается известными способами, она приобретает для данного человека творческий характер. В этом случае необходимо открытие новых способов решения. Этот процесс также направляется антиципирующей схемой. При этом нахождение искомого облегчается подсказкой извне, в качестве которой выступает случайное наблюдение каких-то фактов. В силу большой предварительной работы случайность становится одним из факторов упорядоченной духовной деятельности, выполняющих роль подсказки. Иллюстрируя свою мысль, Зельц ссылается на примеры из истории научных открытий, сделанных М. Фарадеем, Ч. Дарвином и Б. Франклином, подчеркивая при этом целостность процесса мышления [7].

В Вюрцбургской школе также впервые была поставлена проблема связи эмоциональных переживаний с процессом мышления, получив своеобразную интерпретацию в учении о «положениях сознания». Создатель этой концепции Марбе [6] указывал, что сам ход решения задачи способен порождать эмоции: в случае невозможности достичь требуемого решения, человек испытывает состояние напряженности и раздражения и, напротив, в случае нахождения решения испытывает радостное чувство победы. Притом, что особенно важно, эти чувства человек переживает даже и в том случае, когда решаемая задача сама по себе совсем не является для него значимой.

Системная интерпретация этого феномена очевидна. Мыслительная деятельность возникает только при наличии возникшего напряжения, благодаря отклонению состояния предмета размышлений (мыслимой системы) от своего стационарного уровня. Невозможность решения задачи после ряда предпринятых попыток добавляет к этой исходной напряженности еще дополнительную, связанную с вынужденной констатацией собственной несостоятельности. При этом в напряженном состоянии уже оказывается система личных представлений о своих возможностях. Разумеется, на этом фоне можно ожидать, что обобщенный мотивационный потенциал превысит порог эмоционального реагирования и дав импульс развитию негативных по своей окраске эмоциональных переживаний. Вместе с тем успешное решение задачи будет означать снятие этой напряженности и, более того, даст ощущение расширения диапазона возможностей своей личности, ее развития. Переход же на более высокий уровень развития, как указывал еще Спиноза, связан с переживанием положительных эмоций.

Итак, найденное, наконец, решение задачи порождает у добившейся его личности комплекс положительных переживаний: во-первых, дает эстетическое чувство завершенности, гармоничности собственно имевшейся проблемной ситуации, ранее находившейся в дисгармоничном, напряженном состоянии; во-вторых, сопровождается чувством облегчения, тем более интенсивного, чем большей интенсивности успела достичь психическая напряженность, связанная с осознанием угрозы утраты части позиций личности в случае невозможности для нее решить задачу данного уровня; и, в завершение, если задача по своей сложности не подлежала обязательному решению, но все же была решена, то возникает еще и радостное переживание расширения своих возможностей – возрастания ресурсов личности.

Отличительной чертой гештальтпсихологии, также внесшей значительный вклад в исследования проблемы мышления, был интерес к процедуре образования целостного образа при решении мыслительных, и в том числе творческих, задач. Одной из первых и наиболее известных полученных в этой школе закономерностей явился закон инсайта или, как его еще называли, «ага реакции». Ставшее классическим благодаря блестящему описанию В. Кёлера [8] феноменальное проявление этого закона заключалось в том, что оказавшееся в проблемной ситуации животное (шимпанзе) внезапно приходило к правильному решению уже после того, как оно прекратило неуспешные попытки решить проблему привычным способом.

На самом деле, предположил Кёлер, животное прошло три стадии решения нестандартной задачи: на первой из них оно действовало на основе старого гештальта, то есть имеющегося у него целостного образа подлежащей решению ситуации. Однако, поскольку решения достичь не удавалось, наступала следующая стадия – разочарования. При этом происходил важнейший в психологическом смысле процесс разрушения прежнего гештальта. И, как только этот мучительный процесс был завершен, мгновенно происходило переструктурирование воспринимаемой ситуации – наступала стадия собственно инсайта. Освободившись от груза прежних схем, животное приобретало возможность по-новому воспринять ситуацию и мгновенно найти правильное решение. Впоследствии этот закон был распространен К. Дункером и на область человеческого мышления при решении задач, требующих нестандартного подхода [5].

Системная интерпретация этого закона заключается в том, что для установления принципиально новых, существенных связей в системе, необходимо разрушить прежние системообразующие связи, ставшие тормозом на пути ее развития. Если это разрушение не приводит к утрате ключевых элементов системы, то сохраняющийся мотивационный потенциал приводит к быстрому установлению новой структуры связей. Нечто подобное с системной точки зрения происходит на завершающей фазе распада – фазе коллапса, когда удаление из системы одного из ее элементов приводит к установлению между оставшимися элементами новых связей, повышающих в конечном итоге упорядоченность всей системы.

По существу, в данном случае речь идет о фазной структуре мышления. В этой связи для поиска ответа на вопрос о механизмах мышления обратимся, по совету Зельца, к подсказке, которую дает значительно более простое, чем человеческий мозг, устройство, демонстрирующее тем не менее реальные способы решения простых логических задач.

Как, например, мыслит «умная» крылатая ракета? Ее задача может состоять в том, чтобы, пролетев в режиме самоуправления несколько сот километров, с высочайшей точностью поразить заданную цель. При этом допустимое отклонение от цели может быть минимальным – ракета, например, может попасть в заданное окно здания. Обеспечить такую точность, заранее рассчитав все необходимые управляющие импульсы, невозможно. Любой случайный порыв ветра собьет все эти расчеты. Поэтому полет ракеты либо постоянно корректируется сигналами со спутника, либо ракету заставляют саму «думать» и принимать решение. Общий принцип работы здесь таков. Предварительно со спутника записывается и помещается в память бортового компьютера ракеты телеизображение местности, над которой она должна пролететь, и проложенная на ней линия маршрута. После того как ракета выпущена из расчетной точки, ее бортовая аппаратура постоянно ведет телесъемку местности, над которой она пролетает, и фиксирует на ней свой реальный маршрут. В компьютере эти два изображения, запомненное и текущее, сравниваются. В случае их совпадения ракета продолжает прямолинейное движение, а в случае рассогласования начинает также и боковое движение до тех пор, пока два изображения вновь не совпадут.

Здесь можно увидеть сходство с некоторыми видами человеческого мышления. Стартовым моментом начала любой мыслительной деятельности является возникновение мотивационного потенциала. При этом система, на преобразование состояния которой направлена деятельность, всегда имеет избыточную энтропию по отношению к другому состоянию, которое может быть названо целевым и более определенным. Мыслительная деятельность заключается при этом в последовательном извлечении из памяти вспомогательных системных образований и сопоставлении их с исходной системой[89]. В случае обнаружения подобия в связях между элементами исходной и вызванной из памяти систем, запомненные связи могут привлекаться на «достройку» соответствующих звеньев исходной системы.

Все различия видов мыслительной деятельности образуются благодаря различию в месте приложения и характере извлекаемых из памяти связей. Наиболее простым видом мыслительных операций будет умозаключение по аналогии. Оно заключается в том, что для исходной системы, упорядоченность которой необходимо повысить (т. е. снизить ее энтропию и, тем самым, снять исходную напряженность), непосредственно подбирается некий аналог, содержащийся в нашей памяти. Поскольку эта операция выполняется как бы «в один проход мысли», подбираемый аналог должен обладать высокой степенью подобия исходной системе. Принимая эту аналогию, мы фактически подменяем связи в исходной системе аналогичными.

Здесь с очевидностью выступают и достоинства, и недостатки этого вида мыслительных операций. Достоинством является простота и скорость, с которой может быть сделано такое умозаключение. Недостатком является высокая вероятность ошибочного умозаключения, лишь кажущимся образом снижающая исходную напряженность. Причина высокой вероятности ошибки в этом случае связана с тем, что здесь практически игнорируется элементный состав системы. Решение задачи одним действием подразумевает установление только важнейших связей между ее элементами и исключает возможность анализа самих элементов и связей внутри этих элементов.

Более сложными видами мыслительной деятельности, обязательно подразумевающими наряду с установлением аналогий на уровне всей системы в целом также и установление аналогий на уровне ее отдельных частей, будут умозаключения индуктивные и дедуктивные.

Индуктивное мышление будет отражать фиксацию прежде всего основных, существенных связей в исходной системе, с выделением, таким образом, и основных звеньев этой системы. Затем, благодаря все тому же методу извлечения из памяти системных аналогий, будут более четко «прорисовываться» уже эти выделенные звенья. Далее наступит очередь локальных звеньев внутри основных и т. д. до того момента, когда энтропия всей исходной системы не достигнет своего целевого уровня. При этом исходный мотивационный потенциал снизится ниже порога начала деятельности, и она окажется субъективно завершенной.

Дедуктивное мышление не является с системной точки зрения чем-то прямо противоположным. Начинается оно с такого же, как и в случае индуктивного мышления, выделения основных системообразующих звеньев. Основное отличие здесь в том, что существенные связи между этими звеньями пока еще не могут быть определены точно и на момент начала деятельности они субъективно малодостоверны. Поэтому следующим этапом деятельности становится поиск аналогий на уровне подсистем или отдельных звеньев элементов. После того как часть таких подсистем нашла свои аналогии и, благодаря этому, их энтропия уменьшилась, открывается возможность для следующего этапа – синтеза подсистем в более крупное системное объединение, вплоть до исходной системы. При этом действующим механизмом по-прежнему остается поиск аналогий в памяти.

Установление аналогий между системами опирается на фундаментальную возможность живой материи к образованию информации – отражения связей одной системы в связях между элементами другой системы. Эта переструктуризация связей системы – объекта информационного воздействия – в результате контакта с системой – субъектом воздействия – с необходимостью подразумевает отвлечение связей от исходных элементов. В этом смысле в любой информации присутствует момент отвлеченного знания.

Вместе с тем отвлечение информационных связей от элементов материнской системы может приводить к тому, что исходная структура связей устанавливается между абстрактными местозаместителями реальных элементов системы. Это происходит в результате того, что сопоставление ряда аналогичных предметов позволяет установить существование общих для всех них связей, независимых от конкретного набора элементов в каждой системе. При этом образуется система, элементами которой являются функция, а не аргумент. Такая мыслительная операция получает название абстракции, т. е. отвлечения от каких-либо частных свойств данного предмета или явления. В английском языке переход от конкретного обозначения предмета к его абстрагированному варианту осуществляется переходом от названия предмета с определенным артиклем к тому же названию с неопределенным артиклем. В русском языке тот же переход можно проиллюстрировать изменением понятия «дом» в смысле именно мое, конкретное жилище во фразе «я возвратился к себе в дом», на понятие «дом» как просто обозначение строения во фразе «вдалеке стоял большой дом».

Дальнейшим развитием операции абстракции будет выделение для ряда предметов общих связей на уровне отдельной подсистемы или элементарного звена. Эти связи также утрачивают зависимость от конкретного набора элементов в каждой системе. Например, сопоставление понятий «большой дом», «большой лес», «большой луг» и т. д. позволяет выделить общее определение «большой». А сопоставление этого определения со своей противоположностью «маленький» позволяет образовать новое понятие – «размер». При этом образуется уже не просто новая, а принципиально иная информационная система, сама по себе в природе не существующая. Возникает абстрактное понятие.

В заключение следует отметить системное обоснование, которое получает традиционное для психологии описание свойств мышления. В. Д. Шадриков [14] называет следующие свойства мышления: гибкость, темп, быстрота, самостоятельность, экономичность, широта, глубина, последовательность, критичность. Часть из них (гибкость, темп, широта и глубина) уже получила свою системную интерпретацию в разделе этой работы, посвященной системной типологии интеллекта. Например, гибкость мышления предстает в системной интерпретации как возможность установления наряду с внутрисистемными связями также и межсистемных связей (своего рода межсистемного «роуминга»), т. е. относительной легкости, с которой субъект в процессе решения задачи может переходить от одного системного уровня объединения элементов к другому.

Другая часть носит скорее литературно-описательный характер (самостоятельность, экономичность). К ней вполне могут быть добавлены эпитеты: красота мышления, зрелость или, напротив, инфантильность мышления и т. п. Доля субъективизма в выборе таких описаний неизбежно велика.

Наконец, ряд упомянутых свойств может иметь достаточно четкий системный смысл, который еще предстоит установить. Прежде всего это относится к свойствам последовательности и критичности мышления, которые предстают взаимодополнительными и весьма близкими качествами, отражающими силу вертикальных системных взаимосвязей на уровнях «система – сверхсистема» (критичность) и «система – подсистема» (последовательность). При этом последовательность отражает прямые связи, устанавливаемые в процессе решения задачи, между ее конечной целью и характером предшествующей и предстоящей мыслительных операций. Напротив, критичность – это сила обратной связи между целью решаемой задачи и мотивационными особенностями субъекта.

В завершение приведем краткое описание системной структуры человеческой личности. Современная психология располагает большим набором разнообразных представлений, касающихся определения понятия личности и описания ее структуры. Среди них важное место занимают гуманистические теории личности А. Маслоу и К. Роджерса, психология личностных конструктов Дж. Келли, социально-когнитивная теория личности А. Бандуры, структурная теория личности Р. Кеттела, а также хорошо известные психоаналитические теории личности З. Фрейда, К. Юнга и др.

Значительный вклад в разработку проблемы психологической структуры личности внесли многие российские исследователи. В их числе необходимо отметить А. Н. Леонтьева, опубликовавшего в 1975 году не потерявший своего значения до настоящего времени труд «Деятельность. Сознание. Личность», в котором личность понимается как интегральный результат онтогенетического и общественно исторического развития, находящий свое выражение в иерархии мотивационных линий. Психологии личности посвящены работы С. Л. Рубинштейна, Б. Г. Ананьева, К. К. Платонова, А. Г. Асмолова.

Вместе с тем отсутствие психологической парадигмы неизбежно ограничивает стоящий перед каждым исследователем круг задач. В большинстве существующих теорий приоритет отдается какому-либо одному направлению изучения личности: глубинному, связанному с потребностно-мотивационной сферой – у А. Маслоу, А. Н. Леонтьева и в работах представителей психоаналитического направления; описанию композиции различных личностных характеристик – Р. Кеттел, Г. Олпорт, Дж. Келли – или социальной направленности личности и ее смысложизненной ориентации.

Учитывая это, может быть предложена модель личности, построенная на принципах системной психологии, позволяющая с единых методологических позиций дать описание всех наиболее важных ее структурных компонент.

В российской психологии личность обычно понимается как совокупность устойчивых психологических характеристик, в число которых не входят социальный статус человека, с одной стороны, и его физические особенности, характеризующие его как биологического индивида – с другой. В то же время профессия и положение человека в обществе, пол, возраст, состояние здоровья и ряд других, социальных и биологических по своей природе факторов оказывают существенное влияние на развитие его личности. В литературе давно стали привычными такие выражения, как профессиональная деформация личности, возрастные особенности личности и т. п.

Восприятие другого человека также практически всегда начинается с определения его социального статуса (кто это – врач, предприниматель, известный писатель?) и фиксации важнейших биологических характеристик (те же пол, возраст, внешние данные). Понимание более глубинных особенностей личности человека требует большего времени. Это хорошо отражено в известной поговорке «По одежке встречают, по уму провожают».

В этой связи социальный и биологический статусы человека могут быть отнесены к своеобразному лимбу, или преддверию, личности. Социально-биологический лимб не входит в структуру личности, но является важным условием ее существования (см. рис. 8.1).

Рис. 8.1 Системная структура личности

С системных позиций собственно структуру личности можно представить как ряд концентрических сфер, в которых заключены ее интеллектуальные, эмоционально-волевые и ценностно-мотивационные особенности. Каждая из этих сфер в свою очередь содержит несколько соподчиненных слоев. Внешний слой представляет доступное сознательному контролю и регуляции прижизненное формирование. Внутренний, глубинный – неосознаваемые мотивы и генетически определенные задатки психических характеристик личности.

Наиболее доступной для наблюдателя является интеллектуальная сфера личности. Ее внешний слой составляют накопленные человеком знания – пользуясь компьютерной метафорой интеллекта, контент, или вся информация, которой располагает личность. Эта информация, со всей присущей ей сложностью и многообразием есть элементная база интеллектуальной сферы или интеллектуальной системы личности.

В то же время системными связями интеллектуальной сферы служат приобретенные человеком умения и навыки. Вместе с усвоенным контентом они составляют основу человеческого капитала личности. Умения, навыки и необходимые для их развития общие и специальные способности составляют второй слой интеллектуальной сферы – применяя компьютерную метафору, интеллектуальный soft личности. Этот слой иногда не столь быстро обнаруживает себя сравнительно с имеющимися у него знаниями и распознается при непродолжительном знакомстве с человеком, однако в конечном итоге его роль при формировании человеческого капитала личности практически всегда оказывается значительно более важной.

Наиболее глубинный слой интеллектуальной сферы – это ее психологический hard – совокупность генетически определенных системно-психологических характеристик, обычно называемых задатками способностей. Среди них традиционно выделяют задатки специальных способностей, как, например, абсолютный слух, определяющий способность к занятиям музыкой, и задатки общих способностей. Последние с позиций системной психологии представляют характеристики психической работоспособности. Они включают в себя индивидуально доступные человеку количество элементов регулируемой системы, сложность устанавливаемых в системе связей, темп системообразования и способность переключения от регулирования одной системы к другой. Эти характеристики можно также интерпретировать как параметры широты, глубины, быстроты и гибкости ума, определяющие в своей совокупности умственный потенциал личности.

В то же время, пользуясь компьютерной метафорой, можно обнаружить ряд аналогий между указанными показателями и системными характеристиками компьютера: количество элементов регулируемой системы – оперативная память компьютера; темп системообразования – тактовая частота процессора; способность переключения от регулирования одной системы к другой – число ядер процессора. Таким образом, главным отличием интеллекта человека остается возможность установления существенных системных связей без предварительного просчета всех возможных вариантов. Именно это качество, несмотря на колоссальное преимущество компьютера по остальным параметрам, позволяет человеку успешно конкурировать с ним при решении большого круга задач.

Более древней в филогенетическом отношении является эмоциональная сфера, характерные проявления которой (страх, ярость) обнаруживают себя уже в поведении животных. Эмоциональная сфера традиционно рассматривается как одна из основных структурных частей личности, а такие ее особенности, как чувствительность, раздражительность, склонность к аффективным реакциям и др., – как важные личностные черты. Вместе с тем в настоящее время существует большое разнообразие в определениях и понимании природы эмоциональных состояний, вызывающее оживленные дискуссии между представителями различных направлений и определяющее необходимость продолжения разработки фундаментальной психологической теории, позволяющей с единых методологических позиций преодолеть имеющиеся противоречия.

Системная психология определяет эмоцию как генерализованную психофизиологическую реакцию человека на изменение состояния значимой для него внешней или внутренней системы, превышающую некоторую величину, называемую порогом эмоционального реагирования. При этом вид и интенсивность эмоционального переживания зависят от комплекса факторов, включающего субъективный рейтинг (значимость) этой системы, субъективную оценку напряженности ее состояния (разницы стационарного и текущего уровней энтропии этой системы), и наличие других значимых для субъекта систем, чье актуальное состояние также превышает порог эмоционального реагирования. В этой связи выделение особых эмоциональных характеристик личности получает объяснение благодаря ряду типичных комбинаций субъективных рейтингов и оценок напряженности значимых для человека систем.

С позиций системной психологии воля, традиционно рассматриваемая в качестве самостоятельного психического процесса, приобретает смысл способности сознательного управления человеком субъективными рейтингами значимых для него систем. Это способность позволяет не только подчинять деятельность принятому решению в условиях коллизии различных жизненных интересов, но и блокировать возникающие в результате этой коллизии негативные эмоции.

Тесная связь волевых процессов с эмоциональными состояниями и возможностью их регулирования позволяет объединить эмоциональные и волевые процессы в общую для них эмоционально-волевую сферу личности. В структурной композиции этой сферы волевые процессы будут составлять внешний слой, непосредственно связанный с интеллектуальной сферой, а лишь частично поддающиеся сознательному контролю эмоциональные процессы будут составлять внутренний, глубинный слой.

Последняя крупная структура личности – мотивационно-потребностная сфера. Ее внешний, доступный сознательному контролю слой – область ценностей, интересов, увлечений и стремлений человека. Однако, по мнению многих исследователей, главным компонентом личности является ее мотивационное ядро, содержащее неосознаваемые в повседневной жизни, но определяющие смысл и направление любой человеческой деятельности мотивы. Иерархическая композиция этих мотивов составляет, по А. Н. Леонтьеву, основу личности человека.

Наряду с отмеченными сферами большинство исследователей, следуя установившейся традиции, включает в число важнейших компонент структуры личности также темперамент и характер. Однако, как было показано еще последователями в школе И. П. Павлова, темперамент обусловлен типом высшей деятельности, т. е. в его основе лежат биологические по своей сущности, анатомо-физиологические особенности организма. Различные типы темперамента встречаются не только у человека, но и у высших животных. Учитывая это, в системной структуре личности темперамент составляет часть биологического статуса, являясь, таким образом, ее интрасферным (или внутрисферным) образованием социально-биологичекого лимба личности.

В отличие от темперамента характер, определяемый в настоящее время как композиция психических характеристик, влияющий на особенности отношений личности к себе и окружающему миру, в рассматриваемом контексте представляет интерсферное (или междусферное) образование, включающее в себя компоненты мотивационно-потребностной и эмоционально-волевой сфер.

* * *

Таким образом, личность человека предстает как системное единство связанных между собой психологических структур, на границе которых лежит социально-биологический лимб личности, включающий в себя социальный и биологический статусы человека.

Первой, с точки зрения доступности для внешнего наблюдателя, собственно личностной структурой является интеллектуальная сфера личности. Она объединяет ряд иерархически соподчиненных слоев или уровней, среди которых наиболее глубинным является уровень генетически определенных системно-психологических характеристик или задатков способностей. Далее следует уровень умений, навыков и необходимых для их развития общих и специальных способностей, а затем уровень накопленных человеком знаний. Следующей личностной структурой является эмоционально-волевая сфера личности. Наиболее же глубинный уровень личности составляет мотивационно-потребностная сфера, включающая ценности, интересы, увлечения и стремления человека и лежащую в их основе базовую структуру личности – ее мотивационное ядро. Скрепляющими эти структуры интра– и интерсферными образованиями являются темперамент и характер.

Литература к главе 8

1. Аристотель. О душе / Сочинения в 4-х томах. Т. 1. М.: Мысль, 1975.

2. Вундт В. Очерк психологии. М.: Изд. Моск. Психологического Общества, 1897.

3. Величковский Б. М. Когнитивная наука. Основы психологии познания. В 2-х томах. М.: Смысл, 2006.

4. Дружинин В. В., Конторов Д. С. Проблемы системологии. М.: Сов. радио, 1976.

5. Дункер К. Психология продуктивного (творческого) мышления. // Психология мышления. М., 1965.

6. Ждан А. Н. История психологии: от античности к современности. М.: Российское педагогическое агентство, 1977.

7. Зельц О. Законы продуктивной и репродуктивной духовной деятельности // Хрестоматия по общей психологии. Психология мышления / под ред. Ю. Б. Гиппенрейтер, В. В. Петухова. М., 1981.

8. Кёлер В. Исследование интеллекта человекоподобных обезьян. М., 1930.

9. Маклаков А. Г. Общая психология. СПб: Питер, 2001.

10. Психология (под ред. К. Н. Корнилова, Б. М. Теплова, Л. М. Шварца). М.: Учпедгиз, 1938.

11. Солсо Р. Когнитивная психология. СПб. 1996.

12. Степанов С. С. Век психологии: имена и судьбы. М.: Эксмо, 2002.

13. Челлини Б. Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции. М. – Л.,1931.

14. Шадриков В. Д. Психология деятельности и способности человека. М.: Логос, 1996.

15. Swets J., Kristofferson A. Attention /Annual Review of Psychology, 1970. 21.

В середине XX столетия Абрахам Маслоу предложил свою теорию мотивации, которая и до сих пор, несмотря на некоторые замечания, остается одной из наиболее популярных концепций в этой области [10, 14, 20, 23, 24, 25]. Более того, образ человека, полностью реализовавшего свои творческие способности, успешного и благожелательного к другим людям, названный А. Маслоу самоактуализированной личностью, примером которой для него были люди типа Авраама Линкольна, Альберта Эйнштейна или Макса Вертгеймера, уже давно стал идеалом человека современного общества[90].

Однако сама современная цивилизация далеко не идеальна. Наряду с быстрым техническим прогрессом мы видим угасание многих культурных жанров и традиций; одновременно с либерализацией жизни общества – разрушение многих моральных устоев, составлявших еще не так давно его духовную основу. Можно ли в этой связи утверждать единственность идеала развития личности, рассматривая самоактуализацию в качестве ее вершины, подобно тому, как это сделал Маслоу? Ведь избранный человеком жизненный путь важнейшим образом определяет круг его психологических ценностей и приоритетов, устанавливая индивидуальную иерархию этих ценностей [5, 6, 9]. Не менее важную роль в формировании мотивационной сферы играют индивидуальные биологические и психологические особенности человека, а также условия его жизни. Та жизненная среда, которая на неосознаваемом уровне утверждает высокую значимость одних ценностей и сравнительную маловажность других и тем самым вносит существенный вклад в формирование архетипов сознания.

Предлагая свою модель самоактуализированной личности, А. Маслоу опирался не на какую-либо отвлеченную схему и более общую теорию, а прежде всего на свой собственный жизненный опыт и опыт близких ему по духу людей, сумевших, как и он сам, преодолеть свои личные проблемы и добиться признания благодаря позитивному вкладу в жизнь общества. Но как много людей, обогативших духовный мир человечества, не вписываются в эту схему! Всегда ли это следствие их психологического ущерба или же сама модель Маслоу – всего лишь один из вариантов необходимых обществу типов личностного развития?

Для ответа на этот вопрос обратимся к эмпирическому исследованию, объектом которого стали особенности мотивационной сферы студентов Папского Григорианского университета (Рим, Италия), избравших общий путь католического священнослужителя и представляющих самые различные страны и регионы мира со специфическими для них особенностями жизненной среды и архетипов этнического сознания[91].

В исследовании, проводившемся в период 2011–2012 годов, было обследовано 159 студентов Папского Григорианского университета, женщин и мужчин в возрасте 25–36 лет, обучающихся на психологическом и теологическом факультетах и представляющих все континенты, за исключением Австралии. Для диагностики их мотивационной сферы использовался тест системного профиля мотивации [16].

Среди полученных данных прежде всего на себя обратила внимание группа доминирующих видов мотивации (чьи показатели существенно, почти на балл, превышали среднее ранговое значение) независимо от страны происхождения, возраста и пола студента. К ней относились типы мотивации, традиционно называемые «высшими», – нравственность и альтруизм. Общей характеристикой этих типов является их коллективистская направленность. Ведь в общепринятом смысле слова альтруизм – это прежде всего забота о других, а нравственность – приверженность нормам общественной морали, неписаным законам жизни общества.

С позиций системной психологии к этому добавляется также общий охранительный смысл или охранительное содержание этих тенденций, принадлежащих к общему типажу s-мотивации. Учитывая это, альтруизм предстает как тенденция к сохранению своего биологического вида, а нравственность – как тенденция сохранения общества, обеспечения порядка, необходимого для его успешного существования и развития и упрочения духовных ценностей, объединяющих общество. Доминантное положение именно этих типов мотивации, несомненно, было связано с общим призванием обследуемых, сознательно избравших путь религиозного служения.

В то же время индивидуалистические по своей природе виды мотивации развития индивида и личности (витальная и познавательная), а также мотивация самореализации, у абсолютного большинства студентов обладали низким приоритетом (их показатели были существенно, на 8,3 %, 15,4 % и 6,6 % соответственно, ниже среднерангового значения). Заметим, что все эти виды мотивации принадлежат к типу n-мотивации, связанному с тенденцией к развитию и увеличению числа элементов системы.

Вместе с тем минимальное (порядка одного процента) превышение среднерангового значения для всей группы получили также репродуктивная мотивация и самосохранение. По-видимому, это прежде всего отражало общую ценностную установку, свойственную современному обществу, для которого дети и личная безопасность являются одними из высших и непререкаемых ценностей.

Таким образом, наиболее заметной для всех студентов общей особенностью их мотивационной сферы явилось доминирование коллективистских и охранительных по направленности мотивационных тенденций. При этом особо приоритетными оказались типы мотивации, сочетающие в себе обе эти тенденции – альтруизм и нравственность.

Оборотной стороной ситуации явился низкий приоритет для студентов мотивации развития и увеличения числа элементов системы – n-мотивации. Эта особенность, конечно, присутствовала в отношении витальной мотивации, направленной на развитие «низшей» биологической системы индивида. Но в числе рецессивных, низкоприоритетных оказались и более «высокие» в глазах общества типы – познавательная мотивация и, что особенно важно, мотивация самореализации, весьма близкая по смыслу к тому, что А. Маслоу называл самоактуализацией.

Отмеченные общие тенденции своеобразно преломляются спецификой традиций и условий жизни представленных регионов, образуя сеть частных мотивационных диспозиций. Рассмотрим сначала группу рецессивных и субрецессивных типов мотивации, чьи показатели у большинства обследованных студентов лежали заметно ниже среднерангового значения или вблизи его.

Если мы будем подниматься от «низших» типов мотивации к «высшим», прежде всего перед нами предстанут типы витальной мотивации и мотивации самосохранения, связанные с тенденцией развития и сохранения человека как биологической индивидуальности. В целом, для большинства студентов эта группа мотиваций оказалась рецессивной. Однако на общем фоне выделялись показатели представителей африканского и, менее выраженно, азиатского регионов.

Индексы витальной мотивации у африканских студентов приближались к среднеранговому значению, составляя 44.6 %, а индексы мотивации самосохранения значительно, на 9,7 %, превышали этот уровень. Объяснение этому обстоятельству можно найти в реальных условиях жизни большинства африканских стран, для которых характерен низкий уровень доходов на душу населения и нестабильная политическая ситуация, а социальные гарантии и, часто, личная безопасность граждан не являются гарантированными. Таким образом, большая сравнительно с другими регионами напряженность в удовлетворении основных биологических потребностей и потребности в безопасности явилась причиной более высокого уровня витальной мотивации и мотивации самосохранения у африканских студентов.

Сравнительно с африканским регионом экономическая и политическая ситуация в странах Южной и Юго-Восточной Азии предстает более предпочтительной, однако и здесь уровень социальной защищенности, как правило, значительно ниже стандартов, принятых в Европе и Северной Америке. В результате индексы мотивации самосохранения в этом регионе хотя и отстают от африканских, но также превышают среднеранговое значение.

Напротив, население Европы и Северной Америки имеет наиболее высокий уровень доходов и наивысший уровень социальной защищенности. Отсутствие напряженности в этой области обусловило значительно более низкие индексы витальной мотивации и самосохранения в этих регионах, повсеместно лежащие ниже мотивационной нейтрали.

Подобная ситуация, при которой уровень напряженности потребности определяет значимость соответствующей мотивации, сохранилась и в отношении всех остальных типов мотивации развития или n-мотивации. Для репродуктивной мотивации соотношение ее значимости у представителей разных регионов, в сущности, представило инвертированную картину демографической ситуации в этих странах. Превышающие 50 % значение индексы репродуктивной мотивации были отмечены у представителей европейских стран и Северной Америки – там, где негативные демографические тенденции обусловили или вплотную приблизили депопуляцию коренного населения. Несколько ниже они были в латиноамериканском регионе, а у студентов из азиатских стран, где остро стоит проблема избыточного населения, показатели репродуктивной мотивации были ниже 50 %.

Индексы познавательной мотивации также свидетельствовали об их ситуативном характере, объективно отражая уровень информационного обеспечения в том или ином регионе. Самые высокие индексы познавательной мотивации были отмечены у представителей африканского континента, испытывающих у себя на родине наибольший дефицит возможностей получения интересующей их информации. На втором месте оказались студенты из быстроразвивающихся стран Латинской Америки. На третьем – студенты Азиатского региона, где традиции высокой древней культуры сегодня сочетаются с широким развитием современных средств коммуникации и интернет-технологий.

Как это ни парадоксально на первый взгляд, самые низкие индексы познавательной мотивации оказались у представителей Европейского континента и, еще ниже, Северной Америки. Стран, где благодаря развитой сети университетов, библиотек, наличию авторитетных научных центров, повсеместной доступности интернета существуют хорошие возможности доступа к интересующей человека информации. Однако такой результат только еще раз демонстрирует инвертированную зависимость рецессивных типов мотивации от меры удовлетворенности лежащих в ее основе потребностей.

Схожие тенденции видны и на примере региональных различий мотивации самореализации. Общественное мнение современной Европы и Северной Америки, существующие там правительственные и корпоративные программы, доктрина образования и искусство – всё поддерживает здесь идею самореализации личности, приоритета ее интересов над какими-либо схемами и социальными догмами. В этом отношении европейцы и жители Северной Америки находятся в более выгодных условиях, чем жители большинства других регионов планеты, и именно студенты из этих стран демонстрируют в нашем исследовании самые низкие индексы мотивации самореализации.

В то же время на общем, рецессивном для этого типа мотивации, фоне одни из самых высоких индексов отмечены у студентов Африканского континента, где в силу многих экономических и других проблем для значительной массы населения существуют очевидные трудности реализации своих возможностей.

Но самые высокие индексы самореализации, лишь немногим не достигающие 50 % значения, получены в азиатском регионе. Именно в этой части света происходит преломление двух культурных традиций: восточной – основанной на примате общественных ценностей и западной – основанной на примате ценностей и свобод отдельной человеческой личности. В некоторых случаях несовпадение культурных традиций может обусловить внутриличностный психологический конфликт, в котором привычное отношение человека к миру со свойственным ему патернализмом, этатизмом и коллективизмом противостоит сознательно избранному им жизненного пути, связанному с принятием нормативов и ценностей иной культуры.

Человеку, оказавшемуся в состоянии такого конфликта, потребуются дополнительные усилия для того, чтобы реализовать свои желания и преодолеть тормозящее влияние привычной среды. Это дополнительное усилие, возможно, и обнаруживает себя в субъективном придании большей значимости мотивации самореализации студентами азиатского региона.

Оставшиеся типы мотивации принадлежат к охранительному типажу s-мотивации, из которых только мотивация защиты личности или защиты «Я» имеет в нашей выборке условно рецессивный характер, а два других типа – альтруизм и нравственность – относятся к доминирующим типам. При этом среди региональных различий мотивации защиты «Я» обращает на себя внимании то, что наибольшей значимости, превышающей среднеранговое значение, этот тип достиг у студентов Европы и Северной Америки. Тех стран, где более чем где бы то ни было ценят идеалы личной и духовной свободы, а также ответственности всех членов общества за сохранение рукотворной и нерукотворной природы, включая и окружающую среду, живущее в ней человечество и его культурные произведения. Близкие данные были получены и у представителей латиноамериканского континента.

Зато для азиатских студентов значимость этого типа мотивации опустилась ниже среднерангового значения, отражая их большую конформность и меньшую склонность демонстрировать независимость и уникальность своей личности. Многие понятия, подобные «гражданской свободе» и «правам человека», которые принимаются в европейском и американском обществе как почти абсолютные ценности, не обладают той же притягательной силой для большинства населения азиатского региона. Здесь идея личной свободы и независимости часто оказывается уравновешенной политическим консерватизмом и этикой служения государству.

Еще меньшую ценность идеи личной независимости и гражданской свободы обретают на Африканском континенте, уступая давлению особенностей национального менталитета и уклада жизни. Свидетельством тому стал наименьший индекс мотивации защиты «Я» у студентов этого региона.

Таким образом, при переходе к охранительной мотивации можно обнаружить принципиально изменившийся механизм формирования ее значимости. Теперь его ведущей силой стал не ситуативный дефицит возможностей удовлетворения потребности, вызванный внешними по отношению к человеку обстоятельствами жизни того или иного региона, а внутреннее присущая человеку психологическая напряженность этой потребности, вытекающая из глубинных архетипов этнического сознания.

Действие этого механизма хорошо заметно и в доминирующей в нашем исследовании мотивации альтруизма и нравственности. Высшие показатели альтруистической мотивации были получены также в Евро-Американском регионе. Для культурного архетипа этого региона, основанного на античной традиции восхищения человеком и христианской заповеди любви к ближнему, свойственно глубокое внимание к человеку, его мыслям и чувствам. В свое время гуманистические идеалы Возрождения и Нового времени заложили основу современной цивилизации. В новейшую эпоху традиции европейского гуманизма привели к ликвидации расовой и других видов дискриминации. И сегодня альтруистические тенденции хорошо заметны в менталитете жителей Европы и Северной Америки. Они проявляют себя в общественном мнении, искусстве и даже финансовых бюджетах этих стран, где программы социального обеспечения малоимущих, адаптации мигрантов из экономически неблагополучных районов, помощи жертвам природных катастроф представлены значительно шире, чем в большинстве других районов мира.

Однако показатели значимости нравственной мотивации оказались у студентов Европы и Северной Америки несколько ниже среднемирового уровня, уступая показателям Азиатского и Латиноамериканского регионов. Возможно, это явилось следствием противоречия двух обстоятельств. С одной стороны, традиционного для Европы и Северной Америки высокого нравственного стереотипа, в основе которого лежит чувство справедливости и порядка, как субъективное понимание внутреннего равновесия системы мира в целом. Результатом такого равновесия должно стать достижение состояния баланса отдельных частей системы и снятие ее внутренней напряженности. Нравственная мотивация этого региона проявляет себя в целой гамме устремлений, направленных на приведение в порядок окружающего мира. Они простираются от приверженности порядку в повседневной жизни до самых высоких духовных устремлений, борьбы с общественными пороками и др.

Но, с другой стороны, именно евро-североамериканский архетип сознания в наибольшей мере впитал в себя приверженность ценностям самоактуализированной личности, ее идеям свободы, нередко представляющим прямую антитезу сложившимся догматам нравственности [18, 26]. Итогом такого расщепления ценностей стал очень высокий разброс показателей значимости нравственной мотивации у представителей этого региона, где рядом с весьма низкими показателями, иногда не достигающими даже среднерангового значения, чаще, чем в других регионах, встречались и самые высокие показатели нравственности.

Первое место по значимости нравственной мотивации принадлежало студентам Латинской Америки, чей архетип сознания, имея общие корни с евро-североамериканским архетипом, в меньшей степени подвергся давлению ценностей самоактуализированной личности.

На втором месте расположились показатели студентов Азиатского региона. Для их нравственного стереотипа характерна терпимость к окружающим, их мнениям, верованиям и взглядам, этика ненасилия, заботы о природе и окружающем мире. Азиатская нравственная традиция культивирует глубокое почитание жизненного порядка, поэтому мотивация сохранения социума имеет важное архетипическое значение, обусловливающее ее доминирующее положение в мотивационном профиле представителей этого региона.

Итак, результатом проведенного исследования стал обнаруженный факт доминирования в мотивационной сфере студентов, избравших путь религиозного служения, надиндивидуалистических и охранительных по направленности мотивационных тенденций – альтруизма и нравственности и, одновременно, низкая приоритетность мотивации самореализации. Это соотношение составило главный вектор мотивационного профиля абсолютного большинства обследованных студентов. При этом региональные различия в значимости доминантных типов мотивации оказались зависящими от относительно устойчивых, глубинных архетипов этнического сознания. В то же время значимость рецессивных, низкоприоритеных групп мотивации – самореализации, витальной мотивации и др. – имела ситуативный характер и в каждом регионе отражала реально имевшийся там дефицит возможностей для удовлетворения связанных с этими группами мотивации потребностей.

Эти результаты заметно отличались от мотивационного профиля студентов психологических специальностей светских университетов. Так, аналогичные исследования, проведенные в 2008–2011 годах на представительной выборке из 300 московских студентов, дали почти противоположный результат. Данные российской выборки свидетельствовали о том, что группу доминантных типов мотивации составляли репродуктивная мотивация, познавательная и мотивация защиты «Я», тогда как нравственная мотивация относилась к числу рецессивных.

Разумеется, это также могло быть связано с этнопсихологическими особенностями выборки, представленной в данном случае российскими студентами. Но четко выраженный системный антагонизм полученных результатов указывал на более глубокие различия двух выборок, уходящих корнями в различия мировоззрений. В одном случае – светского, в другом – основанного на признании первенства духовных ценностей.

В российской выборке также присутствовало еще одно обстоятельство, имевшее отношение к обсуждаемому вопросу. Студенты, имевшие лучшую успеваемость, как правило, имели более высокие индексы мотивации самореализации. Для тех же, кто имел высший рейтинг успеваемости и творческой активности (таких было приблизительно 5 % от общего числа обследованных), мотивация самореализации входила в число доминантных видов. Эти данные достаточно хорошо иллюстрировали основной постулат Маслоу о самоактуализированной личности как редкодостижимой вершине личностного развития.

Но данные настоящего исследования позволяют говорить о том, что рядом с этой вершиной существует другая – личность нравственная. Смысл первой из них заключается в наиболее полной реализации своих внутренних творческих потенций и, как следствие, умножении культурного достояния общества. Смысл второй – в самоотверженном служении духовным идеалам и, как следствие, совершенствовании и гармонизации духовной структуры общества. Самоактуализированная личность всегда старается оставить отпечаток своего «Я» на создаваемых ею предметах, она персонально остается жить в обществе благодаря этим отпечаткам, как продолжают жить Леонардо в своих картинах или Эйнштейн в своей теории. Нравственная личность нередко растворяется в творимом ею порядке. Она чаще остается жить в обобщенных образах исторической памяти, подобно римской доблести или стойкости первых христиан, и лишь изредка становится их персонифицированным примером [17].

Можно сказать, что самоактуализированная личность и нравственная личность с необходимостью дополняют друг друга и первая из них становится важнейшим элементом, а вторая – столь же важнейшей связью общей системы цивилизации.

Но будучи противоположными по своим устремлениям, оба типа личности находятся в постоянном противоборстве между собой. Нравственная личность создает порядок, она не просто живет по законам общества, но является их важнейшим носителем и исполнителем. Самоактуализированная личность по всей своей сути привержена идее свободы от всякого рода догм, кодексов и законов, которые неизбежно стесняют, ограничивают реализацию ее творческих потенций. По словам Маслоу, она подчиняется и терпит эти законы с усмешкой [24], пока не настанет время сбросить их как отживший хлам.

Поэтому оба типа по-разному являют себя на разных этапах жизни общества. В период зарождения и молодости общества доминирует нравственная личность. Она создает структуру общества, его внутренний каркас, который благодаря своей жесткости противостоит и подчиняет себе окружающую среду. Общество становится монолитным и устойчивым, как бы накапливая в себе силы для решительного скачка в своем развитии. Для существования самоактуализированной личности в это время еще нет подходящих условий. Она появится позднее, в период зрелости общества, обнаружив себя фейерверком талантов и все более громко звучащим требованием свободы. С этого момента оба типа вступают в противоборство, идущее с переменным успехом. [13, 15].

Существует много исторических примеров того, что временное преобладание в обществе ценностного стереотипа одной из сторон может придать ускорение общественному развитию. В одном случае это происходит за счет консолидации общества и концентрации его сил на наиболее важном для себя направлении. В другом – за счет эффективного использования творческой и деловой активности человека. Но длительное преобладание одного ценностного стереотипа связано с риском деградации общества. При достаточно долгом доминировании нравственного стереотипа это происходит в силу тормозящего прогресс неизбежного ограничения свободы самовыражения личности. При столь же длительном преобладании ценностного идеала самоактуализированной личности требование все большей свободы от всяческих догм приводит, в конечном итоге, к подтачивающему внутреннюю устойчивость общества расшатыванию его моральных устоев.

Эта борьба идет и сегодня, и, возможно, одна из важнейших задач заключается в поиске психологических и социальных обоснований для разумного компромисса двух столь противоположных и необходимых друг другу начал.

Исследование этнорегиональных различий мотивации у лиц молодого возраста было дополнено проведенным А. Б. Шагидаевой в 2012–2013 годах исследованием мотивации в возрастной группе лиц 60–88 лет. В исследовании Шагидаевой приняли участие 102 жителя Москвы и 99 жителей г. Грозного (Чеченская Республика). Для диагностики их мотивационной сферы, так же как и в Григорианском университете, использовался тест системного профиля мотивации.

На рис. 9.1 показаны усредненные по двум выборкам значения индексов системных типов мотивации, имевшие статистически достоверные региональные различия.

Рис. 9.1 Популяционные профили мотивации старших возрастных групп Москвы и Грозного (по А. Б. Шагидаевой)

Обозначения:

сплошная линия – жители Москвы;

пунктирная линия – жители Грозного.

Из приведенных данных видно, что в этой возрастной группе большинство мотивационных показателей также имело существенную связь с регионом проживания. Статистически значимые различия между группами москвичей и жителей Грозного были получены по пяти видам мотивации (р ‹ 0,01).

При этом наиболее выраженные различия были получены по индексу нравственности, что отражает прежде всего значительно большую приверженность религиозным и традиционным ценностям основной массы населения г. Грозного. Тем более эта тенденция была характерна для старших возрастных групп. Приверженность традиционным ценностям рода и семьи отражает и большая выраженность индекса альтруизма у жителей Грозного. В то же время для них характерен и более высокий, чем у жителей Москвы, индекс мотивации самосохранения. Эта особенность, несомненно, связана с тем, что в ряде районов Северокавказского региона криминогенная обстановка в период проведения исследования оставалась менее благоприятной, чем в столице.

В Москве, по данным социологических исследований, население имеет наивысшие по стране уровни доходов и образования. Для жителя столицы также оказываются более доступными многие культурные ценности и возможности пользования современными коммуникационными технологиями. Эти естественные преимущества столичного региона находят прямое отражение в более высоких индексах самореализации и познавательной мотивации москвичей.

Однако культурная открытость неизбежно снижает роль традиционных ценностей, важной частью которых является уважение к пожилым людям и значимость их мнения в семье и жизни общества. С этой точки зрения человек старшего возраста оказывается в столице в менее комфортных условиях, чем в регионе с традиционным укладом жизни. Это находит свое отражение в более высоком индексе мотивации защиты «Я» среди пожилых москвичей.

Среди многих факторов, влияющих на специфику формирования ядра личности, наряду с этнокультуральными особенностями, безусловно, одно из первых мест принадлежит половой принадлежности человека. В каждую историческую эпоху оппозиция ведущих видов мотивации часто имеет различную выраженность у мужчин и женщин, порождая многочисленные внутренние конфликты у одних и протекая сравнительно бесконфликтно у других. В этой связи приведем результаты эмпирического исследования половозрастных особенностей мотивационных диспозиций личности как фактора развития внутриличностного конфликта.

Исследование было проведено в Москве в 2022–2023 гг. с участием 240 обучающихся различных учебных центров – 180 женщин и 60 мужчин в возрасте 24–36 лет. Согласно системной периодизации развития человека это соответствует эпохе молодости.

В исследовании использовались тест СПМ (вариант ранжирования), позволяющий получить профиль мотивации, наиболее близкий к реальному для обследуемого (в терминах системной психологии показатели этого теста характеризуют Я-реальное); и тест СПМШ (вариант шкалирования), позволяющий получить профиль мотивации, в наибольшей мере учитывающий социальное давление на обследуемого норм и ценностей современного общества (в терминах системной психологии показатели этого теста характеризуют Я-идеальное); а также тест по выявлению уровня внутриличностной конфликтности А. И. Шипилова[92]. На основании этого теста низкий уровень внутренней конфликтности (ВК) был установлен у 27 женщин и 14 мужчин; средний – у 105 женщин и 32 мужчин и высокий уровень ВК был установлен у 48 женщин и 14 мужчин.

Как показало исследование, в мужской выборке различия индексов Я-реальное и Я-идеальное были незначительными и в целом не зависели от уровня внутренней конфликтности. Иная картина наблюдалась в женской выборке. Сравнительные показатели Я-реального и Я-идеального в группах женщин с разным уровнем ВК приведены на рис. 1.

Для обследуемых с низким уровнем ВК полученные данные иллюстрируют увеличение индексов высших, социоцентрических, видов мотивации (самореализация, нравственность и альтруизм) в профиле Я-идеальное по отношению к профилю Я-реальное. Более высокие индексы этих видов мотивации в ориентированном на социальные ценности Я-идеальном отражают системную сущность высших видов мотивации, направленных на развитие и сохранение сверхсистемы общества и вида. В то же время антропоцентические, низшие, виды мотивации (самосохранение, сохранение «Я» и в меньшей степени – витальность) занимают в Я-идеальном более низкое положение по сравнению с Я-реальным.

Индексы мотивации женщин с высоким уровнем ВК имеют два весьма существенных отличия. Противостояние Я-реального и Я-идеального в этой выборке выражено более заметно, достигая статистической значимости для высших (самореализация и нравственность) видов мотивации. Но главной особенностью является резкое расхождение индексов репродуктивной мотивации в Я-реальном и Я-идеальном. При этом превышение индекса репродуктивной мотивации в Я-реальном, так же как и превышение высших видов мотивации в Я-идеальном, является статистически значимым при p ≤ 0,01. Следует отметить, что те же тенденции обнаруживают себя и в группе женщин со средним уровнем ВК, однако выражены они менее заметно.

Рис. 9.2 Я-реальное и Я-идеальное у женщин с разными уровнями ВК

Обозначения:

А – группа с низкой внутренней конфликтностью;

В – группа со средней внутренней конфликтностью;

С – группа с высокой внутренней конфликтностью;

сплошная линия – Я-реальное;

пунктирная линия – Я-идеальное

Важную роль для понимания сущности мотивационных процессов играет вектор различий индексов мотиваций, образующих Я-идеальное и Я-реальное. Он отражает не только количественную разницу этих показателей, но и их качественную направленность. В этой связи вектор различий индексов мотиваций Я-идеального и Я-реального оказывается весьма близким к понятию катексиса, который в психоаналитической традиции определяется как интенсивность и направленность движения психической энергии. С позиций системной психологии величина катексиса по каждому виду мотивации может быть найдена путем вычитания индексов мотивации Я-идеального из соответствующих им индексов Я-реального. В такой интерпретации катексис оказывается важным маркером скрытых причин внутриличностного конфликта.

На рисунке 9.3 представлены величины катексиса видов мотивации в женских выборках с различным уровнем ВК.

Рис. 9.3 Катексис видов мотивации у женщин с разным уровнем ВК

Положительная величина катексиса показывает, что по этому виду мотивации индексы Я-реального выше значений Я-идеального. Психологической компенсацией возникшего рассогласования станет интенция на ценности этого вида мотивации, устремление к ним чаще и охотнее, чем это отражается в сознании. Обратная картина возникает при отрицательной величине катексиса. В этом случае индексы мотивации Я-реального ниже Я-идеального и ценности этой мотивации признаются человеком более значимыми, чем они являются для него в реальности.

Психологической компенсацией возникшего противоречия становится неосознаваемое отторжение этих ценностей. В результате ими пренебрегают. В тех же случаях, когда абсолютная величина отрицательного катексиса превосходит величину Я-реального, возникает парадоксальная на первый взгляд инверсия ценностей: стремление к развитию и созданию новых элементов оборачивается стремлением к разрушению, а стремление к сохранению порядка – стремлением к дестабилизации и распаду. Здесь уже тема внутриличностного конфликта приобретает патопсихологический характер.

Анализ представленных на рисунке 9.3 данных дает основание для предположения о разной структуре причин внутриличностного конфликта в различных группах обследуемых. В группе с низким уровнем ВК абсолютные величины катексисов большей части видов мотивации относительно малы. Средние величины их индексов лежат в пределах 10 %. В зону умеренно выраженного мотивационного противоречия, в которой средние индексы катексиса лежат в диапазоне от 15 % до 20 %, попадают лишь два вида мотивации – самореализация и сохранение «Я». Именно их противостояние (катексис самореализации составляет –16 %, катексис сохранения «Я» – +18 %) нередко обусловливает ситуацию внутриличностного конфликта у человека, продолжающего обучение в достаточно зрелом, тридцатилетнем возрасте. В основе такого конфликта лежит коллизия осознаваемого стремления к творческой деятельности и более полной реализации своих возможностей (самореализация) и скрытой неудовлетворенности своим социальным и профессиональным статусом (сохранение «Я»), а его следствием нередко становится психологическая блокада направленной на самореализацию активности.

Совершенно иная структура причин внутриличностного конфликта в группе с высоким уровнем ВК. Как видно из рисунка 2, здесь сразу четыре вида мотивации попадают в зону средневыраженного мотивационного противоречия, в которой абсолютные величины индексов катексиса лежат в диапазоне от 20 % до 30 %.

Это мотивации самореализации и нравственности, имеющие средние отрицательные катексисы –24 % и –23 % соответственно, а также репродуктивная мотивация и мотивации самосохранения, имеющие положительные катексисы +20 % и +21 % соответственно. Противостояние этих видов мотивации обнажает значительно более общие проблемы, вытекающие из того нарратива, который общество предлагает современной женщине.

Несмотря на давно продолжающуюся депопуляцию в развитых странах, общество всеми доступными средствами настойчиво внушает молодой женщине, что ее первостепенной целью не только в юности, но и на значительном отрезке молодости является не биологическая репродукция, а успешная социализация. Она включает в себя получение достойного образования, достижение финансовой самодостаточности, приобретение необходимого для самоуважения пакета социальных благ (собственное жилье и т. п.) и профессионального статуса, успешную конкуренцию с мужчинами практически во всех сферах жизни.

Репродуктивная активность, впрочем, никак не табуируется и даже поощряется обществом при одном условии, что она не создает проблем для самореализации женщины. Естественная же репродуктивная активность фактически замещается при этом на имитационное поведение, заведомо исключающее собственно репродукцию. Лишь при достижении женщиной устойчиво высокого социального статуса и финансовой независимости современная цивилизация считает разумным для нее взять паузу в социальных достижениях и посвятить некоторое время рождению и воспитанию потомства.

Однако начиная с раннего детства человек знакомится с более традиционным мировоззрением, примеры которого он получает в общении с родителями, учителями и сверстниками, образцами которого наполнены мировая литература и искусство. Благодаря этому у него складывается и другой нарратив, более похожий на тот, что существовал в прежнюю эпоху. Этот нарратив, основанный на традиционном понимании сущности брака и идеала женского счастья, в центре которого всегда находятся семья и дети, составляет своего рода внутренний план мировосприятия молодой женщины. Во внешнем же плане, как правило, господствует текущий нарратив, отражающий моду и настроения окружающей действительности.

Эти контрастные установки достаточно мирно уживаются в мировоззрении молодого мужчины, поскольку мужской стереотип поведения изменился за последние полвека незначительно. Но у молодой женщины они часто становятся причиной болезненного внутриличностного конфликта. Высокие значения катексисов репродуктивной мотивации и мотивации самосохранения (рис. 3) говорят о том, что ценности, в которых реализуются эти мотивации, привлекают к себе человека значительно сильнее, чем это отражено в его сознании. Прежде всего это касается нереализованной репродуктивности, становящейся с каждым прожитым женщиной годом все более тяжким бременем для ее психологического комфорта.

С другой стороны, высокие отрицательные индексы катексисов мотивации самореализации и нравственности указывают на то, что связанные с ними ценности профессионального успеха и творческого развития, а также стремление к справедливости, забота об общественном благополучии, вопреки искреннему убеждению в их приоритетной значимости, на самом деле часто игнорируются. Проведенное исследование показывает, что этот внутренний разлад часто становится одной из основных причин затяжного внутриличностного конфликта у женщин в эпоху молодости.

Следует также отметить, что сумма всех абсолютных величин катексиса является показателем личностной дисгармонии: чем он выше, тем больше внутренних противоречий между образами Я-реального и Я-идеального. В настоящем исследовании этот показатель ожидаемо повышался с увеличением ВК. Для женщин с низким уровнем внутриличностной конфликтности он составил 175,85 %, в группе со средним уровнем ВК – 183,58 % и для женщин с высоким уровнем внутриличностной конфликтности – 189,86 %.

Наконец, еще одним важным для понимания причин внутриличностной конфликтности вторичным мотивационным показателем является Я-скрытое. С позиций системной психологии величина Я-скрытого для каждого вида мотивации рассчитывается как сумма индексов этого вида мотивации Я-реального и соответствующего ему катексиса. Я-скрытое представляет собой зеркальное отражение Я-идеального относительно Я-реального. Психологически Я-идеальное показывает интенсивность давления на самосознание человека принимаемых им социальных норм и требований. Я-скрытое отражает интенсивность побуждений, реализующих императив биологических потребностей. В этом смысле Я-реальное – не что иное, как их равнодействующая, в которой отражена биосоциальная сущность человека. С психоаналитических позиций очевидна аналогия: суперэго – Я-идеальное; эго – Я-реальное; ид – Я-скрытое.

На рисунке 9.4 представлены значения Я-скрытого в женских выборках с различными уровнями внутриличностной конфликтности.

Рис. 9.4 Я-скрытое у женщин с разным уровнем ВК

Результаты оценки Я-скрытого, как и ранее полученные показатели, указывают, что основные различия мотивационной сферы в выборках с разными уровнями ВК относятся к трем видам мотивации. Наиболее значимые различия наблюдаются в показателях репродуктивной мотивации. Индекс этого вида мотивации в женской выборке с высоким уровнем ВК статистически достоверно (при p ≤ 0,01) превышает индексы мотивации выборки с низким уровнем ВК. Компенсирует это различие обратный эффект, наблюдаемый в показателях мотивации самореализации и нравственности. Индексы этих видов мотивации в выборке с высоким уровнем ВК, напротив, существенно ниже данных выборки с низким уровнем ВК. Для показателей мотивации самореализации это различие зафиксировано на уровне тенденции, а для нравственной мотивации оно является статистически достоверным (при p ≤ 0,01).

Будучи вторичным мотивационным показателем, Я-скрытое обладает метрической особенностью, отсутствующей у Я-реального и Я-идеального. Данные этого показателя могут принимать отрицательные значения в тех случаях, когда величина отрицательного катексиса рассматриваемого вида мотивации превышает соответствующие ему значения Я-реального. Как уже было отмечено, при этом происходит инверсия ценностей, стремление к развитию меняется на стремление к разрушению, стремление к порядку – на стремление к дисбалансу. Эти разрушительные тенденции могут быть направлены как на самого себя как индивида и личность, так и на других людей и общество в целом.

Из рисунка 9.4 видно, что по шкале нравственной мотивации нижняя граница доверительного интервала выборки с высоким уровнем ВК практически достигла нулевого значения. Это означает, что у некоторых представителей выборки были отмечены инверсия индексов нравственного вида мотивации и, как следствие, возникновение деструктивных по отношению к обществу тенденций. Аналогично, при высоких значениях Я-реального и положительных значениях катексиса значения Я-скрытого могут превышать 100 %, обнаруживая эффект гипермотивированности и наличия у обследуемого сверхценной потребности.

Литература к главе 9

1. Абраменкова В. В. Психология детства в контексте развития отношений ребенка в мире // Вопросы психологии. 2002, № 1.

2. Бьюдженталь Дж. Ф. Т. Искусство психотерапевта. СПб.: Питер, 2001.

3. Вилюнас В. К. Психология развития мотивации. СПб., 2006.

4. Кожинова О. В., Чибискова О. В. К проблеме развития способности к саморегуляции и самоорганизации у старшекласников // Системная психология и социология. 2013, № 7.

5. Кулагина И. Ю. Проблемы доминирующей мотивации в контексте теории деятельности А. Н. Леонтьева // Московская психологическая школа. История и современность. Т. 4 / Под ред. В. В. Рубцова. М., 2007.

6. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М., 1975.

7. Литвак А. Г. Психология слепых и слабовидящих. СПб.: Фоксис, 1999.

8. Магун В. С. Потребности и психология социальной деятельности личности. Л., 1983.

9. Макклелланд Д. Мотивация человека. СПб., 2007.

10. Маслоу А. Мотивация и деятельность. М., 1975.

11. Прихожан А. М., Толстых Н. Н. Психология сиротства. 2-изд. СПб: Питер, 2005, 400 с.

12. Психическое развитие детей-сирот (по результатам психологического мониторинга) / СПб.: Международный университет семьи и ребенка им. Р. Валленберга, 1996.

13. Робинсон Д. Интеллектуальная история психологии. М., 2005.

14. Рыжов Б. Н., Белоусов А. С. Системные особенности мотивации людей с глубокой патологией зрительного анализатора. // Системная психология и социология. 2012, № 6.

15. Рыжов Б. Н. История психологической мысли. М., 2004.

16. Рыжов Б. Н. Системные основания психологии // Системная психология и социология. 2010, № 1.

17. Рыжов Б. Н. Системная периодизация развития // Системная психология и социология. 2012, № 5.

18. Сенкевич Л. В. Психология экзистенциальных кризисов. Тула, 2012.

19. Топчий Л. В. Проблемы становления системы социального обслуживания населения в Российской Федерации и отдельных ее регионах // Работник социальной службы. 2001, № 2.

20. Шульц Д., Шульц С. История современной психологии. СПб., 1998.

21. Ялом И. Д. Вглядываясь в солнце. Жизнь без страха смерти. М.: Эксмо, 2011.

22. Ялом И. Д. Экзистенциальная психотерапия. М.: Класс, 1999.

23. Atkinson J., Birch D Introduction to Motivation. N.Y., 1978.

24. Maslow A. Toward a Psychology of Being. Van Nostrand, 1962.

25. Motivation und Handeln. Lehrbuch der Motivationspsychologie. Berlin, 1980.

26. Robbins A., Wilner A. Quarterlife Crisis: The Unique Challenges of Life in Your Twenties. Tarcher, 2001.

Проблеме объективной диагностики психической (психофизиологической) напряженности посвящено множество работ в различных отраслях психологии. Сегодня наиболее востребованными областями практического использования средств объективной диагностики напряженности, возможно, являются уже не эргономика и психология спорта, а становящиеся все более привычными технологии детекции лжи, тренинги саморегуляции и психорелаксации. Однако вопрос получения универсального критерия напряженности, позволяющего получать сопоставимые результаты в различных исследовательских ситуациях, независимо от индивидуальных особенностей психофизиологического реагирования, до сих пор остается открытым. В настоящей статье предлагается системно-психологическое обоснование разработки такого критерия и приводятся примеры его использования в практике космических исследований и детской психодиагностике.

Начало изучения напряженности как особого класса функциональных состояний человека было связано с ускоренным военно-техническим прогрессом после окончания Второй мировой войны, одним из следствий которого стало особое внимание, уделяемое так называемым операторским профессиям. Общей характеристикой этих профессий, от которых во все большей мере зависела безопасность государства, явилось значительное повышение требований к психологической подготовке человека, работающего в сложных условиях информационных перегрузок, дефицита времени и высокой ответственности. Это обстоятельство определило прикладную ориентацию многих исследований напряженности, так или иначе направленных на повышение надежности труда операторов. Сам термин «напряженность» впервые начал применяться для обозначения состояния человека в авиационной психологии, будучи заимствован из технических наук [3, 17]. Постепенно анализ состояний напряженности превратился в специальную область работ и включил в себя ряд аспектов психологии эмоций, инженерной психологии и психологии личности, широко используя при этом не только собственно психологические методы исследования, но и все больше опираясь на достижения технических и естественных наук.

Теоретической базой исследований напряженности традиционно оставалась теория стресса Г. Селье. С позиций этой теории психическая напряженность рассматривалась как неспецифическая реакция организма на эмоциогенный раздражитель [20]. Вместе с тем необходимость вычленить психологическую составляющую в широком кругу приспособительных реакций, объединяемых понятием «стресс», заставила многих исследователей перейти к представлявшемуся более четким понятию «напряженность», или «психическая напряженность». Под этим стали понимать состояние, возникающее у человека при выполнении продуктивной деятельности в трудных условиях и оказывающее выраженное влияние на эффективность выполнения этой деятельности [14].

На протяжении нескольких десятилетий изучение психической напряженности проводилось во многих направлениях. В их числе можно найти немало исследований, посвященных изучению вопроса о биологической и социальной роли этого состояния или же работы, в которых рассматривается эволюционная необходимость и конкретные типы эмоционального реагирования. Значительное число исследований было посвящено изучению мозговых субстратов психической напряженности. Во многих из этих работ было показано, что актуализация потребностей приводит к образованию доминант в соответствующих подкорковых центрах и, в свою очередь, вызывает определенный комплекс сдвигов в деятельности организма, направленных на активацию и мобилизацию его внутренних ресурсов. При этом механизм связи психической напряженности с выполняемой деятельностью заключается в тех отношениях, которые существуют между корковой доминантой, возникающей при осуществлении деятельности, и подкорковой субдоминантой, возникающей при наличии значимости для личности данной ситуации. В тех случаях, когда доминанта «питается» за счет субдоминанты, мы встречаем улучшение продуктивности деятельности при умеренном стрессе; в тех случаях, когда субдоминанта начинает тормозить работу корковых структур, имеет место дезорганизация деятельности [13].

Особое направление составило изучение конкретных форм и проявлений напряженности. В том числе существуют предложения классифицировать виды этого состояния в зависимости от характера его проявлений (формы) и длительности. При этом выделяют тормозную форму напряженности, проявляющуюся в двигательной заторможенности, замедлении темпа многих психических процессов и т. д.; импульсную форму, которая характеризуется возрастанием количества ошибочных действий на фоне увеличившегося темпа работы; и генерализованную форму напряженности, соответствующую сильному возбуждению, резкому ухудшению исполнения, двигательной дискоординации, с одновременным снижением темпа работы и нарастанием ошибок, что в конечном итоге приводит к полному срыву деятельности.

По фактору продолжительности, как правило, выделяется незначительная, длящаяся сравнительно недолго напряженность; более длительная, которая уже заметно сказывается на осуществляемой деятельности; и длительная, резко выраженная напряженность, связанная с серьезными последствиями для человека.

Большое число работ посвящено изучению роли индивидуально-типологических особенностей при возникновении психической напряженности [11]. В их числе, наряду с исследованием специфики психического реагирования, обусловленной половыми и возрастными различиями, немало работ связано с изучением влияния типологических свойств нервной системы на характер состояния в экстремальных условиях деятельности. При этом уже общепринятым стало утверждение, что в экстремальных ситуациях лица с сильной нервной системой показывают значительно большую устойчивость к стрессу [4]. (Здесь и далее будем использовать термин «стресс» для обозначения крайней степени психической напряженности). Схожую по результатам влияния на деятельность картину устойчивости к стрессу, вызванному экстремальностью нагрузки, дают лица с относительно низким уровнем эмоциональной реактивности и подвижности нервных процессов, а также лица с сильным тормозным процессом, определяющим скорость эмоциональной адаптации [15].

Самостоятельную группу составляют исследования напряженности в зависимости от характера и степени мотивации субъекта. В рамках этого направления, начало которому положено еще классической работой Йеркса и Додсона [30], был собран богатый фактический материал, отражающий особенности реагирования при различной интенсивности стимуляции. Не меньшую известность приобрели работы К. Левина и его школы по изучению роли динамического фактора мотивации при возникновении эмоциональной напряженности. В более поздних исследованиях наряду с количественной стороной вопроса большое внимание уделялось также качественному содержанию мотивации субъекта. Например, необходимость учета двухмодальной структуры мотивации (положительной-отрицательной) и связи уровня эмоциональной напряженности со значимостью и вероятностью удовлетворения мотива.

Заметный вклад в развитие этой проблемы внес Дж. Аткинсон, опубликовавший ряд работ, в которых анализировалась связь эмоциональной напряженности как с ситуативными, так и с личностными факторами, и прежде всего с постоянным уровнем мотивации, присущим данному субъекту [27]. Позиция Аткинсона состоит в том, что обусловленность уровня напряженности той или иной личностной характеристикой предстает как сложный процесс, опосредованный тем уровнем мотивации, который достигнут при данной деятельности. В значительной мере она зависит от доминирующей у данного субъекта тенденции поведения: ориентации на активное достижение цели или же преимущественной ориентации на избегание возможных негативных последствий при ее недостижении.

В то же время ряд других исследователей обращает преимущественное внимание на уровень реактивности субъекта. Согласно одной из концепций, люди с высокой реактивностью стараются избежать чрезмерной стимуляции, тогда как люди с низкой реактивностью стремятся к ней. Большая выраженность таких индивидуальных черт характера, как мужественность, склонность к лидерству и общительность свидетельствует, по мнению авторов этой концепции, что носители этих качеств нуждаются в стимуляции, и, следовательно, в условиях интенсивной деятельности они будут склонны давать менее выраженные эмоциональные реакции [29].

Вместе с тем практически все исследования напряженности в той или иной мере затрагивают проблему внешних факторов, непосредственно вызывающих это состояние. К их числу обычно относят сверхсильную интенсивность и необычность стимула, угрозу жизни или здоровью, работу в ситуациях повышенной ответственности, какими являются, например, экзамены, экспертизы профессиональной пригодности и т. д.

Типичным фактором, обуславливающим возникновение напряженности, считается дефицит времени. Один из основателей отечественной школы авиационной психологии К. К. Иоселиани показал, что оптимальный темп психической активности составляет существенную субъективную черту и что эффективность деятельности начинает значительно нарушаться с переходом через индивидуальные темповые пределы, благодаря чему повышается вероятность возникновения стрессового состояния [8].

Влияние фактора дефицита времени было также подробно описано в обстоятельной работе А. Зигеля и Дж. Вольфа [7]. Данные, полученные этими исследователями, свидетельствуют о существовании критического уровня дефицита времени, по достижении которого качество деятельности понижается, а количество ошибок резко возрастает. При этом в условиях докритического дефицита времени, наоборот, наблюдалось возрастание качества деятельности в сравнении с работой, не ограниченной временем. Следует указать, что исследователи, работающие в этом направлении, не раз предлагали выделить особый вид психической напряженности, связанной с действием дефицита времени и имеющей пороговое значение, до которого она воздействует на поведение человека как организующий фактор, а после его превышения – как дезорганизующий [9].

Развитие в начале второй половины ХХ века теории автоматического управления и теории информации, в рамках которых был разработан математический аппарат, пригодный для формального описания динамики состояния сложных систем, обусловило появление ряда работ, направленных на изучение информационных характеристик среды, влияющих на уровень активации человека. Пионерской работой в этом направлении была публикация Л. И. Веккера и И. М. Палея, предложивших рассматривать информационно-активационное соотношение как функцию, в которой активационные характеристики выступают как независимые, а информационные – как зависимые переменные. При этом было показано, что в опытах, где имел место достаточно широкий разброс уровней активации, наблюдалось следующее соотношение: эффективность деятельности была наименьшей при экстремальных значениях активационного фактора и наибольшей – в среднем диапазоне его значений. Отсутствие линейности информационно-активационной функции объясняется авторами существованием предельной энергии связи между элементами структур информации и активации, которая и определяет точку перегиба кривой этой функции [2].

Еще один аспект исследований был посвящен изучению роли антиципации человеком угрозы его жизни или здоровью, вытекающей из возможности аварии. На связь между психической напряженностью и степенью риска, содержащейся в деятельности, указывал еще Грей Уолтер, отмечая существование пороговых значений при восприятии риска [22]. Близкую мысль высказали И. М. Фейгенберг и В. А. Иванников [23], предположив, что преднастройка осуществляется лишь по отношению к действиям, адекватным такой ситуации, возникновение которой прогнозируется с вероятностью, превышающей некоторую минимальную величину, определяемую авторами как абсолютный «порог вероятностного прогноза» (в экспериментальных ситуациях она оценивалась равной 0,1).

Очевидность того значения, которое имеет опасность неуспеха при возникновении эмоционально негативных состояний, проявляющихся в возрастании психической напряженности, привела многих исследователей к выделению особого класса «эмоциональных реакций на неуспех», возникающих в результате критической оценки человеком возможности достичь поставленную цель. Теоретическое обоснование роли субъективной вероятности достижения цели при развитии эмоциональных явлений предложил П. В. Симонов, в уже упоминавшейся «информационной теории эмоций», согласно которой эмоции отражают величину потребности и вероятность ее удовлетворения в данный момент. Попытка установить формальную связь между эмоцией и информацией безусловно была новым и останавливающим на себе взгляд явлением на рубеже 1970-х годов. Хотя критики информационной теории эмоций и указывали, что в качестве детерминанты эмоций при этом вводится абстрактная потребность, которая, как замечал и сам автор теории, является скорее предпосылкой, условием формирования реальной детерминанты [21].

Существенное развитие проблема антиципации опасности получила в работе М. А. Котика [9], подчеркнувшего, что любая цель, возникающая в сознании человека, всегда воспринимается на фоне породившей ее ситуации и условий ее достижения. Поэтому цель отражается в сознании человека в виде конкретной задачи, которая развивается на пути к достижению цели с учетом условий действий, средств достижения цели и собственных возможностей человека. М. А. Котик особо указывает на то, что «в целенаправленной деятельности человека существует мотив стремления к достижению цели и мотив стремления избежать неудачи. Причем в зависимости от преобладания того или иного мотива один и тот же прогноз вероятности недостижения цели будет переживаться человеком по-разному» [9]. Здесь обнаруживается весьма важный вопрос о соотношении двух разных состояний, которые можно назвать «полезной» и «вредной» напряженностью.

Основным критерием выделения различных видов психической напряженности является, как правило, характер их влияния на эффективность выполняемой деятельности. В некоторых работах состояние напряженности рассматривалось только как помеха для выполнения задания, приводящая к снижению качества деятельности [17]. В то же время имеются неоспоримые доказательства того, что состояние психической напряженности может оказывать положительное влияние на деятельность и даже является необходимым для достижения выдающихся результатов в некоторых профессиях [14]. Это обстоятельство заострило проблему дифференцированного подхода к характеристике различных состояний напряженности.

Одна из первых точек зрения на этот вопрос сформировалась в русле авиационной психологии. Исходя из нее целесообразно различать состояние эмоционального напряжения и эмоциональной напряженности. Причем формирование эмоциональной напряженности связано с активными волевыми актами, регулирующими целенаправленную деятельность или преднастройку деятельности, и является необходимым элементом любой активности, обеспечивая эффективность ее выполнения.

В отличие от этого, состояние эмоциональной напряженности связано с перенапряжением психофизиологических ресурсов. Оно сопровождается чрезмерными вегетативными и внешними эмоциональными проявлениями, приводит к разнообразным качественным и количественным сдвигам различных психических процессов, вследствие этого наблюдается резкое падение работоспособности человека [11].

Другая точка зрения принадлежала эргономическому направлению и заключала в себе предложение выделить специфическую и неспецифическую напряженность, связывая при этом понятие специфической напряженности с изменениями психофизиологических функций, непосредственно участвующих в реализации определенных действий, а понятие неспецифической напряженности – с общим уровнем мобилизованных ресурсов организма [6].

Различие взглядов на состояния напряженности характерно и для позиций так называемых петербургской (ленинградской) и московской психологических школ, долгое время противостоящих друг другу по многим методическим и методологическим вопросам. Первая из них основывалась на взглядах Б. Г. Ананьева и Б. Ф. Ломова и представляла собой системно-объективистское направление в психологии. Представителям этого направления было свойственно рассматривать состояние напряженности как реакцию организма на информационную структуру нагрузки, которая зависит прежде всего от режима предъявления информации. При этом одним из главных критериев оценки степени напряженности является адекватность реакции организма изменениям информационной структуры стимуляции.

На основании этого критерия выделяются два типа напряженности: одно из них – состояние адекватной мобилизации, под которым понимается такое функциональное состояние человека, которое является оптимальным или близким к оптимальному для данных условий работы. Чем больше требуемое состояние отличается от состояния оперативного покоя, тем выраженнее активная мобилизация.

Другой тип напряженности – состояние динамического рассогласования, характеризующееся несоответствием требований, предъявляемых со стороны деятельности, наличному физиологическому состоянию. Возникновение такого состояния сопровождается значительными изменениями вегетативных функций и появлением специфических непроизвольных реакций (мышечная скованность и т. д.). Следствием развития состояния динамического рассогласования являются падение эффективности работы и истощение функциональных ресурсов человека [12].

Позиция московской психологической школы, сложилась под воздействием взглядов А. Н. Леонтьева и его учеников. Основным критерием классификации состояний психической напряженности для этой школы явились различия в мотивационной сфере субъекта. В соответствии с этим критерием были также выделены два типа состояний – состояние операционной напряженности и состояние эмоциональной напряженности. Операционная напряженность возникает на фоне эмоционально-нейтрального отношения человека к выполняемой деятельности, при преобладающей роли мотивов, порожденных самой деятельностью; это процессуальное состояние, связанное с ходом выполнения сложной задачи. Напротив, эмоциональная напряженность является результатом оценочного, эмоционального отношения человека к ожидаемым результатам деятельности [14].

Таким образом, несмотря на разнообразие мнений и критериев, для всех направлений ясно обозначилась тенденция различать состояния, способствующие успешному выполнению деятельности (напряжение, специфическая напряженность, адекватная мобилизация, операционная напряженность) и состояния, мешающие ей (эмоциональная напряженность, динамическое рассогласование). Среди приведенных определений напряженности обнаруживаются многочисленные точки пересечения, что делает разрешимой задачу преодоления терминологической неоднозначности на основе соотнесения различных содержаний понятия «напряженность» в рамках единой концепции [10].

Психофизиологическая диагностика напряженности, без сомнения, принадлежит к наиболее изученным аспектам этого состояния. В настоящее время существуют десятки превосходных обзорных работ по этой проблеме, в качестве примера которых достаточно указать на известную монографию Дж. Хессета «Введение в психофизиологию» [25]. И все же на практике возникает немало вопросов самого различного характера: от выбора наиболее адекватных задаче показателей напряженности до способов количественной оценки получаемых результатов и их качественной интерпретации. Для того, чтобы иметь возможность ответа на эти вопросы, необходимо кратко остановиться на существующих методах диагностики напряженности.

Судить о степени психической напряженности человека можно прежде всего по продуктивным показателям его реальной деятельности – точности и времени выполнения операций, характеру ошибок, сбоев и т. п. Однако такую оценку, построенную только на результатах текущей деятельности, нельзя признать эффективной, поскольку компенсаторные механизмы нередко позволяют человеку сохранить высокий уровень работоспособности вплоть до момента критического падения его надежности и срыва деятельности [21]. Поэтому оценка напряженности обязательно должна опираться на анализ физиологических реакций нашего организма.

Учитывая сложный нейро-гуморальный характер этих реакций, в их числе традиционно выделяют три основные группы, относящиеся к различным регуляторным системам организма: гормональные реакции, характеризующие состояние центральной нервной системы электроэнцефалографические показатели и большой круг вегетативных реакций.

К наиболее надежным показателям перехода нашего организма в более напряженное состояние безусловно принадлежат происходящие при этом биохимические и гормональные сдвиги [20]. По мнению многих исследователей, оценка уровня 17-оксикортикостероидов, адреналина, норадреналина и некоторых других химических веществ, содержащихся в крови и моче, является наиболее прямым методом оценки напряженности механизмов адаптации человека. Такая точка зрения ввиду сложившейся традиции характерна для большинства американских исследователей. Однако в силу невозможности пролонгированного использования биохимического анализа в процессе деятельности (подобно регистрации вегетативных функций) область его применения существенно ограничена.

Похожие ограничения исходно присущи и электроэнцефалографическим исследованиям, роль которых при диагностике функциональных состояний человека тем не менее с каждым годом медленно, но неизменно возрастает. Причина повышения популярности ЭЭГ показателей связана со все большей доступностью и разнообразием компьютерной обработки получаемых данных. Однако, помимо неизбежных трудностей, связанных с регистрацией ЭЭГ, весьма важной для этого вида исследований остается проблема критериев диагностики напряженности.

Так, например, существуют противоречивые данные относительно возможности рассматривать депрессию альфа-ритма как показатель психической напряженности [10]. Тем не менее можно считать общепризнанным факт возрастания медленной активности ЭЭГ под влиянием отрицательных эмоциогенных воздействий и в экстремальных ситуациях, вызывающих эмоциональную напряженность [5]. Возрастание медленной электрической активности мозга было зарегистрировано также и при интенсивной умственной деятельности [18]. Все это дало повод охарактеризовать преобладание в ЭЭГ медленных волн (главным образом тета-спектра) как «ритм напряжения».

И все же, несмотря на все успехи биохимических и энцефалографических исследований, основным инструментом изучения состояний психической напряженности остаются вегетативные показатели. Главной теоретической проблемой при анализе этих реакций является оценка роли симпатической и парасимпатической нервных систем. Говоря о соотношении этих систем, обычно имеют в виду, что первая, обеспечивая энергетические потребности организма, играет, в основном, активирующую, или катаболическую роль, в то время как вторая, называемая анаболической, регулирует преимущественно образование резервов организма. Эти две системы оказывают противоположное действие. «Наше равновесие, – указывал известный специалист в области психологии эмоций П. Фресс, – зависит от равновесия этих систем. Очевидно, при возникновении напряжения это равновесие нарушается» [24]. Так как в филогенезе состояние напряженности всегда соответствовало необходимости увеличения активности (прежде всего двигательной), то это дало повод многим исследователям (У. Кеннон) отдавать приоритет возбуждению симпатической нервной системы.

Указывая на существующие различия в физиологических показателях при разных типах напряженности (назовем их операционной и эмоциональной напряженностью), Н. И. Наенко отмечает, что, в зависимости от типа состояния, эти изменения имеют разное количественное выражение. При этом автор указывает, что в состоянии эмоциональной напряженности величина сдвигов показателей относительно фона выше по сравнению с состоянием операционной напряженности, а также что существуют изменения физиологических функций, специфичные для выделенных типов напряженности [14].

Одним из наиболее часто используемых в практике вегетативных коррелятов психической напряженности являются изменения, регистрируемые в электрокардиограмме. При анализе результатов электрокардиографии некоторые исследователи указывают на изменение амплитудных характеристик сигнала, типичных для состояний психической напряженности, отмечая при этом особую реактивность в некоторых отведениях Т-зубца при эмоциональных реакциях человека [16].

Многие исследования посвящены изучению изменений, наблюдаемых в сердечном ритме. В их числе бесспорно ведущую роль играют различные способы комплексного учета основных статистических характеристик сердечной ритмики. Так, Р. М. Баевским было установлено, что если разбить исследуемый период деятельности на равные временные интервалы и построить для каждого из них гистограмму сердечных сокращений, то комплексный учет статистических характеристик этих гистограмм (моды, коэффициента вариации, амплитуды моды) позволяет с высокой достоверностью судить о наличии состояния напряженности. Рассматривая напряженность как меру активации приспособительных механизмов, Р. М. Баевский предложил формализованный критерий ее оценки – «индекс напряженности», являющийся, однако, адекватным только операционному типу напряженности [10].

При исследовании психической напряженности часто используют данные пневмографии. Известно, что в стрессогенных ситуациях частота дыхания может превышать исходные данные в 1,5–2 раза, достигая 40–60 циклов в минуту [11, 21]. Наиболее информативными для диагностики психической напряженности являются показатели: частоты дыхательных движений, соотношения глубины вдоха и выдоха, амплитуды дыхательных волн, а также задержки (перебои) дыхания, изменения типа последствий (более глубокий вдох или выдох). Н. И. Наенко указывает, что для состояния операционной напряженности характерно учащение и синхронизация дыхательной ритмики. При эмоциональной напряженности наблюдается резкая десинхронизация дыхательных движений.

К числу используемых при изучении психической напряженности вегетативных реакций относят также изменения артериального давления, кровенаполнения сосудов, тремографию. Была установлена возможность дифференцировать состояния психической напряженности, базируясь на данных температурных реакций различных участков кожи. Весьма распространенным вегетативным показателем является изменение величины электрокожного сопротивления [25].

Существует обширная литература, посвященная опыту применения электромиографических данных для оценки функционального состояния оператора. При этом исследователи указывают, что существует тесная корреляция между степенью психической напряженности оператора и уравновешенностью его неработающих при данной деятельности мышц [15]. В качестве методов анализа электромиограммы обычно используют оценку суммарной активности процесса по его амплитудным и частотным характеристикам. Для операторских профессий близким по смыслу к электромиографическим методикам является изучение усилия обжатия органов управления, которое осуществляется обычно с помощью вмонтированных в ручки управления тензодатчиков.

Наряду с отмеченными, ставшими уже традиционными методами исследования напряженности, существуют и более «экзотические», но тем не менее весьма информативные диагностические методики. Один из таких методов оценки психической напряженности базируется на анализе объективных параметров интонаций речи. В основе этого метода лежит обнаруженный во многих работах [26] факт изменения частотного спектра речи при возникновении психической напряженности. Объектом анализа служит, как правило, какая-нибудь фраза или слово, непременно употребляемое в процессе работы несколько раз. Эта фраза или слово записываются на магнитофон и затем, с помощью специальной аппаратуры, определяется его амплитудно-частотная характеристика. Далее эта характеристика сравнивается с фоновой, и по степени корреляции между ними судят о степени психической напряженности.

Помимо физиологических показателей, для срезовой диагностики состояний напряженности могут применяться и различные психометрические методики. К числу наиболее часто применяемых из них относится изучение пороговой чувствительности человека в различной модальности, определение критической частоты слияния мельканий и оценка динамики показателей кратковременного запоминания [15]. Распространены также классические методики типа корректурной пробы, черно-красных таблиц (методика Ф. Д. Горбова), изучение точности и координации движений при выполнении специальных тестов.

Вместе с появлением большого числа частных методик, направленных на объективную оценку функционального состояния оператора, на первый план выдвинулась проблема их валидности и относительной чувствительности. В настоящее время большинство исследователей указывают на недостаточность применения какого-либо одного показателя. Основным методическим приемом исследования стал полиэффекторный метод регистрации, предполагающий последующее комплексное изучение выделенного паттерна реакций.

Итак, можно сделать несколько выводов, касающихся современного состояния проблемы напряженности в психологии. Прежде всего необходимо отметить, что понятие напряженности, подобно ряду других, уже упоминавшихся психологических понятий, все еще остается недостаточно четким. Встречающиеся в литературе определения этого понятия, как правило, опираются на различные критерии и потому выражают лишь точку зрения того или иного автора. На этом основании, по-видимому, пока еще преждевременно говорить о выделении напряженности как психологического явления в самостоятельное научное понятие.

Значительно лучше изучены факторы, вызывающие напряженность. Описание особенностей их воздействия на человека составляет обширный перечень литературных источников, число которых продолжает быстро пополняться. В то же время типология видов напряженности, хотя и имеет у разных авторов много общего, тем не менее нуждается в обобщающем взгляде, способном преодолеть существующее терминологическое разнообразие, сохранив при этом позитивные черты каждого из развиваемых направлений. Возможный путь решения этой задачи состоит в последовательном использовании при изучении явлений напряженности принципов системного анализа.

С системных позиций психическая напряженность представляет собой нарушение баланса взаимодействий между личностью и средой, или отклонение системы «личность-среда» от своего стационарного состояния. Величина этого отклонения определяется двумя обстоятельствами внешнего и внутреннего характера. Первое из них связано с объективным изменением среды, приводящим к возникновению некоторого мотивационного потенциала. Если мотивационный потенциал достигает порога эмоциональных переживаний, то такое состояние воспринимается как психическая и именно «эмоциональная» напряженность.

Второе обстоятельство связано с субъективной активностью самой человеческой личности. Наличие мотивационного потенциала есть необходимое условие начала деятельности по системному регулированию среды, которая, в конечном итоге, ведет к уменьшению этого потенциала и снятию сопровождающей его напряженности.

Вместе с тем сама продуктивная деятельность есть не что иное, как временное нарушение баланса взаимодействий личности со средой, отклонение процессов взаимодействия от их стационарного уровня. Причем напряженность деятельности непосредственно зависит от ее характеристик – темпа, сложности и объема, но в то же время может и не иметь прямой зависимости от мотивации деятельности. Будучи полностью связанным с деятельностью, этот вид напряженности воспринимается как рабочая или «операционная» напряженность.

Таким образом, значимое для личности изменение среды обусловливает два компонента развития психической напряженности:

– операционный, связанный с количественными характеристиками производимой деятельности;

– эмоциональный, связанный с качественной оценкой происходящих изменений среды.

Эти компоненты могут быть интерпретированы как соответствующие направления, или оси развития психической напряженности. Одну из них (операционную) можно назвать «осью r», а другую (эмоциональную) – «осью y». В своей совокупности они представляют систему координат, удобную для визуального представления напряженности в виде построенного в этой системе вектора (рис. 10.1).

Координата y здесь, образно говоря, ответственна за развитие эмоциональной напряженности (динамического рассогласования, в терминологии петербургской школы), а координата r – операционной напряженности (адекватной мобилизации, в той же терминологии).

При этом, конечно, следует иметь в виду, что, несмотря на формальную независимость факторов r и y, взятых самих по себе, в реальной деятельности их взаимовлияние может быть весьма велико и способно приводить в зависимости от особенностей ситуации как к блокаде эмоциональных переживаний при интенсивной умственной работе, так и к разрушению этой работы при эмоциональном стрессе.

Добавление к плоской системе координат r и y еще одной независимой координаты, учитывающей длительность напряженного состояния, или оси времени – «оси Т», позволяет интерпретировать напряженность как зависящее от времени семейство векторов N, или векторную функцию времени.

Рис. 10.1 Системная интерпретация операционной и эмоциональной напряженности

Для каждого конкретного случая эта функция может быть изображена в виде кривой в трехмерном пространстве (r, y, Т), подобно кривой N1 – N4, изображенной на рис. 8.2.

Быстрое развитие электрофизиологических методов исследований в ХХ столетии сопровождалось одновременным ростом скептических настроений относительно возможности использования этих методов для идентификации и количественной оценки психологических состояний. Вильгельм Вундт был уверен в возможности диагностики ощущений удовольствия и неудовольствия на основе измерения частоты и наполнения пульса. Однако уже в 1940-е годы, наряду с так называемыми ситуативными паттернами реагирования, было установлено существование индивидуальных паттернов, весьма различающихся у отдельных людей.

Рис. 10.2 Системная интерпретация напряженности с учетом фактора времени

где N1… N4 – вектора психической напряженности в различные моменты времени Т

В ряде случаев была обнаружена независимость индивидуальных паттернов от характера решаемой задачи и уровня мотивации [24]. Кроме того, различная трактовка одних и тех же событий в разных психологических школах во многом подрывала саму идею связать то или иное психологическое состояние с конкретным типом вегетативных реакций.

На этом фоне значительно более убедительными представлялись психологические работы, опиравшиеся на учение о стрессе Ганса Селье, поскольку их сильной стороной было ясное видение природы и механизмов этого явления. Сложившаяся ситуация заставляла многих исследователей углубиться в поиски более надежных путей психофизиологической диагностики, и прежде всего в область изучения биохимических изменений гуморальной среды организма. Тем не менее электрофизиологические методы продолжали совершенствоваться, получая все большее распространение как в инженерной психологии, так и во многих других направлениях, включая приобретшие широкую известность технологии детекции лжи.

Однако в большинстве случаев использование физиологических данных для психологических целей имело и имеет характер качественных оценок. Образцами таких оценок можно назвать, например, контроль повышенной напряженности испытуемого на детекторе лжи или мониторинг уровня бодрствования машинистов на железных дорогах, поскольку и в том и в другом случае задачей является констатация факта измененного состояния у человека, а не оценка градаций этих состояний.

Преодолеть ограничения сложившегося качественного подхода позволяет использование системно-психологического анализа психофизиологических показателей. В его основе лежит теоретическое представление о психофизиологической напряженности как о динамическом рассогласовании стационарного и текущего (реального) состояний человеческого организма, возникшем в результате воздействия на человека информационных факторов среды. При этом под стационарным понимается наиболее вероятное устойчивое состояние, к которому стремится система после прекращения внутренних или внешних возмущений, а к информационным факторам относится любая воспринимаемая человеком информация, возбуждающая у него мотивационный потенциал [19].

Ввиду того, что непосредственно выделить показатель состояния всего организма затруднительно, его оценка может быть получена путем системной интеграции показателей состояния функциональных подсистем организма, каждый из которых доступен для прямой электрофизиологической регистрации. При этом адекватность интегральной оценки достигается в результате выполнения следующих требований:

– полноты выборки функциональных подсистем организма, несущих основную ответственность за биологическую адаптацию человека под воздействием информационных факторов среды;

– использования для получения показателей состояния функциональных подсистем безразмерных энтропийных оценок напряженности этих систем (так называемых «локальных оценок напряженности»);

– использования при интеграции локальных оценок общих законов организации сложных функциональных систем с одновременным учетом взвешенности локальных показателей, пропорциональной их диагностической информативности.

Первое требование к формированию интегральной оценки заключается в необходимости обеспечить полноту выборки составляющих ее локальных оценок. Описание типичных ситуативных паттернов дает представление о том минимуме локальных функций, на базе которых строится интегральная оценка. Среди функциональных систем организма при воздействии стрессогенного фактора в первую очередь подвергаются мобилизации:

1. Нейрогуморальная система, обеспечивающая общую регуляцию адаптационных реакций организма. В контексте рассматриваемой проблемы из множества референтных показателей состояния этой системы наибольший интерес представляют электроэнцефалографические показатели и характеристики гормонального состава крови.

2. Кардиореспираторная система, обеспечивающая энергобаланс организма, также имеющая ряд референтных показателей, из которых наиболее часто используемыми являются электрокардиограмма (или одна из ее характеристик – частота сердечных сокращений) и пневмограмма.

3. Моторная система, обеспечивающая двигательные приспособительные реакции. Ее референтным показателем является амплитуда электромиограммы – ЭМГ, регистрируемой с работающих (специфическая напряженность) или неработающих при данной деятельности (неспецифическая напряженность) мышечных групп.

4. Экскректорная система, обеспечивающая в рассматриваемом контексте приспособительное поведение как химическое воздействие на среду. Показателями состояния этой системы могут быть различные сфинктерные реакции и кожно-гальваническая реакция.

Очевидно, что для удовлетворения требований полноты выборки необходимо, чтобы интеграции подвергались показатели состояния всех выделенных функциональных систем организма. Тем не менее практически достижение полноты выборки не всегда представляется возможным. В этом случае целесообразно использовать показатели, в которых, помимо состояния какой-либо одной функциональной системы, косвенным образом отражается состояние еще и другой системы. К таким показателям относится, например, пневмограмма или одна из ее характеристик – частота дыхательных циклов. Отражая, главным образом, энергобаланс организма, эта функция одновременно является показателем произвольной и непроизвольной мышечной активности.

Аналогично, «двойным» показателем может считаться и кожно-гальваническая реакция, которая, будучи индикатором интенсивности процесса потоотделения, является древнейшим непроизвольным сигнальным механизмом нашего организма. В этой связи кожно-гальваническая реакция является референтным показателем активности центральной нервной системы, поэтому ее нередко называют также психогальванической реакцией.

Интересно, что именно эти физиологические реакции чаще всего упоминаются в фольклоре и литературных произведениях для обозначения выраженных состояний эмоционального волнения и напряженности или, напротив, демонстрации ледяного спокойствия. «Неровно дышит», говорим мы о человеке, чье поведение выдает пристрастное отношение к кому-либо. «Душа ушла в пятки» – это уже о ситуации крайнего испуга, когда мощная кожно-гальваническая реакция свидетельствует о резкой активации деятельности потовых желез на стопах ног (как, впрочем, и ладонях рук) и вызывает ощущение внезапного покалывания и легкого жжения в этих частях тела. Или у Лермонтова – знаменитые строки: «пустое сердце бьется ровно, в руке не дрогнул пистолет». Здесь уже речь идет о двух других бесспорных показателях напряженности – нарушении ритмики сердечной деятельности и мышечном треморе конечностей.

Таким образом, необходимый для регистрации психофизиологической напряженности комплекс реакций может быть сокращен до блока, состоящего из трех показателей: частоты сердечных сокращений (ЧСС), частоты дыхания (ЧД) и кожно-гальванической реакции (КГР). Однако на практике нередки случаи, особенно если речь идет о сколько-нибудь массовых исследованиях, когда и этот минимальный набор показателей оказывается слишком громоздким. В этих случаях обычно перечень используемых физиологических показателей ограничивают данными ЧСС и ЧД.

При этом, конечно, следует иметь в виду, что использование только двух показателей является предельным ограничением и, в принципе, нежелательно. Причины здесь кроются как в заметном уменьшении информативности интегральной оценки из-за возрастания роли индивидуальных особенностей (чем шире набор показателей, тем меньшее значение имеют индивидуальные паттерны реагирования), так и в снижении чувствительности интегральной оценки к короткопериодическим стрессорам (изменения циклических функций типа ЧСС и ЧД имеют значительно меньшую лабильность, чем колебания КГР).

Использование только одного показателя вообще противоречит смыслу и даже названию интегральной оценки. Хотя, разумеется, такие данные также оказываются небесполезными в целом ряде случаев, когда не ставятся задачи получения точных количественных характеристик психофизиологической напряженности и, тем более, получения сравнительных оценок напряженности у разных людей.

Второе требование касается процедуры получения локальных оценок. Исходя из принципов системно-психологического анализа, критерием оценки напряженности каждой конкретной физиологической функции является отклонение ее текущих энтропийных показателей от показателей фона, которые в данном случае рассматриваются в качестве стационарных характеристик. При этом текущее значение функции (например, частота пульса или частота дыхания) отражает меру упорядоченности состояния соответствующей физиологической системы (в нашем примере сердечно-сосудистой или респираторной) по отношению к стационару.

Таким образом, унифицированная мера напряженности физиологической функции (N_{ф i}) может быть определена как разность текущих и фоновых (стационарных) показателей состояния функции, отнесенная к предельно допустимой (или предельно возможной) величине этой разности:

где: С_{m i} – текущее значение физиологической функции;

С_{сm i} – ее стационарное значение; С_{max i}, С_{min i} – соответственно максимально возможное и минимальное значение этой функции.

Эту зависимость удается существенно упростить, приняв допущение об идентичности стационарного и минимального значений физиологической функции. Подобное допущение оказывается вполне возможным для так называемых амплитудных функций типа КГР, основным показателем которой является амплитуда электрического потенциала кожи, приближающаяся в стационарном состоянии к нулю.

Для так называемых частотных функций, типа ЧСС и ЧД, такое допущение также возможно с учетом знака происходящих перемен. В случае превышения текущей частотой функции ее фоновых значений, в качестве С_{max i} должна использоваться ее максимально возможная частота, а в обратном случае – минимально возможная частота.

Показатель N_{ф i} всегда изменяется от нуля, при равенстве текущих значений оцениваемой функции ее стационарному значению, до единицы, при достижении максимально допустимых значений, что создает удобство для идентификации состояния различных физиологических функций. Вместе с тем, для практического использования формулы напряженности необходимо уточнить ряд вопросов.

Первый из них касается метрики и способа определения используемых физиологических показателей. Наиболее простым решением является использование мгновенных значений оцениваемых функций – ЧСС, ЧД и амплитуды КГР. Однако, учитывая различную периодичность этих функций, их совокупная оценка при таком подходе неизбежно должна характеризоваться автоколебаниями, представляющими помеху полезному сигналу.

Лучший результат удается получить, перейдя к оценке статистических характеристик рассматриваемых функций за стандартную эпоху анализа (Т). При этом выбор статистического критерия сравнения данных С_{m i} – С_сmi может быть произведен с учетом особенностей массива располагаемого материала.

Величина эпохи анализа должна быть ориентирована на наиболее низкопериодическую функцию из числа используемых. Учитывая, что этой функцией обычно является ЧД и принимая во внимание максимальную длительность дыхательного цикла (без задержки дыхания) равную 3-10 сек, по теореме Котельникова находим Т = 20–30 сек.

Второй вопрос представляет, по сути дела, самостоятельную психофизиологическую проблему – проблему нормирующих экстремумов изучаемых функций. Возможны два пути ее решения, один из которых заключается в нахождении индивидуальных экстремумов, а второй – в использовании нормативных среднестатистических данных.

Первый путь предпочтительнее в длительных исследованиях со сравнительно небольшим числом обследуемых, т. к. он требует составления подробного психофизиологического паспорта. Значительно упростить выбор экстремумов удается, используя сочетание первого и второго подходов. Так, для исследования операторской деятельности, литературные источники [9, 10] рекомендуют фиксированные максимумы для ЧСС: 170–200 уд/мин, и ЧД: 40–50 цикл/мин.

Третий вопрос связан с не менее важной задачей адекватного выбора стационарных значений физиологических функций. Выбор этих значений осуществляется экспериментально, на основе регистрации устойчивых уровней используемых показателей в состоянии пассивного бодрствования, при отсутствии воздействия на обследуемого каких-либо стрессоров.

Разумеется, при многократных обследованиях показатели физиологических функций могут испытывать колебания, обусловленные изменениями в состоянии здоровья, биоритмологическими и многими другими факторами. Поэтому для получения устойчивого уровня стационарных показателей целесообразно использовать среднестатистические величины, получаемые по нескольким реализациям в различные сутки и часы суток.

Однако при необходимости стационарные (паспортные) значения могут быть получены и путем однократного замера. Следует подчеркнуть, что, ввиду значительного различения данных С_{max i} и С_{min i}, разностную меру этих показателей допустимо считать постоянной, определенной на основе сравнения их средних значений.

Сравнение текущих значений психофизиологических показателей с паспортным фоном позволяет получить абсолютный уровень напряженности. При этом, если в качестве текущих выбираются те же значения функции, на основе которых был определен паспортный фон, то получаемая величина (вернее ее доверительный интервал, т. к. величина по определению равна нулю) называется паспортным уровнем напряженности.

Последний вопрос в цепи приведенных рассуждений касается процедуры интеграции локальных оценок напряженности. Для ответа на него вновь обратимся к представлению напряженности системы как вектора в координатах состояния этой системы (рис. 10.1 и 10.2). С этих позиций локальные психофизиологические показатели представляют собой векторы состояния функциональных подсистем организма. В своей совокупности они являются характеристикой единой системы организма. В этом смысле напряженность организма в целом, как функциональной системы, может быть представлена в виде векторной суммы этих показателей. При этом величина психофизиологической напряженности организма соответствует скаляру полученной векторной суммы. Допустив в качестве первого приближения отсутствие корреляции локальных показателей и в то же время принимая во внимание их различную информативность при оценке состояния системы в целом, интегральный показатель психофизиологической напряженности (g') может быть найден как:

где α_i – весовой коэффициент i-ой физиологической функции при ее объединении в интегральную оценку;

n – количество использованных показателей.

Рациональная организация системы весовых коэффициентов должна строиться с учетом, во-первых, «степени доверия» (или сравнительной информативности) к используемым физиологическим показателям, и, во-вторых, общего числа показателей. Иначе говоря, требование соблюдения единой размерности локальных и интегрального показателей обуславливает равенство единице сумм всех используемых в данном исследовании весовых коэффициентов. Реализация этих требований определяет следующую зависимость для определения весовых коэффициентов:

где: β_i – показатель сравнительной информативности i-го психофизиологического показателя.

Конкретные величины β_i определяются эмпирически, в ходе специальных испытаний с моделированием состояния напряженности и регистрацией необходимых психофизиологических параметров.

Полученный таким образом интегральный показатель психофизиологической напряженности, ввиду его преимущественной чувствительности к наиболее изменяющимся локальным оценкам, позволяет демпфировать влияние индивидуальных паттернов и, таким образом, является удобным и достаточно надежным инструментом при анализе состояний напряженности. В том числе и в задачах дифференциальной диагностики функциональных состояний человека.

Еще более удобный вид приобретает интегральный показатель напряженности, будучи выражен в привычной для восприятия процентной форме. Такое выражение показателя напряженности получило название индекса психофизиологической напряженности и обозначается символом g, или аббревиатурой ИПН:

γ = γ' 100%

В таком выражении индекс психофизиологической напряженности изменяется от нуля, в случае равенства нулю всех входящих в него локальных показателей, до 100 %, при максимальной напряженности всех локальных функций.

Вместе с тем на практике нередко возникают ситуации, когда подлежащее оценке состояние человека определяется не только конкретной ситуацией, в которую он включен непосредственно, но и комплексом ранее действовавших факторов. В этом случае стоит задача различения «фоновой» напряженности и напряженности, обусловленной данной ситуацией. Здесь удобно использовать относительный уровень напряженности (пользуясь принятой системой обозначений – Δγ), определенный как разница текущего уровня напряженности (γ тек) и ее уровня в покое перед обследованием (фоновой напряженности – γ фон):

Δ γ = γ тек – γ фон

Для определения коэффициентов сравнительной информативности локальных и интегрального показателей психофизиологической напряженности в Институте медико-биологических проблем в Москве на протяжении ряда лет проводились экспериментальные исследования функционального состояния человека в условиях изменявшейся информационной нагрузки [18]. В этих работах для оценки уровня психофизиологической напряженности в качестве локальных показателей использовалось девять различных физиологических функций:

• частота сердечных сокращений (ЧСС);

• частота дыхания (ЧД);

• амплитуда кожно-гальванической реакции по Тарханову (КГР);

• мощность фазической составляющей кожно-резисторного эффекта, оцененного по Фере (Ф КРЭ);

• суммарная энергия бета 2 и тета ритмов биоэлектрической активности мозга (ЭЭГ);

• суммарная энергия электромиограммы мышц предплечья (ЭМГ);

• напряжение кислорода в тканях, определяемого транскутанным методом (PO₂);

• минутный объем дыхания (МОД);

• температура тыльной поверхности кисти руки (t_p),

а также составленный на основе данных ЧСС, ЧД и КГР индекс психофизиологической напряженности γ.

Для получения данных о сравнительной информативности (коэффициентах информативности) каждой из использованных методик (включая и индекс γ) применялась известная из теории обнаружения сигналов зависимость, характеризующая меру изменчивости каждого из использованных показателей при переходе от минимального по темповой нагрузке режима работы к режиму с предельными темповыми нагрузками. В соответствии с этой зависимостью определение показателя сравнительной информативности β велось по формуле:

где: М_{min i}, σ_{min i}, М_{max i}, σ_{max i} – математическое ожидание и среднеквадратичное отклонение показателя i при минимальной и максимальной нагрузках соответственно.

Результаты оценки сравнительной информативности приведены в табл. 10.1. Из приведенных данных видно, что информативность результатов, полученных с помощью методики интегральной оценки, повсеместно превосходила информативность локальных показателей.

Табл. 10.1.Сравнительная информативность локальных и интегрального показателей психофизиологической напряженности

Проведенный цикл исследований позволил также установить некоторые диапазоны качественной интерпретации изменений γ. В том числе было отмечено, что:

1. В случае высоких значений γ фон (достоверное превышение изучаемыми психофизиологическими показателями их паспортных значений), целесообразно отложить проведение обследования и, спустя некоторое время, провести повторное определение γ фон. Стойкое увеличение γ фон является признаком функционального дисбаланса организма обследуемого, что должно быть учтено при интерпретации результатов испытаний.

2. Изменения уровня γ в пределах 5–7 % могут быть вызваны биологической ритмикой локальных физиологических показателей (например, дыхательные волны и волны Геринга в спектре ЧСС) или случайными отклонениями этих показателей из-за неучтенных стимулов (что особенно характерно для КГР).

3. Могут быть установлены области оптимальных уровней психофизиологических затрат при тестовых испытаниях и операторской деятельности в лабораторных условиях и не сопровождающихся физической нагрузкой (рис. 8.3).

4. Границами области оптимальной напряженности в этих условиях является уровень γ = 9-12 % (нижний предел) и 25–30 % (верхний предел). Психологически состояние оператора в этих условиях характеризуется «операционной» напряженностью или адекватной мобилизацией [12, 14].

5. Превышение уровня γ = 25–30 % в ходе таких обследований, как правило, связано с развитием ситуативных эмоциональных реакций, а дрейф индекса γ в область, лежащую ниже 9-12 %, свидетельствует о пассивном бодрствовании или релаксации. (При лабораторных испытаниях это может быть обусловлено спецификой текущего этапа деятельности – например, работа в режиме ожидания низкопериодического сигнала – или связано с недостаточной мотивацией к выполняемой деятельности.)

6. Превышение показателем γ уровня 45–60 % при лабораторных исследованиях свидетельствует о развитии состояния стресса и нередко сопровождается характерной для этого неадекватностью поведенческих и вербальных реакций.

Рис. 10.3 Шкала нормативов психофизиологической напряженности

Одной из первых областей применения системных методов диагностики функциональных состояний стало исследование напряженности в профессиях повышенного риска, где вероятность возникновения и возможная цена аварии по вине человеческого фактора наиболее высоки. Среди этих профессий традиционно значительное внимание уделялось космонавтам. Разумеется, в этом сказывалось то обстоятельство, что космический полет всегда был зримой демонстрацией успеха осуществившей его страны, в результате чего космонавты оказывались в фокусе общественного внимания. Но немаловажно и то, что работа в космосе действительно содержит почти все виды возможных психологических нагрузок на человека, и поэтому космический корабль или станция для психолога всегда являются уникальной по своим возможностям лабораторией, к тому же, как правило, отлично оснащенной самой современной техникой для объективных исследований.

В 1987 году проходил один из таких полетов с участием российского и французского космонавтов. Полет был достаточно продолжительным, а на его завершающей стадии был предусмотрен выход иностранного космонавта в открытый космос для монтажа солнечных батарей на поверхности станции. Скафандр, в котором космонавты работают в открытом космосе, снабжен датчиками для регистрации нескольких важнейших показателей физиологического состояния человека, в том числе электрокардиограммы и пневмограммы. Поэтому технически, с учетом ранее собранных сведений о стационарных и экстремальных уровнях этих функций у космонавта, контроль его напряженности на всех этапах работы не составлял труда. При этом опыт предшествующих полетов говорил о том, что нормой при выполнении задания является напряженность γ, находящаяся на уровне 25–35 % и только во время особых физических нагрузок повышающаяся до 45–50 %.

В начале предусмотренный заданием выход в открытый космос проходил без каких-либо отклонений от программы. Как и следовало по заданию, надев скафандр и подключив все системы жизнеобеспечения, французский космонавт перешел в шлюзовой отсек и некоторое время спокойно находился в нем, ожидая пока будет герметически закрыт люк, ведущий внутрь станции, и открыт люк, ведущий на ее поверхность. Затем он вышел в открытый космос и занялся предусмотренной работой, потребовавшей от него немалых усилий.

На рис. 10.4 приведена запись напряженности космонавта на протяжении нескольких часов, пока он находился вне станции. Как видно, спокойное состояние человека в шлюзовом отсеке сменилось резким повышением напряженности при выходе на поверхность станции. Сказалось и вполне понятное эмоциональное волнение, и трудность выполнения физических действий в невесомости, еще более увеличивающаяся из-за сковывающего движения скафандра. После почти часовой работы на поверхности станции космонавту предстояла весьма сложная операция по подготовке солнечных батарей к раскрытию (на рисунке это конец витка 6144). Он мастерски выполнил свою задачу, хотя его напряженность достигла почти критического уровня для штатных, то есть неаварийных условий работы. Наконец пластины батарей, вибрируя, начинают раскрываться.

Теперь космонавт только наблюдает за происходящим, однако его напряженность по-прежнему велика – ведь в любой момент из-за вибрации конструкцию может заклинить и тогда трудно сказать, сколько понадобится времени для того, чтобы опять заставить батареи раскрыться.

Рис. 10.4 Динамика психофизиологической напряженности космонавта при работе в открытом космосе (Ж.-Л. Кретьен 09.12.1988 г.)

Но вот работа закончена, и можно возвращаться на станцию. Космонавт устал, он пробыл в открытом космосе более двух часов, запасы кислорода в скафандре на исходе. И здесь накопившаяся усталость готовит для него ловушку. Он входит в шлюзовой отсек, пытается закрыть за собой люк, ведущий на поверхность станции, но люк до конца не закрывается, остается щель.

Космонавт еще и еще пытается закрыть люк – все безуспешно. Но при негерметично закрытом наружном люке нельзя открывать люк внутрь станции, иначе произойдет ее взрывная разгерметизация. Кислорода в баллонах почти не осталось, а люк упорно отказывается подчиниться. В этот момент психологическое состояние человека уже резко отличается от своего обычного уровня.

Индекс психофизиологической напряженности достигает 70 %, вдвое превышая нормативный уровень и почти в 1,5 раза превышая уровень, допустимый при максимальных нагрузках, хотя в этот период космонавт не должен прилагать сколько-нибудь большие усилия.

Системно-психологическая интерпретация этого явления выглядит следующим образом: главным фактором, определяющим ситуацию, становится дефицит времени, который предъявляет предельно высокие требования к темпу выполняемых операций. Однако деятельность остается успешной лишь до тех пор, пока функциональное состояние человека остается в оптимальной или, по крайней мере, допустимой зоне. Выход за допустимые пределы, эмоциональный «перегрев», приводит к дисбалансу характеристик деятельности, когда дальнейшее повышение темпа сопровождается резким сокращением числа воспринимаемых предметов – объема образуемых систем. Не лучше обстоит дело и со сложностью или качеством образуемых связей, которые также испытывают явную тенденцию к упрощению. Происходит своеобразная деформация системообразующих возможностей человека, общим итогом которой становится значительное снижение его работоспособности.

Обычно такая ситуация проявляет себя в появлении «странных», ранее нехарактерных ошибок при выполнении, казалось бы, привычных действий. Учитывая это, операторы наземных служб и остававшийся на станции космонавт должны были прийти на помощь коллеге, оказавшемуся в критическом положении. Как выяснилось, именно такая «странная» ошибка и была допущена. Дело в том, что при открытии люка, ведущего в открытый космос, на его бортик надевается специальное пластиковое кольцо, которое должно предотвратить возможную деформацию шлюзового отверстия при прохождении через него космонавта и перемещении различных предметов. Предосторожность эта имеет немаловажное значение, поскольку даже небольшая деформация шлюзового отверстия может привести к разгерметизации станции. При закрытии люка кольцо, разумеется, необходимо снять. Однако именно это и забыл сделать уставший космонавт, а последовавшее за тем стрессовое состояние из-за невозможности закрыть люк до предела сузило объем его внимания, затруднив восприятие даже таких хорошо известных ему деталей.

Случай, весьма близкий по возможным последствиям, хотя и противоположенный по знаку имевшего место состояния, произошел при подготовке пилотируемого полета корабля многоразового использования «Буран». В 1987 г. полным ходом шли тренировки экипажа этого корабля. Так же как и полетам совместных экипажей на орбитальной станции, ему придавалось большое значение. Хотя аналогичная американская программа «Шаттл» к этому времени уже шла полным ходом, программа «Буран», имевшая целый ряд принципиальных отличий, должна была продемонстрировать по-прежнему передовой уровень отечественной космонавтики.

Психологам предстояло решить в этом полете множество еще новых для себя проблем. Дело в том, что в отличие от полетов на кораблях типа «Союз», где космонавтам на этапах взлета и посадки отводилась в общем-то пассивная роль, здесь все обстояло иначе. Главная сложность заключалась в необходимости точно осуществить посадку после приблизительно недельного пребывания в невесомости. При этом машина, которую надо было вручную посадить на аэродром, лишь отдаленно напоминала привычные очертания самолета и гораздо больше походила на огромную ночную бабочку с коротким и массивным телом и маленькими треугольными крыльями.

За неделю организм человека привыкает к невесомости, и переход к нормальным земным условиям, а тем более к прохождению через перегрузки при торможении и спуске корабля с орбиты, всегда тяжело переносится космонавтами. В обычных спускаемых аппаратах со времен Гагарина человека на этом этапе выручает автоматика. Она регулирует параметры спуска, включение парашютной и других систем, космонавт же только контролирует работу механизмов. На «Буране» все как раз наоборот. Именно в самый физиологически и психологически неблагоприятный период космонавт должен не просто управлять кораблем, но выполнить архисложную задачу посадки тяжелого космического самолета с ухудшенной, по сравнению с любой авиационной техникой, аэродинамикой, да еще при выключенном двигателе (ведь у корабля на орбите, с которой он спускается, большой избыток скорости).

Для того, чтобы решить эту действительно непростую задачу, к ее выполнению были привлечены первоклассные летчики-испытатели и организован достаточно эффектный эксперимент. Космонавт, который должен был пилотировать «Буран», на завершающем этапе подготовки совершал космический полет на обычном корабле типа «Союз». После недельного пребывания в невесомости он возвращался на Землю. Сразу же после приземления поисково-спасательная служба переправляла его на один из ближайших аэродромов, где ему предстояло, не теряя времени, сесть за штурвал и подняться в воздух на специально подготовленном самолете – так называемой летающей лаборатории. Достигнув высоты 20 километров, с которой должен был начаться режим ручного управления спуском и посадкой «Бурана», и развив необходимую скорость, пилот должен был выключить двигатель и посадить самолет на аэродром по глиссаде «Бурана», то есть придерживаясь его расчетной траектории и скоростного режима посадки.

Всего было проведено два таких эксперимента с участием лучших летчиков-испытателей страны, командира отряда пилотов «Бурана» Игоря Волка и его заместителя Анатолия Левченко. Полет И. Волка прошел успешно. Он хоть и показал значительно более высокий уровень напряженности при управлении «падением» самолета-лаборатории после космического полета по сравнению с многочисленными тренировочными «падениями», однако ни качество управления, ни динамический профиль напряженности существенно не отличались от того, что наблюдалось при тренировках.

Но вот с А. Левченко события развивались более драматично. Предшествующая усталость (а возможно, и первые признаки тяжелого заболевания, обнаружившегося у него спустя непродолжительное время) проявилась у него во флуктуации функционального состояния и «провале» психофизиологической напряженности ниже критического уровня на одном из участков управления. Ситуация эта возникла за несколько десятков километров до взлетно-посадочной полосы и хорошо видна на рис. 10.5, отражающем динамику напряженности космонавта.

Рис. 10.5 Напряженность космонавта при полете на самолете – летающей лаборатории по траектории посадки многоразового космического корабля «Буран» (А. Левченко, 29.12.87 г.)

В этот момент уровень психофизиологических затрат оказался значительно ниже не только данных, полученных на том же участке у его предшественника И. Волка, но и его собственной нормы, полученной в тренировочных полетах. Следствием этого должно было стать снижение работоспособности пилота, которое и действительно произошло. Причем механизм ухудшения работоспособности, так же как и в случае с французским космонавтом, включал уменьшение числа элементов образуемой системы.

Реально пилот выпустил из внимания показания одного из весьма важных приборов – высотомера. Именно в этот момент самолет «провалился» по высоте на четыре километра по сравнению с расчетным режимом. Вместо исходного избытка энергии, которую необходимо было рассеивать посредством специального маневра, обнаружился ее дефицит и возникла угроза, что, спускаясь по-прежнему с неработающим двигателем, самолет может «не дотянуть» до посадочной полосы.

Пилот слишком поздно заметил опасное показание прибора, а отсутствие в системе контроля напряженности обратной связи не позволило оперативно сообщить ему об утрате бдительности и тем самым предотвратить критическое развитие событий. В итоге А. Левченко пришлось использовать все свое незаурядное мастерство летчика-испытателя, не раз спасавшего машину из безнадежных ситуаций, для того чтобы все-таки удачно приземлить самолет. Летающая лаборатория опустилась на трехкилометровую бетонную полосу всего лишь в семи метрах от ее торца, что было, конечно, чрезвычайно рискованно, так как даже случайный встречный порыв ветра мог отбросить самолет на эти же семь метров и обернуться непоправимой аварией. За минутную релаксацию в начале режима пилот заплатил предельной напряженностью при заходе на посадку.

К сожалению, программа пилотируемого полета многоразового корабля «Буран», в которую было вложено столько сил, вскоре была закрыта. Один за другим уходили из жизни летчики-испытатели, потратившие почти десяток лет на подготовку к полету на «российском Шаттле». В 1988 году не стало А. Левченко. Всего через 12 дней после его смерти погиб в тренировочном полете его напарник – А. Щукин. Еще через два года, во время показательного выступления на авиасалоне в Италии, разбился и напарник И. Волка, необыкновенно обаятельный и редкостно талантливый летчик, Р. Станкявичус. Готовившийся для их полета корабль долгие годы стоял без всякого употребления и лишь в 2011 году был перевезен на аэродром Раменское в качестве экспоната для авиасалона.

В 1990-е годы из-за прекращения финансирования сворачивались и другие медико-психологические программы оборонной и космической промышленности. В это время разработанные там методики и аппаратура стали находить новое применение в весьма далеких от оборонной тематики областях. Одним из таких примеров стало применение системных методов оценки напряженности в детской психодиагностике, где они обнаружили себя достаточно эффективным инструментом.

В 1994 году в одном из московских центров психологической помощи детям – жертвам насилия – проходила обследование девочка с чрезвычайно трагической судьбой. На глазах у восьмилетнего ребенка отец в порыве ревности убил мать и младшего брата. После случившегося девочка полностью перестала общаться со взрослыми, сохранив лишь минимальный уровень общения со своими сверстниками. Прошло несколько месяцев, в течение которых педагоги, несмотря на почти полную невозможность контакта с ребенком, все-таки пытались работать с Дашей (имя ребенка изменено).

Однако ни о какой, даже самой скромной, успешности обучения не могло идти и речи, поскольку девочка игнорировала все обращенные к ней слова. В связи с этим педагогические работники были вынуждены обратиться в психологический центр с вопросом: можно ли надеяться, что умственные возможности Даши в целом остаются сохранными или же психике ребенка нанесен невосполнимый ущерб? Вопрос этот имел далекоидущие последствия, поскольку по результату ответа на него предстояло решить, должна ли девочка оставаться среди здоровых детей или ее следует поместить в специальное учреждение для детей с отклонениями в развитии.

Использование обычных психодиагностических процедур отпадало вследствие того же ярко выраженного мутизма ребенка. В этих условиях единственным путем для оценки умственных возможностей Даши оставалась объективная регистрация ее эмоциональных реакций в какой-либо стандартной для ее сверстников ситуации. В качестве такой ситуации использовался эмоционально насыщенный фрагмент детского мультипликационного фильма. При этом ранее уже было показано, что нормальные дети и дети с дефектами развития при просмотре этого фрагмента давали два совершенно разных типа реакций (рис. 10.6).

Профиль напряженности обычных детей при просмотре мультфильма имел выраженный рисунок, в котором отражались особенности обыгрываемой сюжетной линии. В то же время напряженность умственно отсталых детей представляла скорее «белый шум» и, как правило, никак не отражала сюжетных поворотов картины. Проведенное исследование показало, что, по восприятию сюжета и эмоциональным откликам на его развитие, Даша практически не отличалась от нормальных детей своего возраста. И хотя как-то комментировать просмотренный фильм она по-прежнему отказывалась, ее когнитивные возможности оставались в пределах нормы.

Pис. 10.6 Психофизиологическая напряженность у детей восьми лет при просмотре мультипликационного фильма

На основании полученных данных было принято решение продолжить исследование, используя в качестве стимула тестовые нагрузочные задания, адаптированные для младшего школьного возраста. Дополнительно регистрировалась также глазодвигательная активность. Повторное исследование вновь показало, что, хотя ребенок не выполнял положенные по инструкции действия, он продолжал внимательно следить за развертывающейся ситуацией и реагировать на неуспех выполнения задания подобно своим сверстникам.

Таким образом, вопрос о переводе девочки в школу для детей с задержками развития был снят. Одновременно была значительно усилена программа психотерапевтических занятий с ребенком. Результат сказался приблизительно через три недели: Даша начала общаться с педагогами, выполнять просьбы воспитателей. Плотина была прорвана.

* * *

В целом, приведенные материалы дают системно-психологическое обоснование технологии определения индекса психофизиологической напряженности теории и качественной интерпретации получаемых с помощью этой технологии результатов при тестовых испытаниях и лабораторных психологических исследованиях. Приведенные данные также свидетельствуют о целесообразности применения метода интегральной оценки напряженности в экстремальной психологии и детской психодиагностике.

Литература к главе 10

1. Баевский Р. М. Прогнозирование состояний на грани нормы и патологии. М.: Медицина, 1979.

2. Веккер Л. М., Палей И. М. Информация и энергия в психическом отражении // Экспериментальная и прикладная психология. Вып. 3. Л.: Изд. ЛГУ, 1971.

3. Голубев Г. Н. К вопросу о напряженности в полете // Вестник воздушного флота. Вып. 8. 1948.

4. Гуревич К. М. Профпригодность и основные свойства нервной системы. М.: Наука, 1970.

5. Дикая Л. Г., Гусев А. Н., Шапкин С. А. Взаимосвязь продуктивности деятельности и уровня активации при решении оператором задачи по обнаружению сигнала // Функциональные состояния и эффективность деятельности человека-оператора в режимах непрерывной деятельности. М., 1987.

6. Зараковский Г. М. Психофизиологический анализ трудовой деятельности. М.: Наука. 1966.

7. Зигель А., Вольф Дж. Модели группового поведения в системе человек-машина. М.: Мир. 1973.

8. Иоселиани К. К., Рыжов Б. Н. Информационно-активационное соотношение и психическая работоспособность операторов // Космическая биология и авиакосм. мед., 1987. № 1.

9. Котик М. А. Курс инженерной психологии. Таллин: Валгус, 1978.

10. Леонова А. Б. Психодиагностика функциональных состояний человека. М.: Изд. МГУ, 1984.

11. Марищук В. Л., Платонов К. К., Плетницкий Е. А. Напряженность в полете. М.: Воениздат, 1969.

12. Медведев В. И. Функциональные состояния оператора // Эргономика. Принципы и рекомендации. М., 1970.

13. Милерян Е. А. Эмоционально-волевые комплексы надежности оператора. // Очерки психологии труда оператора. М.: Наука. 1974.

14. Наенко Н. И. Психическая напряженность. М.: Изд. МГУ, 1976.

15. Небылицин В. Д. Психофизиологические исследования индивидуальных различий. М.: Наука, 1976.

16. Нюттен Ж. Мотивация. // Экспериментальная психология. ред. П. Фресс и Ж. Пиаже. Вып. 5. М.: Наука, 1975.

17. Платонов К. К. О так называемой напряженности в полете // Гражданская авиация. 1939. № 11.

18. Рыжов Б. Н., Сальницкий В. П. Методика оценки уровня психической напряженности у оператора // Космическая биология и авиакосм. мед., 1983, № 5.

19. Рыжов Б. Н. Системные основания психологии / Системная психология и социология. 2010. № 1.

20. Селье Г. Очерки об адаптационном синдроме. М.: Медгиз, 1960.

21. Симонов П. В. Эмоциональный мозг. М.: Наука, 1981.

22. Уолтер Г. Живой мозг. М.: Мир, 1966.

23. Фейгенберг И. Н., Иванников В. А. Вероятностное прогнозирование и преднастройка к движениям. М.: Изд. МГУ, 1978.

24. Фресс П. Эмоции // Экспериментальная психология. ред. П. Фресс и Ж. Пиаже. Вып. 5. М.: Наука, 1975.

25. Хессет Дж. Введение в психофизиологию. М.: Мир, 1981.

26. Экспериментальная психофизиология в космических исследованиях. М.: Наука, 1976.

27. Atkinson J. Some General Implications of Conceptual Developments in Study of Achievement – Oriented Behavior. // Motives in Fantasy. Action and Society. Prinston, 1964.

28. Madsen K. Psychological Metatheory // Annals of Theoretical Psychology. N.Y.; London, 1985. Vol. 3.

29. Terelak J. Alpha index and personality traits of pilots. // Aviat. Space Environ. Med., 1976, v. 47. № 2.

30. Yerkes R., Dodson J. The relation of strength of stimulus to rapiding of habitformation. // Journal of Comparative Neurology and Psychology. 1908, № 18.

Психологическое исследование содержания продуктивных характеристик деятельности по своей значимости для теоретической и прикладной психологии стоит в одном ряду с диагностикой функциональных состояний человека. Этой проблеме посвящена обширная литература, не уступающая по объему той, что принадлежит проблеме стресса и психической напряженности [5, 17, 26]. И тем не менее мы до сих пор оказываемся в затруднительном положении в целом ряде простых ситуаций, когда, например, требуется объективная оценка деятельности врача, учителя или представителя другой профессии, не связанной с постоянным получением конкретного «осязаемого» продукта. Но даже и там, где такой продукт налицо, оценка деятельности предстает весьма непростой задачей, поскольку очевидно, что один и тот же конечный результат может быть получен совершенно разным путем и разной ценой. В этой ситуации целесообразно вновь обратиться к системному анализу для того, чтобы получить метрику продуктивных характеристик деятельности, подобно той, что была получена для оценки функционального состояния человека.

Для разработки такой метрики имеет смысл воспользоваться моделью конкретной деятельности, с помощью которой легко уточнить ее отдельные параметры и характеристики. Рассмотрим, например, процесс управления каким-нибудь подвижным объектом – автомобилем или плывущей по реке лодкой. Логика системного анализа вновь, как и в случае с психофизиологической напряженностью, будет связана с исследованием различных состояний, в которых может находиться интересующий нас объект. Рассмотрим их подробнее.

С системной точки зрения, состояния управляемого объекта подразделяются на две основных группы. Среди них выделяют так называемое текущее состояние и ряд состояний, называемых характеристическими. Последние называются так потому, что они полностью зависят от условий задачи и тем самым являются ее характеристикой.

В числе характеристических наиболее важным является целевое состояние, или целевая область состояний по каждому параметру управления. Это состояние определяется целевой функцией, или целевой системой связей, накладываемых на управляемый объект. Пользуясь ранее введенной терминологией, будем называть такую совокупность связей целевой сложностью управления С_ц, а соответствующую ей неопределенность положения системы, которой она должна достичь в результате управляющих действий человека, – целевой энтропией (S_ц).

В задачах с жесткими граничными условиями, например, когда требуется удерживать управляемый подвижный объект, находящийся под воздействием возмущений внешней среды, в некоторой заданной точке пространства, целевая неопределенность состояния системы может равняться нулю. (Такой случай легко представить себе в ситуации, когда мы хотим удержать лодку на одном месте, сопротивляясь волнам и течению. Целевым в данном случае является некоторое идеальное положение лодки.) В других задачах, допускающих большее количество решений, например, когда необходимо удерживать объект управления не в одной точке, а в заданной области пространства, целевая энтропия отличается от нуля и составляет некоторую конечную величину. (Представление о такой ситуации дает управление автомобилем на многорядном шоссе, когда непосредственной задачей является движение в потоке других машин, не выходя за пределы своего ряда. В этом случае любой маневр внутри своего ряда не будет связан с выходом за целевую область.)

Для приведенных примеров целевая функция состоит в противодействии возмущающим влияниям внешней среды. Поэтому целевая сложность может быть определена путем учета показателей интенсивности и длительности действия внешних факторов. Таким образом, для определения Сц можно воспользоваться зависимостью:

где: V_с – поток сложности системы (скорость изменения ее связей в результате воздействия внешних факторов);

Т – длительность воздействия внешних факторов.

Другой смысл имеет состояние системы, называемое свободным. Оно имеет место при отсутствии управляющей деятельности человека, когда любые изменения в системе возникают только в результате возмущений внешней среды или внутренних изменений объекта управления. Связи, которые имеются в системе в этом состоянии, называются свободными – С_с, а соответствующая неопределенность положения системы – энтропией свободного состояния (S_c).

Еще одним видом характеристических состояний системы являются ее экстремальные, или предельные состояния, по достижении которых дальнейшее выполнение задачи становится невозможным. (Для приведенного выше примера с автомобилем предельным состоянием будет управление на границе дорожного полотна, выход за пределы которого означает аварию.) Это состояние характеризуется наличием в системе предельно допустимого уровня связей С_пр, дальнейшее уменьшение которого сопряжено с утратой прежней системообразующей функции. При этом критерием экстремальности могут явиться не только объективные технические ограничения, но и субъективные ограничения, вытекающие из внутренних возможностей человека (например, ограничения по скорости движения на скользкой дороге могут быть различными для неопытного водителя и для профессионального автогонщика).

Наряду с характеристическими состояниями системы выделяется ее текущее (реальное) состояние в каждый момент времени. В этом состоянии система обладает текущим уровнем связейС_т и, соответственно, текущей энтропией (S_т), которая имеет смысл показателя неопределенности положения системы в данный момент времени.

На основе этих показателей может быть получен универсальный показатель деятельности – работа системорегуляции (А), которая в соответствии с также полученной в главе 7 зависимостью находится как разность уровней сложности системы при наличии деятельности и при ее отсутствии:

Выразим далее текущий уровень сложности С_т и сложность свободного состояния системы С_с через соответствующие им энтропийные характеристики. Пользуясь зависимостью, предложенной в главе 7, получим выражение для работы системорегуляции А как произведение разности энтропии системы в свободном и текущем состояниях (негэнтропию процесса управления) на разность максимальной и минимальной сложности системы:

Но, поскольку максимальная сложность системы будет соответствовать целевой сложности (С_ц), а минимальная – сложности системы в свободном состоянии (С_с), то зависимость для работы системорегуляции А принимает вид:

Для приведенных примеров эта зависимость существенно упрощается из-за того, что для них допустимо считать сложность неуправляемой системы (системы в свободном состоянии С_с) стремящейся к нулю, а соответствующую этому состоянию свободную энтропию (S_c) – равной единице. В то же время целевая сложность системы (С_ц) будет зависеть от интенсивности и длительности воздействующих на нее внешних факторов. При этом искомая работа А находит свое окончательное выражение:

Разделив полученную зависимость на время системообразования Т, получим выражение для продуктивной мощности деятельности, или ее продуктивности П:

Учитывая, что выражение (1 – S_т) представляет собой текущую негэнтропию Ne_т, для которой в соответствии с формулой, приведенной в главе 2, и проведенными упрощениями имеем зависимость:

Получаем окончательное выражение для продуктивности деятельности:

На основе этих характеристик можно дополнительно вывести ряд удобных для практического использования показателей. Так, представив текущую негэнтропию Ne_т в процентном выражении, получим показатель качества деятельности (обозначается символом К):

К = Ne_т 100%

величина которого отражает меру соответствия реального управления поставленной цели.

Другую, не менее важную в практическом отношении, метрику деятельности можно получить, перейдя от непосредственной оценки продуктивности к оценке ее сравнительной величины по отношению к заданному условиями задачи нормативу. В этом случае находит применение безразмерный показатель, полученный путем нормирования продуктивности П величиной стандартного (эталонного) возмущающего потока V_ст.

Это отношение параметров П к V_ст соответствует ранее введенному показателю производительности труда и обозначается символом p. В стандартной процентной форме он получает вид:

Таким образом, производительность труда становится показателем, который зависит только от качества управления и соотношения реального и эталонного потоков сложности.

Поясним эти рассуждения на уже использованном примере с управлением лодкой. Допустим, задача состоит в том, чтобы двигаться по опасной реке, держась фарватера. Пусть ширина реки – 80 метров, а ширина фарватера, проходящего по ее середине, – 20 метров. Реально же удается управлять лодкой, не приближаясь к берегу ближе чем на 20 метров. При этом, учитывая, что уровень связей в управляемой системе будет тем выше, чем меньше будет ее отклонение от середины фарватера, имеем:

– С_пр = 1/80 (величина, обратная ширине реки),

– С_ц = 1/20 (величина, обратная ширине фарватера),

– С_т = 1/40 (величина, обратная реальной зоне управления лодкой).

При этом качество деятельности будет равно:

В случае если на данном участке скорость течения соответствует средней для этой реки (и ее можно принять за эталонную), то производительность труда при управлении лодкой составит:

Если же на этом участке скорость течения в два раза больше средней для этой реки, то производительность труда составит:

Исходя из поставленных условий задачи, управление, в принципе, возможно и при снижении качества деятельности ниже 50 %, но лишь до критической величины, равной:

т. к. в этом случае лодка достигает берега и дальнейшее выполнение задачи становится невозможным.

Описанные характеристики деятельности, включая показатели ее качества и производительности, получены для случая, когда управление осуществляется только по одному параметру. Тем не менее в реальности чаще встречаются случаи одновременного управления по нескольким параметрам (например, при управлении автомобилем водитель должен одновременно контролировать продольную и угловую скорость перемещения). При таком многопараметрическом управлении необходимо перейти к группе интегральных показателей, образцом которых может служить интегральный показатель качества деятельности (К_∑).

При управлении одновременно несколькими независимыми (некоррелированными) процессами он может быть представлен, аналогично выражению для индекса психофизиологической напряженности (g), как скаляр векторной суммы локальных показателей качества Ki, полученных для управления каждым процессом в отдельности. С учетом требования взвешенности показателей K_i при их объединении в интегральную оценку пропорционально значимости каждого процесса для управления объектом в целом, выражение для К_∑ принимает вид:

где β_i – весовой коэффициент i-го параметра управления при его объединении в интегральную оценку;

m – количество объединяемых параметров.

Весовые коэффициенты β_iопределяются на основе экспертных оценок сравнительной информативности (значимости) интегрируемых параметров в рамках решаемой задачи. При этом процедура расчета аналогична введенной ранее (см. главу 8) процедуре определения весовых коэффициентов физиологических функций при их объединении в интегральную оценку напряженности.

В этой интерпретации интегральный показатель качества деятельности изменяется подобно g от нуля, при достижении управляемой системой предела неупорядоченности, т. е. срыва деятельности по всем параметрам, до ста процентов, в случае управления в пределах целевой зоны по всем параметрам.

Исходя из аналогичных соображений, определяются интегральные показатели продуктивности и производительности труда.

При практическом использовании количественных оценок типа показателей напряженности, продуктивности или эффективности, всегда возникает необходимость их качественной интерпретации, сообразной условиям задачи. В этом отношении целесообразно указать на несколько путей интерпретации интегральных методов, пригодных для применения в широком кругу исследовательских задач.

К этим путям относится, во-первых, исследование интегральных характеристик на их принадлежность к нормативам, установленным для конкретных классов деятельности. Например, как уже упоминалось, уровень g от 10 % до 25–30 % будет характеризовать состояние адекватной мобилизации при многих так называемых операторских видах деятельности. В то же время превышение g этих границ должно рассматриваться как развитие смешанных форм напряженности при нарастании роли эмоционального компонента.

С учетом соответствующих нормативов аналогично ведется шкалирование показателей качества деятельности и продуктивности.

Другим путем является сравнительный анализ качества и напряженности деятельности и получение на их основе оценки ее эффективности. При этом выявление зон снижения эффективности позволяет определить «узкие» места деятельности, а проведенный для них сравнительный анализ качества и психофизиологической цены деятельности дает возможность установить причину падения эффективности[93].

Эти пути могут быть дополнены учетом динамики мотивации обследуемого в ходе деятельности посредством процедуры сравнительного анализа показателей качества и напряженности при выполнении идентичных заданий в условиях различной значимости для испытуемого получаемых результатов. Примером чего может быть выполнение одного и того же рабочего задания в режиме тренировки и в качестве контрольной пробы. Общая схема этой процедуры приведена в табл. 11.1.

Наконец, для ряда задач может оказаться целесообразным переход от анализа интегральных характеристик деятельности к изучению ее локальных показателей. В этом случае после обнаружения зон неадекватности психофизиологического реагирования решаются две основные задачи: выявление физиологических систем организма, наименее устойчивых к действию факторов деятельности, изучение механизмов стрессовых реакций и разработка способов их купирования; а также выявление наиболее значимых стрессовых факторов деятельности и специфики их действия в конкретной ситуации.

В целом, приведенные процедуры анализа продуктивных показателей работы системообразования позволяют получить универсальную и удобную в пользовании метрику объективных характеристик различных видов деятельности.

Табл. 11.1.Схема оценки эффективности деятельности по показателям ее качества и цены (напряженности) в тренировочном и контрольном режимах работы

где К₁, К₂ и γ₁, γ₂ – показатели качества и психофизиологической цены деятельности в тренировочном (индекс 1) и контрольном (индекс 2) режимах работы.

В завершение следует рассмотреть проблему объективной оценки внутренних средств деятельности или характеристик психической работоспособности человека. В главе 7 было отмечено, что в структуре психической работоспособности выделяется профессиональный компонент, связанный с наличием специальных профессиональных навыков и общий компонент, связанный с развитием у человека способностей системообразования и системорегуляции в широком смысле.

В этом контексте оценка психической работоспособности должна включать в себя две группы методик. Одна из них направлена на оценку развития у обследуемого специальных профессиональных навыков как основы профессиональной работоспособности. Вторая – на оценку общих способностей системообразования и системорегуляции. Совокупность этих способностей представляет собой общий компонент психической работоспособности или психическую работоспособность в узком смысле слова и является одной из наиболее важных и универсальных характеристик индивидуальных особенностей человека.

Оценка общего компонента психической работоспособности может быть осуществлена исходя из принципов системного анализа умственного потенциала человека, изложенных в главе 7, с использованием специальных тестов, позволяющих контролировать качество выполнения нагрузочных проб с целенаправленно изменяющимися системными параметрами деятельности – n, C' и t.

Для практической диагностики общего компонента психической работоспособности применяется R-TEST – Тест «Психическая работоспособность», позволяющий определить интегральный показатель психической работоспособности, его составляющие: показатели объема, сложности и темпа образования системы, а также стилевые особенности деятельности, выраженные в индексе версативности-ингенитивности.

Тест представлен электронной версией, включающей три последовательно задаваемых субтеста (рис. 11.1).

Pис. 11.1 Главное меню методики R-TEST

Каждый из них позволяет получить оценку предельных для обследуемого возможностей успешного выполнения тестовой деятельности с заданными системными характеристиками. При этом каждый субтест представляет собой блок специфичных для него тестовых заданий. Эти задания однотипны внутри каждого блока, но для разных субтестов они различаются по темпу предъявления информации, длине перечня используемых в задании элементов и сложности образуемых между этими элементами системных связей. Кроме того, каждый субтест имеет свое количество заданий в блоке (от 4 до 100 и более). К каждому субтесту дается подробная инструкция.

В основе первого субтеста лежит методика «Cчет», предназначенная для оценки качества выполнения обследуемым простой счетно-логической деятельности при ограниченном перечне используемых в задании элементов и высоком темпе предъявляемой информации (рис. 11.2).

Pис. 11.2 Интерфейс субтеста «Счет»

Процедура методики заключается в том, что на экране монитора компьютера последовательно предъявляются задаваемые в квазислучайном порядке цифры красного и зеленого цвета, варьирующие в диапазоне от 0 до 9. Обследуемый должен запомнить первое предъявленное число и, используя его как исходный результат, выполнить простейшую арифметическую операцию со следующим предъявленным на мониторе числом (прибавить число зеленого цвета или вычесть число красного цвета), фиксируя его с помощью клавиатуры компьютера. Затем, используя полученный результат в качестве исходного, требуется аналогично выполнить новую арифметическую операцию при предъявлении следующего числа и т. д.

При этом выбор компьютером новых чисел предусматривает, что правильный результат каждой арифметической операции всегда также должен находиться в пределах от 0 до 9. Темп деятельности определяется самим обследуемым. Он должен быть максимальным при сохранении условия безошибочной работы. При выдаче обследуемым ошибочного результата компьютер фиксирует ошибку и предлагает правильный результат. Длительность субтеста – 3 минуты.

Успешное выполнение этого субтеста в основном связано со способностью обследуемого к концентрации внимания на предъявляемом числе, удержания в оперативной памяти предшествующего результата и выполнении элементарных счетных операций в уме. В системно-психологической интерпретации качество выполнения этого субтеста является показателем темпа системообразования обследуемого.

В основе второго субтеста лежит методика «Запоминание геометрических фигур», предназначенная для оценки качества выполнения обследуемым мнестической деятельности с большим числом подлежащих запоминанию элементов при ограниченном времени выполнения задания (рис. 11.3).

Pис. 11.3 Интерфейс субтеста «Запоминание геометрических фигур» а) фаза запоминания; в) фаза воспроизведения

Процедура методики включает предъявление на экране монитора 16-позиционной матрицы, в ячейках которой в случайном порядке располагаются 7 геометрических фигур (крест, квадрат, круг и т. п.). Время экспозиции ограничено 30 секундами. Затем обследуемому на экране предъявляется незаполненная матрица и набор упомянутых фигур, которые требуется разместить в положенных им ячейках. Время заполнения также ограничено 45 секундами. Субтест подразумевает 4-кратное повторение задания.

Успешное выполнение этого субтеста главным образом зависит от способности к концентрации внимания на большом объеме предъявляемого материала и удержании этого объема в оперативной памяти при воспроизведении. Системно-психологическая интерпретация результатов этого субтеста заключается в определении доступного обследуемому объема регулируемой системы.

Наконец, третий субтест использует модификацию известной методики «Прогрессивные матрицы Равена» для оценки качества выполнения обследуемым сложной логической деятельности.

Материалом субтеста служат 6 блоков заданий, составленных на основе матриц теста Равена. Учитывая восходящий уровень сложности серий теста Равена (от А до Е) и заданий внутри этих серий, каждой исходной матрице теста присваивается свой ранг сложности, включающий индекс серии и номер задания в ней. Далее, используя эти ранги, задания разбиваются на 6 блоков по 10 заданий с одинаковым суммарным уровнем сложности каждого блока. При этом все блоки включают задания различных рангов, от наиболее простых до самых сложных. При выполнении субтеста обследуемому предъявляется один из блоков заданий, для решения которых устанавливается лимит времени 8 минут.

Успешное выполнение этого субтеста опирается на хорошо развитую способность к логическому мышлению, а системно-психологическая интерпретация его результатов заключается в определении доступного обследуемому уровня удельной сложности регулируемой системы.

Обработка результатов подразумевает расчет коэффициента успешности выполнения деятельности (качества деятельности – K) по каждой из трех методик: коэффициент темпа (K_t), коэффициент объема (К_n) и коэффициент сложности деятельности (K_с), вычисляемых по общей формуле:

где: N_прав – число правильных ответов;

N_общ – общее число предъявленных стимулов;

N_ср – среднее значение числа правильных ответов, соответствующее возрастной норме.

При расчете показателей темпа, объема и сложности деятельности (коэффициенты K_t, К_n, K_с соответственно) применяются возрастные нормы, приведенные в табл. 11.2.

Итоговой процедурой системной диагностики психической работоспособности является определение интегрального показателя психической работоспособности на основе локальных коэффициентов K_t, К_n, K_с.

В соответствии с общими принципами системного анализа интегральный показатель психической работоспособности (Kp) определяется как:

Табл. 11.2.Возрастные нормы выполнения субтестов теста R-TEST

Интерпретация результатов осуществляется в соответствии с нормативами, представленными в табл. 11.3.

При интерпретации результатов также важное значение имеет соотношение двух параметров психической работоспособности К_n / K_с, определяющих версативные (широкий ум) или ингенитивные (глубокий ум) свойства интеллекта. Выраженность версативных или ингенитивных характеристик психической работоспособности определяется исходя из соотношения К_n / K_с.

С учетом определения для выделенных характеристик продуктивности деятельности – объема, изменения энтропии (сложности системообразования) и темпа системообразования, соответствующих локальных коэффициентов: K_t, K_с и К_n, предоставляется возможность объективной диагностики типа психической работоспособности обследуемого в соответствии со следующей процедурой: для каждого из этих коэффициентов и составленного на их основе интегрального показателя психической работоспособности определяются три области значений:

Табл. 11.3.Качественная интерпретация показателей психической работоспособности

– область нормативных значений, для которой принимаются значения параметра, включающие его среднее для всей популяции плюс или минус половину среднеквадратичного отклонения этого параметра. С учетом того, что каждый локальный коэффициент уже взвешен по отношению к среднепопуляционной успешности выполнения соответствующей методики, его среднее значение всегда составляет единицу. Реально, область нормативных значений для локальных коэффициентов и интегрального показателя психической работоспособности лежит в пределах 0,7–1.3;

– область высоких значений, включающую все значения параметра, лежащие выше верхней границы нормы (среднее значение параметра плюс половина его среднеквадратичного отклонения, или › 1.3);

– область низких значений, включающую все значения параметра, лежащие ниже нижней границы нормы (среднее значение параметра минус половина его среднеквадратичного отклонения, или ‹ 0,7).

При этом для оценки психической работоспособности наиболее важное практическое значение принадлежит комбинации трех характеристик:

– общего уровня психической работоспособности, оцениваемого на основе интегрального показателя психической работоспособности. С учетом выделенных областей этого параметра, общий уровень работоспособности считается высоким при К_р › 1.3 (общеодаренный или сильный тип способностей), нормативным при К_р = 0,7–1.3, и низким при К_р ‹ 0,7 (дефициатарный или слабый тип способностей);

– системного типа психической работоспособности (контроверсия «версатив – ингенитив»), оцениваемого на основе соотношения коэффициентов сложности и объема (К_n / K_с). Если это соотношение лежит в области выше 1.3 (› 1.3), определяется версативный тип работоспособности; при значениях К_n / K_с ниже 0,7 (‹ 0,7) фиксируется ингенитивный тип, наконец, при значениях К_n / K_с, лежащих в пределах 0,7–1.3, определяется уравновешенный тип работоспособности;

– темповых характеристик деятельности, оцениваемых аналогично, на основе локального коэффициента темпа. При этом для значений K_t › 1.3 определяется быстрый темп деятельности, для K_t ‹ 0,7 определяется медленный темп и область значений K_t = 0,7–1.3 соответствует среднетемповым характеристикам деятельности.

Принимая во внимание, что темповые характеристики учитываются при определении интегрального показателя психической работоспособности, общее число возможных комбинаций системных параметров (и соответствовавших им видов оценки психической работоспособности) равняется девяти. Для удобства их качественной интерпретации выделенные комбинации сведены в табл. 11.4.

Табл. 11.4. Виды психической работоспособности

В этой таблице движение от левого края к правому приводит к убыванию качества версативности и возрастанию ингенитивности. В то же время движение сверху вниз приводит к нарастанию дефицита способностей. При этом, если упомянутые комбинации, сильный версатив и сильный ингенитив, расположенные на левом и правом краях таблицы, соответствуют дисбалансу системных способностей, то центральная группа комбинаций дает уравновешенный тип психической работоспособности.

Важным дополнением к описанным методикам является тест на переключение умственных действий – Rt-TEST[94], входящий в батарею методик R-TEST. Как уже было отмечено в главе 7, с позиции системной психологии гибкость ума имеет в своей основе способность к переключению деятельности, направленной на регулирование одной системы к деятельности, направленной на регулирование другой системы. Таким образом, она имеет надсистемную специфику, а ее антагонистом является ригидность – приверженность шаблону, невозможность переключаться на решение новой задачи адекватно меняющейся ситуации.

Среди способов оценки возможности переключения регулируемых систем следует указать на разработанный в психологии экстремальных профессий метод «дополнительной задачи», выполнение которой осуществляется одновременно с основной тестовой нагрузкой, а также на группу методик на переключение внимания. К их числу относятся предложенный более ста лет назад корректурный тест Бурдона, а также ряд вариантов методики, предложенной Р. Шульте[95] и усовершенствованной Ф. Д. Горбовым [см. 20]. Однако ни одна из этих методик не может быть признана полностью удовлетворительной вследствие их ограниченной направленности. Метод «дополнительной задачи», как правило, предназначен для конкретных операторских профессий, обладая в этой связи узкой специфичностью применения. Методики типа корректурной пробы или черно-красных таблиц Шульте – Горбова, напротив, связаны с выполнением однотипной деятельности, при которой периодически меняется лишь форма или цвет стимульного объекта, логика же выполняемых действий остается неизменной.

В отличие от этого Rt-TEST представляет собой выполнение обследуемым серии заданий, каждое из которых включает поочередную смену двух видов действий. В качестве стимульного материала выступают расположенные в ячейках девятиразрядной таблицы 3 х 3 арабские цифры. Цифры имеют различный цвет и могут принимать значения от 0 до 9. В каждой ячейке может находиться не более одной цифры. Количество предъявленных цифр зависит от успешности выполнения предыдущего задания. Первое действие заключается в запоминании и последующем воспроизведении расположения цифр в таблице. Второе действие представляет собой выполнение счетно-логических операций. При его выполнении необходимо запомнить цвет предъявленных цифр и вычислить итоговое число в соответствии со следующим правилом: зеленые цифры суммируются, красные вычитаются из полученной суммы, черные не используются при нахождении итогового числа. Таким образом, в течение всего времени тестирования производится постоянное переключение умственных действий. По результатам выполнения теста рассчитывается коэффициент успешности (индекс переключаемости), учитывающий как успешность выполнения умственных действий, так и среднее время выполнения каждого задания.

Системная диагностика работоспособности находит применение в целом ряде практических задач. В их числе немаловажное место принадлежит исследованию причин одной из наиболее часто встречающихся девиаций поведения у младшеклассников – так называемого синдрома гиперактивности. Легковозбудимое, бестормозное поведение у этих детей представляет значительные трудности в любом коллективе и нередко становится серьезной помехой для их обучения в школе. Гиперактивность способствует формированию патологии влечений, склонности к бродяжничеству и т. п. [3].

Причины такого поведения могут быть весьма разнообразны. Весьма часто они имеют органическую основу и связаны с теми или иными нарушениями церебрального развития, перенесенными заболеваниями или травмами. Но нередко причины детской гиперактивности не имеют соматического характера и полностью или в значительной мере коренятся в недостатках воспитательного процесса. При этом не последняя роль принадлежит современным особенностям социокультурной среды, и прежде всего – тенденции к либерализации системы воспитания младшеклассников и резким снижением в ней доли отрицательной мотивации.

Повышение внимания общества к проблеме прав ребенка закономерно, но в то же время нельзя не заметить множества диспропорций, возникающих при почти полном изгнании из школы традиционных для нее методов принуждения. Никого, например, не удивляет тот факт, что общественное мнение в равной мере приучено к негодованию при виде жесткого, не терпящего анархии педагога, которого объявляют анахронизмом, подавляющим творческие задатки ребенка, и вместе с тем к восхищению дореволюционной гимназией как почти недостижимым образцом образовательного учреждения. Между тем в классической гимназии помимо многих жестких дисциплинарных взысканий, предусмотренных за поступки, почти «невинные» по сегодняшним меркам, неподчинение требованиям педагога почти автоматически приводило к отчислению учащегося из образовательного учреждения. Причем в расчет не принимались ни способности ученика, ни общественное положение его родителей.

Сегодня школа утратила значительную часть прежних рычагов воспитательного воздействия, почти ничего не приобретя взамен. Отсюда берут начало многие проблемы, включая и уже упомянутый рост числа случаев, когда гиперактивное поведение ребенка полностью обусловлено его педагогической запущенностью. В этой связи весьма важное значение приобретает дифференциальная диагностика причин гиперактивности. Однако благодаря сложившейся традиции приоритет отдается не психологическому анализу поведения ребенка, а углубленному неврологическому обследованию, нацеленному на выявление того или иного органического дефекта как исходной причины поведенческих девиаций [3, 10].

Тем не менее, несмотря на трудоемкость этих исследований, простирающихся до весьма сложных и дорогостоящих методов пространственной электроэнцефалограммы, вызванных потенциалов и т. п., вскрыть с их помощью истинную причину гиперактивного поведения удается далеко не всегда. Происходит это потому, что, с одной стороны, ненахождение у ребенка признаков неврологического дефекта совсем не обязательно говорит об отсутствии органической основы поведенческих девиаций, а с другой стороны, наличие неврологического расстройства может оказаться лишь сопутствующим фактором по отношению к аномалиям поведения, вызванным педагогической запущенностью.

Учитывая это, на первый план выступает необходимость дифференциальной диагностики доминирующей причины поведенческого дефекта, имеющей либо органический, либо психологический характер. Наиболее адекватны этой задаче именно системные методы обследования, сочетающие анализ продуктивных и психофизиологических показателей при выполнении ребенком стандартного нагрузочного задания.

Изучение этих показателей позволяет выделить среди гиперактивных детей две контрастные группы[96]. Одна из них (назовем ее группа «А») имеет стойкие признаки органической психопатии, проявляющие себя не только на поведенческом уровне, но и в целом комплексе аномалий психофизиологического реагирования. Показатели работоспособности у гиперактивных детей другой группы (назовем ее группа «Б») практически не отличаются от возрастной нормы. Таким образом, доминирующей причиной поведенческих девиаций у этой группы, по-видимому, является не органический дефект, а педагогическая запущенность, требующая неотложной психолого-педагогической коррекции.

Рассмотрим характерные особенности этих групп на примере выполнения нагрузочной пробы типа «счет в заданном темпе»[97]. Как уже было отмечено, показатели работоспособности у детей с органической психопатией отличаются от возрастной нормы по целому ряду направлений. Прежде всего обращают на себя внимание высокие флуктуации напряженности, благодаря которым уровень показателя g большую часть времени выполнения задания оказывается вне оптимальной области. При этом, как правило, имеет место стойкое увеличение напряженности относительно нормы (см. рис. 11.4 поз. d). Значительно реже встречается противоположная тенденция к снижению напряженности почти до уровня фоновой активности, сопровождающаяся периодическими подъемами кривой g до 30 и даже 40 %. Возможно, такой тип реакций связан с особым случаем гиперактивного поведения, в генезе которого лежит не избыточность, а недостаточность механизмов церебрального возбуждения. В этом случае отмеченные всплески напряженности, как и всплески поведенческой активности, являются своеобразной психофизиологической компенсацией имеющегося недостатка.

Особый интерес при дифференциальной диагностике причин гиперактивного поведения вызывает сочетанный анализ показателей продуктивности и напряженности выполнения тестовых нагрузок. У детей группы «А» такой анализ также выявляет ряд весьма отличительных черт.

Из рис. 11.4 (поз. а, b) видно, что для нормального типа реакций (который обнаруживают и гиперактивные дети группы «Б») характерна определенная логика чередования участков стабильной успешности выполнения задания с ее периодическими падениями. При этом обнаруживается взаимное влияние напряженности и успешности работы. Для монотонных, низкотемповых заданий (рис. 9.5 поз. а) изменение эффективности работы, как правило, происходит волнообразно: вначале психофизиологическая напряженность снижается ниже оптимального уровня, что влечет за собой появление ошибок и снижение продуктивности, а это, в свою очередь, приводит к всплеску напряженности и, наконец, к стабилизации эффективности на привычном уровне.

Рис. 11. 4 Продуктивность и напряженность выполнения тестовой нагрузки у гиперактивных детей с различным генезом дефекта поведения

Обозначения:

a, b – педагогическая запущенность,

c, d – органическая психопатия (фрагментам a, c соответствуют низкотемповые режимы работы;

фрагментам b, d – высокотемповые режимы).

В наиболее трудных, высокотемповых заданиях (рис. 11.4 поз. b) динамика показателей меняется: ошибки появляются на фоне повышенного уровня напряженности и влекут за собой его дальнейшее увеличение, которое нередко приводит к срыву деятельности. В целом это уже знакомая картина нормального реагирования, равно присущая ребенку и взрослому человеку.

Но для группы «А» описанная логика, как правило, нарушается. Психофизиологические реакции утрачивают адекватность, всплески напряженности следуют хаотично и плохо согласуются с изменением продуктивности (рис. 11.4 поз. c, d). В то же время ошибки становятся грубее и даже в монотонных режимах возникают при высоком уровне напряженности.

Таким образом, в рамках общего синдрома гиперактивности удается выделить контрастные группы органических психопатов и педагогически запущенных детей, каждая из которых подразумевает свои особые методы коррекционной работы.

Проблема отдаленных психологических последствий облучения ионизирующими излучениями в малых дозах сегодня стоит в числе важнейших вопросов не только прикладной психологии, но и радиационной медицины и многих других смежных специальностей. Тем не менее до последнего десятилетия двадцатого века само существование психологических эффектов облучения в малых дозах нередко ставилось под сомнение. Правда, со времен Карибского кризиса в прессе не раз появлялись статьи, предсказывающие апокалиптические последствия радиационного загрязнения Земли в результате продолжения испытаний ядерного оружия или аварий на ядерных объектах, но все они носили умозрительный характер и не опирались на конкретные факты. Реакция на такие публикации официальной медицины была скептической. Что же касается психологических исследований, то, учитывая малочисленность зарегистрированных случаев облучения в малых дозах и, главное, чрезвычайную секретность всего, что относилось к ядерной технике, сколько-нибудь серьезных работ в этом направлении до 1986 года не проводилось.

Чернобыльская катастрофа многократно усилила внимание общественности к психологическим последствиям облучения. Но, как это ни парадоксально, первые прошедшие после аварии годы, казалось бы, подтверждали официальную точку зрения медиков, отрицавших специфическое воздействие на психику перенесенного облучения. Психологические проблемы пострадавших в катастрофе людей, в основном, распадались на две большие группы, связанные либо с так называемым посттравматическим эффектом, либо с явлениями радиофобии. Оба этих эффекта являются следствием массового психологического стресса, закономерно сопровождающего катастрофу такого масштаба. И они проявляются с особенной очевидностью, если у пострадавшего обнаруживаются какие-то соматические расстройства, возникшие, как он предполагает, в результате происшедшей катастрофы.

Неудивительно, что большая часть проводившихся в этот период исследований была посвящена медицинским и генетическим аспектам радиационного воздействия. Психологические же исследования были сосредоточены на различных формах стрессовых реакций у пострадавших. Следует отметить, что нередко такие реакции были спровоцированы сенсационными сообщениями прессы, основанными на крайне пессимистическом прогнозе здоровья жителей загрязненных радиацией районов.

Учитывая это, когда спустя 5–6 лет после аварии существенно возрос поток жалоб от ее ликвидаторов на резкое ухудшение памяти, внимания и других психических функций, скепсис относительно существования специфического радиационного воздействия на психику продолжал преобладать. При этом нередко наблюдаемые психологические расстройства относили к следствиям депрессии, связанной с соматическими заболеваниями, сопутствующими облучению, – ухудшению репродуктивной функции и т. п. Принимая во внимание, что основную массу ликвидаторов составляли мужчины в возрасте 35–45 лет, фрустрирующее влияние таких заболеваний представлялось несомненным.

Тем не менее в первой половине 1990-х годов существование отдаленных психологических последствий облучения малыми дозами было признано как очевидный факт. Однако природа и выраженность таких последствий оставались еще очень неопределенными. Так, Н. В. Тарабрина, проводившая в 1990 году комплексное психоневрологическое обследование ликвидаторов Чернобыльской аварии на базе Московского научно-исследовательского института диагностики и хирургии, обнаружила психопатологические синдромы у 95 % обследованных [23]. В то же время структура синдромов отличалась крайней полиморфностью, включая и астенические, и вегетативные, и психоорганические симптомы.

С целью объективно установить уровень снижения психической работоспособности ликвидаторов исследования были продолжены на этой же клинической базе в 1994 году. Учитывая отмеченную при неврологических осмотрах ликвидаторов тенденцию к ухудшению запоминания нового материала, трудности переключения от одного вида деятельности к другому, при исследовании применялись методики «счет» и ее вариант – «счет в заданном темпе».

Проведенное исследование показало, что, несмотря на то, что ликвидаторы при, в целом, нормативном уровне напряженности показывали удовлетворительное качество счетно-логической деятельности при работе в автотемпе (т. е. наиболее удобном для них темпе), сам этот темп у них был в два-три раза ниже их возрастного норматива. В результате среднее значение продуктивности при работе по этой методике составило для ликвидаторов всего 50 % от уровня нормы.

Еще большие затруднения вызывало использование навязанного темпа работы. Напряженность в этом случае возросла до 35–40 %, иногда достигая и значительно большей величины. Качество работы снизилось по сравнению с возрастной нормой при этом более чем вдвое.

Таким образом, проведенное исследование позволило объективно установить меру снижения психической работоспособности пострадавших людей, что весьма важно по целому ряду обстоятельств, включая определение группы инвалидности, способов их социальной и психологической реабилитации и т. п.

В целом, отдаленные на 6–7 лет последствия перенесенного облучения при дозах порядка 15–40 БЭР (более точно установить дозу для большинства потерпевших оказалось невозможным, поскольку все они отмечали весьма большую условность формально зарегистрированных данных о перенесенном облучении. По их свидетельствам, нередко имели место случаи, когда несколько человек пользовались одним дозиметром в течение суток, а данные затем усреднялись и т. д.) представляли собой тотальное снижение психической работоспособности, опускавшееся до 50-процентного уровня от возрастной нормы. Качество деятельности при выполнении тестовых нагрузочных проб при этом снижалась до уровня детей 10–11 лет (рис. 11.5), или же значительно старших возрастных групп.

В то же время материалы психологического анализа личностных изменений у ликвидаторов аварии свидетельствовали о двух тенденциях: с одной стороны, увеличению тревожности, аутизации и снижению социальных контактов, а с другой стороны, для большинства обследованных, относящихся к зрелому, вполне трудоспособному возрасту можно было отметить феномен «разрыхления» ядра личности, характерный для старческих возрастных групп. (Имея в виду под этим термином деформацию иерархии мотивационных ценностей личности, ее мотивационных рейтингов, весьма устойчивых у взрослого человека и значительно более пластичных в детском и старческом возрасте.)

Рис. 11.5 Распределение показателей качества счетно-логической деятельности для ликвидаторов ЧАЭС и детей 10–11 лет (в том и другом случае при расчете К_t нормирующий коэффициент соответствует взрослой возрастной норме.)

Учитывая это, общим итогом проведенных исследований стал постулат об ускоренном или преждевременном психологическом старении человека после перенесенного облучения, приводящем к сложной картине его социальной дезадаптации: человек осознает резкое снижение своих психических возможностей, что вызывает у него тревогу и подавленность, а в то же время общество продолжает предъявлять к нему требования, сообразные его биологическому возрасту и отсутствию внешних признаков инволюции.

Исследование позволило объективно установить меру снижения психической работоспособности пострадавших людей, что весьма важно по целому ряду обстоятельств, включая определение группы инвалидности, способов их социальной и психологической реабилитации и т. п.

Еще одной зоной применения системных методов диагностики психической работоспособности стало исследование О. В. Чибисковой, осуществившей в 2007–2011 гг. изучение возможностей гармоничного развития когнитивных способностей старшеклассников в условиях профильного обучения [12, 21].

Сегодня профильное обучение предоставляет учащемуся возможность выбора дальнейшего направления получения образования с учетом его интересов, и прежде всего способностей, сопряженных с выбором профессии. Но, с другой стороны, ранняя профилизация может явиться причиной углубляющейся диспропорции когнитивных способностей и ряда личностных характеристик [9, 13, 15]. Специфика большинства исследований современного профильного обучения направлена на выявление психологических, психофизиологических, педагогических и социальных факторов, влияющих на академическую успешность учащихся. Среди основных психологических факторов успешности достаточно изученными являются вопросы влияния мотивации, в частности, познавательной и учебной, на академическую успеваемость.

В ряде работ рассматривается влияние тревожности, самооценки, уровня развития самосознания, когнитивных аспектов эмоций и способов мышления на академическую успеваемость [1, 7, 8, 24]. Не остается без внимания и роль негативных психических состояний, например, различных форм девиантного поведения, процессов невротизации и психопатизации [3, 16]. Одним из важнейших факторов, влияющих на результативность учения и, как следствие, на академическую успешность, по мнению большинства исследователей [4, 11], является уровень развития когнитивных способностей.

Современные исследования проблем профориентации и профессионального отбора направлены на развитие методологии и теории профессиональной деятельности, обоснование принципов и методов формирования профессиональной пригодности, совершенствование способов психологического обеспечения работоспособности человека, при которых ведущая роль отводится изучению структурных компонентов способностей, личности, роли индивидуально-психологических особенностей в профессиональной деятельности, динамике психической жизни [2, 6, 19, 22]. Решение вопроса профессионального выбора и сопряженного с ним вопроса профессиональной подготовки будущего специалиста в настоящее время связано и с представлением о профессиональной компетентности, под которой понимается интегральное свойство личности, характеризующее ее стремление и способность реализовывать свой потенциал для успешной деятельности.

При этом анализ профессиональных и личностных компетенций основывается преимущественно на стратегиях решения задач и типе мышления в профессиональных и жизненных ситуациях [14, 18, 25]. В этой связи остаются актуальными вопросы подбора методов диагностики когнитивной сферы личности учащихся в целях оказания им помощи при построении собственного осознанного профессионального плана.

В лонгитюдном исследовании О. В. Чибисковой участвовали 336 старшеклассников гимназии, обучавшихся по трем профилям: физико-математическому, социально-гуманитарному, естественно-научному.

Как показало исследование, в обследуемой выборке 28 % учащихся имело ингенитивный тип когнитивных способностей, 37 % – версативный тип и 35 % – уравновешенный тип способностей. При этом у учащихся с ингенитивным типом способностей успеваемость по дисциплинам физико-математического направления составляла в среднем 4,8 балла (по пятибалльной шкале), естественно-научного направления – 4,6 балла и по социально-гуманитарным дисциплинам – 4,2.

В то же время у учащихся с версативным типом когнитивных способностей успеваемость по дисциплинам социально-гуманитарного направления составляла 4,8 балла, тогда как по дисциплинам физико-математического и естественно-научного направлений она составляла 4,0 и 3,7 балла соответственно.

Для учащихся с уравновешенным типом способностей была характерна в равной степени хорошая успеваемость по дисциплинам всех направлений.

Таким образом, можно было сделать предположение о том, что ингенитивный тип способностей обеспечивает большую успешность при обучении в физико-математическом и естественно-научном профилях, в то время как версативный тип – в социально-гуманитарном профиле.

Полученные данные стали основанием для рекомендаций по формированию профильных групп. Однако окончательное решение о выборе профиля обучения принимали сами школьники. Нередко последним аргументом при этом становилось мнение товарищей или родителей, которые чаще в своих советах руководствовались своим представлением о перспективности того или иного профиля и реже – индивидуальными особенностями школьников.

Статистика распределения в профильных группах типов психической работоспособности (способностей) приведена в табл. 11.5.

Как видно из этой таблицы, в классах физико-математического профиля преобладали учащиеся с ингенитивным типом способностей, в то время как в классах социально-гуманитарного и естественно-научного профилей – учащиеся с версативным и уравновешенным типами способностей.

В целом, эти результаты соответствовали сделанным рекомендациям, однако приблизительно четвертая часть выборов была сделана вопреки им. В этой связи важно отметить, что при последующем обучении в выпускных классах учащиеся, чей тип психической работоспособности не совпадал с рекомендованным профилем обучения, показывали значительно худшую успеваемость по профильным предметам.

Исследование роли типа способностей при выборе профиля обучения было продолжено в этой группе и после окончания средней школы. Большая часть школьников, принявших участие в обследовании, поступила в высшие учебные заведения. При этом, как показал опрос выпускников гимназии, среди поступивших в вуз на технические и инженерные специальности преобладали учащиеся с ингенитивным типом способностей. В то же время среди поступивших на гуманитарные специальности вузов превалировали выпускники с версативным типом способностей (рис. 11.6).

Среди поступивших в вузы на медицинские специальности выпускники с версативным и уравновешенным типом способностей были представлены в равной мере.

Следует отметить, что выбор профессиональных предпочтений имел достаточно устойчивый характер. Это подтверждается тем, что, как показал опрос, 90 % выпускников подтвердили свою удовлетворенность сделанным выбором. Из этого числа 37 % выпускников гимназии, не прерывая обучение в вузе, уже устроились на работу по специальности, а 53 % выразили намерение работать по специальности после окончания вуза. Лишь 10 % выпускников сменили вуз и специальность после обучения на первом курсе и перевелись на другие специальности.

Таким образом, проведенное исследование показало целесообразность применения системных методов диагностики психической работоспособности при профильном обучении в средней общеобразовательной школе.

Рис. 11.6 Статистика поступления выпускников гимназии, имеющих различные типы способностей в вузы на технические, гуманитарные и медицинские специальности (по Чибисковой О. В.)

Литература к главе 11

1. Аверина И. С., Щебланова Е. И. Развитие познавательных процессов и их связь с успеваемостью // Новые исследования в психологии. 1988. № 1. С. 44–48.

2. Анциферова Л. И. О динамическом подходе к психологическому изучению личности // Психологический журнал. 1981. № 2. С. 8–18.

3. Арзуманов Ю. Л. Психолого-педагогические проблемы при работе с подростками / Ю. Л. Арзуманов // Сборник «Проблема подготовки специалистов в системе педагогического образования». М., 2007.

4. Богоявленская Д. Б. Психология творческих способностей. М.: Федоров, 2009.

5. Бодров В. А. Психологический стресс. Развитие учения и современное состояние проблемы «я» напряженности. М.: ИПРАН, 1995.

6. Бодров В. А. Развитие системного подхода в исследованиях профессиональной деятельности // Психологический журнал. 2007. Т. 28. № 3. С. 23–28.

7. Божович Л. И. Проблемы формирования личности: Под редакцией Д. И. Фельдштейна / Вступительная статья Д. И. Фельдштейна. 2-е изд. М.: Издательство «Институт практической психологии», Воронеж: НПО «МОДЭК», 1997. 352 с.

8. Гордеева Т. О., Шепелева Е. А. Внутренняя и внешняя учебная мотивация академически успешных школьников // Вестник Московского университета. Серия 14. Психология. № 3. 2011. С. 33–45.

9. Грабовский А. И. Проектирование образовательного учреждения, развивающего профессиональные направленности молодежи на основе типологической диагностики психической работоспособности. М., 2009. 248 с.

10. Еганян С. А., Иванцов О. В., Коган Б. М. Тревожность у детей с синдромом гиперактивности и дефицита внимания // Проблемы сохранения и укрепления здоровья молодого поколения: психолого-педагогический подход. Мат. конф., М., 2008.

11. Ермакова Е. С. Система формирования гибкости мышлении у детей дошкольного и младшего школьного возраста. – СПб.: Изд-во ЛГУ им. А. С. Пушкина, 2007.

12. Кожинова О. В., Грабовский А. И., Чибискова О. В. Экспериментальное исследование профессиональной направленности учащихся с различной психической работоспособностью// Системная психология и социология. № 9, 2014, с. 57–66.

13. Лернер П. С. Профориентация школьников как фактор подготовки кадров для перспективной экономики России// Мир образования – образование в мире. – 2009. – № 3. – С. 3–13.

14. Маркова А. К. Психология профессионализма. – М.: Международный гуманитарный фонд «Знание», 1996. – 312 с.

15. Материалы городской научно-практической конференции «Профессиональная ориентация в современном социально-экономическом и информационно-технологическом пространстве»/ Ответственный редактор Л. Е. Курнешова. – М.: Центр «Школьная книга», 2010. – 190 с.

16. Менчинская Н. А. Проблемы обучения, воспитания и психического развития ребенка. – М.: МПСИ, Воронеж: МОДЭК, 2004.

17. Применение методов полунатурного моделирования для оптимизации систем ручного управления // Проблемы космической биологии. Т. 34. – М.: Наука, 1977.

18. Романова Е. С. 147 популярных профессий. Психологический анализ и профессиограммы. 3-е изд. /Е.С. Романова – М.: Аспект Пресс, 2011. – с. 416.

19. Романова Е. С., Решетина С. Ю. Профессиональная ориентация с позиций концепции самодиагностики // Прикладная психология. 2001. № 3. С. 19–40.

20. Рыжов Б. Парадоксальный гений Федора Дмитриевича Горбова // Системная психология и социология 2014, № 11, с. 83–88.

21. Рыжов Б. Н., Чибискова О. В. Возможности развития когнитивных способностей старшеклассников при профильном обучении // Системная психология и социология. М.: МГПУ, 2012. № 6. С. 59–65.

22. Стрелков Ю. К. Инженерная и профессиональная психология. – М.: Академия, 2005. – 360 с.

23. Тарабрина Н. В. Психология посттравматического стресса: интегративный подход – Автореферат диссертации на соискание ученой степени доктора психологических наук. – Санкт-Петербург. – 2008. – 71 стр.

24. Холодная М. А. Когнитивные стили как проявление своеобразия и индивидуальности интеллекта. – М.: Perse, 2002. – 425 с.

25. Шадриков В. Д. Деятельность и способности. – М.: Логос, 1994. – 147 с.

26. Шадриков В. Д. Проблемы системогенеза профессиональной деятельности. М., Наука, 1982.