Уютный субботний вечер. В своем хельсинкском доме в Оулункюля я включаю телевизор. Только что закончилась трансляция уже успевших набить всем оскомину монотонных гонок «Формулы-1», и начинается очередной смешной фильм из серии о нелепом Ууно Турхапуро. Переключаю канал. Здесь снова гонки. Любители ралли стоят плотной шеренгой вдоль трассы, они в восторге от зверского рычания мощных двигателей и впадают в экстаз при виде разбитых вдребезги машин. Переключаю каналы дальше: щербатые хоккеисты, скинув перчатки и отбросив клюшки, ведут боксерский поединок, и судья бессилен прекратить эту бойню. В промежутках между поединками мелькает реклама традиционной финской запеканки. Ушедший недавно в мир иной отставной премьер-министр Финляндии Харри Холкери как-то сказал: «Родиться в Финляндии – это все равно что выиграть в лотерею». Да, пожалуй, что так.

Всего несколько десятилетий назад в Финляндии любили повторять, что наша страна – это последний форпост на пути восточных варваров. Впрочем, за это мы уже заплатили. Тогда с нацистской подачи о русских с упоением говорили, как о slawische unter-menschen, славянских недочеловеках. А в Университете Хельсинки пытались с помощью «научного» исследования формы черепа доказать, что Восточная Карелия и Кольский полуостров являются частью Финляндии. Этим надеялись обосновать мечту о создании Великой Финляндии до Урала. Во время Второй мировой войны подобные идеи развивались и в литературе, например, в произведении писателя Армаса Й. Пулла «Рюхмю и Ромппайнен». Презрительная фраза о русских: «рюсся воняет и на морозе» – как раз из этой книги.

А я включаю «Времена года» Чайковского в исполнении замечательного пианиста Владимира Ашкенази. Еще раз перечитываю чудесные произведения писателя Антона Чехова о дружбе, просматриваю альбомы с изумительными пейзажами Исаака Левитана и изображениями подмосковного Абрамцево, где собирался весь цвет русских живописцев того времени, чтобы творить и дискутировать о судьбах искусства. Меценатом этого художественного сообщества выступал богатейший русский купец Савва Морозов. Листаю книгу В. Гиляровского «Москва и москвичи», на страницах которой встречаю изображения многих знакомых и дорогих мне уголков города. Мой субботний вечер заканчивается чтением иллюстрированного издания о творчестве русских художников. Перечень имен впечатляет: Илья Репин, Иван Шишкин, Иван Крамской, Исаак Левитан, Наталья Гончарова, Казимир Малевич, Василий Кандинский, Марк Шагал и многие другие всемирно известные мастера. И как же граждан страны, подарившей миру такую выдающуюся культуру, можно было называть slawische untermenschen!

Финны с давних пор пренебрежительно называли русских «рюсся», а русские, в свою очередь, именовали финнов «чухной». Что означает презрительное «рюсся», понимает каждый финн, но «чухна»? История этого слова уходит в те давние времена, когда Финляндия была захолустной провинцией Шведского королевства. В псковских летописях XVII века упоминается страшный шведский король Куста (Густав), который совершал набеги на русские земли. Жители маленькой и бедной страны, где правил Куста, были жестокие и недалекие чухны, презираемые во всех западных странах.

В своей «Истории императора Петра Великого» (1773) архиепископ Феофан Прокопович рассказывает о том, как по прибытии в устье реки Невы русские войска встретились с примитивными и жестокими дикарями, обитавшими в лесах. Их называли «чухной», «чухонцами». Эти аборигены жили одиноко, были неопрятными, носили плохую одежду, но были необычайно шустрыми.

В 1809 году Швеция проиграла войну России, и восточные провинции королевства перешли к победившему противнику. Территория, на которой проживали чухонцы, стала Великим княжеством в составе Российской империи. О сосуществовании этих двух совершенно разных культур написал свое очень интересное исследование «Финляндия в русской литературе» профессор Валентин Кипарский. К сожалению, на русский язык книга этого финского писателя русского происхождения так и не была переведена. Для финнов русский язык был чужим, православная религия казалась странной, а общественное устройство России оставалось непонятным.

Великий русский поэт Александр Пушкин в своей поэме «Медный всадник» (1833) говорит о финнах как о «печальных пасынках природы». Благодаря Пушкину у русских сформировалась двоякое представление о финнах: с одной стороны, это загадочные кудесники, колдуны и заклинатели, а с другой – убогие жители бедной страны.

Проживший несколько лет в Соединенных Штатах финский писатель Мартти Ларни был необычайно популярен в Советском Союзе и странах Восточного блока. Его памфлет «Четвертый позвонок, или Мошенник поневоле» перевели на русский язык в 1957 году без ведома автора. История, описанная в книге, оказалась прекрасной сатирой на американское общество, в котором нормой являются скоротечные браки, всепроникающая власть денег и коммерции. И все это существует на фоне потрясающего американского невежества во всем, что касается остального мира. Главному герою повествования Джерри Финну удается сколотить приличное состояние, музицируя на инструменте, который он сам смастерил из расчески и туалетной бумаги. Читая эту книгу, русские от души смеялись над двумя простаками – финном и американцем, а сам Ларни благодаря ее успеху стал рублевым миллионером.

Финляндское общество – одно из самых равноправных, и поэтому нам бывает трудно понять российскую социальную систему, логика которой абсолютно иная. Если в финском обществе можно условно выделить десять общественных слоев, то в России их как минимум сто. Наши знания о стране-соседе очень ограничены, мы плохо знаем ее граждан и практически не знакомы с русским бытом. В нас прочно живут предрассудки и стереотипы. В памяти многих финнов еще свежи воспоминания о поездках в Москву и Ленинград, когда финские марки менялись на рубли у фарцовщиков прямо на улице, а в гостинице можно было выгодно продать тетушкам-дежурным на этаже финские колготки. «Водка-туризм», возвышавший финнов в их с собственных глазах, закончился с распадом Советского Союза.

В советские времена ВАО «Интурист» привозил в Финляндию организованные группы советских туристов, которые дисциплинированно маршировали за гидом, двигаясь от одной достопримечательности к другой. Турпоездкой в дружескую соседнюю капиталистическую страну, как правило, награждали за ударный труд на каком-нибудь «Комбинате № 6». Денег на гостинцы и сувениры у туристов тогда было совсем мало. Все изменилось после распада Советского Союза. Вдруг в Финляндии появились русские бизнесмены. Одни делали свой бизнес на продаже водки и сигарет, другие приезжали с пластиковыми пакетами, набитыми долларами, и покупали все, что можно было затем продать в России в несколько раз дороже.

Российская интеллигенция редко выбирает Финляндию для своих заграничных поездок. Более ста лет назад, когда Финляндия еще была частью России, сюда приезжали в основном потому, что цари стремились ограничить поездки интеллигенции за границу, опасаясь распространения опасной социалистической идеологии из Европы в Россию. В качестве «собственной заграницы» предлагалось Великое княжество Финляндское.

Но тем не менее русское дворянство привыкло к «настоящей» Европе и проводило время во Франции, в Германии, Испании и Италии. Из Москвы можно было добраться до Ниццы прямиком на комфортабельном поезде и в зимние месяцы наслаждаться жизнью в роскошных интерьерах красивейших вилл на Французской Ривьере. Антон Чехов тоже бывал в Ницце, поскольку мягкий климат курорта способствовал лечению чахотки. Сейчас железнодорожный маршрут Москва-Ницца открыт вновь, и состоятельные россияне, как и в царские времена, направляются на Запад, минуя Финляндию. Олигархи и нувориши не едут отдыхать в Хельсинки или в другие города Финляндии. Сейчас к нам приезжают в основном представители среднего класса. Они расслабляются в аквапарках и спа-отелях, ходят по магазинам и просто приятно проводят время. Впрочем, к концу 2014 года количество российских туристов заметно сократилось по причине обострившейся политической ситуации в мире.

Финнам трудно представить себе, насколько громадным был Советский Союз и насколько по-прежнему велика Россия. Однажды я разговаривал с сотрудниками Зоологического музея в Санкт-Петербурге. Оказалось, что все они приехали из разных частей бывшего Советского Союза и представляют самые разные национальности. Я услышал, что один из них родился в Армении, а Другой учился в Азербайджане, кто-то долгое время жил на арктическом острове Врангеля, работал на полуострове Ямал и в Якутии. И все эти места разделяют тысячи километров! Вызывает удивление, как можно сохранять единство страны с такой территорией? Что общего может быть у питерской молодежи и жителей Сахалина или Камчатки?

Я родился в 1945 году, когда уже отгремела Вторая мировая война. Мой отец был родом из советской Восточной Карелии, и его семья, как и тысячи других, бежала в 20-е годы от коллективизации в Финляндию, в район города Вааса. Там их оскорбительно называли «рюсся». В первые годы беженцы находились в Финляндии по «нансеновским» паспортам, которые Комиссия по делам беженцев Лиги Наций выдавала тем, кто бежал из России. Заявление на предоставление финляндского гражданства отец подал лишь в конце 30-х, и оно было удовлетворено. Он был старшим и единственным ребенком в семье, на образование которого хватило средств. Отец окончил Университет Хельсинки и получил диплом юриста. Родители моей матери были зажиточными буржуа из столицы. У них дома имелось много предметов искусства, которые я, будучи маленьким мальчиком, рассматривал с восторгом и удивлением. Моя мать изучала в университете финский и эстонский языки, но после рождения детей ей пришлось прервать свое образование. Нас у нее было четверо: три сына и дочь. В этой команде я был вторым по старшинству. Все вместе мы представляли собой образцовую буржуазную семью: мы не были религиозны, у нас почти не пили алкогольные напитки и не ссорились. Жизнь шла ровно и гладко.

Профессиональная карьера моего отца прошла в Союзе работодателей Финляндии, где он работал юристом и начальником отдела рынка труда. В 50-70-е годы в Финляндии проходило много забастовок. В мощных профсоюзах работников пищевой промышленности, строительных рабочих и рабочих судостроительных предприятий большинство составляли коммунисты, что в некоторых кругах вызывало страх перед возможностью левого переворота.

Мой отец еще с молодости возненавидел Россию и никогда не скрывал своего негативного отношения к коммунизму. Финские коммунисты в его понимании были предателями, так же, как и все те, кто с симпатией относился к Советскому Союзу. Такова была атмосфера дома, где я вырос. В 1961 году во время так называемого «нотного кризиса» в отношениях России и Финляндии, совпавшего по времени с противостоянием СССР и США в Западном Берлине, мой отец с пылом объяснял всем нам точку зрения Союза работодателей на сложившуюся ситуацию. Сам он был готов хоть с вилами идти воевать против «рюсся». Иногда ненависть ко всему русскому и России переходила все границы моего понимания. Хотя я совсем не религиозен, мне в голову много раз приходила библейская заповедь «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Почему эта фраза неприменима к русским? Неужели они действительно настолько плохи?

Мать моего отца Хелена жила в местечке Орисмала вблизи города Вааса. Бабушка часто приезжала к нам на дачу сначала в Таммисало, а позднее на архипелаг вблизи Порвоо. Бабушка Хелена была родом из старинной деревни Вокнаволок в Беломорской Карелии, находящейся в полусотне километров от Костомукши. Уже тогда я был страстным рыбаком и с замиранием сердца слушал рассказы бабушки о громадных лососях, которых они с дедушкой днями напролет ловили в озере Верхнее Куйто, что в Беломорье. Бабушка Хелена знала наизусть русские сказки и с удовольствием рассказывала их нам.

Я научился читать уже в пять лет. У нас дома была большая библиотека, которой активно пользовались все члены нашей семьи. Уже в ранней молодости меня заинтересовала русская литература, а еще я читал газеты, в которых рассказывалось о Советском Союзе и советском строе. Хотя я и не знал русского, материалов на финском языке о Советском Союзе было предостаточно.

В 50-е годы мы жили в Хельсинки в районе Каллио. Мой дедушка, Калле Мюккянен, грюндер-строитель из Куопио, был подрядчиком на строительстве дома на углу улиц Ваасанринне и Кристинкату, благодаря чему мы получили в аренду хорошую квартиру в новом доме. После войны в Финляндии наступили нелегкие времена. Из своего раннего детства я помню щемящее чувство обиды, которое осталось в глубине души финнов. Жалкое существование многих жителей Каллио скрашивал лишь Его Величество Алкоголь – очереди в государственную монопольку «Алко» часто растягивались на несколько кварталов. От алкоголизма страдали многие, в том числе и сын известного русского художника Ильи Репина Юрий, который часто нетрезвым бродил по Каллио и собирал окурки. Почти круглый год он ходил босиком, а в самые суровые морозы надевал какие-то странные то ли тапки, то ли валенки. Мой отец рассказывал, что Юрий тоже был художником, однако ни его жизнь, ни карьера не сложились. В конце концов, он покончил жизнь самоубийством. Позднее на аукционах я встречал работы Юрия стоимостью несколько сотен марок.

Фото семьи Лахелма на Рождество 1954 г. Хейкки стоит во втором ряду, из-за плеча отца выглядывает брат Ээро. На переднем плане сидят брат Тимо, мать Хелви и отец Алекси с младшей дочкой Оути на руках

Мой отец был управляющим нашего дома, и в первый день месяца жильцы обычно приносили ему плату за квартиру наличными. Впрочем, не все плательщики были пунктуальными и нередко задерживали платеж, как это делал, например, проживавший в нашем доме актер из известной театральной семьи Юркки. Застолья и гулянки были в обычае у актера, и подвыпившие гости, будучи уже не в силах идти домой, частенько ночевали в подъезде.

Из ярких воспоминаний своего детства я помню, например, появление в начале 50-х годов бананов. На первом этаже нашего дома находился магазин колониальных товаров Салстеда, в котором можно было купить эти удивительные фрукты, но давали не более одного килограмма на человека. Мама по очереди отправляла нас, детей, в магазин, чтобы этих деликатесов хватило для всех членов семьи. Позднее я вспоминал те времена, когда привозил в качестве гостинцев бананы в Советский Союз, где еще в конце 80-х они оставались дефицитным товаром.

Напротив нашего дома находилось Свободное училище Каллио, где каждый мог найти себе занятие по интересам. Известная жительница Каллио, будущий президент Финляндии Тарья Халонен, активно посещала кружки в этом училище. Я же ходил в кружок ДВА (Делай Всегда, как Лучше), вместе со мной занимались ставшие известными актерами Кари Франк и Матти Руохола. Кружком руководил молодой человек по имени Вальдемар Бюлер, впоследствии выбранный депутатом парламента от Национальной коалиционной партии.

Когда пришло время идти в школу, нас, мальчиков, отправили учиться в народную школу имени Алексиса Киви, а по ее окончании мы все стремились поступить во Второй лицей Хельсинки или, как все говорили, в «Тоссу»[1], который тоже находился в Каллио. Туда оказалось нелегко поступить, поскольку наша возрастная группа была многочисленной и желающих там учиться набралось много. Мои родители, конечно, очень за меня переживали, но я поступил с первой попытки. Заводилой и лидером в «Тоссу» стал Пертти Салолайнен, он был на несколько лет старше меня, но уже успел провести год в США как стипендиат. Мы, ученики младших классов, собирались вокруг него в школьном дворе и, разинув рты, слушали его рассказы об Америке, которая казалась нам настоящим раем.

В середине 50-х мы переехали из Каллио в район Похьёйс-Хаага, в доходный дом, принадлежавший городу, где отец благодаря своим связям получил большую по размеру и более дешевую квартиру. К тому времени в семье появился четвертый ребенок, моя сестра Оути, и прежняя квартира стала тесноватой. Похьёйс-Хаага был одним из новых больших микрорайонов Хельсинки. Находившаяся поблизости железнодорожная станция Хаага оказалась занимательным местом для маленького мальчика, поскольку там несколько раз в неделю останавливались военные составы, следовавшие с грузами для советской военно-морской базы в Порккала-Удд. От советских военных мы получали в подарок необыкновенно красивые значки с портретами Сталина и Ленина.

В 1963 году я окончил общий лицей «Алппила», куда мы с двумя моими братьями перешли из «Тоссу». Этот лицей был своего рода экспериментальной государственной школой с углубленным изучением музыки. По окончании школы я сразу пошел служить в армию, поскольку посчитал, что чем моложе пойдешь в армию, тем легче будет служить. Служба в армии у меня шла без проблем, и одновременно я окончил школу офицеров-резервистов. После армии выбор будущей профессии казался делом нелегким.

Мои преподаватели рекомендовали мне попробовать поступить в Художественную школу, но мне казалось, что я слишком ординарный человек для столь богемной профессии. В конце концов, я нашел себя в стенах Высшей коммерческой школы Хельсинки, где за три года получил диплом бакалавра экономических наук. Иногда я раскаивался в своем выборе, но, наконец, я нашел свою нишу, правда, на это ушло целых пятнадцать лет.

По окончании Высшей коммерческой школы в 1968 году я получил место стажера в отделе маркетинга на фирме «Суомен Юнилевер». В ассортимент продукции, которую продавала англо-голландская компания «Юнилевер», входили мыло «Люкс», дезодоранты «Рексона», стиральный порошок «Омо» и зубная паста «Пепсодент». В течение первых двух лет работы фирма организовала для молодых бакалавров тренинг по программе бренд-маркетинга. Сначала я был специалистом по продаже зубной пасты, а затем стал бренд-менеджером.

Четырех лет в сфере продаж зубной пасты мне оказалось достаточно, и я перешел на работу начальником регионального отдела маркетинга в Объединенный банк Финляндии, где довольно скоро стал начальником отдела маркетинга региона Хельсинки и членом правления банка. Это работа давала великолепную возможность отслеживать все этапы развития общества, а, с другой стороны, была очень ответственной для молодого человека. В банке я познакомился с крупными корпоративными клиентами, со многими медийными компаниями и их руководителями. Мир средств массовой информации – это особый мир. Мой старый школьный товарищ Рейно Хяюрюнен стал известным журналистом, и благодаря ему я познакомился с журналистами из «Виикко Саномат» («Ведомости недели»). Мы часто сидели в ресторане на улице Рихардинкату, и, проводя небольшие операции с векселями, я помогал многим журналистам решать их финансовые проблемы.

Банковская служба длилась шесть лет, а затем моя карьера продолжилась в совершенно иной сфере. Я стал директором Водно-оздоровительного центра «Сиунтио» и управляющим директором А/О «Сиунтио Юртти», компании, которая отвечала за работу ресторана этого центра. Владельцем центра был Фонд имени первой женщины-министра в Финляндии Миины Силланпяя, во главе которого стояли социал-демократы. Фонд поставил перед нами задачу поднять статус центра и сделать его оздоровительным комплексом высочайшего уровня, вроде курорта «Усадьба Хайко». Однако этот план потерпел фиаско. Большинство посетителей и гостей центра «Сиунтио» составляли ветераны и члены профсоюза, за которых платило государство, что не приносило больших доходов заведению, а обеспеченные дамы почему-то не становились нашими постоянными клиентками. Я не видел хороших перспектив на этом поприще и стал думать о новом месте, где смог бы найти применение своим силам. В один прекрасный день мне неожиданно позвонил мой старый знакомый, юрист Хейкки Лехмусто и сообщил, что А/О «Диполи» в Отаниеми, пригороде Хельсинки, подыскивает директора по маркетингу и директора центра конгрессов «Диполи». Он также рассказал мне, что был нанят на год в «Диполи» в качестве исполняющего обязанности кризисного управляющего, чтобы провести санацию испытывавшего большие трудности предприятия. Мой другой друг Рейно Хяюрю заочно дал мне хорошие рекомендации, и поэтому Лехмусто обратился ко мне. Я без колебаний согласился на это предложение и в тот же день написал заявление об уходе из «Сиунтио». Работа в «Диполи» определила всю мою дальнейшую жизнь.

«Диполи» находился на грани банкротства, а мы хотели дать ему новую жизнь. Большой комплекс, владельцем которого являлась Студенческая корпорация Высшей технической школы, включал в себя, кроме Конгресс-центра, новую гостиницу, расположенную на побережье, и клуб «Старый Поли» в центре Хельсинки на улице Аённрутинкату. Учитывая, что летний период был с точки зрения деловой активности мертвым сезоном, мы начали обдумывать возможность организации какого-нибудь крупного мероприятия или выставки в летнее время. Мы задались вопросом: «Что могло бы заинтересовать публику?» и сами себе ответили: «Космос»! От слов нужно было переходить к делу. К кому обратиться? К американцам или к русским? Третьего варианта просто не существовало.

Февраль 1983 г. Хейкки Лахелма на ВДНХ. Часть экспонатов выставки в «Диполи» была из павильона «Космос»

Мы начали с посольства США, где я несколько раз встречался с торговым советником господином Максом Оллендорффом. С его рекомендательным письмом я посетил авиационную выставку в Германии, на которой был стенд Национального управления по воздухоплаванию и исследованию космического пространства (НАСА) США. После разговора, который состоялся по моей просьбе, представители НАСА развели руками, поблагодарив меня за проявленный интерес, и сообщили, что, увы! Финляндия их не интересует.

Следующим стало посольство Советского Союза на улице Техта-анкату. Я позвонил в посольство и получил приглашение на аудиенцию. Советник посольства Александр Кулаков сказал мне, что этот проект очень интересен и он с большим желанием будет способствовать его продвижению. В качестве партнера по сотрудничеству мне рекомендовали Академию наук СССР, которая была высшим государственным научным органом своей страны, ее штаб-квартира находилась в Москве. В союзных республиках действовали свои Академии наук с различными научными институтами. В системе Академии наук работали академики и члены-корреспонденты, а также многочисленные научно-исследовательские институты. Академия наук СССР дала миру несколько лауреатов Нобелевской премии.

Прошло совсем немного времени, и я встретился в Москве с председателем Международного выставочного комитета Академии наук Андреем Петровичем Капицей. Он сразу заявил в начале совещания, что наша идея получила одобрение у руководства и теперь следует подумать, как сделать хорошую выставку, посвященную покорению космоса. Вдобавок ко всему, он предложил взять в качестве экспоната на выставку полномасштабный макет космической станции «Салют», с пристыкованными кораблями «Союз» и «Прогресс», которая в то время находилась на орбите. Макет был «всего» 35 метров в длину. Нам оставалось только направить самолет в Москву, чтобы вывезти его в Финляндию. Мы сразу откровенно ответили, что такой возможности у нас нет.

На столе у Андрея Капицы стояло много телефонов, как это и подобало большому начальнику. Ни на одном из них не было ни наборного диска, ни клавиш. Капица снял трубку одного из них, довольно долго с кем-то разговаривал, а по окончании разговора заявил, что они сами обеспечат самолет и транспортировку выставки. В конце концов, Академия наук решила и все остальные вопросы: продумала содержание и экспонаты, упаковала их, перевезла на грузовиках «Совтрансавто» в «Диполи» и построила своими силами всю экспозицию. И все это мы получили бесплатно.

Для доставки макета космической станции Академия наук зафрахтовала самый большой в мире винтовой самолет, прибытие которого в аэропорт Хельсинки – Вантаа стало крупным медийным событием. Молодой репортер Рекламного телевидения (МТБ) Мерья Юли-Анттила удивлялась гигантскому размеру этого «воздушного чудовища» и с восхищением писала о пилоте, который внешне слегка напоминал голливудскую кинозвезду Грегори Пека. Спустившийся из кабины самолета красавец-пилот заметил восхищенную молодую журналистку и галантно вручил ей в подарок свою форменную фуражку.

Наши советские партнеры предусмотрительно подготовились к любым неожиданностям: кроме гигантского макета, из самолета появились разгрузочные тележки и даже два грузовика. Копию станции транспортировали затем по Третьему шоссейному кольцу в Отаниеми. Журналисту газеты «Хельсингин Саномат» Эса Керо удалось напроситься пассажиром в грузовик, и в результате этой поездки появился великолепный репортаж о незабываемом путешествии.

Открытие выставки «Космос 2000». С приветственной речью выступает министр иностранных дел Финляндии Пааво Вяюрюнен. В центре: Хейкки Лахелма (с усами) и директор-распорядитель «Диполи» Антти Мялкёнен. Слева: Андрей Капица беседует с космонавтом Вячеславом Зудовым

Выставка «Космос 2000» была торжественно открыта в июле 1984 года. На открытие прибыла большая делегация из Москвы, включая двух советских космонавтов и нескольких академиков. В то время переводчиков русского языка было немного, но мне все-таки удалось найти молодую девушку Марию Гузенину. Мария прекрасно справлялась с переводами, но попытку академика Мустела полюбезничать с ней отвергла категорически. Старый академик был интересным человеком, в честь него было даже названо созвездие. Его отец в 20-е годы служил радистом в посольстве Советской России в Финляндии. К ранним воспоминаниям мальчика относится случай, когда он провалился под лед в прибрежном парке Кайвопуйсто. Его спасли и привели в посольство. Там, для согрева, отец налил замерзшему сыну первую рюмку коньяка.

Популярность выставки была необыкновенной. Люди стояли в очереди часами, чтобы посмотреть, как выглядит космический корабль изнутри. Одним из гвоздей программы стал действующий макет космодрома «Байконур», на котором демонстрировался запуск ракеты. В то время все советские ракеты стартовали с космодрома «Байконур», находившегося в Казахстане. Макет космодрома так заинтересовал тогдашнего президента Финляндии Мауно Койвисто, что несмотря на свою занятость, он провел у макета почти полчаса, внимательно рассматривая все этапы старта ракеты.

Полномасштабный макет орбитального комплекса «Салют-Союз-Прогресс» привлекал внимание всех без исключения посетителей

Президент Мауно Койвисто задержался на выставке дольше запланированного времени. С ним беседует космонавт Вячеслав Зудов, переводит Виктор Владимиров (в очках). За беседой наблюдают Андрей Капица (слева) и Антти Мялкёнен (справа)

Медийный концерн «Объединенные иллюстрированные журналы» оказал значительную информационную поддержку в проведении выставки и организовал для членов делегации авиаэкскурсию на самолете крупного бизнесмена Антти Ларнио-Вихури. В этой экскурсии приняли участие Андрей Капица с супругой, космонавты Вячеслав Зудов и Константин Феоктистов, руководство и журналисты медиаконцерна. Большой любитель рыбалки космонавт Зудов «захватил» самолет после несколько минут полета и полетел посмотреть, где находятся богатые рыбой водоемы. Мы пролетели над Аландскими островами, затем слетали в Куусамо, Ивало, а оттуда обратно в Хельсинки. Энергичный интеллектуал Зудов оказался к тому же человеком с хорошим чувством юмора и очень легко находил со всеми общий язык. Второй космонавт, истинный джентльмен Феоктистов, был более спокойным человеком.

С самого начала стало понятно, что выставка пройдет с большим успехом. Ежедневно ее посещали от двух до трех тысяч человек, а в воскресенье число посетителей выствки иногда превышало 10 тысяч. После ее закрытия мы подсчитали общее число посетителей, их оказалось 220 тысяч! В то время это была небывалая для Финляндии цифра.

Советский Союз, разумеется, связывал с проведением выставки и пропагандистские цели. Советская страна хотела показать свои достижения в области исследования космоса, поскольку конкуренция между великими державами в то время была очень жесткой. Президент Академии наук А.П. Александров так выразил эту мысль: «Целью нашей выставки является показать стремление Советского Союза использовать космос в мирных целях на благо всего человечества. От имени Академии наук СССР позвольте мне приветствовать вас и высказать надежду, что эта выставка будет способствовать лучшему взаимопониманию между народами Финляндии и Советского Союза». Эти слова были адресованы всем посетителям выставки в «Диполи».

Отставной политик Ахти Карьялайнен посетил выставку «Космос 2000» вместе с главным редактором журнала «Сеура» Ханну Парпола. За год до этого, в 1983 году, он был уволен с поста председателя Банка Финляндии, после чего редко появлялся на публике. Осмотрев выставку, мы пошли перекусить и выпить в ресторане «Луоламиес» («Пещерный человек»). Карьялайнен с удовольствием рассказывал о прежних временах, когда он занимал высокие государственные должности, и был очень впечатлен тем, что частному предприятию удалось заполучить в Финляндию такую престижную выставку, как «Космос 2000».

Зная, что у Карьялайнена по-прежнему оставались очень авторитетные друзья в Советском Союзе, я спросил у него, не сможет ли он, используя свои связи, поспособствовать проведению в «Диполи» высококлассных выставок из известных советских музеев. Карьялайнен вдохновился этой идеей и обещал поговорить в Москве с Виктором Владимировым. Этот высокопоставленный офицер КГБ с внешностью английского лорда был одним из самых известных «домашних русских» в Финляндии. На протяжении многих лет Владимиров занимал пост советника-посланника посольства СССР в Финляндии, но в конце 1984 года был отозван в Москву. Связывали это с тем, что во время президентской компании 1982 года он приложил немало усилий, правда, безуспешных, чтобы продвинуть Карьялайнена кандидатом на пост президента от партии Центра. Я сам тоже встречался с Владимировым, когда он знакомился с выставкой.

Результатом обеда в «Пещерном человеке» стало заключение договора о сотрудничестве и предоставлении консультационных услуг между «Диполи» и фирмой Ахти Карьялайнена «АКАСА». Мы договорились также, что оплатим Карьялайнену поездку на пару дней в Москву для проведения переговоров с Владимировым. Мы направили ему письмо от имени Карьялайнена, в котором сообщили о своих планах по проведению выставок. Я до сих пор помню начало этого письма: «Дорогой Вихтори, мы давно с тобой не встречались…»

По требованию Карьялайнена в состав его свиты была включена дама по имени Салме Пурьё, которая взяла с собой целый арсенал украшений для их демонстрации на предполагаемых представительских мероприятиях, однако, они так и не состоялись. До сих пор для меня остается загадкой, какова была роль Салме Пурьё в нашей делегации. Карьялайнен, кажется, говорил, что использовал ее в качестве стенографистки, когда диктовал свои воспоминания. В Москве мы разместились в самой роскошной гостинице того времени – «Международной». Мы приехали в Москву вечером, а утром, за завтраком, я увидел Карьялайнена, который только-только пришел в себя от вчерашнего застолья, в том числе и благодаря паре выпитых с утра бокалов советского шампанского, и уже был готов отправляться на встречу с Владимировым. Вернувшись поздно вечером хорошо «подшофе» в гостиницу, Карьялайнен заявил, что вопрос решен и теперь, с помощью Виктора Владимирова, мы получим все, что только захотим.

На следующий день вице-президент Академии наук СССР пригласил нас на торжественный обед в кабинете известного столичного ресторана «Прага», куда нас доставили из гостиницы на черном лимузине. Нас встречали и обслуживали швейцары и официанты ресторана в белых перчатках, и сам обед был изысканным и стильным. К своему ответному выступлению Карьялайнен успел выпить достаточно и вместо Академии наук почему-то поблагодарил за радушный прием Министерство культуры СССР.

Вечером мы возвращались на самолете в Хельсинки. В том же самолете случайно оказались несколько крупных финских бизнесменов, которые, очевидно, возвращались с важных коммерческих переговоров. Директор-распорядитель фирмы «Раутаруукки» Хелге Хаависто громко выяснял отношения с одним из самых богатых людей Финляндии, генеральным консулом Финляндии в Малайзии Яло Хаапало.

Результат нашей веселой поездки в Москву был нулевым, мы не получили никакой помощи для осуществления наших планов ни от Виктора Владимирова, ни, тем более, от Ахти Карьялайне-на. Иногда я все-таки встречался с Карьялайненом в баре «Америка» хельсинкской гостиницы «Торни», где слушал его увлекательные истории.

По окончании выставки «Космос 2000» Андрей Капица пригласил членов совета директоров «Диполи» в Москву и попросил отвести для этой поездки 10 дней. Тепло поблагодарив нас за успешное проведение выставки «Космос 2000», он объявил, что Академия наук готова организовать нам поездку в любую точку Советского Союза. Предложение прозвучало неожиданно, и мы не были готовы сразу дать ответ, поэтому согласились на предложение советской стороны посетить Среднюю Азию, познакомиться со столицей Узбекистана Ташкентом, городом древнейшей культуры Бухарой и сказочным Самаркандом.

Было начало осени, и в Узбекистане стояла сильная жара. В это время в Узбекистане изобилие фруктов, там созревают дыни, виноград, финики и гранаты. Известная во всем мире среднеазиатская кухня объединяет индийские, арабские и средиземноморские кулинарные традиции. Нас принимали как самых высоких гостей. В каждом новом месте нашего пребывания хозяева устраивали для нас царское угощение. В конце концов, постоянное чревоугодничество стало нам даже в тягость.

Во время нашей поездки представители Академии спрашивали у нас, собираемся ли мы продолжать сотрудничество, и что мы планируем на будущее. Я не знал, что ответить, а сотрудники Академии посоветовали: «Возьми мамонтов!» Руководитель иностранного отдела Академии, который сопровождал нас в поездке, рассказал, что в прошлом году в Токио успешно прошла большая выставка «Мамонты» из Зоологического музея Ленинграда. Вот так было принято решение о проведении выставки «Мамонты идут».

Можно сказать, что именно тогда и определилась моя судьба. Я стал советником по проведению выставок из советских музеев в Финляндии. К тому времени я обзавелся многими приятными и полезными знакомствами, познакомился с известными и интересными людьми и на новом поприще нашел также практическое применение своему опыту экономиста и знаниям в области маркетинга. Передо мной открылся совершенно новый мир и новые возможности. Я был полон энтузиазма.

Осенью 1984 года, сразу по окончании выставки «Космос 2000», мы начали непосредственную подготовку к выставке «Мамонты», запланированной на следующее лето. Представители ленинградского Зоологического музея Зоологического института Академии наук приехали, чтобы ознакомится с помещениями «Диполи». Директор музея Орест Скарлато и заместитель директора Александр Алимов, очевидно, получили соответствующие указания из Академии наук, поскольку подготовка прошла, как по маслу. В ленинградском музее хранятся лучшие и самые многочисленные в мире материалы о жизни мамонтов. Выставка, которую музей привез в Финляндию, ранее уже экспонировалась во многих странах мира. До Финляндии она проходила в Японии, где ее посмотрели небывалое число посетителей – 6 миллионов. Уникальные бесценные экспонаты выставки, конечно же, пострадали в результате многочисленных переездов, и Финляндии стала последним этапом ее мирового турне.

В представленной коллекции имелись чучела, реконструкции и кости мамонтов и животных, их современников. В экспозиции можно было увидеть растения, чум, где в качестве опоры использовались кости мамонтов, а также многочисленные фотографии, но ее безусловной сенсацией стал мамонтенок Дима. Малыш, наверное, отстал от мамы, упал в яму и замерз в ней на 40 тысяч лет. Когда Диму, которому было всего несколько месяцев, в 1977 году нашли в вечной мерзлоте Сибири, ему дали оттаять, вынули и законсервировали все внутренности, а оставшееся мумифицировали. Мамонтенок весил 90 килограммов. Когда вскрыли его желудок, там были обнаружены материнское молоко и степная трава.

Мамонтенок Дима вызвал большой интерес у журналистов

Мамонтенок Дима стал первой мировой сенсацией, позднее было сделано еще несколько подобных находок.

История мамонтенка Димы до слез растрогала и публику, и журналистов, а мы бессовестно, но с большим успехом, использовали ее для рекламы нашей выставки. Это было не единственным рекламным трюком. Во время встречи с директором Зоологического музея Орестом Скарлато по поводу выставки я получил от него пучок мамонтовой шерсти, при этом Орест сказал мне: «Делай с этим, что хочешь, только не продавай!» И я придумал: были выпущены дипломы с волосом мамонта. На листе картона размером А4 под пленкой был прикреплен один волосок, и текст на дипломе гласил, что Академия наук СССР подтверждает его подлинность и возраст. Такие дипломы мы вручили главным редакторам газет и журналов, премьер-министру Финляндии Калеви Сорса, представителям университетов, другим важным и нужным людям.

Самым высокопоставленным получателем диплома стал принц-консорт Филипп, муж английской королевы Елизаветы II, который в мае 1984 года, еще до начала выставки, находился с визитом в Финляндии как почетный председатель Всемирного фонда дикой природы (WWF). Услышав о его визите, я позвонил генеральному секретарю Фонда, рассказал о приближающейся выставке и спросил, можно ли вручить принцу диплом № 1. Ответ был положительным. Я рассказал об этом Андрею Капице, который тут же рассказал мне великолепный и прекрасно подошедший к случаю анекдот.

Принца Филиппа привезли на скалистые острова в районе Порккала в сопровождении многочисленной группы журналистов и любителей природы. Мы договорились, что во время пикника я смогу вручить принцу диплом. На все про все мне отводилась пара минут, и передо мной было поставлено еще одно условие: не вести никаких бесед и не рассказывать никаких дополнительных историй. Все-таки я вкратце рассказал принцу об оригинальном происхождении волоса и, несмотря на запрет, продолжил свой рассказ анекдотом Капицы: «Что такое много, и что такое мало? Если у вас один волос на голове, это мало. Но, если у вас один волос в супе, это много». Принц Филипп тепло поблагодарил меня за диплом и сказал, что, он по крайней мере не собирается класть волос мамонта в свою тарелку с супом.

Интервью на открытии выставки «Мамонты» в «Диполи» дают Ахти Карьялайнен и его спутница Салме Пурьо. Большую часть пространства занимает копия первого в мире трупа мамонта, найденного целым на берегу реки Березовка. Сам экспонат не был представлен на выставке в Финляндии, поскольку из-за большого размера его невозможно было вынести из помещения ленинградского Зоологического музея

Английский принц Филипп на острове Стрёмсё принимает от Хейкки Лахелма диплом с вклеенным волосом мамонта. Фото из журнала «Сеура» от 31 мая 1985 г.

Этот эпизод сняли телевизионщики и в тот же день показали по Первому каналу телевидения. Он стал великолепной рекламой выставки «Мамонты». Реклама и маркетинг принесли свои плоды: за пять недель работы выставки на нее пришли 120 тысяч человек – невиданная для Финляндии цифра. О лучшем результате можно было лишь мечтать!

Итак, мы имели в своем послужном списке уже две успешно проведенные научные выставки, и наши аппетиты росли. Мы хотели расширить ассортимент выставочной деятельности «Диполи» и выставить сокровища советских художественных музеев. Я и раньше уже несколько раз просил Андрея Капицу помочь мне открыть двери Министерства культуры СССР, разрешение которого требовалось для вывоза художественной выставки за границу. Капица помог и на этот раз, рекомендовав «Диполи» и меня в качестве его представителя и дав положительные характеристики как надежного партнера, с которым он имел давний опыт сотрудничества.

Иностранный отдел Министерства культуры находился в центре Москвы, в красивом старинном здании на Старом Арбате. Теперь, получив благодаря Капице доступ в министерство, я частенько наведывался туда, чтобы высказать пожелания по поводу проведения в Финляндии той или иной художественной выставки. Обычно меня принимали господин Литвинов и две интеллигентные дамы – Анастасия Панкова и Алла Бутрова. Они были вежливы и сдержанны, но всегда в конце беседы констатировали: «Вы же понимаете, господин Лахелма, что когда речь идет об искусстве, договор заключается между государственными организациями, и не может быть и речи о том, чтобы организатором выставки было небольшое частное предприятие. Конечно, Андрей Капица очень хвалил Вашу работу, но Вы же должны понимать, что искусство – это не космические железки».

Мы уже смирились с таким к себе отношением, как вдруг, совершенно неожиданно, в конце 1984 года получили от Министерства культуры СССР официальное заказное письмо. В нем со ссылкой на проведенные в Москве переговоры констатировалось, что выставка «Русский и советский пейзаж», которую Министерство культуры СССР организует летом 1985 года в Германии, осенью, на обратном пути следования, может остановиться в «Диполи». Наши мечты сбылись! Я поехал в Москву и забрал перечень из ста произведений, который был, поверьте, очень внушительным.

У многих от удивления приподнялись брови, когда стало известно, что частная коммерческая фирма, а не государственный музей или «другие официальные лица» будет выступать организатором этой выставки. С директором-распорядителем «Диполи» Антти Мялкёненом мы отправились на встречу с начальником департамента Министерства образования Финляндии Калерво Сиикала. Я наивно полагал, что он обрадуется новому шагу в отношениях с Советским Союзом, но реакция Сиикала была агрессивной и однозначной: «Такого рода отношения должны находиться в ведении только государственных органов!» Позднее я связался также с директором ведущего художественного музея Хельсинки «Атенеум» Олли Валконеном, реакция которого оказалась не менее холодной. В Финляндии на отношения с Советским Союзом было наложено своего рода табу: они являлись прерогативой только официальных органов, и никто, не входивший в этот круг избранных, не мог вмешиваться в эти отношения. Однако Министерство культуры СССР обещало выставку нам, и ни Министерство образования Финляндии, ни кто бы то ни было еще не могли уже с этим ничего поделать.

Немного неожиданно в качестве эксперта нам согласился помочь профессор Аймо Рейтала, что с его стороны было очень смелым решением. Мы решили доказать, что с помощью умело организованной маркетинговой кампании практически неизвестное для любителей искусства место может привлечь тысячи посетителей, причем не только из Финляндии, но и из Швеции. Мы обратились за помощью к профессионалам. За работу под руководством эксперта Аймо Рейтала взялось очень авторитетное рекламное бюро «Харкомяки & Ниссинен». Для выставки мы выбрали довольно незамысловатое название – «Большая выставка пейзажа». Рекламная кампания была воистину массированной: информацию о выставке можно было увидеть на почти всех центральных остановках городского транспорта, в газетах и журналах, особенно активно нас рекламировали наши партнеры из Объединенных иллюстрированных журналов.

До нас художественные выставки никогда не рекламировались так масштабно. Выставка из Советского Союза, высокое искусство и рекламное бюро – все эти вещи казались несовместимыми, а их соединение граничило со святотатством. И все-таки результат оправдал затраченные средства и оказался соответствующим нашим ожиданиям: за два месяца выставку посетили 60 тысяч человек. Мы прорвались в недоступную нам ранее сферу и сняли многие предрассудки. Когда после выставки я приехал в Москву, представители Министерства культуры СССР поблагодарили меня за удачную организацию выставки и констатировали: «Господин Лахелма, теперь двери для Вас открыты, и мы с удовольствием продолжим сотрудничество с Вами».

Моя работа в «Диполи» подошла к концу в 1986 году. В то время в Финляндии бурно обсуждалось создание просветительского Центра науки, и мы с моим коллегой директором Антти Мялкёненом предлагали построить его в Отаниеми, но город Вантаа действовал более активно, и поэтому было принято решение построить центр под названием «Эврика» там. Как оказалось, новый директор «Диполи» Юхани Корпикаллио не был заинтересован продолжать выставочную деятельность, о чем он достаточно недвусмысленно заявил мне: «Хейкки, на этом заканчиваются выставки коммуняк!»

Я ушел из «Диполи» и проработал пару лет управляющим директором А/О Торговый дом «Финнист», акционером которого я был. Предприятие представляло интересы финских строительных компаний на советском рынке, одной из крупнейших являлась «Оравистало» из Северной Финляндии. Советская государственная строительная организация «Союзвнешстрой» размещала гигантские комплексные строительные заказы на газодобывающих территориях у таких финских компаний, как ЮИТ, «Хака» и «Лемминкяйнен». «Оравистало» также поставляла за Урал целые поселки для газовиков. Я рассчитывал на продолжение сотрудничества и получение новых заказов, однако предприятие потерпело банкротство. Оказавшись без работы, я создал в 1988 году компанию К/О «РХ-Партнерс». После этого мне стало значительно проще сосредоточиться на руководстве проектами и оказании консультационных услуг.

Во время учебы в Высшей коммерческой школе я познакомился со своей будущей женой Рииттой, мы поженились, и у нас родились три сына и дочь. Работа всегда отнимала у меня много времени, к тому же, когда я трудился в банке, мне приходилось часто уезжать в командировки. Смена мест работы не меняла ситуацию в лучшую сторону, времени на семью у меня по-прежнему не хватало. В конце концов, наши отношения с супругой зашли в тупик, и в 1985 году мы приняли решение о разводе. В то время моя жизнь протекала в двух городах – Хельсинки и Москве, между которыми мне приходилось много и часто путешествовать. Во время этих поездок я познакомился со многими необычайно интересными людьми, и чего только со мной не случалось по обеим сторонам границы.

Из Хельсинки можно добраться до Москвы по-разному. Проще и удобнее всего путешествовать на поезде. Он будет мчать вас всю ночь, чтобы утром к половине девятого доставить в Москву, а это означает, что в вашем распоряжении будет практически полный рабочий день. Можно ехать и через Петербург, и через Таллин, но это займет больше времени. Цены на авиаперелеты долгое время просто зашкаливали, да и расписание рейсов оставляло желать лучшего. Сейчас, после того как «Финнэйр» и «Аэрофлот» стали работать в кооперации, ситуация во многом изменилось в лучшую сторону.

В качестве средства передвижения между городами я традиционно выбираю поезд; на «Льве Толстом» я путешествую уже свыше тридцати лет. Свою первую поездку я совершил еще в 1982 году, и после этого поездок было несколько сот. В настоящее время в поезде есть вагон бизнес-класса с собственным рестораном, душем и широкой диван-кроватью в каждом купе. По прибытии в Москву пассажиров поезда приветствует бравурный марш. Во время своих многочисленных поездок я близко познакомился с персоналом поезда и всегда был очень доволен прекрасным обслуживанием. Только одно обстоятельство всегда вызывало у меня удивление: при продаже билетов не учитывался пол пассажиров, и совершено посторонние мужчины и женщины могли оказаться в одном купе ночного поезда. Никто не смог объяснить мне, почему это так, возможно, таким образом в советские времена осуществлялось полное равноправие полов.

Во время своих поездок на поезде я встретился и познакомился со многими невероятно интересными людьми. Обстановка в поезде всегда была очень интернациональной, поскольку, кроме финнов и россиян, в поезде путешествовали американцы и европейцы, туристы и дипломаты, бизнесмены и журналисты. Еще в 80-е и начале 90-х годов «Толстой» часто заполняли работавшие в Москве финские строители, которые отправлялись в отпуск или на выходные в родную Финляндию. Тогда поездка проходила шумно, все стремились попасть в вагон-ресторан, где имелось ограниченное количество мест. При отправлении из Москвы вагон-ресторан был официально открыт до часа ночи, но при хороших чаевых обслуживание могло продолжаться до самого утра.

В качестве оплаты в поезде принимались только рубли, и цены соответствовали уровню советского общепита, что по финским меркам было очень дешево. Водка почти всегда без исключения была «Посольская», которую поставляли из Красноярского края, и мне навсегда запомнился ее апельсиновый аромат. Что касается еды, то ее качество было так себе, но и в финских поездах пассажиры редко лакомятся деликатесами. Финские строители очень любили бифштекс с гарниром[2], поверх которого всегда лежала яичница-глазунья. Эти порции готовили здесь же, в поезде, на своей кухне. Меню на финском языке было и остается «шедевром» переводческого искусства. Почему бы кому-нибудь из журналистов не написать статью на эту тему?!

Двери ресторана положено было закрывать по прибытии поезда в Выборг, где проводились все пограничные формальности. Однако бутылки можно было купить на вынос, и гулянка продолжалась уже в купе вагонов. А на следующее морозное утро на перроны железнодорожных станций Финляндии выходили босые молодые мужчины, которые после бурной ночи просто не помнили, в каком из купе оставили свои ботинки.

Тогда еще можно было позавтракать в ресторане Вайниккалы, первой станции на территории Финляндии, где проходила смена электровоза. В ресторане, который назывался «Укко Пекка» («Старик Пекка»), строители заказывали на завтрак блюдо под названием «Пиво с пончиком». В советские времена в московских магазинах были проблемы и с тем и с другим. Женщины же, особенно пожилые, почти со слезами на глазах выпивали, наконец, долгожданную чашечку «прекрасного финского кофе». Неудивительно, что некоторые русские писатели-классики смеялись над этой страстью финских женщин к кофе. Во времена Советского Союза хороший кофе можно было выпить только в барах интуристовских гостиниц.

Россияне и сами предпочитали путешествовать по железной дороге, хотя авиаперелеты внутри страны в советское время стоили не намного дороже. С собой в дорогу было принято брать много продуктов – жареную курицу, жирную копченую колбасу, вареные яйца, соленые огурцы и, конечно, разные напитки. Кипяток бурлил в самоварах у проводников, и хороший чай можно было заказать в любое время дня и ночи. По старинной русской традиции перед поездкой нужно было обязательно присесть в прихожей и помолчать несколько минут. Кто мог знать в стародавние времена, не окажется ли именно эта поездка последней…

Андрей Капица стал первым представителем Академии наук СССР, с которым я встречался. Он был харизматичным крупным мужчиной, уважение вызывал уже 49-й размер его обуви. Мы познакомились во время подготовки выставки «Космос 2000» в начале 1983 года. Как председатель выставочного комитета Академии наук, Капица отвечал за проведение всех академических выставок за границей. До нашей первой встречи я случайно услышал, что академик является представителем известной научной династии. Его отец, Петр Капица, был заслуженным ученым и лауреатом Нобелевской премии 1978 года. Он умер в 1984 году и, к сожалению, я не успел с ним познакомиться.

Андрей Капица занимал достаточно высокое положение, в его распоряжении были государственная черная «Волга» с водителем и представительные апартаменты в доме для профессоров Московского университета, где он проживал со своей супругой, дочерью и мамой. С годами я стал их частым гостем, можно сказать, почти приемным сыном. По русскому обычаю я получал приглашения на обеды и ужины, где часто встречался с представителями советской интеллигенции, писателями, художниками и учеными. Многие гости удивлялись присутствию «Хейкки-чухонца», поскольку поговорить с иностранцем тогда случалось нечасто, а у кого-то дома, в гостях, считалось просто опасным.

В угощениях в доме Капицы никогда не было недостатка, поскольку его знакомые со всего Советского Союза присылали ему гостинцы: то мясо кабана с Кавказа, то королевские креветки с Камчатки. Как всякий крупный мужчина, Капица любил хорошо поесть и выпить. Когда я наблюдал за застольями в его доме, мне вспоминался герой романа-поэмы Гоголя «Мертвые души» помещик-чревоугодник Собакевич.

Русские люди очень гостеприимны. Когда я впервые был приглашен в дом к Капице, меня угостили антоновскими яблоками. Они казались свежими, но на самом деле были замочены по старинному русскому рецепту. Вкус яблок был специфичный, но они оказались прекрасной закуской под водку. Я похвалил этот непривычный деликатес, и с тех пор пожилая мама Андрея всегда покупала их к моему приезду на ближайшем колхозном рынке.

Капица мог целыми вечерами рассказывать забавные истории из своей жизни. В 70-е годы он работал во Владивостоке директором научно-исследовательской станции Академии наук. Между Москвой и Владивостоком Капица передвигался на поезде, причем путешествие длилось почти две недели. Говорят, что в поезде имелась даже баня. Пара недель, проведенная в тесном купе, по словам Капицы, часто приводила к семейным ссорам и даже разводам, а бывало, что в поезде между людьми возникали и романтические отношения. Когда Капица работал во Владивостоке, там начали производство консервов из дальневосточных крабов.

Андрей Капица (справа), министр Пааво Вяюрюнен и Антти Мялкёнен открывают выставку «Космос 2000»

Для банок консервов напечатали миллионы штук этикеток с текстом «KAMCHATKA». Однако произошла досадная ошибка – этикетка оказалась слишком длинной для банки, и часть названия оказалась заклеенной. Так появился деликатес под названием «СНАТКА». По мнению Капицы, название было очень удачным, и его не стоило менять. Только в последние годы я увидел в московских магазинах банки с настоящим названием «Камчатский краб». В начале осени 1984 года Капица пригласил меня и представителя банка «Постипанкки» – спонсора выставки Мартти Йокинена к себе на дачу. «Постипанкки» открыл в то время в Москве свое представительство, и приглашение получил также и глава представительства Мартин Реландер. Водитель Капицы вез нас на дачу по Рублевскому шоссе, по которому мчались черные лимузины членов Политбюро. До того как мы приехали на место на берег Москвы-реки, нас несколько раз останавливали для проверки. В элитном поселке было много красивых вилл, одни из них выглядели запущенными, другие же смотрелись поистине роскошно. Вилла Капицы находилась напротив старой дачи Никиты Хрущева. По соседству расположилась вычурная дача, которой владела Кристина Онассис. Она совсем недолго состояла в браке с советским гражданином, членом КПСС Сергеем Каузовым, который затем стал очень богатым бизнесменом. Короткий брак закончился скандальным разводом.

У Капицы была старомодная трехэтажная дача. Отец Андрея Петр получил ее в подарок от Сталина. В доме далеко не все работало, поэтому следовало знать некоторые приемы: например, чтобы помыть руки после туалета, нужно было пользоваться ведром, которое подвешивалось к потолку. Это приспособление подвело как раз в тот момент, когда руки мыл Мартин Реландер: вся вода из ведра вылилась на него. К счастью, на летнем солнце одежда быстро просохла, а после хорошей порции виски все и вовсе показалось ерундой.

Для организации многих моих выставок помощь Капицы имела решающее значение. Одним из самых интересных наших совместных проектов была «Поездка в Океанию». Идея ее проведения зародилась весной 1986 года дома у Капицы, где мы познакомились с парой пожилых художников.

Борис Алексеев и Марина Плахова провели длительное время в Папуа – Новой Гвинее. Об этой поездке они много и увлекательно рассказывали, иллюстрируя свои рассказы рисунками, акварелями и картинами.

Русский ученый Николай Миклухо-Маклай в XIX веке организовал этнографическую и антропологическую экспедицию на Новую Гвинею. Необычное имя ученого связано с его шотландскими корнями. Утверждают, что он научил аборигенов обращаться с топором, который до сих пор на языке папуа звучит так же, как и на русском – «тапор».

Андрей Капица поведал мне, что в Петербурге, в Музее антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) есть отдел Океании, в котором представлены в том числе и экспонаты из коллекции известного британского путешественника Джеймса Кука. Сам Кук погиб на Гавайях в 1779 году во время своего третьего путешествия. Корабль его экспедиции прибило к российским дальневосточным берегам на Камчатке, где англичане пополнили запасы продовольствия, а взамен подарили российским хозяевам этнографические артефакты, собранные на островах Полинезии, которые затем были переданы в собрание Кунсткамеры. Кроме Миклухо-Маклая, многие другие известные русские исследователи и путешественники участвовали в формировании коллекций этого музея. В заключение разговора Капица предложил мне подготовить выставку из собраний Кунсткамеры в Музее дизайна Хельсинки.

Административный директор Академии Финляндии Хейкки Каллио воодушевился этой идеей и рассказал о ней руководству и Музея дизайна, и Академии Финляндии. Вопрос был решен, и выставка «Путешествие в Океанию» открылась уже в январе 1987 года. Выставка прошла с грандиозным успехом. Самые интересные экспонаты выставки были, конечно, из коллекции Джеймса Кука. Особый интерес у посетителей вызвала накидка из красных и желтых перьев колибри. Кроме того, мы организовали и выставку Бориса Алексеева и Марины Плаховой в помещении офиса «Постипанкки», в здании «Маккаратало». У зрителей вызвали восторг их картины, на которых были изображены традиционные ритуалы жителей Папуа – Новой Гвинеи.

Андрей Капица родился в Кембридже в 1931 году, когда его отец работал там в университете. Андрей закончил географический факультет Московского университета и принял участие в четырех антарктических экспедициях. Он обнаружил крупнейшее в Антарктиде подледное озеро. Очень молодым в 1970 году он был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. Андрей Капица скончался в 2011 году.

С эстонцем Пеэтером Варесом я познакомился в начале 80-х, когда он работал в иностранном отделе Академии наук СССР как контактное лицо по связям с капиталистическими странами. Я звонил ему всегда, когда собирался в очередную поездку в Москву. Пеэтер бронировал мне номер в гостинице «Академическая», принадлежащей Академии наук, составлял программу моего пребывания и договаривался о встречах. Наша с Пеэтером плановая экономика работала, как часы, Варес был скрупулезно законопослушным и исполнительным сотрудником Академии наук. Со временем мы стали близкими друзьями и остаемся таковыми по настоящее время, ведь финну и эстонцу легко найти общий язык.

Варес обожал Италию, его диссертация «Рим и Вашингтон» была посвящена взаимоотношениям между Ватиканом и Соединенными Штатами Америки. До работы в Академии наук он был консультантом по Италии советского министра культуры Екатерины Фурцевой. Во всех республиках Советского Союза были свои академии наук, и Академия наук Эстонской ССР занимала среди них свое достаточно важное место.

Когда мы познакомились, Пеэтер Варес жил в Москве на Профсоюзной улице. По жизни он общался со многими людьми, и благодаря ему я завел много интересных и полезных знакомств. Кухня – сердце русского дома, здесь обсуждают всё, от бытовых вопросов до мировой политики. На кухне у Вареса я встретился, например, с итальянским генералом Нино Пасти. Этот высокопоставленный генерал НАТО неожиданно резко поменял свои взгляды, начав высказываться с просоветских позиций против политики альянса, что стало сенсационной новостью времен холодной войны. Эстонское телевидение подготовило о нем часовой фильм в документальном сериале о западных деятелях, положительно относившихся к Советскому Союзу. После успешно проведенной выставки «Космос 2000» я тоже стал героем этого многосерийного фильма, съемки которого проходили в Москве и Таллине.

Наш вечер на кухне у Вареса, где присутствовал Пасти, прошел в оживленной беседе, поскольку и мне было что рассказать, ведь моя тетушка Ирма жила в Риме. Ее супруг был итальянским журналистом, который много писал об отношениях Ватикана и компартии Италии. От него я имел об этом кое-какое представление, но редко когда на эту тему удается поговорить с натовским генералом!

Благодаря Варесу я присутствовал на различных мероприятиях. Так, однажды я получил приглашение на вечер в Большой театр. Чему он был посвящен, точно не помню. Пеэтер сообщил мне, что я включен в список приглашенных. Собственно, приглашение и не требовалось, для входа на мероприятие нужно было только предъявить паспорт. К театру один за другим подъезжали советские черные лимузины. Перед входом у меня несколько раз проверили паспорт, а когда я вошел в зал и огляделся, то был просто поражен: на сцене сидели все сливки советского общества вплоть до генерального секретаря Коммунистической партии Михаила Горбачева. Настало время торжественных выступлений, и в зале установилась тишина. Вдруг из зала поднялась женщина среднего возраста и спросила, почему на мероприятие так трудно попасть, и почему здесь так много сотрудников КГБ. Михаил Горбачев поднялся и ответил женщине, что лично он не видел ни одного секретного агента, когда заходил в зал. Женщина села, начались выступления, а в заключение в рекреации гостей угощали бутербродами с икрой и шампанским.

Пеэтер Варес до сих пор женат на русской женщине, Валентине, с которой у него двое детей – дочь Кристина и сын Саша. После развала Советского Союза и с началом спада деятельности Академии наук Пеэтер с семьей вернулся в Таллин, где работал сначала в Академии наук Эстонии, а затем был профессором и проректором открытого в Таллине частного Евроуниверситета. В 1999 году он издал книгу «Эстония и Европейский Союз: в поисках безопасности» (Estonia and the European Union: In Search of Security). Сейчас Пеэтер уже на пенсии. Он давно пишет книгу своих воспоминаний и, насколько я знаю, написаны уже как минимум 900 страниц. Дочь Пеэтера Кристина поступила учиться в Университет Хельсинки, окончила его, стала магистром и вышла замуж за финна. У них двое детей. Сейчас Кристина – ведущий специалист по странам Балтии и России в одном крупном банке.

Выставка «Космос 2000» стала для меня своего рода визитной карточкой. Оказалось, что она заинтересовала очень многих. Когда в 1983 году проведение выставки стало реальностью, мне позвонил и предложил свою помощь тогдашний директор Дома советской культуры и науки (ДСКН) Владимир Шишкин. ДСКН, который находился на улице Нурденшёльденкату, был подразделением посольства СССР в Финляндии, а Шишкин по своей должности являлся советником посольства. Он хорошо говорил по-фински и смог помочь мне во многих вопросах.

В отличие от посольства Дом культуры и науки был открыт для широкой публики. Там работали, в том числе, и курсы русского языка, которые я посещал. По правде говоря, мое обучение из-за постоянной нехватки времени не продвинулось дальше начального уровня, и выдержал я всего несколько месяцев. Занятия проводились слишком часто, и домашних заданий было очень много.

Помощь Шишкина понадобилась снова, когда в рамках биеннале плаката в Художественном музее города Лахти я проводил выставку советского революционного плаката. Идея ее проведения родилась у моего давнего знакомого Рейно Хяюрю и его друга профессора Тапани Лартомаа. В качестве партнера с советской стороны Шишкин предложил нам Центральный музей революции в Москве. Вместе с директором по организационным вопросам Музея города Лахти Йоуко Хейноненом я отправился на переговоры с директором советского музея Тамарой Шумной. Музей находился на улице Горького (ныне Тверская) в старинном дворце, где до революции располагался популярный в дворянской среде Английский клуб. В заключение успешно прошедших переговоров Тамара Шумная пообещала направить в Лахти представительную коллекцию подлинных плакатов времен революции. Авторами этих плакатов были многие всемирно известные художники-авангардисты, в том числе Эл Лисицкий, Александр Родченко и Александр Дейнека.

Открытие выставки проходило в Художественном музее города Лахти в мае 1987 года. Владимир Шишкин обещал приехать на это мероприятие, чтобы от имени посольства произнести приветственные слова, но время шло, а его все не было. Мы начали нервничать и позвонили в Хельсинки. К своему ужасу, мы услышали, что «советник уже выезжает». В те времена еще не существовало автобана между Хельсинки и Лахти, но, судя по всему, педаль газа темно-синего BMW была выжата до предела всю дорогу, поскольку Шишкин успел-таки торжественно открыть выставку.

Из наших бесед с Шишкиным я понял, что круг его полномочий в Финляндии был очень широк. Он рассказывал, что принимал участие в переговорах, на которых советские дипломаты и представители Национальной коалиционной партии обсуждали возможность участия партии в правительстве, хотя, по мнению Кремля, тогда ей там нечего было делать. Шишкин рассказывал, что по приглашению Илкки Суоминена он встречался с руководителями партии на представительской вилле фирмы «Алко» в Лапландии. На этой встрече к компании присоединился и Харри Холкери. Я не знаю, велико ли было значение этих переговоров для того, чтобы постепенно в глазах Кремля Коалиционная партия перестала быть «партией нон грата» в правительстве. Наверное, какое-то значение эти переговоры все-таки имели!

Командировка Шишкина в Финляндию длилась, как обычно, несколько лет. Случайно мы оказались в одном поезде, когда он возвращался по окончании командировки в Москву с женой Татьяной и дочкой Ольгой, родившейся в Хельсинки. Я был одним из первых финнов, с которыми Владимир познакомился по прибытии в Финляндию, и теперь я как будто провожал его домой. В честь этого мы выпили грузинского коньяка, а мой знакомый бригадир поезда Вася организовал для нас прекрасный фуршет. Дорога прошла быстро и легко.

По возвращении в Москву Шишкин был назначен деканом по работе с иностранными учащимися престижного Московского государственного института международных отношений (МГИМО), где он работает до сих пор. На протяжении длительного времени МГИМО оставался закрытым учебным заведением, в котором учились студенты только из Советского Союза и социалистических стран. Вуз имеет хорошую репутацию, и многие ведущие российские политики являются его выпускниками. Теперь туда могут поступать студенты из всех стран мира. Когда мой сын Вилле в конце 80-х выбирал место учебы, Шишкин пообещал помочь ему поступить в МГИМО, но Вилле вместо Москвы выбрал Париж.

Когда я жил в Москве в конце 80-х, то много общался с Владимиром и его семьей. Однажды он позвонил мне и рассказал, что купил участок земли недалеко от Москвы, и пригласил туда на шашлыки. Мы проехали сначала по Ленинскому проспекту, затем выехали за город и через полчаса оказались на месте. Большая территория была разгорожена на небольшие участки площадью от 500 до 800 квадратных метров. Хотя в то время покупка всех стройматериалов представляла большую проблему, Владимир довольно быстро построил на этом участке дачу. Судя по тому, что всю территорию вскоре оградили высоким забором, а у ворот посадили охранника, в поселке поселились непростые люди. Последний раз пару лет назад я снова навещал Шишкиных в их загородном доме, где наслаждался близостью природы и комфортом красивого гостеприимного дома.

Жена Владимира Татьяна прекрасно владеет финским языком и работает в Москве переводчиком на коммерческих переговорах и научных семинарах. Насколько я знаю, например, Ханну Рауткаллио, который много написал об истории советско-финляндских отношений, смог попасть в российские архивы во многом благодаря помощи Татьяны и Владимира.

Уже несколько десятков лет мы поддерживаем дружеские отношения. Когда я возвращаюсь из Москвы, Владимир всегда передает со мной привет и гостинцы в Хельсинки. Особый привет я всегда передаю двум господам, с которыми он познакомился во время выставки «Космос 2000»: тогдашнему директору «Постипанкки» Мартти Йокинену и Мартти Эняярви, работавшим директором компании «Кюми-Стрёмберг».

В 1987 году я путешествовал со своими друзьями из Академии наук из Москвы в Таллин. Они рассказали мне, что нам предстоит встреча с очень интересным человеком. Мы разместились в гостинице «Олимпия», и там меня представили элегантному седовласому джентльмену. Это был Валентин Бережков, советский дипломат, который вошел в историю как переводчик Сталина.

В молодости Бережков служил во Владивостоке, на Тихоокеанском флоте, где получил приказ обучить командующего флотом английскому языку. Знание языка Бережкова было отмечено, и его пригласили в Кремль, на аудиенцию к министру иностранных дел Молотову, который назначил его своим официальным переводчиком. По рассказам Бережкова, он получил пропуск в специальный кремлевский магазин, где купил весь необходимый представительский гардероб. Появившись на работе в новом костюме, он увидел, что на Молотове точно такой же костюм. Тот лишь улыбнулся и сказал, что поскольку у него повыше зарплата, придется ему купить себе другой костюм. Чувство юмора не было чуждо и Кремлю.

Карьера Бережкова была стремительной. В начале 40-х годов он работал секретарем посольства СССР в Берлине и переводил переговоры между представителями нацистской Германии и Советского Союза. Он был личным переводчиком Иосифа Сталина на переговорах с президентом Соединенных Штатов Франклином Рузвельтом и премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем на Тегеранской конференции в ноябре-декабре 1943 года. После войны он стал редактором журнала «Новое время», а затем главным редактором еженедельного издания «США – экономика, политика и идеология». В конце 70-х – начале 80-х годов он работал первым секретарем и представителем Академии наук в посольстве СССР в Вашингтоне.

Когда мы встретились в Таллине, Бережков занимал должность заместителя директора Института США и Канады. Ему был уже 71 год, но он находился в прекрасной форме. Хотя я был моложе его почти на три десятка лет, это не помешало нам стать хорошими друзьями уже после первой встречи. Позднее мы много раз встречались в Москве.

У Бережкова и его супруги имелась дача, или вернее, квартира в таунхаусе за городом в маленькой деревушке под названием Новый Иерусалим, где находится знаменитый действующий монастырь. В этом месте, естественно, есть своя река Иордан, Гефсиманские сады и Голгофа. Художник Аристарх Лентулов работал в Новом Иерусалиме и написал несколько полотен под этим названием. Я часто бывал на даче Бережковых, и к нам иногда приходил выпить виски их ближайший сосед, академик Георгий Арбатов, известный специалист по США, директор Института США и Канады.

Я поинтересовался у главного редактора журнала «Суомен Кувалехти» Пекки Хювяринена, не хочет ли он написать статью о Бережкове. Хювяринен вдохновился этой идеей и пригласил Бережкова в Финляндию для интервью, которое он давал в течение четырех дней в Порвоо, в кабинете усадьбы Хайко. Фотографом был знаменитый в Финляндии Калле Култала. Атмосфера иногда бывала довольно напряженной, особенно когда мы видели проходивших реабилитацию ветеранов и инвалидов войны, которые прогуливались под окнами кабинета. Тогда Бережков и Хювяринен начинали бесконечный разговор о событиях последней войны.

По возвращении из Порвоо мы ужинали дома у Хювяринена, там по русской традиции Бережков предложил нам всем троим обменяться галстуками. Мне достался его галстук, который я храню как память до сих пор.

Интервью было таким объемным, что его хватило на два номера «Суомен Кувалехти», а на обложке одного из этих номеров поместили фото Бережкова. Вскоре после этого со мной связался актер и режиссер Вилле-Вейкко Салминен, которого так заинтересовало интервью Бережкова, что он захотел снять о нем документальный фильм. Фильм заказала немецкая радиостанция «Норд Дойче рундфунк», насколько я помню, совместно с финской радиокомпанией Yle. Салминен ранее снимал хорошие спортивные документальные фильмы, например, о легендарном венгерском футболисте Ференце Пушкаше и советском вратаре Льве Яшине по прозвищу «Черный паук». Мне пришлось пару раз съездить в Москву, чтобы уговорить Бережкова принять участие в проекте, и, в конце концов, он согласился.

Документальный фильм снимали в Берлине, а также в Москве и в других городах Советского Союза. Я тоже часто принимал участие в съемочных экспедициях. Режиссер Вилле-Вейкко Салминен хотел включить в фильм и эпизоды о Тегеранской конференции, которые предполагал снимать в Иране. Организовать поездку в Тегеран оказалось очень сложно, поэтому роль иранской столицы сыграл город Сухуми, расположенный в субтропиках на берегу Черного моря. Здесь находилась одна из многочисленных дач Сталина, и большую часть интервью мы снимали там. Несколько раз нам была предоставлена особая честь заночевать на сталинской даче. Сюжеты о Ялтинской конференции 1945 года снимались в месте ее проведения. Для фильма потребовался человек, похожий на Франклина Рузвельта, которого сыграл… местный водитель трамвая.

Мы возлагали большие надежды на этот фильм, однако Вилле-Вейкко Салминену не удалось полностью раскрыть тему и рассказать обо всем, что мы увидели и услышали. Всемирного успеха фильм не имел, но по финскому телевидению его показали пару раз.

Бережков часто рассказывал истории о чувстве юмора Сталина. Вот одна из них. В конце войны Сталину позвонил один из фронтовых генералов и пожаловался, что у генерала с соседнего фронта каждую ночь новая женщина, надо что-то делать! На это Сталин ответил: «Давайте ему позавидуем!»

У Валентина Бережкова от первого брака было два сына, один из них стал журналистом, а второй работал переводчиком, в том числе он переводил и Бориса Ельцина. От последнего брака у Бережкова был сын Андрей. Когда я приезжал на поезде в Москву, Бережков иногда посылал встретить меня на вокзале своего сына-переводчика Сергея. Однажды, когда мы подошли к машине, там нас поджидал милиционер, оказывается, Сергей припарковался в неположенном месте. В советские времена за нарушение правил дорожного движения милиционер специальным дыроколом пробивал круглую дырку в правах. Когда набиралось три дырки, права отбирали. У Сергея таких дырок оказалось три, и права отобрали. Он позвонил отцу с просьбой помочь, тот, в свою очередь, стал звонить еще кому-то, но ничто не помогало. Нам пришлось взять такси и отправиться на нем в гостиницу. Затем с помощью отца Сергей все-таки довольно быстро получил новые права.

Когда командировка Бережкова в посольстве в Вашингтоне закончилась, его младший сын Андрей не захотел возвращаться в Москву, он всячески ругал Советский Союз и попросил в США политического убежища. Скандал получил международную огласку в средствах массовой информации. Через год Андрей изменил свою точку зрения, теперь он поносил США и просился обратно в Советский Союз. Благодаря отцу и, объясняя свой поступок глупостью и юным возрастом, он получил-таки разрешение вернуться.

Андрей учился в Московском университете и пытался найти место в жизни. Он помогал и мне в конце 80-х. Будучи смышленым и интеллигентным молодым человеком, он с легкостью организовывал мне встречи с разными людьми. Впоследствии Андрея приняли на работу в техасскую нефтебуровую компанию ВВК – International, которая открыла свое представительство в Москве. Меня тоже пригласили на его открытие и даже предложили принять участие в работе компании. У меня не оказалось с собой визитной карточки, чтобы оставить свои координаты руководителю компании, но тот записал их на листке бумаги ручкой, которую попросил у меня. Это была, кстати, прекрасная позолоченная нумерованная ручка Cross. Увы, она исчезла в кармане руководителя вместе с моими координатами, но предложения поработать в компании я так и не получил.

Через несколько месяцев мне позвонила мать Андрея. Рыдая, она сообщила мне, что сына застрелили на пороге его офиса. За что и почему? Этот вопрос так и остался без ответа. Незадолго до своей смерти Андрей женился на чеченской девушке, которая ждала ребенка, когда его убили.

Валентин Бережков провел последние годы своей жизни в Калифорнии и умер в 1998 году в Лос-Анджелесе.

Когда мы готовили выставку «Космос 2000» весной 1984 года, международный отдел Академии наук СССР пригласил нас посетить Выставку достижений народного хозяйства – ВДНХ. Она была одной из самых популярных достопримечательностей Москвы, на ее гигантской территории советские республики показывали свои достижения и демонстрировали различные виды продукции, которые выпускались на их предприятиях. Кроме того, там находился красивейший павильон «Космос», часть экспонатов которого была выбрана для выставки в «Диполи».

Наша рабочая группа, состоявшая из нескольких человек, сама оплатила приезд в страну и размещение в Москве, но, как это было принято, советская сторона организовала нам насыщенную программу и предоставила переводчика. В нашем распоряжении был также микроавтобус РАФ, производства Рижского автомобильного завода, который представлял собой подобие «Фольксвагена». Мы посещали музеи, ездили на экскурсии, сходили в Большой театр, познакомились с Шереметевским дворцом в Кусково. Во время экскурсии во дворец нам рассказали, что род Шереметевых – один из самых известных и авторитетных в России, его представители были близки к царской фамилии, занимали высокие должности в армии, помогали развивать русскую культуру. Сейчас во дворце-музее можно увидеть одну из самых лучших в мире коллекций фарфора. Шереметевы владели громадными земельными угодьями под Москвой, на их территории сейчас находится московский аэропорт Шереметьево.

Нашим гидом была обворожительная и разговорчивая русская красавица Маша, говорившая на смачном американском английском. Она рассказала, что студенткой провела год по обмену в США. Лучшим сувениром, привезенным домой из Америки, стала ее дочь Ольга, которой тогда было уже шесть лет. Оказалось, что муж Маши – известный пианист. Николай Демиденко стал финалистом Международного конкурса пианистов в Монреале в 1976 году и конкурса имени П.И. Чайковского в 1978 году

В один из своих следующих приездов в Москву в коридоре Академии наук я вновь встретил милую Машу. Она пригласила меня в гости на ужин, чтобы познакомить с дочкой и мужем. Я с удовольствием согласился, поскольку с детства любил классическую музыку, и знакомство с пианистом, финалистом конкурса имени Чайковского, было бы для меня большой честью.

В гостях я встретился также с молодым танцором Большого театра Иреком Мухамедовым, который вскоре получил международную известность и в 90-е уехал на Запад. Но удивили меня не только гости в семье Маши, но и сам ужин, который оказался не совсем похожим на уже привычное для меня русское застолье: в семье не употребляли алкоголь, а стол отнюдь не ломился от деликатесов, как это обычно бывало.

Хотя водка на столе отсутствовала, это не повлияло на веселье – Николай повышал настроение лучше любого напитка и просто излучал энергию. Я никогда не встречал настолько располагающего к себе и обаятельного человека. Имя Демиденко уже тогда было хорошо известно в Советском Союзе. Он имел договор о звукозаписи с фирмой «Сони» и часто выезжал в длительные командировки в Японию. Записи музыки в исполнении Николая не приносили ему большого дохода, поскольку большая часть средств от продаж дисков уходила Всесоюзному агентству по авторским правам.

После этого ужина мы еще несколько раз встречались с этой симпатичной семьей в Москве. Демиденко с удовольствием ставил свои записи и рассказывал о работе над ними в Японии. Он говорил только по-русски, но с помощью Маши мы хорошо понимали друг друга. Однажды вместе с Демиденко я попал на великолепный ужин в семье одного артиста Большого театра. Я не переставал удивляться, как в душной и тягостной атмосфере Советского Союза мог существовать совсем другой, свободный мир артистической элиты.

Международная карьера Демиденко развивалась стремительно. Сейчас он гражданин Великобритании, выдающийся интерпретатор Листа и Шопена, преподаватель класса фортепиано в Школе Иегуди Менухина в Англии.

Председатель Союза работников грузового транспорта Финляндии Веса Турунен позвонил мне в начале 1988 года и спросил: «Не знаешь ли ты, Хейкки, хорошего русского художника, который смог бы нарисовать мой портрет к пятидесятилетию?» С лёта мне ни одно имя не пришло в голову, но я пообещал поспрашивать у знакомых. Я обратился к «Паше», Павлу Хорошилову, который тогда работал начальником иностранного отдела департамента выставок Министерства культуры. В конце 90-х он стал заместителем министра культуры Российской Федерации, а также возглавлял комитет, который занимался реституцией художественных ценностей, похищенных во время Второй мировой войны.

По рекомендации Хорошилова я позвонил художнику Павлу Судакову и договорился с ним о встрече в его мастерской, которая находилась на Малой Грузинской улице, в самом центре Москвы. Этот район города был популярен среди художников и артистов, там в свое время проживали Владимир Высоцкий и Алла Пугачева. У Павла Судакова был свой небольшой дом, где мы несколько раз встречались, разговаривали о том, о сем, угощались и выпивали французский виски и эфиопский джин, который в то время заполнял прилавки московских магазинов.

Судаков был интересной и неординарной личностью. Он провел много времени на Кубе, встречался с Эрнестом Хемингуэем и даже написал его портрет. Я видел этот действительно прекрасный портрет в мастерской художника. Говорят, что родные Хемингуэя несколько раз пытались выкупить портрет у мастера и предлагали за него большие деньги, но Судаков категорически отказался его продать.

Однажды Судаков заявил, что хочет написать мой портрет. Я был польщен и, конечно же, согласился и даже несколько раз позировал ему. Затем мои поездки в Москву стали реже, Судаков уехал отдыхать на Черное море, и мы долго не встречались. Таким образом, портрет так и остался незаконченным. Несколько лет тому назад мне вновь представилась возможность встретиться с Судаковым у него дома. Художнику было уже больше 90 лет, и он стал очень слаб. Мы разобрали с ним кипы полотен в его мастерской, но так и не нашли моего портрета. Сын художника раздраженно дал мне понять, что картины отца стоят дорого и семья не намерена никому отдавать их даром. Все мои заверения, что художник собирался подарить мне мой портрет, на Судакова-младшего никакого впечатления не произвели. На этом все и закончилось. Наверное, этот портрет где-то живет своей отдельной жизнью.

Судаков особенно известен своими портретами знаменитостей. Я увидел один из них, когда готовил выставку «Социалистический реализм» в 2002 году для «Белого зала» в Хельсинки. Тогда из собрания картин Музея революции для выставки был отобран портрет Сталина работы Судакова.

А председатель Союза работников грузового транспорта Веса Турунен получил-таки свой портрет. Он пригласил Судакова в Хельсинки и организовал для него несколько других заказов. В 1989 году благодаря Турунену в Хельсинки в галерее «Дикси» прошла выставка работ Судакова, на которой были представлены и портреты, и северные пейзажи. Художник часто проводил лето и осень в Карелии, недалеко от Петрозаводска, где рисовал знакомые финнам пейзажи. Особенно ему удавались картины с изображением золотой осени. Художника Судакова не стало несколько лет назад.

Стояла весна 1988 года. Я находился в Хельсинки, когда зазвонил телефон и, сняв трубку, я услышал на другом конце провода мужской голос: «Приветствую! Это хитрый еврей Давид Хасан».

Я знал этого человека лишь заочно, но был знаком с его женой Кати Салмела-Хасан, которая работала в Художественном музее Хельсинки. У Давида была фирма по оказанию консалтинговых услуг в сфере искусства под названием «Арс Балтика», в которой каким-то образом были задействованы артжурналист Маркку Валконен, генерал войск ООН на пенсии Энсио Сииласвуо и брат Давида Арье Хасан.

В прессе широко освещались выставки, который я привозил, и Давид, очевидно, воодушевленный моими успехами, заинтересовался возможностью сотрудничать со мной. Несколько знакомых журналистов из Объединенных иллюстрированных журналов посоветовали мне держаться подальше от этого человека. Однако, несмотря на предупреждение, я договорился о встрече с Давидом в его излюбленном месте – ресторане «Космос». Я никогда не встречался с ним раньше, но, войдя в зал ресторана, я сразу узнал Давида, поскольку его колоритная фигура не могла не привлечь внимание.

Мы провели несколько часов в приятной и оживленной беседе за столиком. По своему обычаю Давид прямо предложил вместе с ним организовывать выставки русского искусства в Финляндии. Согласно его планам, мы могли бы построить работу следующим образом: я отвечал бы за связи с Министерством культуры СССР в Москве, а Давид через свою фирму привлекал бы к сотрудничеству наиболее известные музеи Финляндии. На том и остановились.

Кроме Министерства культуры, я уже давно поддерживал хорошие отношения с Всесоюзным художественно-производственным объединением (ВХПО), организацией при министерстве, занимавшейся экспортом выставок. К моменту встречи с Хасаном я уже достиг договоренности о проведении выставки Айвазовского в Художественном музее Турку и выставки работ Ильи Репина в Музейном центре «Ретретти» летом 1989 года, поэтому я решил познакомить его с представителями этих ведущих советских организаций.

Когда мы были в Москве, директор ВХПО Валентин Ривкинд предложил нам несколько странную тему для художественной выставки за рубежом, она звучала как «Время Пушкина» и включала произведения из нескольких советских музеев. Мы дали согласие на эту выставку, поскольку она, очевидно, была ступенькой на пути к получению в скором будущем выставки в Финляндии значительно более высокого уровня. Выставка «Время Пушкина» демонстрировалась в 1989 году в Художественном музее Синебрюхова. Открывал ее тогдашний посол Советского Союза в Финляндии, почти не снимавший темных очков Борис Аристов, который на прежнем месте службы послом в Польше своими довольно жесткими методами снискал сомнительную для дипломата славу. Что касается самой выставки, то она прошла успешно и порадовала примерно 30 тысяч посетителей.

После этого перед нами открылись очень многие двери, Давид и Маркку Валконен после этой выставки часто наезжали в Москву, где я организовывал им полезные встречи и интересную программу. Маркку интересовали произведения современного искусства, которые где мы только не смотрели! Оказалось, что громадное количество этих произведений хранилось, например, в подвалах церквей. В то время современное искусство не было в почете и не вдохновляло советских коллег.

Во время поездок в Москву Давид становился просто невозможным. Чаще всего он проживал в гостинице «Украина», где роскошь номеров соответствовала замашкам Давида. Меня Давид эксплуатировал днем и ночью. Деньги тогда было гораздо выгоднее менять не в банке, а у водителей такси, у которых курс доллара в несколько раз превышал официальный. Давид прекрасно это знал, но никогда не опускался сам до таких мелочей, как обмен валюты. Он мог позвонить мне в любое время суток и попросить купить «пачку рублей». Он никогда не расплачивался со мной, а обещал вернуть деньги как-нибудь потом. Так, кстати, и не вернул.

Нужно признать, что Давид оказался непревзойденным мастером «доставать» деньги. Спонсором выставки «Время Пушкина» был Суомалайнен Сяястёпанкки (Финляндский Сберегательный банк) Хельсинки. Для того чтобы снять деньги для выставки, требовались две подписи – Давида и моя. В то время я проводил много времени в Москве, поэтому, ссылаясь на мое постоянное отсутствие, Давид уговорил-таки банковских чиновников дать разрешение снимать деньги только за своей подписью. После этого счет очень быстро опустел, и мне пришлось долго и основательно отчитываться перед банком за истраченные средства.

Вдобавок ко всему Давиду удалось установить в обход меня отношения с советскими экспортными организациями, о чем я долго не подозревал. Однажды мы случайно столкнулись с ним в коридоре ВХПО в Москве. Ничуть не смутившись, Давид буркнул: «Послушай, Хейкки! Теперь я буду напрямую договариваться с Ривкиндом, и в твоей помощи больше не нуждаюсь». Я вспомнил, что именно о такой возможности предупреждали мои друзья, так оно и произошло. Хейкки за ненадобностью просто вышвырнули за борт.

Я не мог оставить просто так грубое нарушение договора, поэтому обратился к своему старому знакомому адвокату Матти Вуори с просьбой помочь мне урегулировать конфликт. Он сумел достичь с Давидом договоренность о том, что тот выплатит мне за посредничество символическую сумму в размере 10 тысяч марок. Наличные следовало выплатить немедленно за столом переговоров. Давид заявил, что наличных у него нет, но выудил-таки из кармана банкноту в 500 марок. Это было все, что я получил.

Наше сотрудничество на том и закончилось. Наверно, это было наказание за мою глупость. Нет, не следовало ходить тогда на встречу в ресторан «Космос»!

До того как наши отношения были окончательно разорваны, я несколько раз бывал в гостях у Хасана на улице Булеварди в Хельсинки, где мы иногда просиживали за столом целую ночь. Семейную жизнь Хасана нельзя было назвать тишью, гладью да божьей благодатью, иногда я становился свидетелем бурных семейных сцен. С его женой Кати мы ощущали духовную близость, поскольку наши семьи были родом из одних и тех же мест в провинции Оулу на северо-востоке страны: она родилась в Палтамо, а я – в соседнем Буоккиниеми.

Давид был очень колоритной фигурой, он сделал много хорошего, но не меньше и плохого. Уже без меня он привозил выставки русского искусства и осуществил несколько успешных проектов, например, с Русским музеем из Санкт-Петербурга. Я же продолжал свою работу.

Годы до распада Советского Союза в 1991 году оказались заполненными различными культурными событиями. В Министерстве культуры был создан отдел, который имел эксклюзивное право на вывоз выставок в капиталистические страны. ВХПО просуществовало недолго, но позднее его сотрудники заняли высокие посты в министерстве. После расформирования ВХПО музеи неожиданно для себя получили право самостоятельно вывозить выставки за границу и взимать за это плату.

В 1986 году я познакомился с Александром Зарецким, чиновником в Министерстве культуры СССР. Мы начали тесно с ним сотрудничать, и первым результатом этого сотрудничества было проведение выставки Ивана Айвазовского в Художественном музее Турку в 1988 году. Наша совместная работа успешно развивалась, но тут на горизонте появился Давид Хасан, с которым к тому времени мои отношения уже дали явную трещину. Александр Зарецкий выбрал себе в партнеры Давида, а наше сотрудничество на этом резко оборвалось.

Мы не встречались с Александром целую вечность, до 1997 года, когда неожиданно увидели друг друга в поезде Москва – Нижний Новгород. К тому времени Давид уже умер, лишь на год пережив свою жену Кати. Мы договорились с Александром забыть о прошлом и возобновить наше сотрудничество, которое на взаимовыгодной основе продолжается и по сей день.

Полезные контакты Александра с самого начала очень помогали нам. Он прекрасно знал музеи Украины и Армении, но особенно хорошо ему были знакомы музеи Москвы. Сам он изучал историю искусства в Московском университете, и многие его однокурсники занимали высокие должности. Я подбрасывал Александру идею о выставке, и он благодаря своим связям легко претворял ее в жизнь. Моей же задачей было подобрать для выставки подходящий музей в Финляндии.

Самой грандиозной идеей было заполучить в Художественный музей Хельсинки выставку из картин импрессионистов, находящихся в московском Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. Выставка демонстрировалась в Италии и на обратном пути летом 2000 года, когда Хельсинки был объявлен культурной столицей Европы, могла быть экспонирована в Финляндии. Представители фонда «Хельсинки – культурная столица Европы 2000 года» Георг Доливо и Пайу Тюрвяйнен положительно отнеслись к этой идее и организовали нам встречу в городском художественном музее. Плата за выставку была достаточно высока, около 300 тысяч долларов, но мой спонсор Патриция Сеппяля пообещала оплатить эти расходы. Казалось, что все идет как по маслу, но нет! Выставка чем-то не подошла директору Художественного музея Хельсинки Тууле Карьялайнен. Мне редко давали от ворот поворот так, как в тот раз.

При посредничестве Александра я несколько раз встречался с Ее Величеством – директором Музея им. Пушкина, «великой и ужасной» Ириной Антоновой, которая недавно отметила свой 93-й день рождения. Эта известная во всем мире, авторитетная и влиятельная дама после первой же встречи запоминается навсегда. Александр представил меня и другой grand old lady, директору кремлевской Оружейной палаты, «железной леди» Ирине Родимцевой. Ее отец – герой, генерал-полковник Александр Родимцев, прославился в Сталинградской битве и при форсировании Одера.

Когда я впервые вошел в кабинет Ирины Родимцевой, она сухо констатировала: «Там, напротив моего окна, кабинеты важных кремлевских чиновников. Они меняются. Я остаюсь». С этой энергичной женщиной мне было легко вести переговоры, поскольку все принятые ею решения исполнялись в установленные сроки.

У Александра Зарецкого с давних пор были очень хорошие отношения с киевскими музеями, где имелись прекрасные собрания западного и русского искусства. Их основой стали коллекции нескольких богатых российских коллекционеров, переданных в украинские музеи после революции 1917 года в результате конфискации в пользу государства.

Мы несколько раз ездили с Александром в Киев. Обычно я приезжал поездом в Москву, а затем уже вместе мы продолжали путь ночным поездом в Киев. Проводники вагона были знакомыми Александра, поэтому мы никогда не покупали билеты на вокзале, а по «льготной цене» оплачивали их прямо в вагоне. По дороге, в вагоне-ресторане, мы подробно обсуждали стратегию предстоящих переговоров.

Первую выставку – «Золото скифов» мы привезли из Киева в Хельсинки в 1996 году. В ее проведении принял участие и мой друг ювелир Пекка Кивилуото. Во время переговоров с директором Музея Киево-Печерской лавры, господином Чайковским, тот бросил ключи от золотых кладовых Пекке и предложил ему самому подобрать экспонаты для выставки. Мы с Александром, воодушевленные приемом и угощением, продолжили тем временем переговоры с директором. «Золото скифов» выставлялось в нью-йоркском Музее «Метрополитен», просвещенный хранитель которого был очень растроган и, пожимая руку Чайковскому, сказал, что счастлив лично встретиться с известным композитором!

Место проведения выставки «Золото скифов» определилось неожиданно. Я был в числе приглашенных на обед у вице-бургомистра Хельсинки Антти Вииникка, который он давал в честь мэра Киева Олександра Омельченко, находившегося в столице с целью развития культурных отношений между Украиной и Финляндией. Во время беседы вице-бургомистр Винникка предложил в качестве места проведения этой выставки «Белый зал» на улице Алексантеринкату. О лучшем месте было невозможно даже мечтать, и впоследствии мы провели там целый ряд замечательных выставок.

Александр Зарецкий постепенно расширял и свой собственный бизнес. Он стал главой Отдела ценных перевозок Министерства внутренних дел России, в сферу ответственности которого входили перевозки денежных средств и драгоценных металлов. Иногда его компания занималась перевозкой на выставки за границу и других ценностей, таких как картины из Музея им. Пушкина или Оружейной палаты. Во время выборов в России машины его компании перевозили на место подсчета избирательные бюллетени. Однажды мне посчастливилось прокатиться на такой машине по Москве: мелькал проблесковый маячок, и мы мчались на большой скорости по центральной полосе улиц, минуя все пробки.

Позднее Александр открыл собственную транспортную компанию Courier Ltd. Вначале эта компания перевозила обратно на родину произведения искусства и антиквариат, которые новые русские миллиардеры покупали на европейских аукционах. Несмотря на жесткую конкуренцию в этой сфере бизнеса, Александру удается, в том числе и благодаря своим связям, получать достаточное количество заказов на перевозку выставочных экспонатов.

Мы по-прежнему иногда встречаемся с Александром и вспоминаем, как двадцать пять лет назад у нас иногда едва хватало средств, чтобы купить тарелку щей в самой простецкой московской столовой. Осенью 2014 года он приезжал с женой в Хельсинки на Ярмарку салаки и жил в номере люкс за тысячу евро одного из самых роскошных отелей столицы «Кямп». Он много работал и заслуженно добился успеха.

Хороших успехов в жизни добился и Владимир Зиничев. Будучи довольно молодым, он стал начальником иностранного отдела Академии наук СССР. Я не осмелился спросить его, откуда он пришел в Академию наук, но, когда мы познакомились, он уже занимал достаточно высокий пост. Мы с ним всегда хорошо понимали друг друга, чему в немалой степени способствовало его блестящее знание английского языка. Часто мы ходили с ним и его помощниками обедать, что было немного необычно в советское время, когда свободно общаться с иностранцами могли не все.

После распада Советского Союза Академия наук потеряла свою прежнюю роль в обществе. Одной из причин стала существенная утечка российских мозгов в Израиль и Соединенные Штаты. Владимир Зиничев тоже ушел из Академии наук, и я узнал, что теперь он работает генеральным директором известного и успешного московского женского волейбольного клуба «Динамо». Признаюсь, я был удивлен его выбором, но позднее понял, что в России волейбол – это очень прибыльный бизнес. Впечатляет уже перечень спонсоров московского «Динамо». Из одной из брошюр, рассказывающих о деятельности клуба, я узнал, что его партнерами и спонсорами являются, например, Рособороноэкспорт, государственная компания по экспорту вооружений, крупный банк «Авангард» и «Газпром». Не всякий клуб может похвастаться такими спонсорами! Из той же брошюры я узнал, что часто во время матчей на трибуне присутствовал бывший президент Борис Ельцин.

При моем содействии клуб «Динамо» на протяжении нескольких лет проводил сборы в Финляндии в спортивном центре «Кисакаллио» в Карьялохья, и я часто оказывал спортсменам помощь в решении практических вопросов.

Я встречаюсь с Владимиром почти каждый раз, когда приезжаю в Москву. Мы беседуем о том, что происходит в России и Финляндии, вспоминаем времена, когда сотрудничали с Академией наук. У Владимира еще с тех времен работает водитель, который возил и президентов, и других высокопоставленных лиц. Он довольно разговорчив, в отличие от большинства представителей его профессии, и нередко рассказывает веселые истории о своих бывших клиентах.

Настоящих друзей у меня немного, но Владимир, или Володя Зиничев, – один из них.

Для проведения и координации выставки «Космос 2000» Академия наук назначила пять своих сотрудников, которые должны были находиться в «Диполи» на протяжении всего времени ее работы. После открытия экспозиции особых дел у них не было, и мы коротали время за разговорами, занимались осмотром достопримечательностей и ездили за город. В лесу под Эспоо мы собирали грибы и ягоды, что доставляло особенное удовольствие нашим русским друзьям. Они собирали всевозможные съедобные грибы и готовили из них жаркое. Так же и с рыбой. Из рыбной мелочи, выловленной в заливе Лааялахти, великолепная пятерка умудрялась приготовить знаменитую русскую уху.

Руководителем группы из Москвы был Пеэтер Варес. Других членов этой команды сейчас я уже не вспомню, кроме Марины – молодой сотрудницы Института проблем кибернетики Академии наук. В свое время мы оба занимались экономической географией: она, учась в Московском университете, а я – в Высшей коммерческой школе Хельсинки. У нас оказалось много общих тем для разговоров, а у Марины появилось еще и немало поклонников. Я организовал о ней пару статей в журнале «Сеура», который был одним из спонсоров выставки «Космос 2000». Редактор журнала Нипа Литтунен во время посещения выставки пришел в восхищение от Марины. Советник советского посольства в Хельсинки, снискавший в Финляндии славу хорошего дзюдоиста, Александр Ранних, который был затем послом России в Латвии и Исландии, тоже старательно обхаживал Марину сначала в «Диполи», а затем и в Москве.

По окончании выставки «Космос 2000» я часто ездил в Москву, где встречался с Пеэтером Варесом и Мариной. Тогда мы как раз приступили к подготовке следующей выставки – «Мамонты». Поскольку я проводил много времени в Москве, для сокращения расходов по оплате гостиницы Варес организовал мне здесь жилье. Академии наук принадлежало несколько многоэтажных домов в районе Ленинского проспекта, в них, как правило, размещали иностранцев, приезжавших в Москву в длительные командировки.

Меблированная квартира под номером 54, в которой я разместился, находилась на 14-м этаже дома по адресу: улица Губкина, 14. На самом деле дом стоял на углу улиц Губкина и Вавилова. Неподалеку находилось много научно-исследовательских институтов Академии наук. Улица Вавилова носит имя физика Сергея Вавилова (1891–1951), который в свое время возглавлял Академию наук. Однако более известным ученым был его брат Николай, ставший жертвой сталинских репрессий и умерший в 1943 году от голода в лагере. Особую трагичность его судьбе придает тот факт, что он посвятил свою жизнь изучению генетики растений, пытаясь накормить все человечество. Английский журналист Петер Прингл написал увлекательную книгу о двух братьях, блестящих ученых, испытавших революцию, войну и сталинский террор. Одного брата власть уничтожила, второго сделала своим инструментом.

В Физическом институте Академии наук, ФИАНе, который тоже находился недалеко от моей московской квартиры, в 80-е годы работали два лауреата Нобелевской премии: академики Николай Басов и Александр Прохоров. Они были удостоены премии в 1964 году за исследования в области квантовой электроники. С Прохоровым я встречался позднее несколько раз в Хельсинки и однажды недалеко от Пярну во время рыбалки на судака, которую организовала Академия наук Эстонии. Рыбалка у нас не особенно удалась, гораздо более интересными оказались беседы, которые мы тогда вели.

К тому времени я был свободен от брачных уз, имел много полезных знакомств в Советском Союзе и большое количество перспективных бизнес-проектов. Во второй половине 80-х я переехал на несколько лет в Москву и стал постоянным квартиросъемщиком двухкомнатной квартиры на улице Губкина. В том же доме проживал Николай Белоусов – предшественник Владимира Зиничева на посту начальника иностранного отдела Академии наук. Иногда я заходил к Белоусову, где меня потчевали как самого дорогого гостя. Хозяин рассказал мне, что однажды был в Финляндии без визы. Видя мое удивление, Белоусов пояснил, что в составе дивизии, переброшенной с Украины, участвовал в Зимней войне. Я привозил ему из Финляндии в качестве гостинцев газеты «Ньюсуик» и «Таймс», которые в то время не продавались в Москве. Белоусова очень интересовало то, что происходило на Западе, он расспрашивал меня, например, почему выбранный председателем Академии Финляндии Эрик Аллардт был членом «Эмнисти Интернешнл» или каким количеством акций фирмы «Нокиа» владел крупный инвестор Джордж Сорос. Ни на один из этих вопросов я не смог ответить.

Мою жизнь в Москве, кроме постоянной квартиры, облегчала и специальная виза, которая давала право покупать авиа– и железнодорожные билеты по ценам для советских граждан, т. е. очень дешево. В Хельсинки такси от аэропорта до дома стоило дороже, чем билет на самолет от Хельсинки до Москвы и обратно. Я мог бы летать самолетами «Аэрофлота» хоть на край света почти даром. Несмотря на то что вопрос с квартирой и билетами был успешно решен, работы меньше не стало, и Варес констатировал, что мне нужен еще и секретарь – Марина, которой он сам явно симпатизировал.

В 80-е годы Академия наук еще оставалась весьма авторитетной организацией, где была сосредоточена вся научная и исследовательская работа в СССР. В поисках проектов, которые можно было бы осуществить в Финляндии, мы с Мариной посещали многочисленные научно-исследовательские институты. Вскоре у нас появилось много знакомых в научных кругах, и ученые иногда приглашали нас в гости к себе домой. По мнению многих, знакомство с гражданином другой страны, проживающим в Москве, было полезным, кроме того, иностранцы могли посещать магазины «Березка», где все расчеты проходили только в иностранной валюте, а ассортимент разительно отличался от того, что можно было купить в обычных московских магазинах. Поэтому, когда мы шли в гости, у меня всегда были желанные западные гостинцы. Приглашение в русский дом почти всегда означало обильный ужин с разными напитками, преимущественно с водкой. Приглашать «на чашку кофе» было не принято. К счастью, в советские времена домашние застолья заканчивались самое позднее к полуночи, да и рестораны закрывались уже в 23:00. Только валютные бары интуристовских отелей, где собирались в основном иностранцы и местные проститутки, работали до утра.

В нашем распоряжении была черная «Волга» от Академии наук с водителем, которая обычно сначала отвозила домой меня, а затем Марину, за 20 километров от центра, в отдаленный микрорайон, где она жила в скромной однокомнатной квартирке. Однажды мы поехали прямо к ней, где всю ночь до самого утра проговорили за джином с тоником обо всем на свете. С этого вечера начались наши более близкие отношения, которые нравились не всем. Один из поклонников Марины из Академии наук даже угрожал выпрыгнуть с моего балкона, когда узнал, что Марина для меня больше, чем секретарь. Эту сцену наблюдал мой индийский друг Мэттью Вергес, который был страшно напуган такими страстями. К счастью, ситуацию удалось быстро урегулировать.

Академия наук была консервативным учреждением, в котором не поощрялись адюльтеры. Меня вызвали для беседы к начальнику иностранного отдела Академии наук, где мне было поставлено условие: либо я женюсь на Марине, либо прекращаю с ней всяческие отношения. Я без колебаний выбрал первый вариант, поскольку тогда у нас все было прекрасно, и я даже думал, что эта женитьба пойдет на пользу моей работе.

Жениться в Советском Союзе было очень просто, пары сочетали браком во дворцах бракосочетания, как на конвейере, регистрационный сбор стоил копейки. Я попросил быть моим свидетелем Валентина Бережкова. Скоропалительную свадьбу мы отпраздновали в азербайджанском ресторане «Баку». Среди приглашенных гостей были наши финские друзья и знакомые, в том числе Давид и Кати Хасан. Теперь я был женат, у меня появилась хорошая квартира и прекрасные отношения с нужными для работы людьми. Мое будущее в Советском Союзе казалось безоблачным, и я был полон радужных надежд.

Начались непривычные для меня будни нашей семейной жизни. Мы жили на улице Губкина. У Марины от первого короткого и бурного брака был семилетний сын Владик, который в основном жил у дедушки, но иногда проводил выходные с нами. Все вместе мы выезжали на пикники в парк «Коломенское» на окраине Москвы.

Девятое мая, День победы, наряду с Новым годом – это в России очень большой праздник. В советские времена День победы отмечали основательно: с утра ветераны надевали ордена и медали, на столы выставляли всевозможную выпивку и закуску. В 1988 году по случаю Дня победы Марина устроила дома праздничный обед. Для начала я услышал совсем нелицеприятные упреки в свой адрес, поскольку прямо с утра не облачился в темный костюм и лакированные ботинки. Мои объяснения, что по окончании войны в 1945 году был еще младенцем и вообще-то я представитель вражеской страны, она не приняла.

В гости был приглашен несколько лет назад овдовевший отец Марины, с которым я тогда встретился впервые. Он работал в Академии наук, в одном из подразделений Космического центра. В 60-е годы между Советским Союзом и США шло соревнование, какая страна первой направит на Луну пилотируемый корабль. Советский Союз проиграл и вообще отказался от этой идеи. Если бы все пошло по-другому, отец Марины мог стать одним из десяти космонавтов, отправленных на Луну. Подвыпив, он достал «Паспорт на Луну», документ, который вручали каждому члену этой группы космонавтов. Я держал в руках удивительный документ и думал: «Надо же! В этой стране и на Луну нужен паспорт!»

С появлением в моей жизни Марины все изменилось. Мы много путешествовали по всему Советскому Союзу, поскольку у Марины оказались друзья и знакомые в самых разных уголках страны. Мы ездили к ним в столицу Абхазии город Сухуми, где наслаждались красивейшей природой черноморских субтропиков и богатой традициями местной кухней. Черноморское побережье было любимо многими советскими руководителями, включая Сталина. Мне запомнилась фотография, на которой запечатлен Михаил Горбачев по возвращении из отпуска с дачи в Крыму после неудавшегося переворота. Лицо советского лидера было пепельно-серым и мрачным, как на похоронах.

Иногда в мою душу закрадывались сомнения, а знаю ли я, кем на самом деле была моя русская жена. К сомнениям вели некоторые события в нашей жизни. Так, однажды по инициативе Марины мы отправились на самолете в Ялту. В аэропорту меня задержали на паспортном контроле. В принципе в визе у иностранца должны были указываться все города, которые тот намеревался посетить во время своего визита в Советский Союз. В моей визе город Ялта не значился. Марина решительно прошла куда-то с пограничниками и, вернувшись через некоторое время, попросила у меня ручку. Затем она собственноручно вписала в визу слово «Ялта». Протянув мой паспорт с визой пограничнику, она поинтересовалась у него, есть ли теперь в визе город Ялта. Тот отдал честь, сказав, что да, все в порядке, и поприветствовал нас в городе-курорте Ялта. Я знал, что подобное не может позволить себе кто угодно, и стал называть Марину агентом КГБ. Марине это не понравилось, и в результате между нами стали периодически вспыхивать ссоры, мы начали предъявлять друг другу взаимные обвинения. Мне казалось, что Марина пыталась завербовать меня, сделать своим агентом. Иногда я вспоминал влиятельную до и во времена войны даму-коммунистку и дипломата Александру Коллонтай, которая могла делать все, что считала нужным, и ей это удавалось. Моим подозрениям в отношении Марины давали почву и ее «секретные» разговоры по телефону, во время которых мне следовало уходить из квартиры. Иногда она упоминала о своем очень обеспеченном брате, который, по ее рассказам, был агентом КГБ в Перу.

Наш брак начал постепенно, но явно клониться к закату. До того я никогда в жизни не знал, что такое ревность. Теперь же в полной мере узнал, что это за чувство. Марина устраивала мне сцены ревности, если я, по ее мнению, бросал в ресторане взгляд не в ту сторону. Эти сцены были настолько бурными, что летели посуда и бутылки, опрокидывались столы. А однажды я просто получил по физиономии. Это произошло в Хельсинки летом 1989 года в помещении конгресс-центра гостиницы «Каластаяторпа», когда я проводил первую выставку произведений Фаберже. Согласно договору мы с Мариной могли проживать неделю в гостинице бесплатно на условиях «все включено». Давид Хасан разнюхал об этом, приехал к нам в гости, заговорил, как только он это умел, официантов и весь обслуживающий персонал, и мы погуляли на славу. Под конец все были пьяны в большей или меньшей степени, а Давид, надегустировавшись самых дорогих сортов виски, начал обзывать свою жену Кати алкоголичкой. Он мило общался с Мариной и почему-то периодически спрашивал ее, а не еврейка ли она. Марина в свою очередь, с чего-то решила, что у нас с Кати роман, и начала швырять об стену бокалы. Вскоре после этого руководство «Каластаяторпа» объявило нам о прекращении бесплатного обслуживания в ресторане.

Иногда Марина исчезала на пару дней. Я подозревал, что ее исчезновения были связаны с одним известным финским бизнесменом, с которым мы как-то познакомились за стойкой московского валютного бара. Марина тайком от меня уезжала в Хельсинки, что выяснилось однажды, когда я нашел на полу счет за проживание в хельсинкской гостинице «Мерихотелли». Для меня до сих остается загадкой, откуда у Марины периодически появлялись пачки долларов. Это немедленно сказывалось на изменении ассортимента напитков: место тривиальной водки заменял виски Black & White из магазина «Березка». Водка появлялась вновь, как только доллары заканчивались.

Пили у нас дома много. Иногда Марина будила меня в пять утра и требовала водки и закуски в постель. Однажды она заснула, не потушив сигарету, постель загорелась, и вся квартира успела заполниться дымом, прежде чем мы потушили огонь. Алкоголь становился все менее доступным в обычных московских магазинах после начала антиалкогольной компании Михаила Горбачева. Алкогольные напитки начали продавать только после 14 часов. Жителям домов по прописке выдавали талоны на получение одной бутылки водки в месяц в обмен на две пустые бутылки. По правде говоря, даже по талону получить водку было проблематично. В Советском Союзе сразу возник дефицит бутылок, и водку продавали, в том числе и в бутылках из-под «Пепси-кола», которая появилась на советском рынке в начале 80-х годов, после договора, заключенного между Леонидом Брежневым и Ричардом Никсоном. Взамен «Столичная» водка стала продаваться в США. Когда продажа водки была ограничена, стало ясно, что резко возросло самогоноварение и, как следствие, в стране образовался дефицит сахара. Процветал черный рынок, а лучшим местом для покупки алкоголя стали таксопарки. Там, несмотря на существовавшие ограничения, можно было купить сколько угодно водки, правда, по очень высокой цене. Туда, в таксопарк, я как примерный муж ездил за алкоголем.

Временами я один выезжал в Финляндию, чтобы навестить детей и встретиться с друзьями. Возвращение в Москву часто становилось суровым испытанием. Наши совместные наличные средства оказывались истраченными подчистую. Квартира выглядела, как после погрома: везде валялись пустые или недопитые бутылки, какая-то одежда, стаканы, открытые консервные банки, разный мусор и окурки. Пьяные советские граждане спали вповалку по всей квартире, а полупьяные бродили из одной комнаты в другую. Марина делала вид, что не слышала мои просьбы выгнать своих дружков и навести порядок. «Тебе надо, ты и убирай!» – слышал я в ответ. В конце концов, я понял, что так больше продолжаться не может, поскольку от этого образа жизни стали страдать и моя репутация, и работа. Я обратился за советом в иностранный отдел Академии наук, где мне сказали, что квартира принадлежит мне, и, если кто-то один должен ее покинуть, то это будет Марина. Я попросил ее собрать вещи и уйти. Она то ли сразу не поняла, то ли сделала вид, что не поняла мою просьбу, поэтому мне пришлось выкинуть несколько ее вещей с балкона. Только тогда до нее дошло, что я не шучу, она собрала свои вещи и ушла. Еще пару раз она врывалась ко мне в квартиру вместе со своим сыном Владиком и пыталась выяснять отношения. Я же был неумолим. Владик приходил и позже, чтобы написать мелом на моей двери: «Хейкки – дерьмо!» и выразить таким образом свое отношение ко мне.

Мой брак официально закончился так же просто, как и был заключен. За 200 долларов мне удалось быстро его расторгнуть. Мои знакомые из Академии наук сделали так, что не осталось ни одного документа, свидетельствующего о моем браке с Мариной.

Часто русские женщины выходят замуж за иностранцев, чтобы уехать за границу и насладиться всеми благами «капиталистического рая». Марина же сразу, в самом начале наших отношений, заявила, что никогда не уедет со своей родины. Я также заявил ей, что не останусь навсегда в Советском Союзе. В этом наш брак отличался от обычного брака русской женщины с иностранцем. Для меня все эти события развивались самым унизительным образом: я потратил много времени, выбросил немало денег, да еще и подмочил свою репутацию. Пришлось все это проглотить и вспомнить печальную историю чеховской Каштанки, оставшейся в одиночестве:

Недалеко от улицы Губкина, где я жил, на Ленинском проспекте находился универмаг «Москва», который финские строители окрестили московским «Стокманном». Ассортимент был непостоянным, и, если перед магазином выстраивалась очередь, все знали, что в продаже появилось что-то дефицитное. Громадные очереди выстраивались, например, за финскими мужскими костюмами и ботинками фирмы «Топман». В Советском Союзе все цены устанавливало государство, и они не имели ничего общего с настоящей рыночной стоимостью товара. Так, мужской костюм мог стоить в переводе на валюту 20 финских марок, а ботинки – 10.

Выбор в книжных магазинах был очень разнообразным. Например, в магазине «Прогресс», что находился около станции метро «Парк Культуры», однажды появилось великолепное юбилейное издание эпоса «Калевала» на финском языке стоимостью 15 марок в пересчете с рублей. Я запасся этими книгами для подарков друзьям и знакомым и рассказал об этом издании финским строителям, которые быстро опустошили запасы магазина.

В угловом книжном магазине недалеко от моего дома периодически появлялись красивые книги по искусству и музеям Москвы, которые благодаря хорошим экономическим отношениям между нашими странами часто печатали в Финляндии. Однажды в магазине я увидел книгу, которую ожидал здесь увидеть меньше всего – русский перевод романа «Неизвестный солдат» Вяйнё Линна. Эту книгу я купил за пару рублей.

Академия наук имела свою сеть магазинов под названием «Академкнига». Один из магазинов находился неподалеку от моего дома. В этом же доме располагался и магазин хозяйственных товаров, обычно почти пустой. Однажды магазин оказался завален немецким стиральным порошком Henkel. С чего бы это вдруг? У большинства советских граждан в то время не было дома автоматических стиральных машин. Через какое-то время полки магазина заполнили лезвия для американских бритв Comfort Coated, но без станков. Стоили лезвия копейки, поэтому я купил целую партию для своих друзей в Финляндии.

В России всегда много курили, и с табаком никогда не было проблем. Самые известные и крепкие – папиросы «Беломорканал», которые продаются до сих пор. Тогда пачка «Беломора» стоила 22 копейки. Сигареты имели красивые названия, например, «Союз-Аполлон» в честь советско-американского космического полета или болгарские «ТУ-134» по названию советского самолета. Другими марки сигарет были популярные у москвичей «Ява», крепкие и дешевые сигареты «Памир» и даже «Карелия». В красивой коробке продавались папиросы «Герцеговина Флор» – Сталин любил набивать табаком этих папирос свою трубку. Большая часть сигарет производилась в Болгарии. Сигареты в Советском Союзе были очень дешевыми, их контрабанда в Финляндию процветала и процветает до сих пор, хотя в России в последнее время и введены определенные ограничения на табакокурение. Фантазии контрабандистов не знают границ. Где только они не прятали сигареты: и в выдолбленных бревнах, и даже в гробу из красного дерева вместо покойника, которого якобы везли в Норвегию. Хотя все бумаги на вывоз усопшего были в полном порядке, недоверчивые таможенники открыли гроб. Вместо покойного там лежали тысячи пачек сигарет.

В Москве много разных рынков. Одним из самых колоритных и любимых горожанами был Птичий рынок. Несколько лет назад его перевели из центра Москвы на юго-восточную окраину города, но и там он сохранил свой дух, и его посещение надолго остается в памяти.

Я сам читал и слышал о советском Птичьем рынке много. С первого раза я полюбил это место, где остается только поражаться, что только люди могут продавать друг другу! По названию рынка можно догадаться, что здесь продают птиц и птичьи клетки. Но это не все. Здесь продают диких и домашних животных, аквариумных рыбок, разных рептилий и даже скорпионов. Один мой знакомый из Академии наук рассказал, что купил там пингвина, который целыми днями, переваливаясь, бродил по комнате. Финские строители очень дешево покупали на Птичьем рынке щенков и отвозили их домой, в Финляндию, на поезде, взяв обязательную справку от ветеринара о здоровье животного. При покупке собачки выглядели упитанными и ухоженными.

Кроме всякой живности, на Птичьем рынке имелся и необычайно широкий выбор различных товаров. Покупателям предлагали журналы и книги, полудрагоценные камни, меха, портреты Сталина и пустые банки из-под пива. В Советском Союзе было на удивление мало пивоварен, поэтому иностранные пивные банки, и полные, и пустые, считались прекрасным подарком. Иногда они украшали стеллаж в гостиной.

На Птичьем рынке продавались и самоцветы. Камни привозили с Урала, обтачивали, шлифовали и продавали на рынке. Я купил себе там топазы, аквамарины и горный хрусталь. Царский род Романовых считал «своим» камнем нефрит, мне удалось приобрести на Птичьем рынке и несколько изящных поделок из нефрита.

Атмосфера на Птичьем рынке всегда была приподнятой. Ритм жизни там был иной, чем в обычной жизни, здесь человек будто бы погружался в совсем другой мир. Чехов в своем рассказе «В Москве на Трубной площади» (1883) так писал о Птичьем рынке того времени:

В Советском Союзе действительно было трудно поставить телефон в квартире. В Москве еще в начале 90-х очереди на установку телефона приходилось ждать иногда по нескольку лет. То ли в советские времена телефон считали опасной штукой, то ли просто не хватало технических средств, чтобы установить его всем желающим. Если все-таки удавалось поставить телефон, с его использованием были сопряжены определенные риски. Сигналы внутригородских, междугородных и международных звонков были разными. Все знали, что международные звонки прослушиваются и, уже снимая трубку, по сигналу звонка, советские граждане понимали, что нужно быть внимательным и думать, что говоришь.

У меня в квартире от Академии наук на улице Губкина, конечно, был телефон. Я мог звонить за границу, но разговоры следовало заказывать через международный телефонный узел, и ожидание звонка иногда затягивалось на несколько часов. Когда соединение наконец-то устанавливалось, барышня с телефонного узла могла через несколько минут сообщить, что уже пора заканчивать. Если вы не прекращали разговор, она могла вас просто разъединить. В кабинетах у директоров авторитетных академических институтов стояли телефоны, с которых можно было прямо звонить за границу, и они благосклонно давали мне возможность воспользоваться таким аппаратом для звонков в Финляндию.

Домашний телефон был не у всех, но на улицах Москвы почти на каждом углу стояли так называемые таксофоны, с которых можно было звонить и разговаривать сколько угодно всего за 2 копейки. Попросить мелкую монетку у прохожего было нормальным явлением, она практически ничего не стоила. Сначала позвонить за границу можно было только через «барышню» или по международным телефонам-автоматам, которые находились в здании Центрального телеграфа на улице Горького, позднее международные звонки стало возможно совершать и из автоматов с монетками. Сейчас кто угодно со своего мобильного телефона может позвонить в любую страну мира, в советские же времена мобильный телефон нельзя было даже привозить в страну. Его забирали у финнов на Выборгской таможне на хранение на время поездки и выдавали квитанцию, по которой по пути домой телефон можно было получить обратно. Я думаю, что в то время «органы» просто не могли контролировать звонки с сотовых телефонов.

Любопытно, что, отвечая на звонок, русские не представляются, как финны, а говорят: «Алло!» или более вежливо: «Слушаю Вас!» Логика в России не та, что на Западе, русские предполагают, что звонящий знает, чей номер он набрал, и должен сначала представиться и сообщить причину своего звонка, т. е. первым раскрыть себя. Такая практика ответа на телефонные звонки сохраняется и поныне.

Москва – многомиллионный город, в 80-е годы в нем насчитывалось почти 9 миллионов жителей. Тем не менее движение в городе было хорошо организовано, и пробок почти не случалось. Москвичи пользовались общественным транспортом, который, правда, ходил по своим правилам. Случалось, что рейсовый автобус можно было «поймать» в любом месте, независимо от остановок, и ехать, куда угодно. Я сам несколько раз ездил на автобусе как на такси, но за совершенно ничтожную плату.

Московское метро всегда работало прекрасно, и его широко разветвленная система соединяет почти все части города. Плата за проезд в советские времена составляла сущую мелочь – 5 копеек, и для оплаты проезда нужно было купить специальные жетоны. Они широко использовались, хотя существовали и проездные билеты на несколько поездок.

В одно прекрасное утро жетоны вдруг пропали. Разъяренные граждане стояли на станциях и ругали спекулянтов, которые, по слухам, скупили все жетоны, стоимость металла для которых во много раз превышала их цену. Эти проклятые пассажирами метро спекулянты якобы переплавляли жетоны в слитки и продавали их с хорошей прибылью. Ситуация разрешилась, когда вместо металлических жетонов стали использоваться пластмассовые. Но и тут не обошлось без проблем. Жетоны были полупрозрачные, разноцветные и очень напоминали леденцы, поэтому маленькие дети совали их в рот и, говорят, что были случаи, когда ребенок давился или даже задыхался от этого. Постепенно жетоны заменили магнитными картами, и проблема была решена.

В годы, когда всюду процветал черный рынок металлов, предприимчивые граждане снимали всевозможные металлические детали, например, в шахтах лифтов многоэтажных домов, и крали памятники. Все это переплавлялось в слитки и продавалось по довольно высокой цене.

Личных автомобилей в Москве 80-х было немного, пробки возникали только летом, когда москвичи возвращались в воскресенье вечером с дач. Всего за несколько лет ситуация на полупустых широченных проспектах с десятью полосами движения резко изменилась. Улицы заполнились многочисленными «Ладами» и другими советскими машинами, которые частично вернулись на родину из-за границы, в том числе и из Финляндии. Я сам перегнал десятки «Лад» в Выборг, откуда затем их перегоняли в Москву. После «Лада»-бума в Россию хлынуло большое количество подержанных японских и корейских машин с правосторонним рулем. По телевизору постоянно говорили о том, насколько опасно ездить на таких машинах в стране с правосторонним движением, но кого это тогда интересовало!

В Москве до недавнего времени повсюду во дворах и вдоль дорог можно было увидеть длинные ряды металлических коробок. Это были гаражи, в которых хранились средства передвижения, где их ремонтировали, и куда на выходные мужчины приходили как в своего рода клуб, где выпивали в хорошей компании единомышленников. Русские называли эти металлические коробки «ракушками». В последние годы правительство Москвы провело целую кампанию по освобождению дворов от этого наследия времен начала автомобильного бума в 90-е годы. Но полностью от таких индивидуальных гаражей освободиться не удалось.

Москва пережила два десятилетия хаотического развития автотранспорта. После автомобильного дефицита советского времени наступило время стремительного роста числа машин. Автопарк стал интернациональным, автомобили преимущественно большого размера, и их количество все время увеличивается. Японские и корейские, американские и европейские автопроизводители построили по всей России свои заводы по сборке автомобилей. К концу первого десятилетия нового века казалось, что процесс становится неконтролируемым, московские улицы просто не могли вместить такое количество машин. Но близость транспортного коллапса заставила правительство и нового мэра Москвы Сергея Собянина, пришедшего на смену знаменитому Юрию Лужкову, принять масштабную программу реконструкции дорог. Теперь ситуация несколько улучшилась, хотя по-прежнему остается напряженной.

Я жил в Москве в конце 80-х, это были годы больших перемен. Руководители Советского государства понимали их неизбежность. В основе политики Михаила Горбачева лежали три базовых понятия: гласность, реформы и новое мышление. Советский Союз окончательно распался в 1991 году. Что же такое перестройка, начало которой положил Михаил Горбачев? Что она означала, по рассказам ведущих советских политиков и ученых? Академия наук СССР занимала ведущее место в объяснении этого явления, поэтому я предложил Пеэтеру Варесу провести в Москве семинар для политиков и представителей деловой жизни Финляндии. На семинаре они смогли бы услышать прямо от представителей Академии наук, что на самом деле происходило в Советском Союзе. Варес с удовольствием поддержал мою идею, но, по его требованию, семинар нужно было провести в два этапа: первый этап – в Москве, второй – в Таллине.

У меня были хорошие отношения с руководством банка «Постипанкки», и я хорошо знал главного редактора журнала «Суомен Кувалехти» («Финский иллюстрированный журнал») Микко Похтола. Они ухватились за эту идею, согласие на участие в семинаре дал также председатель правления Академии Финляндии и финансовой группы «Тапиола» Пепси Палохеймо. Я получил от Вареса список выступающих с российской стороны, но в нем были люди, мало известные в Финляндии.

Микко Похтола связался по этому поводу с Яакко Каллела, главой канцелярии президента Мауно Койвисто, и быстро получил ответ, что на участие в семинаре дали согласие академики Абел Аганбегян и Николай Петраков. Оба были ближайшими советниками Михаила Горбачева и играли видную роль в проведении идей перестройки.

«Суомен Кувалехти» выразил желание опубликовать предварительную информацию о семинаре. Вместе с главой редакции Кауко Холопайненом и фотографом Калле Култала мы отправились в Москву, чтобы собрать материал для статьи и взять интервью у Абела Аганбегяна. Мы разместились в гостинице «Националь», посидели в баре и затем на машине, предоставленной Академией наук, отправились на встречу в один из академических институтов экономического профиля. Там нас принял крупный, харизматичный армянин Аганбегян, который чуть ли не впервые давал интервью западным СМИ. Поприветствовав нас, он сразу посетовал, что может предложить нам только чай-кофе с шоколадными конфетами. «У нас "сухой закон", никакого алкоголя!» – констатировал академик и сказал, что в другой ситуации мы выпили бы сначала одну бутылочку коньяка, а затем открыли бы и вторую. Жесткая алкогольная политика стала одним из символов перестройки, поскольку в России привычка неумеренно потреблять алкоголь тогда стала уже приобретать размеры национального бедствия.

По словам Аганбегяна, существовавшую в Советском Союзе систему уже невозможно было исправить, экономика требовала радикальных перемен. Предполагалось предоставить предприятиям большую самостоятельность, обновить политику ценообразования, повысить эффективность экономики и улучшить качество продукции.

За чаем и шоколадными конфетами мы просидели почти три часа и прослушали впечатляющую лекцию о направлениях развития советской экономики. По возвращении в «Националь» мы снова прошли в бар, где Калле Култала с восхищением говорил о впечатлении, которое на него произвел Аганбегян, и насколько тот фотогеничен. Кстати замечу, что Култала фотографировал и брал интервью у многих известных людей, поэтому у него было с кем сравнивать.

Академик Абел Аганбегян, входивший в ближний круг Михаила Горбачева, был одним из самых авторитетных участников семинара о перестройке

Спецрейс «Финнэйр» доставил в Москву в октябре 1986 года около ста высокопоставленных политиков, ученых и представителей деловых кругов Финляндии. В состав этой делегации вошли директора-распорядители Антти Ларнио-Вихури и Мартти Хухтамяки, генеральный директор Управления по патентам и регистрации Финляндии Мартти Эняярви, профессор Кай Отто Доннер, представители профсоюзного движения Лаури Ихалайнен и Яри Сунд и многие другие.

Делегация разместилась в одной из лучших гостиниц Москвы – «Международной», где и проходил семинар под названием «Наука как двигатель экономики». На лекциях и в ходе дискуссий участники обсуждали актуальные проблемы торговли между Финляндией и Советским Союзом, пытались найти новые перспективы для традиционного ведения торговых отношений и научного сотрудничества. С приветствием от Финляндского государства выступил министр окружающей среды Матти Ахде.

Вечером первого дня визита финны получили возможность в свободной форме пообщаться с лекторами. Посольство Финляндии выписало из Хельсинки отечественные деликатесы, а повара ресторана гостиницы показали лучшее, на что они были способны в приготовлении русских кушаний. Столы ломились от яств, и застолье затянулось надолго. Как писали в «Суомен Кувалехти», финские участники были приятно удивлены и восхищены открытостью русских коллег. «Мы никогда раньше не слышали таких честных и правдивых выступлений!» – говорили они. Многие финны после семинара подчеркивали, что семинар был необычен тем, что вместо привычной «советской литургии» они услышали много нового и почувствовали искреннее желание найти новые пути для сотрудничества.

Средства массовой информации обеих стран подробно рассказали об этом мероприятии. «Первый канал» советского телевидения включил в блок новостей большой репортаж о семинаре. Журнал «Суомен Кувалехти» еще до семинара опубликовал интервью Аганбегяна, а после широко осветил ход его работы.

Пеэтер Варес, конечно, неслучайно выставил условием московского семинара проведение второго его этапа в Таллине. Его родная Эстония выбирала тогда свой путь, развитие там во многом опережало события в остальных частях страны. Таллин был советским Парижем, оттуда диктовалась мода, а ситуация с продуктами была там более благоприятной, чем по стране в целом. Показательно, что когда московский ученый встречался со своим эстонским коллегой, первыми вопросами были, есть ли в магазинах Таллина мясо и сколько оно стоит.

В Москве я встречался с журналистом «Файненшиал таймс» Эдвардом Мортимером и рассказал ему о предстоящем семинаре в Таллине. Мортимер заинтересовался этой темой и написал большую статью о ситуации в Эстонии и ее лидерстве в ходе перестройки. Семинар в Таллине состоялся в следующем, 1987 году, состав его участников был таким же, как и в Москве. В 80-е годы транспортное сообщение между Таллином и Хельсинки еще не было настолько оживленным, как сейчас, паром ходил всего пару раз в неделю. Мы зафрахтовали корабль «Георг Отс», на котором было достаточно места для всех почти ста человек. Почетным гостем семинара от Финляндии, как и в прошлый раз в Москве, стал Матти Ахде, на сей раз он выступал уже в ранге спикера парламента. На этот пост он был избран в том же 1987 году.

Приезд Матти Ахде в Таллин был торжественно обставлен. Его встречали президент Академии наук ЭССР Карло Ребане и вице-президент Арно Кёёрна.

Вечером первого дня семинара в Пирита – престижном районе Таллина – был организован большой прием, во время которого высокопоставленные деятели Эстонии и Финляндии имели редкую возможность свободно пообщаться. В атмосфере приема уже явно ощущались новые веяния и чаяния Эстонии и других стран Балтии в отношении будущего. В советском посольстве в Хельсинки в то время работало много эстонских дипломатов, с которыми мы продолжили беседы на обратном пути. В Москве мы общались в свободной обстановке, такая же обстановка была и здесь. Благодаря политике Михаила Горбачева и русские, и эстонцы разговаривали теперь с нами, представителями Запада, более откровенно.

Тапани Руоканен написал в 1987 году книгу под названием «Восточное чудо», в которой в форме дневника рассказал о событиях в Советском Союзе и Восточной Европе с осени 1986 до осени в 1987 года. Одна глава была посвящена тому самому семинару «Наука как двигатель экономики». В начале книги Руоканен писал: «В Советском Союзе начался процесс, который можно сравнить только с Октябрьской революцией 1917 года. Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Михаил Горбачев назвал этот новый этап революционным. Весь мир с напряжением ждет, в каком направлении повернет гигантское государство, и повернет ли вообще». Я пишу свою книгу осенью 2014 года, когда мир все еще ждет, куда же повернет Россия.

«Эти песни стоит послушать!» – посоветовал мне директор Дома советской культуры и науки Владимир Шишкин в начале 80-х, протянув самиздатовскую кассету с песнями и музыкой Владимира Высоцкого. Официально творчество Высоцкого не признавалось, но его популярность в стране была огромной. Он писал стихи, сочинял музыку и сам исполнял свои песни. Тексты песен были антивоенными, щемящими и печальными, рассказывавшими, например, о подавлении восстания в Венгрии, направленными против силовой политики своей страны. Советская интеллигенция считала его героем.

Владимир Высоцкий был поэтом и актером. Его самой известной ролью в театре на Таганке, где он служил, стал Гамлет в одноименной пьесе Шекспира, режиссером этого спектакля выступил всемирно известный Юрий Любимов. Высоцкий был несколько раз женат, его третьей женой стала французская актриса русского происхождения Марина Влади (Полякова-Байдарова). Марина опубликовала в 1987 году книгу воспоминаний о жизни с Высоцким под названием «Владимир, или Прерванный полет». В ней рассказывается о многих друзьях этой пары, например, о Святославе Рихтере, который часто приглашал супругов к себе в гости. На страницах книги, изобилующих именами знаменитостей, я встретил имя своего знакомого Андрея Капицы: «Утром мы заходили поприветствовать любителя искусств Капицу. У него стоял телефон прямой связи с Кремлем, с него можно было позвонить большим партийным начальникам, немыслимая идея для простого смертного, но с его помощью были в последний момент спасены много театральных постановок. На всю жизнь я запомнила теплый и светлый взгляд Капицы».

Умение копировать на протяжении столетий в крови у русских. В царские времена в различных ведомствах почетной считалась должность писаря, т. е. копировальщика. Бедняга Акакий Акакиевич из повести Николая Гоголя «Шинель» был как раз таким писарем. В советские времена система самиздата переживала период расцвета. Запрещенные тексты, даже целые книги копировали от руки и передавали от одних знакомых другим. Государство было бессильно с этим бороться. Кассеты давали возможность переписывать музыку, в том числе и записи Высоцкого. Их технический уровень оставлял желать лучшего, но это не мешало слышать сильный пафос его песен.

Государственная фирма звукозаписи «Мелодия», конечно, не записывала и не распространяла музыку Высоцкого. Продавцы магазинов знали о его необыкновенной популярности, но когда я спрашивал пластинки с его записями, только разводили руками или делали вид, что никогда о нем не слышали.

Когда же пластинки Высоцкого позднее появились в магазинах «Мелодии», за ними выстроились длинные очереди, и они их вмиг раскупили.

Барды были очень популярны в Советском Союзе. В круг знакомых Высоцкого входил его коллега Булат Окуджава. Грузин Окуджава был поэтом, писателем, музыкантом и песенником. Он являлся одним из немногих официально признанных бардов, пластинки с песнями которого можно было купить в магазинах фирмы «Мелодия». Их быстро раскупали, просто вырывали друга у друга из рук. Некоторые покупали по нескольку десятков пластинок и затем делали на этом хороший бизнес, продавая их на черном рынке.

Высоцкий умер в 1980 году, в возрасте всего 42 лет, чему в немалой степени способствовало злоупотребление алкоголем и наркотиками, но его недолгая жизнь имела большое значение для духовного освобождения советских людей.

Слова песен, копии записей, которые передавались из рук в руки, сила его песен – все это прокладывало путь к грядущим переменам в обществе. Когда к власти пришел Михаил Горбачев, ничто уже не могло помешать краху советской системы. Все это происходило у меня на глазах, поскольку тогда я жил в Москве.

19 августа 1991 года в Финляндии поползли слухи, что хунта захватила власть в России и президент Михаил Горбачев арестован на своей летней даче в Крыму. Было воскресенье, и я собирался на поезд, чтобы ехать в Москву. Сначала я подумал отказаться от поездки, но затем сообразил, что если бы ситуация была совсем плоха, иностранцев просто не пускали бы в страну.

Итак, я сел в поезд, «Лев Толстой» благополучно пересек границу и остановился в Выборге. Я вышел на платформу, прогулялся вдоль здания вокзала и тут почувствовал, насколько была напряжена атмосфера. Несколько пожилых женщин рыдали на улице.

Поезд пошел дальше и утром прибыл на Ленинградский вокзал Москвы. Я, как обычно, отправился на другой конец города на улицу Губкина, где в моем распоряжении по-прежнему была квартира, принадлежавшая Академии наук. По дороге я видел непривычную картину: во дворе Музея революции СССР на улице Горького стоял полусгоревший троллейбус. Его сожгли во время беспорядков, в ходе которых погибли три человека. На перекрестках стояли танки с натянутыми на пушки брезентовыми чехлами, что, как мне показалось, указывало на то, что ситуация все-таки не успела накалиться до крайности. Чехлы были чистыми и даже блестели на солнце, что казалось странным, поскольку, как я замечал, в те годы москвичи не обращали особого внимания на состояние собственной обуви. В Советском Союзе вообще невозможно было купить блеск для обуви.

На первом этаже моего дома круглосуточно сидела бабушка, в обязанности которой входило проверять, кто заходит в дом. Я был любимчиком всех этих бабушек, а одна из них даже пыталась посватать за меня свою дочку. Когда я вошел в подъезд, бабушка-консьержка качала головой и посетовала: «Ах, бедная, бедная Россия!» Придя домой, я позвонил своим знакомым из Академии наук и спросил, что происходит в стране на самом деле. Они не выказали особого беспокойства, но я сказал, что они могут на меня рассчитывать в случае, если понадобится какая-либо помощь.

До четверга, 22 августа, ситуация разрешилась, хунта потерпела поражение, Горбачева освободили, и он успел даже провести заседание Политбюро ЦК КПСС. Утром я взял такси и отправился на встречу с профессором Владимиром Шевченко в Академию наук. Когда мы выехали на Ленинский проспект, перед нами открылось поистине необыкновенное зрелище: сотни танков двигались по нескольким полосам движения из центра города по направлению к области. Конца им не было видно, в воздухе висели облака выхлопного газа, атмосфера была напряженной. На броне танков сидели полуодетые по случаю жары молодые солдаты, у которых прохожие спрашивали: «Вы куда, ребятки?» Похоже, они и сами этого не знали, да и вряд ли их это интересовало.

Было действительно интересно стать свидетелем этих событий. Аюди вокруг оставались довольно спокойными, никакой паники не наблюдалось. После неудавшейся попытки переворота жизнь быстро вернулась в обычное русло, а в декабре Союз Советских Социалистических Республик перестал существовать. Возникла Российская Федерация, во главе которой встал Борис Ельцин. А ведь всё могло бы быть и иначе…

Русские всегда умели торговать. Внутри коммунистической системы жил почти узаконенным паразитом черный рынок, а в трудные 90-е, чтобы обеспечить собственное существование, граждане создали свою, альтернативную экономику. Ученые тоже начали заниматься торговлей и разрабатывали различные бизнес-схемы. Советский Союз представлял собой необычайно большой рынок, и иностранные бизнесмены всегда видели и понимали его громадные перспективы. В те годы всем особенно казалось, что здесь можно было легко и быстро разбогатеть. Это стремление не обошло и меня, я тоже пытался заняться бизнесом в России, но почему-то у меня всегда в последний момент что-то срывалось или не получалось.

Владимир Набоков в биографии Николая Гоголя метко отметил:

Традиционный сберегательный банк советского гражданина – банка, зарытая в землю. И большие, и маленькие суммы люди прятали, кто под подушкой, кто в гардеробе, поскольку не особенно доверяли сберкассам. Когда в Советском Союзе все уже трещало по швам, для снижения гиперинфляции было проведено несколько «денежных реформ». Однажды поздно вечером в новостях по государственному телевидению было объявлено, что на следующее утро будут пущены в обращение новые денежные купюры. Старые купюры больше не принимаются, но их можно обменять на новые по ничтожному курсу в сберкассах. Не трудно себе представить, какие очереди образовались утром у сберегательных касс. Многие старики плакали на улицах над своими «сгоревшими» за одну ночь сбережениями, которые они хранили у себя дома. Это было жестоко.

Советский рубль, как известно, имел два курса, официальный в банке и выгодный «уличный» – у фарцовщиков. Временами разница между официальным и неофициальным курсом была десятикратной. У меня в Москве имелся свой «банкир», молодой человек по имени Владимир, у которого я обменивал валюту на рубли. Его мама принимала заказы по телефону и передавала сыну, куда подъехать, кому и сколько валюты обменять. Владимир всегда приезжал к клиенту на машине, безупречно честно обменивал деньги, спрашивал, как дела, а затем открывал багажник, где прятался целый супермаркет. Чего там только не было: прекрасный виски, французский коньяк, водка, крабы «СНАТКА», икра, хрусталь. Под заказ Владимир смог бы доставить хоть золотые слитки. По образованию Владимир был химиком, но благодаря своему бизнесу зарабатывал значительно больше, чем на основном месте работы. Он никогда меня не обманывал, а иногда даже дарил что-нибудь в качестве «комплимента». Неожиданно он просто исчез – очевидно, попался на одной из незаконных сделок.

Потом поползли слухи, что повсюду в Советском Союзе будет отменено государственное регулирование цен, все цены будут рыночными, как при капитализме. Люди боялись, что останутся ни с чем и начали запасаться всем, что могло представлять хоть какую-то ценность. Сначала опустели ювелирные магазины, которых в Москве было довольно много. Обилие этих магазинов можно объяснить тем, что с Урала поставлялось очень большое количество благородных металлов и драгоценных камней. В советские времена драгметаллы стоили недорого, поскольку государство определяло цены, и они не имели ничего общего с ценами на мировом рынке. Советская таможня требовала от всех, пересекавших границу, записывать в декларацию украшения и предметы из драгоценных металлов, чтобы отслеживать, возвращались ли обратно в страну закупленные по низким ценам украшения. Кроме драгоценностей в то время граждане скупали и хрусталь.

Постепенно магазины совсем опустели. Бабушки вкладывали свои последние гроши в соль и спички, даже это было полезнее, чем хранить потерявшие свою ценность рубли. Люди были довольны, если могли вложить деньги в реальные вещи. Затем произошло то, что и предполагалось: цены «освободили», страна начала реально вступать в рыночную экономику. В то время как полки магазинов опустели, на улицах стали появляться грузинские и другие кавказские лавочки, в которых можно было купить колбасу и сыр. Цены в них по сравнению с магазинами были выше во много раз, и покупатели как могли поносили спекулянтов, «черных», так русские называют кавказцев.

В Москве еще в 80-е годы можно было заметить много признаков того, что в Советском Союзе грядут большие изменения. Одним из признаков перемен стало разрешение на создание совместных предприятий с западными партнерами. В бодром темпе заключались многочисленные договоры о намерениях. Во время поездок на поезде между Хельсинки и Москвой я слышал, как бизнесмены хвастались количеством подписанных договоров о намерениях. Правда, тогда подпись на таком договоре мало к чему обязывала.

В Академии наук многие тоже вдохновились этой идеей. Меня представили директору Института физико-химических проблем керамических материалов профессору Владимиру Шевченко, с которым мы позднее подружились. По его предложению мы создали, насколько я знаю, первое совместное предприятие с участием Академии наук. Сфера действия предприятия – продукция будущего из керамических материалов. «Интеркерамика» была зарегистрирована в государственном Управлении по сотрудничеству, где все документы подписывал один человек по фамилии Гнутов. Никто и никогда этого человека не видел, но фраза «Гнутов, конечно, подпишет» всегда оправдывалась. Я сам был одним из акционеров этого совместного предприятия через компанию «Финнеаст».

Владимир Шевченко имел большой опыт по использованию керамических материалов, поскольку он участвовал в ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС. По его решению, чтобы потушить горящий атомный реактор, на него сбрасывали с вертолета землю, а зараженные радиацией вертолеты и другие машины закапывали глубоко в землю. Некоторые детали этой техники все-таки пропадали – их успевали забрать на запчасти местные жители. После Чернобыля у Шевченко был обнаружен рак щитовидной железы, который, к счастью, удалось вылечить.

В Чернобыле ходили слухи, что вино «Каберне» и водка нейтрализуют воздействие радиации. Говорят, что на советских атомных подводных лодках экипаж получал такое же «лекарство». Вино пользовалось повышенным спросом на прилегающих к Чернобылю территориях, хотя власти и опровергли информацию о целебных свойствах алкоголя как не имеющую научного обоснования. Это не мешало, однако, раздавать гражданам вино на улицах Киева.

На закрытом советском рынке цены на товары не имели ничего общего с общемировыми, иногда они были в десятки раз ниже. Государственная монополия на внешнюю торговлю не позволяла спекулянтам использовать этот перекос, хотя желающих, конечно, было достаточно.

«Интеркерамике» однажды предложили купить почти 10 тонн лития, при условии его использования на внутреннем рынке. Цена оказалась настолько низкой, что «нужно было брать». Мы предвидели, что литий потребуется нам в будущем производстве. Хранить литий в Подмосковье было невозможно, поскольку при неправильном хранении он становился взрывоопасным.

Литий был востребован в фармацевтической промышленности, его использовали в производстве препаратов для лечения душевнобольных. Нас же он интересовал для использования в самолетостроении. Из легкого и прочного сплава лития и алюминия можно было производить крылья самолетов. Когда в 90-х Финляндия подписала договор о закупке истребителей «Хорнет» у американской компании «МакДоннелл-Дуглас», мы увидели хорошие перспективы и попытались продать свой литий в рамках этой сделки, используя в качестве посредника Национальный акционерный банк. Я несколько раз общался по телефону с региональным представителем «МакДоннелл-Дуглас» мистером Ярвиненом в Хельсинки, где это американское предприятие имело офис. Сделка все-таки не состоялась, скорее всего, из-за того, что литий был советского происхождения. В конце концов, профессору Шевченко удалось продать злополучный литий, но я до сих пор не знаю, кому и по какой цене, поскольку ничего не получил от этой сделки. Самое обидное было то, что через несколько лет в аккумуляторах сотовых телефонов стали использовать литий. Увеличение спроса значительно повлияло и на его цену, но к тому времени лития у нас уже не было. Крупные доходы от продажи этого материала прошли мимо нас.

Хотя наше материальное благополучие от литиевого бизнеса не улучшилось, полученный опыт обогатил нашу дружбу. Владимир Шевченко сейчас академик и уважаемый руководитель Института нанотехнологий в Петербурге. Он также является научным консультантом российской Силиконовой долины – Фонда «Сколково» в Москве. Мы по-прежнему поддерживаем отношения и иногда встречаемся.

Были времена, когда в Советском Союзе кофе можно было купить только по талонам. Правда, временами в магазинах появлялись зеленые зерна кофе с Кубы, которые приходилось обжаривать до достижения готовности. Килограмм кофе стоил дорого. Выпить же чашечку настоящего кофе можно было только в лобби-барах интуристовских гостиниц, но туда простые советские граждане доступа не имели. В обычных столовых вместо кофе предлагалась бурда под названием «кофе с молоком». Кружка «кофе» стоила очень недорого, за сахар следовало платить отдельно.

В то время на настоящем кофе можно было сколотить небольшое состояние. Я и сам в течение непродолжительного времени работал представителем финской компании «Паулиг» в России и направлял многочисленных мелких российских бизнесменов на предприятие по обжарке кофе «Паулиг» в Хельсинки. Партию кофе эти бизнесмены оплачивали наличными, которые провозили в Финляндию в сумках. В большинстве случаев сделки осуществлялись вполне законно, поскольку наличную валюту можно было официально купить в обменных пунктах. Банковская же система в то время работала из рук вон плохо, а с расчетами наличными проблем не было. Импортированный таким образом кофе приносил хорошую прибыль.

Многие ученые клали в те времена свой талант на алтарь мамоны. Докторам наук в академических институтах платили такую мизерную зарплату, что группа молодых физиков-ядерщиков уволилась из Академии наук и открыла свою торговую компанию. Эта компания продавала в Москве качественные продукты питания, в том числе финский шоколад фирмы «Фазер», а позднее, с моей помощью, и кофе от «Паулиг». Аюди с академическим прошлым быстро усвоили все тонкости торгового бизнеса и стали зарабатывать в десятки раз больше, чем получали на прежнем месте работы.

Академии наук принадлежали несколько десятков зданий в центре Москвы. Многие известные научно-исследовательские институты находились в районе Ленинского проспекта. Администрация президиума Академии располагалась в старинном особняке на берегу Москвы-реки в окружении парка. Утверждают, что в этом здании в 1812 году провел несколько дней Наполеон, когда его войскам удалось войти в Москву. Управлял этим ценным объектом недвижимости авторитетный административный директор Григорий Гайкович Цахмачев. Этот пожилой джентльмен занимал громадный кабинет, в котором вокруг большого стола для совещаний стояли антикварные стулья, черный чай подавали в хрустальных стаканах, а шоколадные конфеты к нему были обязательно знаменитой Бабаевской фабрики.

Меня представили Цахмачеву в 1985 году после выставки «Космос 2000», и он рассказал мне, что начинал свою карьеру со службы у Рокфеллера. Административный директор был родом из Баку, который, как и весь Азербайджан, являлся известным нефтедобывающим регионом. Компания «Стандарт ойл», принадлежавшая Рокфеллерам, когда-то добывала нефть на Каспийском море, и юный Цахмачев служил курьером на этом предприятии. Наверное, именно тогда Цахмачев и впитал дух предпринимательства. Он прямо предложил мне построить для Академии наук пятизвездный отель. Две гостиницы у Академии наук к тому времени уже имелись, но они были дешевыми и находились в плохом состоянии. Отеля класса люкс явно не хватало. Я не проявил интереса к этому проекту, но им заинтересовалась финляндская государственная компания «Арктиа». К сожалению, проект не имел продолжения, и время ушло. А ведь тогда еще не начали свою экспансию в Москву крупные международные гостиничные сети, и выход на московский гостиничный рынок стоил бы лишь нескольких тысяч долларов.

Индия и Финляндия были единственными несоциалистическими странами, с которыми Советский Союз имел двусторонние соглашения по клиринговой торговле. Система, при которой торговый баланс между двумя странами был выравнен, давала возможность для осуществления крупных проектов. В Москве в конце 80-х годов реализовывалось несколько финских проектов: ремонт гостиницы «Метрополь», капитальные ремонты Музея им. Пушкина и Третьяковской галереи, а также строительство гостиницы «Олимпия», в основном силами финских строителей.

Для реализации этих проектов в Москву приехало более тысячи финнов. Днем вся эта команда работала, а вечером многие из них собирались в центральных ресторанах Москвы. Когда я испытывал особенно сильный приступ ностальгии или уставал от общения с русской интеллигенцией, я направлялся в бары гостиниц «Интурист», «Белград» или «Националь», чтобы поговорить по-фински. Тем для разговоров хватало, поскольку многие московские финны были изрядными космополитами и имели опыт пребывания в разных странах. Финским специалистам предоставляли советские рабочие визы, что давало возможность им, как и мне, покупать все, в том числе и авиабилеты, по очень низким ценам в рублях. Многие пользовались этим обстоятельством, чтобы путешествовать по всему миру.

Зарплату финские специалисты получали в родных финских марках и на принятом в Финляндии уровне. Когда валюта обменивалась в рубли через доверенных людей по необычайно выгодному «уличному» курсу, многие начинали ощущать себя рублевыми миллионерами. Иногда для проведения дня рождения заказывался целый ресторан с оркестром, едой и напитками. После праздника личные водители развозили на машинах гостей и хозяев по домам. В барах и ресторанах к услугам «миллионеров» было много свободных дам, часто профессионалок высочайшего уровня. Финнам было из кого выбрать! Кстати, иногда заключались и браки, но очень часто они распадались, когда командировка заканчивалась и супружеские пары переезжали жить в Финляндию. Здесь уровень жизни был уже совсем не тот, и эти «крезы» начинали получать обычную финскую зарплату, которой не всегда хватало привыкшим к миллионному достатку русским женам.

У финских мужчин, работавших в Москве, была своя заботливая и строгая матушка Улла-Майя. Уллис, как все финны ее любовно называли, заведовала бюро путешествий в гостинице «Белград» и организовывала различные мероприятия. Летом она арендовала виллу на берегу Волги в часе езды от Москвы. Случалось, что на уикенд на вилле собиралось около двадцати человек, я тоже не раз бывал там на пикниках. Вереница автомобилей стартовала обычно рано утром, с собой брали купленные на московском рынке овощи, фрукты и иногда даже четверть барашка. В поездку приглашали и повара, бакинца Али, которому эти поездки приносили хороший заработок. Как правоверный мусульманин, он совсем не употреблял алкоголь, внимательно относился ко всем нашим пожеланиям и готовил для нас изысканные деликатесы.

Для многих из московских финнов легкая, оторванная от реальности жизнь иногда становилась роковой. Конечно, большая часть из них нормально работала, но были и такие, кто окончательно спивался и был вынужден досрочно возвращаться из командировки домой. А кто-то стремился получить от командировки «по максимуму»: открывал свою «лавочку», где продавались хрусталь, черная икра, знаменитые русские лаковые миниатюры и хохломские изделия, в ней имелся также большой выбор «западных» напитков. Однажды я посетил такую «закрытую» лавочку и был поражен количеством и богатством ассортимента. Ее владелец все-таки позднее погорел на незаконной торговле и был вынужден уехать из страны.

Торговая фирма «Стокманн» начала свою экспансию в Москву еще в советские времена. Первые магазины «Стокманн» были открыты в 1989 году на Ленинском проспекте и на востоке внутренней части Садового кольца. Иностранцы с особенным восторгом приветствовали появление новых магазинов с западным ассортиментом товаров и возможностью оплаты товаров в валюте. В «Стокманне» выстраивались очереди, а государственные валютные магазины «Березка» постепенно закрывались.

Однажды вечером, когда я сидел в баре гостиницы «Интурист», который финны из-за его полуподвального расположения прозвали «Яма» (Mottu), туда ворвался мужчина и стал спрашивать, есть ли здесь хоть один трезвый финн. На стройке нового магазина «Стокманн» на одну ночь срочно потребовался охранник, поскольку постоянный охранник был пьян. Случилось так, что единственным трезвым финном в баре оказался я, и деваться было некуда – пришлось согласиться.

На стройке недалеко от Даниловского рынка находилось много дорогостоящего инструмента, который постоянно и упорно кто-то пытался утащить. Когда я понял, что меня ждет, то пришел в ужас. Сидя на полу в полной темноте, я прислушивался к каждому звуку, и все они казались страшными и странными. Я ждал, что орды русской мафии вот-вот начнут штурм, и что я смогу им противопоставить, один и совершенно безоружный?! Я просто погибну в неравной борьбе. Было холодно, чтобы согреться, я завернулся в упаковочную пленку и попытался заснуть. Только когда наступил рассвет и пришел мой заказчик-спаситель, я осознал, что остался в живых. Он сунул мне в руку пачку финских марок, и я понял, что весь пережитый ужас оказался недурно оплаченным.

Кроме «Стокманна», который продолжает работать в России до сих пор, на московский рынок пытался прорваться и торговый центр «Пукева». Я встречался с Ральфом – сыном основателя фирмы Рубена Яари, который был хорошо осведомлен о моих московских связях. Мы договорились, что я окажу помощь фирме в ее выходе на российский рынок. Представители «Пукевы» к тому времени уже арендовали помещение в холле второго этажа самой престижной московской гостиницы «Международная». Там продавались мужская и женская одежда, а также косметика. Торговля, очевидно, шла хорошо, хотя помещение было совсем небольшим. Для перевода выручки в Финляндию я посоветовал Ральфу использовать официальные каналы Внешэкономбанка. Похоже, он не всегда прислушивался к моим советам, поскольку позднее я прочитал в газете, что его задержали на таможне аэропорта Шереметьево с большим портфелем, полным долларов. Торговую точку «Пукевы» в «Международной» закрыли, но вскоре после этого я заметил в витринах центральных магазинов косметики дорогие французские духи. Обычно в этих магазинах продавали только российскую продукцию типа духов «Красная Москва», поэтому я из любопытства зашел посмотреть на новый ассортимент. Магазин был полон хорошей косметики западного производства по крайне низким ценам. Например, продукцию Harriet Hubbard Ayer можно было купить всего за несколько марок. На всех упаковках сохранились ценники «Пукевы». Дорогие французские духи неожиданно появились в продаже и на улицах Москвы. Такая торговля процветала на многих центральных улицах, в том числе и недалеко от Кремля, в начале улицы Горького. Бабушки предлагали Chanel № 5 по бросовой цене, очевидно, не зная истинную цену своего товара.

Работники предприятий в то время иногда получали зарплату духами и другими товарами, поскольку заводы и фабрики не имели денег. Предприятия, в свою очередь, получали в качестве оплаты за свою продукцию парфюмерию от клиентов, которые тоже не имели наличных денег. Цепочка была бесконечной, последнее ее звено – бабушка, которая продавала парфюмерию на улице. То же касалось и других товаров. На Новом Арбате можно было купить по очень низкой цене камеры и бинокли, около часового завода на Ленинградском проспекте – часы и даже прекрасные корабельные хронометры.

В начале 90-х годов множество предприятий, в одночасье лишившихся плановой системы распределения, были вынуждены выплачивать зарплату работникам своей продукцией. Так когда-то поступали в 30-е голодные годы в колхозах, выдавая крестьянам зерно за проработанные в коллективном хозяйстве дни. А еще раньше, до революции 1917 года, на многих фабриках существовали лавки, где хозяева-жулики продавали рабочим продукты по завышенным ценам в счет будущей зарплаты. Еще Чехов ярко описал в своей повести «В овраге» такой тип жуликоватых предпринимателей. Там лавочник продает мужикам и своим работникам «протухлую солонину» и водку из-под полы.

Бывший директор «Постипанкки», а позднее директор-распорядитель научного центра компьютерных технологий Йорма Киеленнива (сейчас он председатель Федерации финской информационной индустрии) упомянул как-то, что его компания купила новый «мейнфрейм» – большой универсальный компьютер. В шутку я предложил Йорме подарить старый компьютер IBM Российской академии наук.

От слов перешли к делу. Тогда эмбарго на продажу американских компьютеров в Россию еще было в силе, но мы получили от посольства США разрешение на ввоз этого компьютера в Россию. Мы поехали с Йормой в Москву, чтобы встретиться с тогдашним президентом Академии наук Юрием Марчуком. Переговоры прошли в форме вежливой беседы, в честь субботнего утра секретарь угостила нас традиционным коньяком и бабаевскими конфетами, а Марчук объявил, что Академия наук с благодарностью примет в дар IBM. В Хельсинки была направлена соответствующая машина, чтобы вывезти компьютер весом 16 тонн.

Вскоре после этого мне позвонил Юкка Уккола из «Суомен Кувалехти» и спросил, не смогу ли я помочь собрать материал для статьи о российском суперкомпьютере. Я организовал ему встречу с директором компьютерного центра Российской академии наук академиком Олегом Белоцерковским, который любезно согласился на интервью и рассказал, что в Академии используются российские счетно-вычислительные машины «Эльбрус». По сравнению с американскими компьютерами «Эльбрусы» были громадного размера и работали очень медленно. Как выразился Белоцерковский, в вычислительной технике существуют hardware и software, но есть еще и brainware. Испытывая недостаток в «железе» и программном обеспечении, Россия компенсировала медленную работу машин интеллектом своих ученых.

Еще в 80-е годы персональные компьютеры и ноутбуки были редкостью в Москве, причиной тому являлся запрет на ввоз сложных технических устройств с Запада. В Советском Союзе использовались «персональные компьютеры», которые выпускались в рамках социалистического разделения труда в Болгарии. Они были примитивными и работали настолько плохо, что никто не хотел их использовать. По настоятельной просьбе моих друзей я привез для Института кибернетики Академии наук несколько компьютеров из Финляндии, за что получил в оплату пачку рублей. На эти деньги я мог довольно долго припеваючи жить в Москве и покупать на рынке все, что моей душе было угодно.

В Финляндии в свое время большое внимание привлек к себе случай, когда финский бизнесмен Пааво Маннер поставил на ленинградский колбасный завод компьютер. С помощью этого компьютера удалось снизить количество мяса в продукте до того минимально допустимого уровня, при котором его можно было еще называть колбасой. Я встречался с Маннером несколько раз в поезде Москва-Хельсинки и слушал его невероятные рассказы о том, как за это его арестовала финская SUPO. Маннер сидел в камере в подвале полиции на улице Ратакату, где ему было отказано в свиданиях с родственниками, и на какое-то время он даже потерял чувство времени.

Контрабанда предметов высоких технологий в коммунистическую, да еще и в бывшую вражескую страну, являлась опасной аферой. Общественное мнение в этом вопросе было единодушным. Расследование дела Маннера длилось много лет, в конце концов, он был признан невиновным, и государство выплатило ему крупную компенсацию. Его дело все-таки можно считать надуманным, поскольку в то же самое время финляндские верфи строили для Академии наук СССР исследовательские суда, оснащенные десятками компьютеров MicroVax. Один из таких кораблей – «Арнольд Веймер» был передан Академии наук Эстонской ССР.

В Москве в 1988 году со мной произошел очень интересный случай. Однажды я дожидался в коридорах Академии наук встречи с кем-то из моих знакомых академиков. Рядом со мной сидел крупный красивый мужчина, с которым у меня завязался оживленный разговор. Мой собеседник оказался голландским бизнесменом Тео Кранендонком, рассказавшим мне, что уже давно ведет торговлю с Советским Союзом. В ходе разговора он совершенно открыто поведал, что контрабандным путем, через Северный Йемен, поставляет в Советский Союз для советско-финской фирмы «Элорг Дейта» американские компьютеры MicroVax, которые однозначно попадали под американское эмбарго. Официально Кранендонк поставлял в страну корейские компьютеры Huyndai 286-й серии. На них тоже распространялось эмбарго, но голландец искал промышленное предприятие, которое взялось бы за сборочное производство, что было разрешено в Советском Союзе.

Тео Кранендонк посчитал, что для него будет полезно при моем посредничестве заручиться поддержкой Академии наук, поэтому он попросил меня оказать ему помощь в ходе переговоров. Мы посетили высшее руководство «Элорг Дейта», которое с уважением относилось к своему голландскому партнеру и, без сомнения, доверяло ему. Я организовал Кранендонку знакомство с советской компанией Экспериментального НИИ металлорежущих станков (ЭНИМС). На первой же встрече с руководством ЭНИМС в Москве голландец вынул из своей большой сумки сахар, кофе, шоколад и другие деликатесы, которые в то время в Москве было трудно достать. Ситуация выглядела несколько неловкой, но за подарки его вежливо поблагодарили, поскольку во всем остальном Кранендонк вел себя подобающим образом.

У компании ЭНИМС в 40–50 километрах от Москвы было большое производственное помещение, расположенное в бывшем здании монастыря недалеко от православной церкви. Мы съездили туда, чтобы осмотреть помещение, и Кранендонк констатировал, что оно пригодно для размещения там сборочного производства. Он пообещал переговорить об установлении сотрудничества с фирмой Hyundai и уехал к себе в Голландию.

Через какое-то время я неожиданно получил приглашение от Тео Кранендонка приехать к нему в его офис в столице Лихтенштейна Вадуце. Он оплатил мою поездку и угостил лучшим в моей жизни обедом из спаржи в ресторане, владельцем которого был князь Лихтенштейна. Речь все-таки не шла о чисто развлекательной поездке, поскольку мы посетили местный «Лихтенштайнишес Ландесбанк», с которым у Кранендонка были доверительные отношения. Он рассказал представителям банка о планах по созданию сборочного производства компьютеров Hyundai на заводах ЭНИМС. Меня Кранендонк представил как известного консультанта по России, который имеет прекрасные связи и в ЭНИМС, и в Академии наук СССР.

Визит в лихтенштейнский банк и вся эта история вызвали у меня некоторое удивление, но я не стал тогда ничего выяснять у моего знакомого. Во всех отношениях это было полезное знакомство. О себе он ранее рассказывал, что родился в Голландии во время войны и его родители умерли в концентрационном лагере. Он говорил мне, что никогда не забудет все то, что сделали фашисты, особенно начав войну против Советского Союза. По его словам, это было одной из причин того, что он хочет помочь русским. Но не деньги ли являются второй немаловажной причиной, подумал тогда я.

Я вернулся в Москву, а Кранендонк отправился в Голландию к семье и заодно продолжить продвижение проекта с Hyundai. После этого он еще несколько раз приезжал в Москву для ведения переговоров с ЭНИМС, но в ходе этих переговоров понимание так и не было достигнуто, и в итоге они ни к чему не привели. Времена изменились, южные корейцы перестали бойкотировать СССР, на улицах начала появляться реклама корейских компаний. Hyundai, судя по всему, стал без голландских посредников вести свой бизнес в России.

Тео Кранендонк тоже исчез из моей жизни, и я больше никогда о нем не слышал.

Я познакомился через своих знакомых с двумя американскими консультантами Джеком Дайером и Диком Сигелем. Эта парочка очень хотела экспортировать в Соединенные Штаты российские высокие технологии. Мы провели с ними несколько успешных проектов.

Однажды в гостинице «Космос», что расположена напротив ВДНХ, я увидел любопытную группу мужчин. В холле сидели примерно 50 арабов в своих традиционных одеждах, при этом у каждого из них на одном глазу была темная повязка. Им всем была проведена операция по установке искусственного хрусталика, разработаного в одном из институтов Академии наук. Мы подумали, что эта продукция может успешно занять свою нишу на западном рынке, и предложили ее американской компании Bausch & Lomb, которая выказала свою заинтересованность в этой разработке. К сожалению, отношения между великими державами в то время были настолько напряженными, что наш проект не получил продолжения.

Вторым многообещающим проектом стала технология производства легкого бетона. Благодаря Дайеру и Сигелу руководство американской компании по производству бумаги и деревопе-реработке «Вейерхаузен» приезжало в Москву и Таллин, чтобы ознакомиться с этим видом продукции. Мы также с нашими российскими коллегами несколько раз посещали штаб-квартиру компании «Вейерхаузен», расположенную недалеко от Сиэтла. Казалось, что сделка вот-вот состоится, но неожиданно американцы вышли из проекта, заявив, что бетон – это продукция, которая не входит в сферу деятельности их предприятия.

Дайер и Сигел были также заинтересованы поставлять в Соединенные Штаты дорогостоящий уральский самоцвет александрит. Мы с американскими консультантами посетили Минералогический музей им. Ферсмана, где видели целые россыпи александрита, которые нам доставали из сейфов. Американцы организовали для меня в Нью-Йорке встречу с представителями фирм «Картье» и «Тиффани», которые были готовы закупать большие партии александрита. Музей, конечно, камни не продавал, а предложенные американцам синтетический аналог александрита не устраивал американских бизнесменов. Этот проект также остался лишь замыслом.

И все-таки одну выставку нам удалось вывезти в Америку. Консультанты успешно провели переговоры с Музеем науки в Бостоне о проведении там выставки «Космос 2000», которую я им разрекламировал на основании своего опыта. Официально за выставку в «Диполи» отвечала Академия наук, поэтому организатором выставки в Бостоне стало российское космическое агентство «Главкосмос». Подготовка выставки прошла гладко, и мы получили хороший набор экспонатов, рассказывавших о покорении космоса.

Открытие выставки в Бостоне было очень торжественно обставлено, в качестве гостей ожидались Михаил Горбачев с супругой, которые как раз в это время находились с визитом в США, и принимавшие их Рональд и Нэнси Рейган. Маршрут высоких гостей, к сожалению, прошел мимо Музея науки. На открытии все же присутствовали несколько космонавтов, в том числе Алексей Леонов, первый человек, вышедший в открытый космос. По моим данным, выставку посетили около 200 тысяч человек. Моего гонорара за работу по организации выставки как раз хватило, чтобы покрыть дорожные расходы, сделка была не очень прибыльной, но нужно же было способствовать улучшению и российско-американских отношений!

В международных средствах массовой информации прочно живет мнение о том, что многолетняя холодная война сделала невозможным нормальное общение русских и американцев. Меня это всегда удивляло, поскольку каждый раз, когда я участвовал в мероприятиях, на которых присутствовали и те и другие, атмосфера была дружеской, а о политических противоречиях никогда не говорили. Жизнь шла своим чередом, между людьми было взаимное уважение. Разрядка напряженности, которой удалось достичь Рональду Рейгану и Михаилу Горбачеву, стала заметна и в повседневной жизни.

Путь иностранцев в Москву нередко пролегал по железной дороге через Хельсинки, я тоже часто путешествовал поездом по этому маршруту. Однажды в 1988 году я оказался в вагоне-ресторане за одним столиком с американцем, который представился Диком Тихани и рассказал, что женат на финке. В ходе нашего разговора он поведал, что очень интересуется всем, что связано с авиацией. Я вспомнил, как в Академии наук СССР мне рассказывали о технической системе управления посадкой самолетов «Глиссада», в основе которой лежало использование лазерного излучения. Эта система проходила испытания на нескольких советских аэродромах.

По словам моего попутчика, у него были связи в авиационном управлении США, а также обеспеченные знакомые, которых эта система могла бы заинтересовать для коммерческого использования. Я пообещал привезти Тихани из Москвы дополнительные информационные материалы. Когда мы позднее встретились в Хельсинки, я рассказал ему, что мои знакомые из Академии наук обещали даже организовать демонстрацию работы системы для нескольких американских специалистов на одном из военных аэродромов недалеко от города Куйбышева (ныне Самара), на берегу Волги.

Американское авиационное управление заинтересовалась «Глиссадой» настолько, что подумывало провести испытания системы в Нью-Йорке в аэропорту Джона Кеннеди, на одной из наиболее сложных взлетно-посадочных полос. Мы даже съездили с несколькими советскими специалистами в Нью-Йорк, чтобы ознакомиться с ситуацией на месте, при этом богатый друг Тихани оплачивал все расходы по нашей поездке. Нам был оказан в Нью-Йорке очень теплый прием. Соответственно, Дик Тихани и возможный спонсор проекта, пожилой джентльмен из Нью-Йорка, отправились вместе со мной в Куйбышев.

Специально для нас был зафрахтован из Москвы самолет ЯК-42, построенный для Алексея Косыгина, занимавшего в 1964–1980 годы пост Председателя Совета Министров. В самолете имелись роскошно отделанный красным деревом салон и отдельный небольшой кабинет для премьер-министра с полной звукоизоляцией, из которого можно было позвонить в любую точку мира.

На аэродроме недалеко от Куйбышева мы просидели целую ночь в маленьком турбовинтовом самолете, который взлетал и садился несколько десятков раз, чтобы продемонстрировать нам принцип работы «Глиссады». Даже я, не будучи профессионалом в этой области, понял, насколько удобной и функциональной была эта система. Буква «Т», которую высвечивали лучи лазера в конце взлетно-посадочной полосы, сразу искажалась, если пилот снижался под неверным углом.

Еще пару дней мы провели в расположенном неподалеку гостевом доме, где и прошли предварительные переговоры по проекту. Спонсор из Нью-Йорка видел блестящие экономические перспективы для продолжения сотрудничества, но на каком-то этапе переговоров он почему-то вдруг резко переориентировался и просто потерял чувство реальности: стал настаивать, чтобы мы сами вложили в проект десятки миллионов долларов. Когда мы объяснили ему, что таких денег у нас нет, он произнес свою коронную фразу: Money talks (деньги решают все) и выгнал нас, несмотря на протесты со стороны российских участников переговоров. Все оказались смущены и озадачены. На обратном пути Дик Тихани просил у меня прощения за случившееся, а миллионер сидел, надувшись, молчал и, очевидно, даже не понимал, что же такого произошло. Этот визит был его первым знакомством с Советским Союзом и одновременно стал концом этого коммерческого проекта.

«Глиссада» имела отличные перспективы и в других областях, ее можно было успешно применять для навигации судов по узким фарватерным проходам в порты. Я связался с Мореходным управлением Финляндии и рассказал об этой уникальной разработке. Мое предложение встретили с интересом, поскольку, например, в финские порты Кустаанмиекка и Раахе ведут очень узкие фарватеры. Представители АН СССР прибыли в Хельсинки, чтобы предоставить дополнительную информацию о «Глиссаде».

Эта система использовалась в порту города Клайпеда в Литве, куда я отправился с группой финских специалистов, чтобы посмотреть, насколько функциональна система навигации и как она работает. Мы тестировали систему следующим образом: несколько десятков раз входили на небольшой яхте в порт, и когда штурвал поворачивали неправильно, буква Y, которую образовывали лазерные лучи, исчезала.

В результате тестирования и переговоров система «Глиссада» была установлена для испытания в порту Раахе в месте глубинного фарватера Раутаруукки. Необходимую электронику завозили из Советского Союза на машине, которая была окрашена в зеленый цвет того же оттенка, что и все советские армейские машины. Вечерняя газета «Илта Саномат» в своей статье об этом событии успела усомниться в том, законно ли находится на территории Финляндии советская военная техника и не выполняет ли она здесь какую-либо шпионскую миссию.

Громадное по своему размеру оборудование «Глиссады» с большим трудом установили, наконец, в порту Раахе. Газета «Хельсинги Саномат» посвятила целый разворот прогрессивной советской технологической разработке, которая увеличила безопасность входа торговых судов в порт. Система работала безупречно, но, несмотря на все использованные в ней инновации, была далека от современных западных технологий и поэтому не могла быть использована серийно. Кроме того, хотя «Глиссада» и была очень функциональна, она пожирала громадное количество электричества и была сложна в эксплуатации. Слава о «Глиссаде» все-таки пошла по всему миру, и почему-то я получал письма с заказами на систему от начальников многих портов. Заказы приходили даже из Сингапура! Я честно рекомендовал всем желающим обращаться прямо в Академию наук СССР, куда и переправлял все эти письма.

Середина 90-х. Несколько дней мы провели в Москве с архитектором Симо Раутамяки, проектировавшим многие выставки, которые я проводил в «Белом зале». Мы планировали возвращаться домой через Таллин и оттуда на скоростном пароме в Хельсинки. Маршрут был удобным, и поездка обходилась значительно дешевле, чем авиаперелет из Москвы. В поезде на Таллин был вагон повышенной комфортности класса люкс, в котором половину занимал ресторан, а в другой половине находились шесть одно-и двухместных купе. Роскошные интерьеры, отделанные красным деревом, наводили на мысль о том, что раньше в таких вагонах путешествовали партийные боссы.

Время приближалось к семи, когда мы прибыли на вокзал, но, как оказалось, только для того, чтобы убедиться, что поезд уже ушел. В связи с переходом на летнее время отправление поезда было сдвинуто на полчаса вперед, о чем многие пассажиры не знали. На перроне, неистово размахивая своим билетом, что-то кричал по-английски мужчина, но его истерика абсолютно не интересовала стоявшего перед ним упитанного милиционера. Мы решили помочь, и все вместе отправились покупать новые билеты, что означало сначала стояние в длиннющей очереди, с тем чтобы услышать: билетов нет. Я просунул в окошко кассирше десяти долларовую купюру и пачку «Мальборо». После этого кассирша велела подойти через час и уже без очереди продала нам билеты на ночной поезд до Таллина.

Когда мы сели в вагон, мужчина долго благодарил нас за помощь, а затем представился Майком Рамсделлом из посольства США. Он рассказал, что направляется в Хельсинки на очень важные переговоры. У нас с Симо была припасена на дорогу бутылочка мягчайшего молдавского коньяка «Белый аист», и мы предложили американскому спутнику выпить с нами. Он вежливо отказался, сказав, что совсем не употребляет алкоголь. В шесть часов утра я проснулся от бормотания, которое доносилось с нижней полки. Наш попутчик вполголоса благоговейно читал вслух Библию. Увидев, что я проснулся, он рассказал, что из-за громкого храпа Симо плохо спал всю ночь. Он также открыл секрет, что он мормон и занимался в России миссионерской деятельностью.

Наше знакомство с Майком продолжилось и после этой поездки. Мало-помалу я стал все больше узнавать о его самых разных делишках. Майк рассказал, что в Москве он находился в связи с проектом строительства нового здания посольства США в Москве. Строить его начали еще в 1979 году, но в 1985-м работы были прерваны, поскольку американцы узнали, что советские строители вмонтировали в бетонные блоки стен большое количество микрофонов и другой «шпионской техники». Недостроенное здание возвышалось еще во время распада Советского Союза, и только в 1992 году Россия дала разрешение на продолжение работ. Пара этажей здания были демонтированы, и несколько новых надстроены. Этот проект получил название «Топ Хэт» («Цилиндр»). Строительные материалы поставлялись из Финляндии в Москву в сопровождении вооруженной американской охраны. В конце концов, здание посольства было полностью построено в 2000 году.

Майк контролировал транспортировку материалов из Хельсинки в Москву. В аэропорту Малми находился «секретный» склад, откуда товары поставлялись в Россию. Для американских специалистов, которые приезжали в Хельсинки, чтобы осуществить транспортировку грузов, Майк арендовал одно– и двухкомнатные квартиры. Он очень неплохо зарабатывал на этой риелтерской деятельности, поскольку оплата проживания рассчитывалась по тарифам хороших гостиниц, а разница в цене доставалась Майку. Убирать эти квартиры он нанял моего сына Вилле, который этим очень хорошо подрабатывал в годы учебы. Работу Вилле получил при условии, что не будет иметь никаких дел с постояльцами – «Здравствуйте!» и «До свидания!» и это всё, что разрешалось сказать. Но молодые люди, а американцы были по большей части почти ровесниками моего сына, несмотря на запрет, неплохо общались и иногда ходили вместе выпить пива.

Майк развелся со своей первой женой и женился во второй раз в мормонской церкви Стокгольма. Его жена Бонни затем приехала в Хельсинки, но вскоре супружеская пара переехала в Москву, где Майк был назначен директором американского бизнес-центра в гостинице «Славянская». Московская гостиница «Славянская» являлась очень колоритным местом: за право на ее собственность велась настоящая война, в ходе которой несколько человек были застрелены, а дверь в кабинет директора закладывали кирпичом, чтобы не допустить его на рабочее место. Даже газета «Ньюсуик» публиковала статьи об ужасах, происходивших в гостинице. Говорили, что в этой гостиничной войне были замешаны чеченцы.

В начале 90-х я тоже жил в Москве, поэтому мы часто встречались с Майком. Он хотел приобрести предметы русского искусства и однажды пригласил меня как специалиста-консультанта посмотреть его коллекцию. Майк успел накупить пару сотен полотен, но в основном это были третьесортные картины, купленные на уличных развалах.

Следующим местом работы Рамсделлов стал Нижний Новгород, куда Майка перевели возглавить местный бизнес-центр. Для бизнесцентра нужно было построить новое здание, и в качестве архитектора Майк выбрал Симо Раутамяки. Мы с Симо отправились в Нижний Новгород, город с населением свыше миллиона человек, расположенный в самом сердце России. Майку нужен был совет, как правильно организовать обед для местного руководства, на котором следовало поговорить о строительстве нового бизнес-центра. Альтернативным вариантом было уже готовое здание в престижном месте в центре города. Наше мероприятие потерпело полное фиаско. Представители городских властей поели, встали, поблагодарили и удалились. Виной такой натянутой атмосферы стало лишь меню за столом! Майк как истинный мормон не учел мои советы и из напитков заказал на обед только «Кока-колу».

В Нижнем Новгороде с Рамсделлами постоянно происходили всякие мелкие недоразумения. Бонни заметила, что в их квартире в центре города постоянно пахло газом. С большим трудом удалось наконец заполучить мастера, который попросил американской жевательной резинки, пожевал ее, вынул изо рта, заткнул ею место утечки на трубе, попрощался и ушел.

К проектированию бизнес-центра администрация города отнеслась без энтузиазма, и центр так и не был построен. Потерпев неудачу в Нижнем Новгороде, Рамсделлы сначала вернулись в Москву, а затем и домой в родной Солт-Лейк-Сити. Бонни так и не полюбила Россию. С Майком мы позднее несколько раз встречались, когда он приезжал в Финляндию. На родине он построил себе большой дом, в котором были комнаты, называемые «Хейкки» и «Симо». Он приглашал нас с семьями приезжать в гости, последний раз в 2002 году, когда в Солт-Лейк-Сити проводились Зимние Олимпийские игры.

Неожиданно в 2005 году я получил от Майка письмо по электронной почте, в котором он сообщал, что написал книгу. Она называлась «Поезд на Потевку» (A Train to Potevka) и рассказывала о приключениях американского полковника разведслужбы в годы холодной войны в Сибири. Самым невероятным в книге оказалась ее правдивость. Мой знакомый американский мормон был-таки агентом ЦРУ! Известно, что мормоны – отличный контингент для вербовки спецслужбами, поскольку они не употребляют алкоголь, да и во всем остальном ведут себя очень сдержанно. Майк обучался в Германии на американской военной базе, а затем был направлен со спецзаданием в Сибирь.

Я залпом прочел книгу Майка, правда, ее художественный уровень был довольно низким. Все истории сводились к наивным и сумбурным рассказам о жгучих сибирских морозах, жестоких драках и прочих потасовках. В финале повествования, уже в Москве, перед изголодавшимся агентом предстает прекрасный вид на мигающие огоньки «Макдоналдса», где он может наконец-то набить себе желудок любимой едой.

Эта книга стала бестселлером в Соединенных Штатах, а Майк – известным американским писателем, которого даже пригласили стать членом престижного Общества Джона Стейнбека. По этой книге уже несколько лет собираются снять фильм с участием голливудских звезд. Говорили, что фильм будет готов в 2014 году. Майк же продолжил свою литературную деятельность: в 2011 году он опубликовал сборник новелл «Дары Потевки» (Potevka's Gift), в котором рассказывает о своем опыте писательской и ораторской деятельности.

Майк выступает с лекциями о России, рассказывая об опыте личного пребывания в этой «империи зла». Лучшие американские круизные компании с удовольствием оплачивают ему и его жене Бонни путешествия на своих лайнерах с полным пансионом и проживанием в каюте класса люкс в обмен на развлечение пассажиров чтением этих лекций.

Мы по-прежнему изредка общаемся по электронной почте. Рамсделлы раз в три года навещают Хельсинки, и тогда мы встречаемся в их любимом китайском ресторане на углу улиц Ээрикинкату и Аннанкату. Как-то раз Майк поинтересовался, что он может сделать со своей коллекцией картин, собранной в Москве. Я предложил ему провести в какой-нибудь галерее Солт-Лейк-Сити выставку-продажу картин под названием «Художественная коллекция, собственноручно собранная в Москве известным писателем и агентом».

Следует отметить, что Майк – неординарное знакомство. Для меня до сих пор остается загадкой, знал ли Майк русский язык. Действительно ли он совсем не знал русского языка или как опытный агент умело скрывал ото всех свои знания? Меня, по крайней мере, он запутал окончательно!

Книга Майка Рамсделла о его приключениях в России стала бестселлером на американском книжном рынке, по ней был даже снят фильм

Искусство, музыка и литература занимают важное место в моей жизни, но еда – это моя страсть. В 1984 году мы с моим индийским другом Мэтью Вергесом даже написали индийскую поваренную книгу, которую опубликовало известное финское издательство WSOY. Эта книга принесла нам большую популярность, поскольку в то время кулинарные изыски поваров еще не были настолько модным трендом, как сейчас.

Любовь к кулинарии я унаследовал со стороны своей матушки. Моя бабушка Тююне Мюккянен, урожденная Петерссон, финская шведка по происхождению, была прекрасной поварихой. Большую часть своего времени бабушка проводила на кухне, где напевая, готовила самую разнообразную еду. Продукты она покупала только на Старом рынке. Вдохновленный ее примером, будучи еще маленьким мальчиком, я в выходные готовил еду для всей семьи. В то время как мои братья Тимо и Ээро читали сказки, я зачитывался поваренными книгами. Моя тетушка Ирма, которая жила в Риме, приезжая в Финляндию, привозила мне в подарок необыкновенные итальянские деликатесы. Когда я еще работал в «Юнилевер», я пытался устроиться в ресторанном бизнесе, но моей квалификации экономиста для этого было недостаточно, да и вся ресторанная культура Финляндии сводилась в основном к незамысловатым напиткам и простой закуске.

Во время своих многочисленных поездок в Россию и бывшие республики Советского Союза я познакомился с различными ласкающими вкусовые рецепторы и изобилующими деликатесами национальными кухнями.

Во время московского этапа моей жизни в конце 80-х меня почти насильно знакомил с кулинарной культурой и удивительным миром московских рынков мой хороший друг Юкка Саволайнен, который работал тогда советником по прессе посольства Финляндии. Мы покупали на рынках все продукты, необходимые для приготовления истинных шедевров кулинарного искусства. Часто мы экспериментировали, записывая наиболее удачные рецепты, собирались, но так и не собрались написать собственную поваренную книгу.

На выходные я часто располагал свободным временем и имел возможность увидеть самые удивительные места Москвы. Рынки, безусловно, были в числе таких мест. Там покупалось все, чего нельзя было купить в магазине. Рынки были московскими супермаркетами, там продавалось то, что человеку нужно для «сладкой жизни» и даже чуть-чуть больше. Особенно славились своими свежайшими продуктами Центральный и Черемушкинский рынки (последний находился недалеко от моего дома).

На самые изысканные деликатесы у простых граждан не всегда хватало денег, поскольку уровень цен на рынках был достаточно высок. В то время ходил такой анекдот. Два зажиточных господина собираются на рынок. Один спрашивает второго, сколько взять с собой денег. Второй отвечает ему: «Возьми сантиметров пять». Богатые русские пользовались исключительно крупными в советское время 25-рублевыми купюрами. В банковских упаковках насчитывалось 50 таких купюр, что составляло довольно большую сумму. Толщина такой упаковки равнялась ровно 5 сантиметрам. У финских строителей в Москве было свое название такой упаковки – «пачка печенья». Это название банковская упаковка получила в связи с тем, что по своему размеру она один в один совпадала с пачкой печенья TUC, которое продавалось в валютных магазинах «Березка».

Продавцы, по большей части жители подмосковных деревень, продавали на рынке продукты собственного производства: мясо, птицу, творог, сыр, домашнее масло, яйца, сметану, овощи, ягоды и т. д. Перед праздниками на рынке можно было купить и маленьких синеглазых молочных поросят. Овощи продавались в свежем, соленом и моченом виде, особенно популярны были моченые антоновские яблоки. Когда появлялись первые огурцы, их продавали малосольными. Мне кажется, что это один из главных деликатесов русской кухни.

Сушеные грибы продавались на рынке круглый год, а в сезон можно было купить еще и самые разные свежие грибы. Сначала появлялись сморчки и строчки, затем боровики, подберезовики, подосиновики, маслята, опята и другие неизвестные мне грибы. Встречались и лисички, но в России они не очень ценятся.

В продовольственных магазинах свежая рыба появлялась редко, на рынке же был отменный выбор и свежей, и сушеной, и вяленой рыбы. Раньше я даже представить себе не мог, что, например, целых, не выпотрошенных щук и судаков можно вялить. На прилавках можно было найти плотву, сома, налима, осетра, угря, палтуса, любимых Леонидом Брежневым сига и форель из озера Севан, что в Армении. Цена за килограмм любимых финнами раков была смехотворной, к тому же продавались они круглый год. Кстати, я узнал, что русские едят раков, запивая их с пивом, а не с водкой, как это принято у нас. С пивом принято также есть и знаменитую сушеную волжскую плотву – воблу.

Самыми дорогими деликатесами были лосось и осетрина холодного копчения – балык. Икру можно было купить либо в баночках, либо развесную. Больше всего рублей приходилось выкладывать за черную икру, которая была трех видов: севрюжья, осетровая и белужья. В ассортименте были также прессованная икра и красная лососевая икра с Камчатки, которую привозили в больших бочках. Оттуда же поставляли и вареные в соленой воде щупальца гигантских крабов. Такие же крабы продавались в консервных банках под названием «СНАТКА». Несколько десятилетий назад русские завезли этот вид крабов к берегам Мурманска, откуда они распространились на юг, в территориальные воды Норвегии. Норвежцы называют этих крабов «королевскими» и вылавливают их в огромных количествах.

Продавцы приезжали на рынки и с Черноморского побережья, и с Кавказа. Москвичи называли их «черными» и пугали ими иностранцев, утверждая, что они обязательно обманут. «Черные» специализировались на продаже фруктов, их прилавки ломились от винограда, персиков, абрикосов, яблок, лимонов, мандаринов, дынь, хурмы, арбузов и фейхоа. Они продавали также южные пряности, например, неизвестный у нас тархун (Artemisia dracunculus). Из овощей хитами продаж кавказцев были помидоры, огурцы и баклажаны. Баклажаны очень популярны в южной части России, где они фактически заменяют картофель. Кстати, на русском и турецком языках название этого овоща звучит почти одинаково. Из баклажан делали, да и сейчас еще продолжают делать баклажанную икру.

Грузинские продавцы хорошо зарабатывали на продаже всегда желанных в Москве винограда и мандаринов, которые росли на небольшой территории с субтропическим климатом на берегу Черного моря. Москвичи называют белый виноград сорта хусайне «Дамскими пальчиками» за продолговатую и аппетитную форму этих ягод. По мере того как созревал виноград, «Волги»-пикапы, доверху загруженные фруктами, мчались в Москву. На продаже винограда и еще более востребованных, а потому и более дорогих мандаринов грузины зарабатывали достаточно, чтобы купить еще пару подержанных «Волг» на черном авторынке. Время от времени в московских магазинах появлялся болгарский виноград, но часто он бывал гниловатым, поскольку никто особенно не заботился о его правильном хранении.

В Финляндии в 80-е годы ассортимент сухофруктов и изюма был небогат, нам были известны всего несколько видов продукции Sun Maid. На рынке в Москве предлагали несколько десятков видов изюма, некоторые его сорта были необычайно вкусными. Изюм поставляли из мусульманских стран, в том числе из Афганистана. Кроме сухофруктов на рынках было изобилие различных орехов, например, миндаля.

На рынках можно было и перекусить. Я привозил на Черемушкинский колхозный рынок своих знакомых и гостей, чтобы и они отведали всех этих деликатесов. Когда я готовил в 2008 году выставку Фаберже для Музея камней в Юуукка, правление Центрального фонда камней Финляндии приняло решение совершить ознакомительную поездку в Москву. Группа, конечно, посетила Алмазный фонд в Кремле и Музей им. Ферсмана, где осмотрела российские ценности и сокровища. Обед для гостей я решил организовать в необычном месте. Мы сели на трамвай номер 7 и отправились на Черемушкинский рынок. Там, в маленьком павильоне, мы расселись по лавочкам, и для начала я заказал хачапури, затем бараньи ребрышки, овощи, а из напитков – водку. Меня редко благодарили за угощение так, как в тот раз, уровень обслуживания тоже соответствовал ресторанам, отмеченным Michelin.

Культура обслуживания в продуктовых магазинах Москвы во многом отличалась от привычной, финской. Во-первых, магазинов было мало, они узко специализировались на отдельных видах продукции, а сам процесс покупки проходил в несколько этапов. Если вы хотели, например, полкило сыра, то сначала нужно было заплатить за него в кассе. Вам выдавали чек, который следовало отдать продавщице в отделе сыров, она «на глазок» отрезала кусок сыра весом примерно в полкилограмма. Если кусок был на несколько граммов больше, чем нужно, от него отстругивали тонкие кусочки, если же кусок был маловат, к нему докладывали сырные стружки. В Хельсинки, в аристократической кондитерской Экберга, долго существовала подобная система «оплаты вперед», наверное, унаследованная со времен Великого княжества, ведь кондитерская была открыта еще в 1852 году.

В последние годы существования Советского Союза многие товары стали дефицитными. Пожалуй, только черный и белый хлеб всегда был в продаже и по низкой цене.

Я сам в годы, проведенные в Москве, совершал покупки в маленьком гастрономе недалеко от дома. Очевидно, я был единственным постоянным иностранным клиентом, поскольку продавцы всегда узнавали меня. Иногда мне продавали «из-под прилавка» замороженную утку или десяток яиц. Но в один прекрасный день из магазинов на полгода исчезли и яйца. Затем они снова неожиданно появились, и на улицах можно было увидеть довольных людей с упаковками яиц.

Четверги были национальными «рыбными днями», даже по телевизору гражданам напоминали, что сегодня, в четверг, следует есть рыбу. Свежая рыба в магазинах не продавалась, в основном на прилавках лежали рыбные консервы, которые производились на советском Дальнем Востоке. Консервированные кильку, щуку и камбалу готовили на растительном масле. Иногда в магазинах появлялись заледеневшие рыбные «кубы» какой-нибудь тихоокеанской рыбы. От куба мясным топором отрубали куски и заворачивали в пакеты. Надо честно отметить, что рыба была плохой, вкуснее были, но и реже появлялись на прилавках крили, консервы из маленьких прессованных рачков. Многие бабушки бегали по Москве в поисках крилей, которые были, с одной стороны, дешевыми, а с другой – годились для обмена на другие товары.

Кофе было практически невозможно достать, вместо него продавался цикорий. Кстати, напиток, приготовленный из этих корешков, довольно вкусный. Индийский чай и тогда, и сейчас можно гарантированно купить во всех московских магазинах. Он продавался в стограммовых упаковках, на которых был изображен слон. Индийские продукты и фруктовые консервы Советский Союз закупал в рамках двусторонней торговли: Советский Союз экспортировал в Индию танки, а оттуда получал различные продукты.

С приходом весны на улицы выезжали бочки с квасом. Квас напоминает финский домашний напиток калъя, который готовится из темного хлеба. Он содержит немного алкоголя и хорошо освежает в жару. Полулитровая кружка кваса стоила 6 копеек. При одной бочке имелось всего несколько кружек, и после использования ее одним клиентом кружка иногда даже не ополаскивалась – один народ, одна кружка. Газированную воду можно было купить из автомата. Стакан тоже был один на автомат. Его полагалось ополоснуть перед использованием. Вода без сиропа стоила всего 1 копейку, за сироп нужно было бросать в щелку уже 3 копейки. В самые жаркие дни на тротуарах появлялись продавцы фруктовых соков, в основном кавказцы.

До введения горбачевского алкогольного регулирования вино и водка продавались в магазинах довольно свободно. Молдавский коньяк «Белый аист» был легко узнаваем по своей бутылке с высоким и узким горлышком. Среди местных пьяниц самым большой популярностью пользовался произведенный в Крыму низкокачественный портвейн. Бутылки в то время закрывались разовой алюминиевой пробкой, которую невозможно было использовать после вскрытия, что, несомненно, увеличивало потребление алкоголя.

Одним из моих любимых ресторанов являлся ресторан «Гавана» на Ленинском проспекте. Уходя из ресторана, можно было купить «на вынос» по сносной цене коробку сигар «Ромео и Джульетта» и ящик кубинского рома. Все кубинское было тогда модно, поэтому, чтобы зайти в ресторан, приходилось «решать организационные вопросы», т. е. заплатить швейцару на входе.

Вторым моим любимым местом стал ресторан «Ханой», расположенный на площади Хо Ши Мина. Там предлагали экзотическую вьетнамскую еду и напитки, и, естественно, русскую водку. По какой-то причине в «Ханое» всегда имелись свободные места, а еда была дешевой, поэтому я часто заглядывал туда.

Советский человек предпочитал куриное мясо. Причем нередко это было мясо самой обычной курицы-несушки, а не только бройлеров. Три рецепта с советских времен остаются любимыми в России: «цыпленок табака», «котлета по-киевски» и «аэрофлотовский цыпленок».

«Цыпленок табака» – известный гастрономический деликатес грузинской кухни. Чтобы его приготовить, сначала половинки цыпленка кладутся под пресс, который затягивается так, чтобы мясо расплющилось. Все устройство напоминает пресс, который мы использовали в детстве, когда сушили растения для гербария. Цыпленка посыпают смесью приправ под названием аджика, и он стоит под прессом сутки, прежде чем его начинают жарить на мангале, гриле, который топят деревом. Мясо расплющивается настолько, что кажется, будто по нему проехал каток. Финны иногда называют это блюдо «цыпленок под катком».

История появления «котлет по-киевски» имеет несколько версий. Одна легенда гласит, что они впервые появились в ресторане гостиницы «Украина» в Москве, другая приписывает авторство этого блюда французскому повару, а название – рестораторам из Нью-Йорка, которые пытались таким образом привлечь русских клиентов. Самой правдивой все-таки кажется третья версия, согласно которой первые котлеты по-киевски были приготовлены на Украине в 50-е годы по распоряжению Никиты Хрущева. Так или иначе, в России это блюдо готовят следующим образом: вдоль, но не до конца, разрезается филе куриной грудки, его внутренняя часть немного приправляется белым и черным перцами, а затем внутрь кладется немного масла. Фаршированное филе заворачивается в рулетик, обваливается в муке, затем смачивается взбитым яйцом и обсыпается панировочными сухариками. Жарят котлеты в большом количестве масла. В советские времена с котлетой подавали на удивление вкусный картофель, порезанный тонкими ломтиками и тоже обжаренный в масле. Финское название этого блюда – «курица с брызгами» – легко объясняется: когда ножом или вилкой протыкаешь хрустящую корочку, из котлеты брызгает масло, обычно попадая на мужской галстук.

А что же такое «аэрофлотовский цыпленок»? В советские времена на внутренних рейсах стюардессы еще до взлета самолета раздавали пассажирам завернутые в целлофан куриные ножки; во время полета предлагались только напитки, минеральная вода, водка и белое грузинское вино. Куриные ножки были настолько жесткими, что есть их было почти невозможно. Это блюдо еще называли «резиновым цыпленком».

Есть у славянских народов, проживающих на территории бывшего Советского Союза, и своя особенная еда. Ее очень любят украинцы и белорусы. Это сало – сильно просоленый, немного подкопченый и выдержанный в чулане свиной жир. На продовольственных рынках крупных городов продаются десятки вариантов этого продукта. Обычно его подают нарезаным почти прозрачными ломтиками. Украинцы утверждают, что сало, употребляемое с водкой или горилкой, – это не только гастрономическое лакомство, но и лечебный продукт.

Я сам обожаю полакомиться салом с хреном и овощами, но, оказывается, не все легко могут его есть. Бывший командующий Оборонительными силами Финляндии Густав Хэгглунд писал в своих воспоминаниях, что пробовал сало во время своего официального визита на Украину. По словам генерала, это было одно из самых страшных гастрономических испытаний в его жизни. Хэгглунд так и не смог по достоинству оценить этот деликатес и поставить его в один ряд с европейскими свиными копченостями. Будем считать этот короткий рассказ попыткой защитить репутацию сала!

В Советском Союзе всё стремились стандартизировать, для этого существовало специальное учреждение – Госстандарт, который разрабатывал государственные стандарты (ГОСТы). Есть такой анекдот: на Ленинском проспекте было построено громадное здание Госстандарта, которое рассчитано на такое количество сотрудников, которое было необходимо для стандартизации кусочка сахара. По стандартам ГОСТа, бутылка воды должна была вмещать пол-литра.

Я пью много минеральной воды и верю в то, что она полезна для здоровья. Москва – эльдорадо для любителей минералки. Первая вода, которую я попробовал в Советском Союзе, была «Боржоми», ее название происходило от места расположения минерального источника недалеко от столицы Грузии Тбилиси. Вода с содержанием природной углекислоты бьет там прямо из скалы, и готова для бутилирования. В 2006 году «Боржоми» запретили поставлять в Россию из-за множества подделок на рынке. Говорили и о том, что запрет стал результатом обострения отношений России и Грузии в связи с конфликтом между Грузией и Южной Осетией, но сейчас эта вода снова вернулась в российские магазины.

«Боржоми» всегда считался прекрасным лекарством от похмелья, судя по всему, соотношение солей и минералов в ней таково, что это сочетание хорошо помогает при плохом самочувствии. В советские времена даже говорили о болезни от «Боржоми». Члены Политбюро употребляли много алкоголя и лечили похмелье этой водой, поэтому с годами в их организме накапливался избыток минералов. В Финляндии пару десятков лет назад «Боржоми» можно было купить по довольно высокой цене в магазинах органических продуктов. По какой-то причине ее особенно рекомендовали при беременности.

Я сам впервые констатировал эффективность «Боржоми» в 1984 году. Во время работы выставки «Космос 2000» проводилось много разных мероприятий, на которых здоровье подвергалось большим нагрузкам. В результате наш почетный гость академик Андрей Капица оказался однажды в «нерабочем» состоянии перед важной встречей с руководством компании «Объединенные иллюстрированные журналы» в Хельсинки. Капица попросил купить ему пару бутылок «Боржоми», чтобы прийти в норму. Я нашел «Боржоми» в одном из магазинов органических продуктов Хельсинки, и о чудо! Выпив воду, Капица изменился на глазах и был уже в полном порядке к началу встречи. Кроме чудодейственной воды, восстановлению поспособствовал и аперитив, которым нас угостили в офисе.

Большая часть известной минеральной воды поставлялась и по-прежнему поставляется из горных районов Кавказа. На Северном Кавказе есть город, который так и называется – Минеральные Воды. Там же находится небольшая республика Кабардино-Балкария, где я побывал в конце 80-х. Мы поднялись на машине в горы, и перед нами раскинулся густой цветущий облепиховый лес. Мое поколение знает из школьной программы, что облепиха растет в виде отдельных низких кустов только на берегах Ботнического залива и Аландских островах, но не целыми зарослями деревьев с толстыми стволами на Кавказе! Мы продолжили свой путь вверх в горы и доехали до источника еще одной известной минеральной воды под названием «Нарзан». Разливают эту воду в городе Кисловодске. Утром мы отправились с кружками выпить холодной газированной воды, которая текла прямо из грота. Это было незабываемо!

В магазинах обычно продаются еще «Ессентуки № 7» и «Ессентуки № 14», «Бжни», «Джермук». Эстонская вода «Вярска» имеет немного странный вкус, но содержит нужное количество полезного для зубов фтора. Когда на российском рынке появились сначала «Пепси», а затем и «Кока-кола», многие природные минеральные воды отошли на второй план из-за мощной рекламы воды «БонАква». Однако «БонАква» – это обычная газированная вода. Та же картина наблюдается и в Финляндии, где натуральную воду заменяют различные синтетические.

Я ем много меда. Несколько лет назад я купил «Энциклопедию меда», в которой рассказывается об истории этого удивительного эликсира и его положительном воздействии на здоровье человека. Полезные свойства меда известны во всем мире с самых ранних пор человеческой истории. Еще в захоронении египетского фараона Тутанхамона были найдены горшочки с медом, запечатанные пчелиным воском. Мед – любимое русскими лакомство, доказательства чему можно найти даже в искусстве. Многие мастера XIX века от Исаака Левитана до Ивана Шишкина изображали на своих полотнах с весенними пейзажами ульи среди цветущих яблоневых садов.

Россия является одним из крупнейших производителей меда в мире, его вырабатывают по всей стране. Во время своих первых поездок по Советскому Союзу я удивлялся, что мои знакомые, особенно мужчины, спорят о разных сортах меда, его цвете, вкусе, о том, где и в каких районах производится лучший мед. Я слышал подобные споры о вине, но чтобы о меде! Как я понял, лучший мед – башкирский, его раньше упаковывали в красивые берестяные упаковки, которые сейчас, к сожалению, исчезли из магазинов.

В больших городах были десятки магазинов, где продавались сотни разных сортов меда, и где можно было попробовать хоть все. В Петербурге и Москве есть постоянные магазины, которые я посещаю во время каждой поездки. В магазинах продается все, что дают пчелы – маточное молочко и пчелиный воск. Особенно целебным считается маточное молочко, которое можно купить в капсулах из пчелиного воска. Когда я бываю в Петербурге, то всегда покупаю целый термос этого эликсира эликсиров, который мой постоянный продавец хранит в холодильнике. Маточное молочко можно купить и в Финляндии в магазинах органических продуктов, но там продается прошедшая промышленную переработку продукция Royal Gele. Производство капсул маточного молочка требует больших затрат, поэтому финские изготовители не идут на это.

В России мед всегда продается и на обочинах дорог у продавцов, торгующих сельскохозяйственной продукцией. Во время сбора урожая у них можно купить самые разные продукты: от свиной головы до грибов. На рыночных прилавках с медом бабушки наперебой расхваливают свой товар, цвет которого варьируется от почти белого до черного, как ночь. Какого только меда не существует: липовый, гречишный, кипрейный, горный с Алтая или Кавказа. В больших городах пару раз в год проводятся ярмарки меда, на которые посетителей даже доставляют бесплатные автобусы. На ярмарках продается и традиционный медовый напиток медовуха, который по вкусу напоминает домашний квас.

В 80-е годы мед экспортировался в небольших объемах, поэтому и цены на него устанавливались произвольно. В то время я встречался в Москве с председателем экспортной организации «Союзкоопвнешторг», от которого в конце переговоров получил в подарок банку со смесью разных сортов меда. Я отвез этот образец своему хорошему знакомому в оптовой торговой фирме ТУКО. Начальнику отдела продаж компании так понравился этот мед, что он сразу заказал пару железнодорожных вагонов. Для продажи меда в Финляндии в то время требовалась лицензия, которую мы без проблем получили, и торговля пошла. Цена российского меда была значительно ниже, чем у финляндских производителей и, казалось, что вот-вот мы захватим весь рынок меда. Однако вскоре финляндские производители начали против нас массированную кампанию, заявляя, что российский мед грязный и плохого качества. Но главное – это то, что он был значительно дешевле! Поэтому очень быстро нам перекрыли кислород: Лицензионное управление просто отказало нам в продлении лицензии на продажу. На этом закончилась так успешно начавшаяся экспансия российского меда на рынок Финляндии. В стране, где провозглашена свобода конкуренции, руками Лицензионного управления и всеми другими доступными средствами конкуренты с рынка меда были изгнаны.

Бизнес всегда составлял существенную часть моей жизни, и мне было интересно им заниматься, но начиная еще с 80-х дни мои в основном стали заполняться все-таки организацией выставок. В течение трех десятилетий я полностью или частично отвечал за проведение десятков высококлассных международных художественных экспозиций. Моими партнерами в этом деле были известные музеи Финляндии и Советского Союза, а затем и России. В последние годы границы моей деятельности расширились, поскольку меня стали приглашать как специалиста по России в музеи других стран, например, осенью 2014 года при моем участии в венском Музее естествознания была организована выставка «Мамонты». Я продолжаю оказывать содействие в установлении сотрудничества между Национальным музеем Стокгольма и Третьяковской галереей. С годами творчество одних художников стало особенно близко и дорого мне, других полюбила финская публика, поэтому я по нескольку раз организовывал выставки этих мастеров.

Творчество великого мариниста Ивана Айвазовского в этом жанре не имеет себе равных в России. Его завораживающее полотно «Девятый вал», которое выставлено в Русском музее Санкт-Петербурга, притягивает посетителей, как магнит. Айвазовский родился в Крыму, куда на место древних греческих поселений переехали его небогатые родители, армяне по национальности. Талантливый молодой человек поступил вольнослушателем в Академию художеств в Санкт-Петербурге и со временем стал живописцем российского морского флота. Основная тематика его картин – бурное море и кораблекрушения.

В 1985 году я привез в «Диполи» из музеев Советского Союза художественную выставку под названием «Большая выставка пейзажей». В качестве специалиста на этот проект мы пригласили профессора истории искусств Аймо Рейтала из Университета Турку. Вскоре после выставки он пригласил меня в Турку, поскольку для привлечения в город туристов планировалось позиционировать его как центр искусства и высококлассных выставок. Вместе с профессором Рейтила мы посетили вице-мэра города, отвечавшего за работу по культуре. Переговоры прошли очень продуктивно. Учитывая, что Турку был побратимом Петербурга (тогдашнего Ленинграда), мы решили, что, используя традиционные связи городов-побратимов, мы сможем привозить в Финляндию из культурной столицы России хорошие выставки. Для этого проекта мы выбрали название «Турку – город выставок» и договорились, что я обеспечу проведение как минимум трех художественных выставок из музеев Советского Союза.

Начать мы решили с выставки мариниста Айвазовского. Я пообещал, что привезу эту выставку в Турку, поскольку к тому времени у меня сложились хорошие отношения с Министерством культуры СССР и ВХПО. Последняя была тогда совсем молодой организацией, и выставка Айвазовского в Турку стала одним из первых ее проектов. Из ленинградского Русского музея была отобрана большая коллекция картин на морскую тему, значительную часть которых составляли произведения Айвазовского. Я информировал принимавшую сторону, что перечень экспонатов не был окончательным, поскольку еще не закончились переговоры о возможности включить в этот список «Девятый вал» Айвазовского. Рабочая группа по организации выставки из Турку работала очень воодушевленно, особенный энтузиазм проявляли директор Художественного музея Эрик Берг, а также коллекционер и бизнесмен Матти Койвуринта.

Мы потеряли счет количеству проведенных переговоров, прежде чем я все-таки получил «без пяти минут» готовый перечень экспонатов. В машине, по дороге на вокзал, чтобы наконец отправиться домой, в Финляндию, я еще раз просмотрел перечень, и, к своему ужасу, заметил, что «Девятого вала» там не было! Мой сопровождающий от ВХПО Валентин Ривкинд остановил «Волгу», на которой мы ехали, достал из кармана ручку и прямо на капоте машины добавил в перечень «Девятый вал». Мы поехали дальше. Позднее я получил цветной негатив произведения для печати, что обычно означает, что картина включена в экспозицию.

Но пути Господни неисповедимы. В Русской музей был назначен новый директор Владимир Гусев, и когда накануне Иванова дня, в июне 1988 года, я приехал на встречу с ним, за стол переговоров села легендарная заместитель директора Евгения Петрова. Мне однозначно и в категоричной форме дали понять, что «Девятый вал» не покинет свое место в музее, что бы ВХПО нам ни наобещало. Картина не приняла участия выставке.

Мне было страшно неловко, когда я, как мог, объяснял сложившуюся ситуацию представителям Музея Турку. Кто-то просто пришел в бешенство и обвинил меня полнейшей некомпетентности. Еще более неловко чувствовали себя сотрудники ВХПО, пообещавшие мне картину; они были вынуждены признать, что не могут диктовать музеям, какие картины им следует направлять на выставки, а какие нет. В качестве компенсации за недоразумение представитель ВХПО Валентин Ривкинд пообещал мне копию «Девятого вала» из личной коллекции своего брата, но в силу многих причин она не годилась для выставки. Более удачным оказалось другое решение. В срочном порядке из Еревана через Москву в Хельсинки была доставлена необычная для Айвазовского картина «Лорд Байрон в Венеции». После открытия выставки в июле публики оказалось немного. Мы уже подумали, что выбранная концепция была полностью неверна. Но вскоре жители Турку вернулись из отпусков и поездок на архипелаг, и лавина посетителей просто хлынула в музей. По самым скромным подсчетам, эту выставку посетили примерно 90 тысяч любителей живописи.

Вскоре по окончании выставки в городской администрации Турку произошли большие изменения, руководителем департамента культуры был избран Маркку Лукиа. Он в достаточно категоричной форме информировал меня, что сам будет заниматься проведением выставок в Турку, и в моих услугах город больше не нуждается. О проекте «Турку – город выставок» больше ничего не было слышно, и профессор Аймо Рейтала не раз высказывал мне сожаление по этому поводу. Положительным итогом этого сотрудничества стала наша дружба, которая продолжается и по сей день.

Об Иване Айвазовском мы вновь вспомнили в 1994 году. На этот раз руководство города Тампере высказало заинтересованность в проведении его выставки и обратилось ко мне с просьбой об ее организации. Мне удалось договориться о предоставлении картин для выставки с крымским Домом-музеем художника в Феодосии.

Путь экспонатов из Крыма в Тампере получился и долгим, и трудным. На протяжении всей дороги им было обеспечено милицейское и полицейское сопровождение, и машины с ценным грузом благополучно прибыли на Выборгскую таможню, где нам сообщили, что груз будет задержан, поскольку документы якобы неверно оформлены. Знакомый многим финнам начальник Выборгской таможни господин Фомин был неумолим: документы следует переоформить там, где их выдали, т. е. на Керченской таможне, на границе между Россией и Украиной. Расстояние до Керчи было свыше тысячи километров… Мне пришлось обратиться к моим знакомым в Москве, чтобы они помогли убедить начальника таможни пропустить выставочные экспонаты. Не помогло и это. Пять дней мы безрезультатно с утра да вечера ходили и упрашивали господина Фомина. Не помогали ни предлагаемые деньги, ни заверения в законности временного вывоза экспонатов для выставки; он обвинял нас в попытке контрабандным путем вывезти ценные картины. И все-таки компромисс был найден. Из Петербурга на таможню прибыл специалист-искусствовед из Русского музея, и в его присутствии мы начали вскрывать ящики, что оказалось совсем непростым и трудоемким делом. Шурупы приходилось выкручивать вручную, поскольку сотрудники таможни не согласились одолжить электрические шуруповерты. На третьем ящике начальник таможни сжалился над нами и констатировал, что спецификации соответствуют содержимому ящиков, можно загружать их обратно в машину и продолжать путь. Вдобавок ко всему он сопроводил нас до границы на машине с синим маячком.

В Финляндии пресса уже начала раздувать скандал по поводу задержания экспонатов выставки Айвазовского на Выборгской таможне. Это была отличная реклама, которая нам ничего не стоила. Несмотря на цейтнот, мы успели развесить произведения как раз накануне открытия. Дальше все прошло прекрасно, и выставку посетили 30 тысяч человек.

Третий раз не был настолько удачным. Я провел переговоры с представителем ВХПО Александром Зарецким и директором Музея русского искусства в Киеве Тамарой Солдатовой о проведении выставки Айвазовского в «Белом зале» Хельсинки летом 1999 года. Произведения для выставки были собраны из коллекций киевского музея и нескольких других музеев Украины. Экспозицию выставки мы расширили, включив в нее и художников – представителей круга Айвазовского. Я был на сто процентов уверен, что в морском городе Хельсинки эта выставка привлечет большое количество посетителей. Однако, почему это не произошло, почему посетителей оказалось так мало, до сих пор остается для меня загадкой.

Летом 1989 года одновременно с выставкой Айвазовского в Турку Культурный центр «Ретретти» проводил чудесную выставку Ильи Репина. Произведения Репина были направлены на выставку из ленинградского Русского музея. Рассказывали, что условием назначения Йоуко Хейнонена на пост директора Центра была организация этой выставки. И Йоуко ее организовал. Мы несколько раз ездили с ним в Ленинград и сумели договориться о представительной коллекции. Подбор произведений был отменным, и выставка прошла с большим успехом, за лето ее посетили свыше 200 тысяч гостей. Выставка проходила под патронатом первой леди Советского Союза Раисы Максимовны Горбачевой и супруги президента Финляндии Теллерво Койвисто.

В то время как вопрос о проведении выставки Айвазовского еще решался в кулуарах московского министерства, «Ретретти» удалось договориться напрямую с Русским музеем. Неожиданно музеи Советского Союза получили право самостоятельно принимать решения о направлении своих выставок за границу. Вместе с этим встал вопрос и об оплате выставок; музеи, как это принято в международной практике, стали устанавливать цену за предоставление своих произведений на временные экспозиции. Я принимал участие в составлении договора по выставке в «Ретретти», и, насколько я помню, ее стоимость была установлена в размере примерно 100 тысяч долларов. Вдобавок к этому, в случае если число посетителей превышало 100 тысяч, Русский музей получал 20 процентов от доходов, вырученных от продажи билетов. Русский музей хорошо зарабатывал на выставочной деятельности, благодаря чему приобрел два грузовых автомобиля, оборудованных для перевозки художественных произведений.

У меня дела шли не так хорошо. В то время я работал директором-распорядителем торгового дома А/О «Финнист», который представлял интересы финской строительной промышленности в торговых сделках с Советским Союзом. Это предприятие было одной из сторон договора о проведении выставки Репина. Торговля с Советским Союзом в то время постепенно сворачивалась, система клиринга доживала последние дни, дела у предприятий, которые были ориентированы на торговлю с Советским Союзом, пошли неважно.

Весной 1989 года на страницах газеты «Кауппалехти» появилось сообщение о том, что торговый дом А/О «Финнист» не выплачивал социальный налог. Объединенный банк Финляндии немедленно потребовал перевести договор на имя банка, чтобы не ставить под угрозу проведение выставки. Я не согласился на это и заверил, что выставка из Ленинграда приедет, что бы ни произошло. Банк по-прежнему требовал внести в договор изменения для подтверждения своего участия. Если бы я согласился на эти условия, то получил бы 50 тысяч марок. Я согласился и внес изменения в договор с музеем, банк остался доволен, но обещанных денег я так никогда и не увидел. Еще когда я работал в Объединенном банке Финляндии, тогдашний региональный директор Лассе Хювяринен много раз повторял, что, если Лахелма в ресторане пообещает клиенту миллион марок, то клиент деньги получит, хотя самому Лахелма будет плохо. Так и получилось: в банке просто не отвечали на мои звонки. По-моему, это было непорядочно и трусливо. «Финнист» обанкротился, за долги мне пришлось отдать банку заложенный дом. На этот раз я открыл собственное предприятие «Коммандитное общество RH-Partners».

Украшения и изящные изделия петербургской ювелирной фирмы «Дом Фаберже» продаются по заоблачным ценам на аукционах во всем мире. Фирма, которой руководил Карл Фаберже, в России была поставщиком Двора Его Императорского Величества и европейской аристократии. Самыми известными изделиями являются пасхальные яйца, выполненные по заказу российских царей. Первые из них были созданы для царской семьи в 1885 году. Деятельность фирмы закончилась сразу после революции 1917 года, а сам Фаберже бежал на Запад.

Я заинтересовался творчеством Фаберже, когда после выставок «Космос 2000» и «Мамонты» меня пригласили в Минералогический музей Академии наук в Москве. В своей области этот музей уступает только Музею американского Смитсоновского института. Музей, который носит имя минералога Александра Ферсмана, первоначально работал в Петербурге, а затем, в 1934 году, был переведен в Москву в бывшие конюшни графа Орлова неподалеку от главного здания президиума Академии наук. В Музее им. Ферсмана прекрасная коллекция художественных произведений фирмы Фаберже.

Александр Ферсман входил в состав комиссии, задачей которой было изучение конфискованных после революции произведений Фаберже, в том числе пасхальных яиц из обширной коллекции Романовых. Часть императорской коллекции, к сожалению, успели продать западным покупателям. Драгоценные камни вырывали из оправ, а оправы переплавляли.

Часть драгоценностей Фаберже оказалась на Западе законным путем. В 20-е годы американскому бизнесмену Арманду Хаммеру удалось приобрести роскошную коллекцию произведений Фаберже. Этот сын иммигранта из Одессы познакомился с Лениным и с его помощью построил в Москве завод по производству карандашей. На протяжении многих десятилетий Хаммер занимался экономическим сотрудничеством и вел бизнес в Советском Союзе. Он был знаком со всеми руководителями страны, у него имелось специальное разрешение в любое время прилетать на своем самолете в Советский Союз. Он успел протянуть руку помощи и пострадавшим при аварии Чернобыльской АЭС, которых перевозили на лечение в московские больницы. Для их лечения Хаммер за свой счет привозил в Советский Союз из Соединенных Штатов известных хирургов и других врачей-специалистов.

Согласно легенде, из-за отсутствия в Советской России валюты Хаммер получал от Ленина часть оплаты в виде полотен импрессионистов и произведений Фаберже. В России находилось очень большое количество картин импрессионистов, поскольку после революции были национализированы громадные частные собрания известных коллекционеров Сергея Щукина и Ивана Морозова. Хаммер позднее продал свою коллекцию произведений Фаберже соотечественнику – медиамагнату Мальколму Форбсу. После его смерти коллекцию приобрел на аукционе в Нью-Йорке российский олигарх Виктор Вексельберг, который затем вернул коллекцию на родину. С начала 2014 года она выставлена для всеобщего обозрения в Шуваловском дворце Санкт-Петербурга. Этот дворец принадлежит фонду Вексельберга.

Под впечатлением от всего увиденного и услышанного в Музее им. Ферсмана я обратился к руководству Академии наук с просьбой разрешить провести выставку произведений Фаберже в Хельсинки летом 1989 года. Разрешение было получено, и местом проведения выставки выбрали зал конгрессов «Каластаяторпа».

Несколько предметов, отобранных для выставки, требовали реставрации. Мой знакомый ювелир Пекка Кивилуото поехал в Москву и отреставрировал изящное инкрустированное бюро, получившее приз на Всемирной выставке в Чикаго в 1893 году. На крышке бюро отсутствовало несколько инкрустированных камней, и сотрудники музея принесли финскому ювелиру несколько каменных вазочек, от которых предложили отпилить необходимые кусочки. Когда Пекка отказался портить дорогие и красивые вазы, ему ответили в привычном российском стиле: «У нас их полно, пили!» И Пекка отпилил. Вторым предметом Фаберже, который реставрировал Пекка, была фигурка возницы, везущего лед на лошади, запряженной в сани, которую в разобранном виде хранили в простой картонной коробке. Рабочий день Пекки часто затягивался, но в результате отреставрированные части предметов нельзя было отличить от настоящих. Музей остался доволен выполненной работой, и Пекка получил за это благодарственное письмо.

Тогдашний премьер-министр Финляндии Харри Холкери дал согласие на то, чтобы выставка в «Каластаяторппа» проходила под его патронатом, а открывали выставку министр-канцлер Илкка Канерва и вице-президент Академии наук СССР Н.П. Лаверов. Неожиданно оказалось, что в Хельсинки живет один из потомков рода Фаберже – Олег Фаберже, который прибыл на открытие в качестве почетного гостя. Пожилой джентльмен увлекался рыбалкой и был известным филателистом.

Открытие выставки походило в зале главного ресторана «Каластаяторппа», где на рояле лежала Книга посетителей и были поставлены советский и финляндский флаги. Олег Фаберже отказался поставить свое имя в Книге посетителей, поскольку представители его рода никогда и нигде не ставили свои подписи под советским флагом.

Через некоторое время испанская королевская чета Хуан Карлос и София посетили с визитом Финляндию, и, конечно, они остановились в государственной гостевой резиденции «Каластаяторппа». Королева включила в свою программу посещение выставки, которая произвело на нее сильное впечатление. В заключение она поставила свою подпись на отдельной странице Книги посетителей. После того как Олегу Фаберже рассказали о визите королевы, он снова приехал на выставку и все-таки поставил свою подпись в Книге посетителей… под советским флагом.

Выставку посетили 35 тысяч гостей, многих из них привлек тот факт, что несколько знаменитых мастеров фирмы Фаберже были финского происхождения. Компания «Нурминен Прима», отвечавшая за упаковку и транспортировку коллекции, заказала получасовой документальный фильм, в котором подробно рассказывалось, как организовать безопасную перевозку ценной коллекции. Этот фильм демонстрировался в самолетах компании «Финнэйр», в том числе и на рейсах в Нью-Йорк.

Лучшая коллекция произведений Фаберже находится за кремлевской стеной, в Музее Оружейной палаты. С помощью Музея им. Ферсмана нам удалось организовать встречу представителей этого музея с директором Музея декоративно-прикладного искусства в Хельсинки Марианне Лав с целью проведения новой выставки Фаберже весной 1999 года. Оружейной палатой железной рукой руководила крупная и уверенная дама Ирина Родимцева.

Харизматичная Родимцева сразу в начале переговоров предложила нам французского коньяка Courvoisier и сказала, что наслышана о нашем проекте. Она пообещала предоставить для выставки в Музее декоративно-прикладного искусства три великолепных пасхальных яйца, выполненных для царской семьи: «Транссибирская магистраль», «300-летие дома Романовых» и «Память Азова». Последнее я попросил заменить яйцом «Яхта Штандарт». Императорская яхта «Штандарт» была самой роскошной в мире яхтой, построенной в Дании и спущенной на воду в 1895 году. Судно село на мель в 1907 году, но было отремонтировано и использовалось Николаем II. В моей семье рассказывали историю о том, что моя прабабушка по материнской линии работала кулинаром по холодным закускам на этой яхте, о чем я поведал Родимцевой. Наверно, история ей понравилась, поскольку она без лишних разговоров приняла решение о замене яйца.

Императорское пасхальное яйцо «Транссибирская магистраль» открывалось, на его крышке была выгравирована карта России и обозначена Транссибирская железная дорога по состоянию на 1900 год. Внутри серебряного яйца находились паровоз, выполненный из золота и платины, и пять вагончиков, один из которых был церковным. Говорят, что поезд, оснащенный заводным механизмом, мог проехать до десяти метров. Когда выставочные экспонаты извлекли из упаковки в Музее декоративно-прикладного искусства, я был удостоен чести завести механизм золотым ключиком. Поезд проехал обещанные метры.

Изделие работы Фаберже «Одуванчик» было одним из самых прекрасных экспонатов выставки, шедевром Кремлевского музея. «Одуванчик» выполнен из золота и серебра, ограненных алмазов желтого цвета, настоящих семечек одуванчика и асбестовых волокон. Вазочка с цветами сделана удивительно искусно и кажется настоящей.

Выставка в Музее декоративно-прикладного искусства проходила под патронатом обер-бургомистра Хельсинки Ээвы-Риитты Сиитонен и московского мэра Юрия Лужкова. Для подготовки визита Лужкова в Хельсинки должен был приехать его помощник Сергей Ястржембский, в то время входящий в российскую официальную иерархию. По его просьбе я организовал для него встречу в офисе Социал-демократической партии Финляндии. Ястржембский, однако, прислал письмо, в котором сообщил об отмене своей поездки. С тех пор я больше ничего не слышал об этом харизматичном человеке. Юрий Лужков также в последний момент отменил свой визит.

Патриция Сеппяля предоставила для выставки драгоценности из собственной коллекции и использовала свой авторитет и влияние на журналы группы «Хельсинки Медиа», которые отводили много места нашей выставке на своих страницах. На церемонии открытия было любопытно наблюдать за встречей двух железных леди. Директор Кремлевского музея Ирина Родимцева и Патриция Сеппяля обе были значительными фигурами. Во время беседы между ними возникали небольшие размолвки, но тем не менее мероприятие прошло в теплой и дружеской атмосфере.

Выставка в Музее декоративно-прикладного искусства оказалась гораздо больше выставки в «Каластаяторппа», ее экспонаты были более высокого художественного уровня, и, казалось, они очаровали прессу еще до открытия выставки, поскольку посвященные ей статьи предсказывали громадное число посетителей. Интересным дополнением к выставке в Музее декоративно-прикладного искусства стали дебаты, которые возникли в связи с интервью, которое дал газете «Илта Саномат» 4 февраля 1999 года бывший интендант музея Кай Калин. Он остро критиковал музей за дух тэтчеризма в работе по организации выставок: за стремление собрать максимально возможное количество посетителей и заработать как можно больше средств. Посетителей было действительно много, часть из них даже привозили на автобусах из разных мест Финляндии.

В Северной Карелии в местечке Юуука при каменном карьере и заводе горшечного камня (талькохлорита) работает музей Центра камня Финляндии, в котором проводятся также и художественные выставки. Представители Центра обратились в Третьяковскую галерею с просьбой провести выставку в их музее. Директор иностранного отдела Таня Губанова посетила музей, чтобы познакомиться с его возможностями, однако проект не получил продолжения.

Мы с архитектором Симо Раутамяки встретились осенью 2007 года с Рейо Ваухконеном, промышленным советником А/О «Тули-киви» – компании, занимавшейся выпуском продукции из талькохлорита. Его удалось уговорить поехать с нами в ознакомительную поездку в Москву в Минералогической музей им. Ферсмана, чтобы поговорить о выставке в Юуука в 2008 году. У меня к тому времени сложились хорошие отношения с музеем и его нынешним директором Маргаритой Новгородовой. Как я понял, она была дальней родственницей поэтессы Анны Ахматовой, сборник произведений которой на финском языке мы получили в качестве подарка во время нашей поездки. Мы успешно договорились о выставке, Новгородова посоветовала нам также обратиться в екатеринбургский Музей истории камнерезного и ювелирного искусства, чтобы получить дополнительные экспонаты. Мы с Рейо Ваухконеном последовали совету и пару раз съездили в Екатеринбург, расположенный на Урале.

На выставке произведений Фаберже в музее Центра камня Хейкки Лахелма и архитектор Симо Раутамяки рассматривают пасхальное яйцо, заказанное императором Николаем II для своей жены принцессы Гессенской Александры. Революции помешала закончить работу, она так осталась незавершенной и вообще исчезла на несколько десятилетий. В начале 2000-х яйцо было случайно обнаружено в картонной коробке в подвале Минералогического музея имени Ферсмана в Петербурге. Фото: музей Центра камня

Урал давно известен своими сокровищами – самоцветами. Первые шлифовальные мастерские начали работать в Екатеринбурге еще в начале XIX века. Один из самых красивых и удивительных камней, который там добывают, – александрит, известный тем, что меняет окраску при различном освещении. Камень получил свое название в честь императора Александра II, а открыл его финский минералог Нильс Густав Норденшёльд. Александрит – достаточно дорогой самоцвет и, несомненно, может представлять коммерческий интерес.

Музей Центра камня получил для выставки самоцветов необыкновенно красивые и ценные экспонаты. Чего стоило только последнее, так и оставшееся незаконченным, пасхальное яйцо, которое фирма Фаберже выполняла по заказу императорской семьи к Пасхе 1917 года. Насколько нам известно, это яйцо впервые было выставлено за границей в Финляндии. Полюбоваться на него в музее в Юуука приезжали даже гости из Австралии.

Во времена коммунизма и национал-социализма многие частные коллекционеры и музеи теряли свои художественные ценности. Их потомки до сих пор разыскивают спрятанные в подвалах и бункерах произведения искусства. Поиском вывезенных нацистами ценностей занимается особая международная организация. Иногда конфискация художественных ценностей используется и для взыскания государственных долгов, как это произошло в Швейцарии в 2005 году. Во время возвращения на родину экспонатов выставки Музея изобразительных искусств им. Пушкина машины с картинами были остановлены на границе по требованию швейцарского торгового дома «Нога», который хотел использовать произведения искусства в качестве залога для оплаты причитающегося фирме российского долга. Груз стоимостью миллиард долларов простоял на таможне сутки без кондиционирования, необходимого для обеспечения сохранности произведений.

Ситуация обострилась в 2007 году, когда Россия потребовала от Великобритании принять закон, который гарантировал бы юридическую неприкосновенность картин от исков со стороны наследников их бывших владельцев. До открытия выставки в Лондонской королевской академии искусств, на которой должны были демонстрироваться, в том числе произведения Пикассо и Ван Гога, оставалось совсем мало времени, поэтому закон был быстро принят, и все художественные произведения из собрания российских музеев представлены на выставке.

Я сам впервые столкнулся с возможностью конфискации на выставке в Лахти в 1998 году. Выставка называлась «Жила была принцесса». Мы с Уллой и Тапани Лартомаа провели с Художественным музеем Лахти переговоры о проведении роскошной выставки искусства барокко из коллекции киевского Музея западного и восточного искусства. Нас настолько вдохновила картина Диего Веласкеса «Инфанта Маргарита», что мы решили назвать эту выставку «Жила была принцесса». Для Музея города Лахти проведение выставки такого уровня было редкой удачей, тем более что она проходила под патронатом супруг президентов Украины и Финляндии – Людмилы Кучма и Ээвы Ахтисаари. Мне пришлось выступать в качестве представителя принимающей стороны на пресс-конференции госпожи Кучма, поскольку все городские власти почему-то внезапно оказались «вне зоны доступа».

В царские времена многие известные российские промышленники и предприниматели вели активную меценатскую и благотворительную деятельность. На аукционах наследники какого-нибудь художника могли при желании довести до белого каления богачей, желавших приобрести эти ценности.

На Украине самыми известными коллекционерами считались представители семьи Терещенко, которая имела эксклюзивное право на производство сахара в России. Эта семья владела одним из самых больших в мире алмазов, благодаря которому она смогла выехать после революции из России в Париж. Сталин поставил условие, что, только передав этот алмаз в пользу Советского государства, Терещенко получат разрешение на эмиграцию. Большая часть экспонатов выставки в Лахти состояла из произведений, принадлежавших этому роду.

За несколько дней до открытия до нас дошла информация, что на это торжественное мероприятие собирается приехать Михаил Терещенко. Директор киевского Музея западного и восточного искусства Вера Виноградова и чиновники Министерства культуры Украины побледнели от ужаса, услышав об этих намерениях. Они опасались, что Терещенко будет оспаривать право собственности на коллекцию и потребует ее вернуть. Назревал международный скандал. Открытие выставки все-таки не отменили, на него прибыл Михаил с семьей, но он ничего не потребовал. Терещенко вел себя как истинный джентльмен, он был искренне рад, что произведения искусства, которые могли ему принадлежать, выставлены в Финляндии.

В больших советских городах имелись высококлассные художественные музеи, из собраний которых по указанию из Центра произведения распределялись по небольшим музеям по всей стране. Это произошло еще в 20-е годы, когда возник Советский Союз и искусство объявили принадлежащим народу. В настоящее время в небольших художественных музеях Омска, Томска и Перми можно встретить истинные жемчужины искусства: от картин Ильи Репина до произведений авангардистов.

Национальной галерее Армении в Ереване досталось много ценных произведений в результате советской политики распределения художественных ценностей. Впервые я получил из ее коллекции пейзажи кисти армянского художника Мартироса Сарьяна (1880–1972) для выставки в «Диполи» еще в 1985 году. С директором Галереи Шахеном Хачатряном я все-таки встретился только в конце 80-х в Москве. Мой друг Александр Зарецкий познакомил нас в баре гостиницы «Международная», где тогда решались многие вопросы.

Времена были нелегкие, в стране бушевал тотальный дефицит, и в рестораны разрешалось брать собой собственные припасы. Когда гости бронировали столик, метрдотель предупреждал, что напитки лучше взять свои. Директор Национальной галереи принес на нашу встречу в ресторан бутылку местного коньяка и большой пучок редиски. Это была вся наша еда в тот вечер. Шахен Хачатрян, симпатичный, воспитанный и уже немолодой мужчина, рассказал, что в коллекции музея представлены не только произведения Сарьяна, но и высококлассные работы Айвазовского и Репина. Он пригласил меня посетить Ереван и познакомиться с коллекцией галереи.

Наша встреча в московской гостинице имела продолжение. Когда я начал подготовку к проведению выставки из собраний киевского Музея русского искусства в «Белом зале» Хельсинки, я решил добавить в экспозицию произведения Репина из Еревана. Александр Зарецкий помог мне получить для выставки два полотна, но их транспортировка оказалась неожиданно дорогой. Для доставки произведений потребовался курьер, а путь в Хельсинки лежал через Цюрих. Что же делать? Проблема разрешилась немедленно, как только я обратился к Патриции Сеппяля. Она сказала, как обычно, прямо: «Говори, сколько, я плачу!»

Армения стала независимой, выйдя из состава Советского Союза в 1991 году, но сохранила хорошие отношения с прежней метрополией. Армянская апостольская церковь – одна из самых старых в мире, и ее глава, Католикос, занимает важное место среди глав ведущих христианских церквей. В августе 1997 года Александр Зарецкий пригласил меня в Московский Кремль на открытие выставки «Сокровища армянской церкви», посвященной 1700-летней истории церкви. На церемонии открытия присутствовало политическое и церковное руководство Армении, и я имел честь поздороваться за руку с Католикосом всех армян Гарегином I.

Услышав, что «Сокровища армянской церкви» после Москвы будут выставляться в Греции, в Салониках, я решил провести эту выставку и в Финляндии. С Александром Зарецким мы отправились в Ереван, чтобы поговорить об этом более предметно. Когда мы прибыли в церковный центр Армении Эчмиадзин, нам предоставили машину с водителем, и мы поднялись в старинный горный монастырь, расположенный на высоте около полутора километров. Настоятель монастыря сердечно приветствовал нас на прекрасном английском языке и рассказал, что несколько лет изучал философию в Кембридже.

Затем нас пригласили к трапезе. Специально по случаю нашего приезда зарезали барашка, овощи и фрукты доставили прямо из подсобного хозяйства монастыря, а вино было собственное, монастырского производства. Настоятель пригласил нас отведать угощение и выпить вина, однако сразу попросил прощения за то, что в силу преклонного возраста не сможет отведать их вместе с нами. После поистине царского обеда он провел нас по монастырю. Завершение нашего визита было незабываемым: настоятель исполнил для нас в большом зале со сводами старинные армянские церковные песни. Впечатление осталось потрясающее.

Еще несколько дней мы пробыли в Ереване, где осмотрели местные достопримечательности. Мы встретились также с композитором Арменом Смбатяном, представителем древнего и авторитетного рода. Он работал ректором Ереванской консерватории и являлся членом правления лиссабонского Музея Гюльбенкяна. Основателем музея был богатейший армянский нефтяной магнат Гюльбенкян, который умер в 1955 году, будучи одним из богатейших людей в мире. Гюльбенкяна любя называли «Мистер пять процентов», поскольку его комиссионные во всех сделках с нефтью составляли лишь 5 процентов. В музее, который сейчас носит его имя, представлены произведения искусства от Лукаса Кранаха до Огюста Родена. Армен Смбатян обещал использовать все свои возможности, чтобы представить на выставке в Финляндии произведения из лиссабонского музея. К сожалению, этот проект так и не был осуществлен.

В последний вечер нашего пребывания в Ереване мэр города дал в нашу честь поистине царский ужин. Нас угощали жареными перепелами, сладкими помидорами и другими местными деликатесами. Армения славится своими великолепными коньяками, чудесными овощами, горными травами, прекрасными фруктами и особенно необыкновенно вкусными абрикосами.

Во время нашей поездки мы договорились, что выставка «Сокровища армянской церкви» будет экспонироваться в Хельсинки, если для нее найдется достойное место. Такой место нашлось в Музее декоративно-прикладного искусства, куда приехал министр по делам церкви Армении Лазер Соузян для проведения переговоров по нашему проекту. Я связался с приходом Кафедрального собора Хельсинки, но там мне посоветовали обратиться по поводу организации приема министра… к старшему вахтеру собора!

В недоумении я позвонил прямо в офис архиепископа Йона Викстрёма, где его секретарь Хейкки Яяскеляйнен с должным пониманием отнесся к моей просьбе и очень помог в дальнейшем в осуществлении проекта.

Поскольку многие экспонаты выставки были из золота, в следующую поездку в Ереван я пригласил ювелира Пекку Кивилуото. В его задачу входило проверить состояние предметов и проконтролировать их упаковку. Мы жили в гостинице в центре Еревана. Машина Армянской апостольской церкви приезжала из Эчмиадзина и забирала нас каждое утро на работу по упаковке ценностей, в которой нам помогали местные специалисты. Готовые ящики загружались в бронированные машины, отвозившие их в аэропорт, откуда они отправлялись в Хельсинки.

Работы по упаковке выставочных экспонатов прошли настолько четко и быстро, что у нас осталась пара свободных дней. Я намекнул в Министерстве культуры Армении, что нам было бы интересно посетить первое по величине на Кавказе горное озеро Севан и отведать раков, которые там водятся. Севан известен своими раками сине-стального и серо-зеленого цвета, сигами и форелью. Рассказывают, что Сталин заказывал севанских раков, которых ему доставляли на самолете в Москву. Раки должны были быть обязательно сине-стального цвета, соответствовавшего значению партийного псевдонима вождя. Леонид Брежнев, в свою очередь, очень любил севанскую форель, которую ему самолетом поставляли в Москву живой для дальнейшего приготовления.

Наше пожелание посетить Севан было выполнено. Утром свободного дня в гостиницу за нами приехал очень напоминавший медведя водитель на большом новом джипе «Вольво», который был очень непривычной маркой машины на улицах Еревана. Наш водитель, похоже, хотел показать все, на что был способен и он сам, и его автомобиль: педаль газа была постоянно вжата в пол, пыль стояла столбом на узких горных дорогах, и камни разлетались в разные стороны из-под колес нашего авто. Иногда спидометр зашкаливал за 150 километров в час. Слава богу, других машин на дороге не было! Но больше всего мы испугались, когда водитель, небрежно махнув рукой куда-то в сторону гор, сообщил нам, что там находится Нагорный Карабах, где идет война.

Несмотря ни на что, мы добрались до озера, которое находится на высоте почти двух километров от уровня моря. На берегах озера имелись поселения рыбаков и рыбоводческие хозяйства. В специальных больших бассейнах, расположенных у кромки воды, разводят невиданно крупных раков. За праздничным столом мы отведали раков и попробовали другие местные деликатесы: облепиху, гранаты, слабосоленого севанского сига и копченую форель. К угощению прилагался и коньяк из хрустального графина.

Будучи хорошими коммерсантами, наши армянские хозяева предложили поставлять раков в Финляндию. Наши объяснения о необходимости получения разрешения на импорт и других бумаг не имели никакого воздействия. Заказ хотели получить немедленно и сразу же на большую партию раков, которых через Санкт-Петербург можно было бы продавать крупным финским ресторанам. Целый день мы угощались местными разносолами, поднимали тосты, обсуждали сделку, но вечером все-таки вернулись в гостиницу, так и не подписав договора. В Хельсинки я связался с парой ресторанов, которые проявили заинтересованность в поставках раков, но разрешение на их импорт из Армении так и не было получено.

Мы все-таки успешно провели выставку, рассказывавшую о сокровищах Армянской церкви в Музее декоративно-прикладного искусства в 1998 году. Название выставки было «Святой крест». Армения на протяжении всей своей истории страдала от разрушений, войн и природных катаклизмов, о чем журналист газеты «Хельсингин Саномат» Ханну Пёппёнен подробно рассказал в статье под названием «Новая выставка Музея декоративно-прикладного искусства в поддержку многострадального народа». Следующей весной в музее прошла выставка сокровищ Тибета.

Илья Репин (1844–1930) всегда был моим самым любимым и близким по духу художником. Он провел последние три десятилетия своей жизни на Карельском перешейке в Терийоки, который тогда еще находился на территории Финляндии. Рассказывают, что сам Сталин приглашал его вернуться в Советский Союз, но безуспешно.

Терийоки (Зеленогорск) называют Северной Ривьерой. Там жили и проводили время многие русские аристократы, представители интеллигенции, финские шведы и шведские культурные деятели. Репина любили в местечке, где он жил. В его мастерской «Пенаты» в Куоккале стоял круглый вращающийся стол, за которым собирались друзья и знакомые, чтобы и поговорить, и попраздновать. По средам гостей угощали блюдами русской кухни с преобладанием овощей, поскольку Репин и его гражданская жена Наталья Нордман были вегетарианцами. Говорят, что архитектор Алвар Лалто, будучи еще совсем молодым человеком, тоже бывал в числе приглашенных. «Пенаты» были разрушены во время войны, но затем восстановлены, и сейчас там работает Музей-усадьба Репина.

Многие считают Репина финном, он и был таковым, поскольку в 1918 году получил финляндское гражданство. Родом же Репин был с Украины, из небольшого городка Чугуева, что в Харьковской области, где начал свою карьеру как подмастерье художника, а затем стал церковным живописцем. Там же он написал свои первые иконы и портреты. Его всегда будут помнить как пионера русского реализма и великого мастера.

Я вспомнил, с каким успехом прошла выставка Репина в музее «Ретретти», когда выбирал выставку для «Белого зала» на лето 1998 года. В киевском музее было много произведений Репина, а благодаря моему другу Александру Зарецкому мне удалось установить с этим музеем хорошие отношения.

В Министерстве культуры Украины всем заправляла Адриана Вялец, именно она давала разрешения на вывоз за границу той или иной выставки. Сейчас Вялец возглавляет Национальный музей украинского народного декоративного искусства, который как-то упоминался в финских новостях, в связи с историей о плагиате. Дизайнер фирмы «Маримекко» Кристина Исола скопировала для своей ткани рисунок украинской художницы Марии Примаченко «Крыса в пути», который затем был использован для украшения лайнера «Финнэйр».

Директор Национального музея русского искусства в Киеве Тамара Солдатова, с которой мы вели переговоры о выставке, была приятным человеком и истинным знатоком творчества Репина. Она пообещала мне хорошую коллекцию картин для экспозиции из собрания своего музея и помогла дополнить ее произведениями художника из музеев Харькова и Одессы, а также его Дома-музея в Чугуеве.

На Украине все организационные вопросы мы решили легко, а в Финляндии неожиданно возникли проблемы, поскольку город Хельсинки отказался выступать в качестве официального организатора выставки. Частному предприятию, которое я представлял, невозможно получить государственные гарантии, а они были необходимы, поскольку иначе пришлось бы платить невероятно высокие платежи по страховке. Решение было найдено с помощью моего давнего партнера, директора Музея города Лахти Йоуко Хейнонена. Государственную гарантию получил город Лахти, который стал официальным организатором выставки в «Белом зале», принадлежащем городу Хельсинки. Решение необычное, но оно сработало.

Патриция Сеппяля спонсировала выпуск каталога выставки Репина, организовала рекламную кампанию на Четвертом канале телевидения, владельцем которого было А/О «Санома». Я заказал на плотном картоне копии одного автопортрета Репина, который планировалось экспонировать на выставке. Этот автопортрет был действительно красивым и очень трогательным. Патриция тоже захотела получить одну такую копию и повесить ее вместо какой-то ценной картины у себя в кабинете на площади Эроттая. После полудня она часто выпивала пару бокалов шампанского, в 12:30 слушала новости и любовалась автопортретом Репина.

Успех выставки Репина был гарантирован. На выходные иногда приходилось на время закрывать двери в «Белый зал», чтобы не было толчеи. Я сам часто бывал на выставке и замечал, что некоторые посетители приходили посмотреть на картины Репина по нескольку раз. Одним из самых популярных произведений была незавершенная работа, которую Репин писал, уже будучи парализованным, одной левой рукой. На ней изображена одинокая скамейка на взморье в Куоккале. «Скамейка» выглядела настолько трогательной, что перед ней многие посетители вытирали слезы.

В одно прекрасное утро на выставку в числе первых посетителей пришел Симопекка Нортамо, ныне пенсионер, а ранее главный редактор газеты «Хельсингин Саномат». Сразу, с порога, он высказал свое мнение: «Здесь выставлены картины Репина с самого дна его большого котла». Первое, что захотелось, – отказаться продать этому высокомерному гостю входной билет, но я все-таки поборол это чувство. Ознакомившись с экспозицией, Нортамо думал уже иначе и на выходе поблагодарил меня за полученное удовольствие. Слова благодарности я услышал и от другого пенсионера – бывшего директора главного Художественного музея Хельсинки «Атенеум» Олли Валконена, который с большим предубеждением относился к моей работе.

Самое трогательное представление на выставке устроил легендарный актер Тармо Манни, который прибыл в «Белый зал» на инвалидной коляске вместе с журналистом вечерней газеты «Ил-та Саномат». Его особенное внимание привлекла картина Репина «Поприщин», название которой – фамилия главного героя повести Н.В. Гоголя «Записки сумасшедшего». На протяжении многих лет Манни исполнял роль Поприщина в Национальном театре, и здесь, на выставке, подойдя к картине, он снова вошел в эту роль ex tempore. Публика, ставшая свидетелем этого представления, пришла в восторг и в заключение бурно аплодировала. Манни вдобавок еще вежливо попросил разрешения поцеловать Поприщина в щеку. Я сказал, что это вообще-то запрещено, но ему отказать было невозможно. Он слегка прикоснулся губами к картине и тепло поблагодарил. 10 сентября 1998 года в газете «Илта Саномат» появилась статья размером на разворот под заголовком: «Тармо Манни встречается с сумасшедшим Ильи Репина: „Боже, он же сумасшедший!“».

Тармо Манни устроил целый спектакль во время своего посещения выставки Репина в «Белом зале». Вечерняя газета посвятила этому целый разворот в номере от 10 сентября 1998 г.

Отдельную группу посетителей составляли люди, которые приходили проверить подлинность своих картин на принадлежность кисти Репина. Они, как правило, в свое время купили по сходной цене картины с сертификатом подлинности на рынке в Выборге. Ну что им можно было сказать, если их картины оказывались, к сожалению, явными подделками.

После выставки Репина мы с Александром Зарецким продолжили сотрудничество с киевским Музеем русского искусства. В 2001 году мы провели в «Белом зале» еще одну выставку «Золотое время русского искусства», на которой были представлены картины Исаака Левитана и Ивана Шишкина.

В начале 90-х в газете «Хельсингин Саномат» появилась небольшая, но очень трогательная статья об одной московской бабушке, сотруднице какой-то местной газетенки, которая влачила жалкое и безрадостное существование. Однажды она решила отвести своего внука в единственный в мире Театр кошек на Кутузовском проспекте. Представление имело поистине чудодейственный эффект: после него бабушка воспрянула духом и вновь почувствовала интерес к жизни.

Основатель театра Юрий Куклачев – обаятельный человек, который раньше веселил публику, работая клоуном в Московском цирке. По своему характеру и внешности он настоящий клоун: с курносым носом и магически горящими глазами. Выступлениями Куклачева, его номерами с кошками-артистками искренне восхищаются и дети, и взрослые. В начале 80-х Куклачев подобрал на улице и взял под свою опеку изголодавшегося котенка, который оказался очень способным учеником и быстро научился выполнять разные трюки. Вдохновившись первым успехом, Куклачев стал дрессировать еще несколько кошек и, наконец, открыл свой театр. Оказалось, что Куклачев способен говорить на кошачьем языке, и кошки удивительно хорошо понимали и слушались его.

Слава о Театре кошек пошла по всей стране, и он выступал с гастролями во многих городах России. О Куклачеве услышали в мире, и он стал получать сотни приглашений из стран Европы, США и даже из Мексики. В России Юрий Куклачев суперпопулярен: его узнают на улице, останавливают и просят автографы, многие хотят просто пожать ему руку. Когда однажды я шел с Куклачевым по улице в центре Москвы, понял, что значит быть действительно популярным артистом.

Я был уверен, что такая необычная труппа, как Театр кошек, станет популярной и в Финляндии. Через своих знакомых мне удалось договориться о встрече с Юрием Куклачевым в его театре. После искрометного представления мы присели поужинать в компании жены Куклачева и администрации театра. Вечер прошел весело, непринужденно и очень плодотворно. Позднее я бывал в доме у Куклачевых, где ко мне относились одновременно и как к почетному гостю, и как к хорошему другу. Их большая квартира находилась в элитном районе, примерно в десяти километрах от центра Москвы по соседству с тогдашним мэром Москвы Юрием Лужковым. Куклачев и его супруга по национальности евреи, они имеют двойное гражданство и квартиру в Израиле.

Несмотря на то что программа турне театра была расписана надолго вперед, мне удалось договориться о нескольких выступлениях артистов в Хельсинки, в театре «Савой» в конце 1999 года. Патриция Сеппяля всегда очень благосклонно относилась к моей работе, и в этот раз она проведала о том, что я привожу в Финляндию Театр кошек. Обычно она не расспрашивала меня о проектах, а любезно предоставляла спонсорскую помощь и помогала с рекламой. Благодаря Патриции в обмен на бесплатные билеты на представления в изданиях концерна «Санома» публиковалось много материалов о театре, а в газете «Хельсингин Саномат» – реклама. Любителей кошек и желающих посетить представления целыми семьями нашлось в Финляндии так много, что Театр кошек гастролировал в Финляндии три года подряд. Кроме Хельсинки представления были организованы в Турку, Тампере и Лаппеенранте. Никто не обогатился за счет выступлений театра, но как это было здорово! Сердце радовалось, когда мы видели искренний восторг детей. Нам доставляли проблемы только активисты организаций по защите животных, которые приходили измерять размеры клеток для кошек, проверяли места, где кошки спали, угрожали запретить представления. Мне кажется, что такая деятельность абсолютно необоснованна, я-то знал, с какой теплотой и любовью в театре Куклачева относились к своим пушистым артистам.

Театр кошек по-прежнему работает в том же самом помещении на Кутузовском проспекте, которое в последние годы было расширено и отремонтировано. С годами он не теряет своей популярности, билеты в него все так же трудно купить. Дело своего постаревшего отца продолжает сын, нынешний директор «Театра кошек Куклачева».

В конце 90-х Фонд Джона Нурминена готовил для проведения в 2000 году в крипте Кафедрального собора Хельсинки большую художественную выставку на морскую тему под названием «Искусство и море». Представитель Фонда Марья-Лииса Суопанки связалась со мной на предмет моей помощи в получении для выставки произведений Айвазовского и нескольких других художников из фондов Центрального военно-морского музея в Петербурге и одного уже ранее согласованного произведения из Эрмитажа. Я с удовольствием согласился, ведь к тому времени у меня уже был опыт проведения двух выставок Айвазовского. Фонд Нурминена и сам Юха Нурминен имели хорошие отношения с руководством музея, что во многом облегчало ведение переговоров.

Центральный военно-морской музей находился в то время еще на своем почетном месте, на Стрелке Васильевского острова, в бывшем здании Биржи. Это здание было изображено на 50-рублевой купюре, которую обладавшие хорошим чувством юмора руководители музея иногда вручали вместо своей визитной карточки. После длительных дебатов весной 2013 года было принято решение, что музей все же будет переведен в новое помещение на территории «Новой Голландии». Этот окруженный реками и каналами маленький островок был впервые за 300 лет открыт для широкой публики в 2011 году. На лучший проект реставрации территории, ранее принадлежавшей флоту, был объявлен тендер. Его выиграл проект, предложенный архитектурным бюро, которое нанял миллиардер и коллекционер Роман Абрамович. Он собирается вложить в реставрационные работы сотни миллионов евро. На территории острова будут построены жилые дома, офисы и другие помещения, а также музей для его обширной коллекции современного искусства.

Во время подготовки выставки «Искусство и море» Военно-морской музей еще располагался на Васильевском острове, и из его окон открывался великолепный вид на Неву. Директором музея был старый «морской волк» Евгений Корчагин. Все остальные руководители музея были вышедшие в отставку морские офицеры и даже несколько адмиралов. Когда я впервые пришел на переговоры по поводу участия картин музея в нашей выставке, мы выпили с Корчагиным в его роскошном кабинете по рюмке водки, которую «морской волк» предпочитал рому.

Затем мы отправились знакомиться с фондами музея. Их «командующий» Вера Борисовна была живой легендой. Хотя ее возраст приближался к восьмидесяти, темпа работы она не сбавляла. О картинах в фондах музея она знала все и умела рассказать много интересного о каждом из экспонатов. Старая дама просто излучала радость и мудрость. Она помнила в лицо всех, с кем встречалась, желала всем долгих лет жизни, здоровья и всего самого хорошего. Таких сердечных людей можно встретить только в России!

В собрании Военно-морского музея находятся десятки картин Айвазовского, но для нас представляли интерес также изящные фигурки от Фаберже и уникальная коллекция моделей военных кораблей, которые последний русский царь Николай II заказал лично для себя в Японии. Корабли были выточены из панциря черепахи в модельных мастерских Нагасаки, впоследствии уничтоженных во время атомной бомбардировки города американцами. Многие коллекционеры предлагали музею за эту коллекцию миллионы долларов, но безрезультатно, она не продавалась.

В музее имелась и собственная модельная мастерская, в которой Фонд Нурминена заказывал модели кораблей. Когда была достигнута договоренность о предоставлении произведений музея на выставку, мы с журналисткой Ану Сеппяля и фотографом Пеккой Эломаа приехали ознакомиться с экспонатами, которые направлялись в Хельсинки. Юха Нурминен посоветовал нам встретиться со знаменитым моделистом господином Атавиным.

Господин Атавин работал в основном дома, в своей петербургской квартире, расположенной недалеко от музея. Мы направились к нему. Войдя в квартиру, мы будто перенеслись в другой мир. Супруга Атавина – грузинка, что сразу было заметно и по интерьеру квартиры, и по радушному приему. На традиционной грузинской мебели тут и там были разложены специальные инструменты Атавина и еще незавершенные модели, за что супруга упрекала моделиста. Она сразу сообщила нам, что никуда нас сегодня не отпустит: раз уж к ним приехали гости из Финляндии, это нужно как следует отпраздновать. Стол ломился от грузинских яств: пироги-хачапури, долма, сациви, сыр сулугуни, бастурма, шашлык, баклажаны, грузинское красное и белое вино, водка и коньяк. Грузинский коньяк оценили по достоинству и участники Тегеранской конференции. Рассказывают, что по ее завершении Сталин направил в подарок большому ценителю коньяка Уинстону Черчиллю целый корабль с полюбившимся напитком.

Грузины любят длинные тосты. Согласно традиции очередность тостов распределяет специальный церемониймейстер – тамада. В его обязанности входит также следить за степенью опьянения гостей и их общим состоянием. Тем для тостов действительно нашлось немало: мы пили за дружбу и интернационализм, за красивых женщин, за финнов, за грузинское вино, нашлись слова и о «великом сыне грузинского народа» Иосифе Сталине. Без тамады действительно было не обойтись, поскольку наше застолье продолжалось настолько долго, что мне пришлось аннулировать свой билет на поезд на Хельсинки и забронировать новый, на поздний рейс «Финнэйр».

В ежемесячном приложении к газете «Хельсингин Саномат» была опубликована статья, в которой рассказывалось и о Военно-морском музее, и о нашем незабываемом визите в грузинский дом Атавина. После своего открытия в крипте Кафедрального собора выставка стала очень популярной, и ее посетило свыше 30 тысяч человек.

В «Белом зале» Хельсинки мы проводили различные художественные выставки начиная с 1997 года. Об их успехе говорит то, что за пять лет число их посетителей достигло достойной уважения цифры 200 тысяч человек. К сожалению, это место так и не стало популярным среди туристов, хотя и находилось вблизи оживленной и заполненной туристами Сенатской площади. В то время много говорилось о необходимости превращения этого района в туристический центр, и тогдашний заместитель мэра города Пекка Корпинен вел очень активную работу в этом направлении.

Мы обратились с просьбой к организации Helsingin Turistioppaat («Гиды Хельсинки») рекламировать наши выставки, пообещав платить определенную сумму экскурсоводам за каждую группу, которую они привезут на выставку в «Белый зал». На Сенатской площади мы раздавали купоны на скидку на входные билеты и проспекты. Ничего не помогало, туристы не доходили до выставки.

Летом 2002 года в качестве темы выставки мы выбрали соцреализм, надеясь, что хоть это привлечет в «Белый зал» туристов. Ведь выставки на эту тему всегда собирали большое количество посетителей во всех странах мира. Коммунистическая партия Советского Союза в начале 30-х объявила социалистический реализм единственным методом художественного творчества. Монументализм художественных произведений, изображавших героизм советского человека, проявлялся в твердой вере в осуществление утопической идеи. Сейчас нам трудно понять политический пафос того времени, но искусство, проникнутое светлым духом, по-прежнему пробуждает в людях горячие чувства независимо от их национальности и культуры. Произведения Александра Дейнеки, Кузьмы Петрова-Водкина, Аристарха Лентулова и многих других представителей этого времени дают почву для полета воображения.

Музейно-выставочный центр ВХПО при Министерстве культуры имел в Москве несколько специализированных магазинов, в которых продавались произведения искусства соцреализма. Министерство давало гарантию качества этих произведений, но и, соответственно, устанавливало на них очень высокие цены. К произведениям, купленным в этих магазинах, всегда прилагались разрешения на их вывоз за рубеж. Экспорт из Советского Союза произведений искусства и культурных ценностей всегда строго контролировался. Произведения следовало сфотографировать, фотографии представить в Министерство культуры для получения разрешения на вывоз. Затем приходилось ждать разрешения, иногда долго, иногда не очень, а порой оно так и не выдавалось.

Пару десятилетий назад я уже проводил в Лахти выставку политического плаката из собрания Музея революции в Москве, и тогда мне очень помогла директор музея Тамара Шумная. Теперь музей сменил название на Государственный центральный музей современной истории России, но директор остался прежний. Шумная сразу заявила о своей готовности к переговорам и позволила нам самим выбрать произведения для выставки. Экспонаты были быстро подобраны, среди них, кроме картин, оказались плакаты, фарфор, текстиль, лаковые шкатулки и стекло.

После открытия выставки мы ждали проявления жарких эмоций, горячих чувств. Порой нам приходилось вести резкие дебаты с разного рода энтузиастами. Многие были недовольны и упрекали нас в том, что мы привезли и выставили в Хельсинки «коммунистический хлам». Я получал даже открытки, в которых мне советовали «убираться к своим "рюсся"» и проводить свои пропагандистские выставки там. Имелись и положительные отзывы. Однажды на выставку пришел пожилой интеллигентный немецкий журналист, который работал в газете «Нойе Цюрхер цайтунг». Его очень заинтересовала вся серия моих выставок. Через неделю я получил по почте его подробную статью о выставке.

СМИ уделяли много внимания этой выставке, и мы ожидали лавину посетителей. За пару месяцев выставку посмотрели примерно 30 тысяч человек, что в принципе немало, хотя и меньше, чем мы ожидали. Самым главным было то, что туристы все-таки пришли.

Когда я в начале 90-х только устанавливал отношения с Третьяковской галереей, генеральным директором был инженер по образованию Валентин Родионов. В 80-е годы финская компания ЮИТ проводила строительство дополнительных корпусов галереи, и Родионов был назначен на эту должность, чтобы компетентно контролировать проведение строительных и ремонтных работ.

Как можно догадаться, знания Родионова в области истории искусств не были достаточно глубоки, поэтому за все коллекции галереи отвечала и принимала решения о предоставлении картин на выставки заместитель генерального директора Лидия Иовлева, немолодая и очень утонченная дама. Она начала свою карьеру в галерее экскурсоводом еще в 50-е годы и постепенно поднималась по служебной лестнице все выше и выше. Иовлева проработала заместителем генерального директора галереи до 2013 года. У нее в стенах галереи был большой и красивый кабинет, где она с неизменной улыбкой принимала гостей, сидя между высокими стопками книг. На протяжении многих лет я приводил в этот кабинет музейных работников для того, чтобы поговорить об очередном проекте. Компетенция Лидии Иовлевой неизменно вызывала уважение, она сама с удовольствием принимала участие в выборе произведений и подбирала для выставок необыкновенные композиции.

Прежде чем попасть к заместителю генерального директора, гости ожидали в приемной, где все бразды правления находились в руках секретаря. Над столом секретаря висел великолепный парижский пейзаж – картина Константина Коровина в стиле пуантилизма. Сама же обстановка живо напоминала описания приемных из старинных произведений русских писателей-классиков, где разночинный народ смиренно ожидал своей очереди в надежде получить заветную подпись чиновника на своем обращении.

Лидия Иовлева много раз и всегда с удовольствием посещала Финляндию. Ее радость от посещения Финляндии, возможно, объясняется тем, что на протяжении нескольких десятков лет у нее была дача в Твери, на территории проживания тверских карел, которые говорят на своем диалекте, родственном финскому языку. Во время визитов в Финляндию госпожа Иовлева часто вечерами бывала у нас дома и красочно рассказывала о своей даче в Твери и о поездках в другие страны. Выставки Третьяковской галереи проводятся по всему миру, и заместителю генерального директора часто приходилось ездить на их открытие.

Лидия Иовлева на протяжении многих лет занимала пост заместителя директора Третьяковской галереи. Фото: Государственная Третьяковская галерея

Русский реализм, или искусство передвижников, является одной из наиболее востребованных в мире тем для проведения выставок. Картины Ильи Репина и его современников всегда были любимы знатоками искусства и постоянно привлекают посетителей в Третьяковскую галерею, поэтому музей не очень охотно передает эти произведения на выставки за границу. После многочисленных поездок в Москву и длительных переговоров мне все-таки удалось получить согласие на предоставление коллекции шедевров русского реализма на выставку в Хельсинки летом 2004 года. Многие из этих картин были написаны в Финляндии, где русские художники часто работали до революции. Местом для выставки выбрали «Белый зал».

Я предложил директору департамента культуры муниципалитета Хельсинки Юрьё Лармола принять участие в работе комиссии по организации выставки, а тот, в свою очередь, пригласил знаменитого историка профессора Матти Клинге. Когда договора были подписаны, мы решили организовать предварительную пресс-конференцию, посвященную выставке. Я был хорошо знаком с тогдашним послом России в Финляндии Владимиром Грининым, при поддержке которого пресс-конференцию решили провести в помещении российского посольства. Посольство Российской Федерации на улице Техтаанкату вызывает у многих противоречивые чувства, иногда даже страх. Похожее на Букингемский дворец здание посольства окружает высокая металлическая ограда, что придает ему еще большую таинственность. Большой участок земли в фешенебельном районе города до войны принадлежал Германии, а после войны, как и вся немецкая собственность в Финляндии, был передан Советскому Союзу.

За металлическую ограду посольства пускали далеко не всех. Исключение ранее составляли роскошные приемы в честь празднования годовщин Великой Октябрьской социалистической революции, на которые в то время приглашали тысячи человек. Получение приглашения на прием было знаком того, что отношения с Советским Союзом у тебя в порядке. Если приглашение не поступало, значит, что-то было не так… Сейчас вместо приемов в честь Октябрьской революции проводятся приемы в честь национального праздника России – Дня независимости, празднуемого в июне. Эти приемы не менее популярны: в залах посольства и в красивейшем парке перед зданием можно встретить весь цвет финляндской политической и культурной жизни, представителей духовенства, высших чинов полиции и вооруженных сил страны.

Я был убежден, что проведение предварительной пресс-конференции по случаю выставки из собрания Третьяковской галереи в посольстве России является удачным решением. Предполагалось, что на нее прибудет много журналистов, хотя бы из любопытства посмотреть своими глазами изнутри на здание, которое вызывало всегда столько эмоций. Но что же получилось? Мы сидели в ожидании журналистов в большом зале посольства – посол Владимир Гринин, его помощник Андрей Сильченко, Матти Клинге и я. На пресс-конференцию пришел всего один журналист! Было страшно обидно. Что же касается выставки, то ее посетили примерно 30 тысяч человек, что, по финским меркам, совсем неплохо.

В обязанности или привилегии комитета по организации выставки входило посещение генерального директора Третьяковской галереи Валентина Родионова в Москве. Мы отправились туда с Юрьё Лармола и Матти Клинге в апреле 2004 года на поезде «Лев Толстой». Проводником в нашем вагоне оказался мой старый знакомый Вася, который поприветствовал нашу тройку и был очень услужлив в течение всей поездки. В Москву мы разместились в престижной гостинице «Савой». Советское название гостиницы «Берлин» было изменено в 80-е годы, когда «Финнэйр» выкупил часть ее акций и произвел там капитальный ремонт. Проектом руководил легендарный Владимир фон Витте, который отвечал тогда за работу «Финнэйр» в России и с которым мы также встретились во время нашей поездки.

Официальной целью нашего визита было посещение Третьяковской галереи. Путь к мозговому центру этого музея, в кабинет генерального директора, идет через знаменитый международный отдел. Его руководителем на протяжении нескольких десятилетий была моя хорошая знакомая Татьяна Губанова. Генеральный директор Третьяковской галереи Валентин Родионов принимал нас в своем представительском кабинете в офисной части музея. Встреча была короткой и формальной, мы обменялись любезностями, и всё. В завершение визита для нас провели экскурсию высочайшего профессионального уровня, во время которой показали все лучшее из коллекции музея.

После завершения официальной части поездки мы уже самостоятельно посетили Российский государственный исторический музей и посмотрели всемирно известную коллекцию французских импрессионистов в собрании Музея им. Пушкина. Мы поискали подарки для внуков в легендарном универмаге «Детский мир», где Лармола удалось также пополнить и свою коллекцию оловянных солдатиков. Напротив «Детского мира» возвышается здание «взрослого» мира, штаб-квартиры Федеральной службы безопасности (ФСБ). Перед зданием ФСБ посреди площади раньше находился памятник основателю ее предшественницы – КГБ, или ЧК – Феликсу Дзержинскому. Тот памятник под крики «Ура!» был свергнут с пьедестала в 1991 году. Позднее его перенесли в парк «Музеон» перед новым зданием Третьяковской галереи, где сейчас находятся и многие другие памятники советским лидерам, оказавшимся в опале. Выдвигается инициатива возвратить памятник на прежнее место, но пока безрезультатно. Опустевшее место теперь украшает цветочная клумба.

Мы посетили храм Христа Спасителя и пришли в восторг от увиденного. Первоначальный собор, построенный в XIX веке, была взорван по приказу Сталина в 1931 году, а на его месте планировалось построить грандиозный Дворец Советов. Но этот план так и не был осуществлен, а на месте собора в котловане, вырытом для Дворца Советов, в 60-е годы построили популярный бассейн «Москва». Говорят, что во время одного из государственных визитов в Москву в этом бассейне плескался и тогдашний министр иностранных дел Финляндии Ахти Карьялайнен. В 90-е годы храм был построен заново на основании первоначальных чертежей и торжественно открыт в августе 2000 года. Собор принадлежит городу Москве. В 2007 году там отпевали первого российского президента Бориса Ельцина. Собор фигурировал также в мировых новостях в 2012 году в связи с инцидентом, связанным с панк-группой «Пусси Райот», попытавшейся выступить там с критикой президента Путина. «Пусси Райот» устроили представление в месте, которое является священным для большинства россиян, что и сказалось на его последствиях для участников представления.

В Москве прекрасные книжные магазины. Одним из лучших является «Московский Дом книги» на Новом Арбате. Там мы провели несколько часов. Кроме того, мы заскочили в маленький букинистический магазин на углу у Библиотеки им. Ленина. Я не поверил своим глазам, когда увидел на полке собрание сочинений нашего знаменитого поэта Йохана Рунеберга на русском языке. За символическую цену Матти Клинге купил это настоящее сокровище в свою библиотеку.

Еще мы прошлись по обязательному для туристов маршруту по Старому Арбату. Обычно эта туристическая улица полна торговцами всякой ерундой, особенно в летнее время, но на ней находятся и многочисленные антикварные магазины. В России за все время ее истории процветал бизнес по подделке художественных произведений, и только настоящий специалист может установить истинную подлинность предметов искусства, которые продаются в антикварных магазинах. Учитывая, что цены в этих магазинах довольно высокие, стоит очень хорошо подумать, прежде чем что-либо приобретать.

Наша делегация осталась довольной поездкой и на том же поезде «Лев Толстой» вернулась в Хельсинки. Для меня было большой радостью показать Москву этим двум джентльменам. Через полгода я прочитал о нашей поездке в книге Матти Клинге «Чай и великие люди, из моего дневника за 2003–2004 гг.».

Окружной центр Объединенного банка Финляндии открыл в 1978 году свое представительство на улице Аркадианкату в новом офисном здании, которое было построено на месте дома в стиле постмодерна, где располагался Молочный центр земледельцев. Снос этого здания, а также общественные дебаты о дальнейшей судьбе другого дома, судьбой которого тоже распоряжался банк – Национальный акционерный банк, проходили под аккомпанемент бурной критики городских властей, называемых разрушителями Старого города.

Тогда я еще работал в Объединенном банке и входил в рабочую группу, отвечавшую за проведение церемонии открытия офиса на Аркадианкату. Мое предложение о вручении медали каждому приглашенному на церемонию открытия было принято, оставалось только найти дизайнера, который спроектировал бы эту медаль. Кто-то назвал мне имя скульптора Кари Хухтамо. Я встретился со скульптором у него дома, на принятие им положительного решения во многом повлияла бутылка хорошего вина, которую мы выпили во время переговоров. Позднее по проекту Хухтамо было выпущено около двухсот медалей.

Когда первые гости, в числе которых были посол Соединенных Штатов Америки Розанне А. Риджуэй и мэр Хельсинки Тево Лура с молодой женой, начали прибывать на церемонию открытия, я заметил, что никого, кроме меня, из руководства банка на месте не оказалось. Я сделал срочный звонок и, к счастью, очень быстро на мероприятие пришел новый член правления банка Пааво Лайтинен. Несмотря на некоторое отклонение от протокола, церемония открытия прошла достойно, и гости оказались довольны полученными памятными медалями.

С Кари Хухтамо мы стали хорошими друзьями. Я купил его произведения и для своей коллекции, и для украшения интерьеров «Сиунтио». После моего перехода в «Диполи» мы с Кари, в качестве эксперимента, повесили его большой стальной барельеф на красивой лестнице Конгресс-холла. Барельеф оказался как будто специально создан для здания, построенного по проекту архитектора Реймы Пиетиля. Там барельеф и остался. Интересно, висит ли он на этом месте по-прежнему?

Через несколько десятилетий, когда выставки стали для меня привычным делом, я решил организовать показ работ Кари Хухтамо в Москве. Я привел заместителя генерального директора Третьяковской галереи Лидию Иовлеву в студию к Хухтамо. Она пришла в восторг от увиденного и начала разработку проекта в Москве. Наша идея созревала на протяжении нескольких лет, но все же воплотилась в жизнь осенью 2009 года. Кари Хухтамо стал первым финским художником, выставка которого проводилась в Третьяковской галерее. Поддержку в ее проведении мы получили от Министерства образования Финляндии и компании «Раутаруукки», что очень помогло при оплате дорогостоящей транспортировки.

Российские средства массовой информации проявили интерес к выставке еще до ее открытия. Культурный обозреватель государственного «Первого канала» Российского телевидения Гуля Балтаева вместе с оператором Виктором Приходько приехали в Финляндию, чтобы сделать программу о Хухтамо и его произведениях. Аудитория этого канала – 100 миллионов зрителей, так что имя финского художника стало хорошо известно в России.

Произведения Хухтамо были выставлены в Москве на трех выставочных площадках: в новом здании Третьяковской галереи на Крымском Валу, в выставочном зале в Толмачах, напротив старого здания галереи, и еще на парадном месте перед главным входом в галерею. Выставка пользовалась успехом, и за месяц ее посетили около 80 тысяч человек.

С Гулей Балтаевой и Виктором Приходько я иногда встречаюсь, когда бываю Москве. Приходько провел 17 лет на полуострове Ямал, в Сибири, где снимал фильмы о жизни ненцев. Ненецкий народ занимается своими традиционными промыслами – оленеводством и рыбной ловлей, живет в чумах и ведет кочевой образ жизни. Виктор подарил мне прекрасные портреты ненецких женщин. Его добрыми знакомыми являются создатель документальных фильмов Маркку Лехмускаллио и его жена-ненка Анастасия Лапсуй.

Некоторые проекты с моим участием возникали почти случайно. Со времен работы в банке у меня осталось много хороших друзей, с которыми я уже немало лет поддерживаю добрые отношения. Один из таких друзей – Тимо Тойвонен, сейчас уже вышедший на пенсию директор регионального отделения банка «Юхдюспанкки – Нордеа». В 2010 году он пригласил меня и еще нескольких своих знакомых съездить в Германию, в Людвигсхафен-на-Рейне. Этот город находится примерно в 100 километрах к югу от Франкфурта, недалеко от границы с Францией. Градообразующим предприятием Людвигсхафена является гигант химического производства БАСФ. На его заводах работает много турок, и это заметно в городе по вывескам, названиям магазинчиков и газетам, выходящим на турецком языке.

Авиакомпания «Райанэйр» только начала тогда летать из Тампере во Франкфурт, и билеты стоили 1 евро в одну сторону! Когда мы прибыли в Людвигсхафен, то получили в наше распоряжение громадную квартиру финна Ари Расилайнена. Он уже несколько лет работал главным дирижером филармонического оркестра земли Рейнланд-Пфальц. Расилайнена хорошо знали и любили в городе. Узнав, что я организую художественные выставки, он предложил мне пообедать с директором городского Музея современного искусства Рейнхардом Шпилером. Музей носил имя богатого промышленника Вильгельма Хака. Этот не имевший прямых наследников коллекционер ценных предметов искусства в своем завещании распорядился использовать коллекцию для создания музея в родном городе.

Во время обеда я рассказал Шпилеру о сотрудничестве с Третьяковской галереей. Оказалось, что он знал о прошедшей с большим успехом в Музее Гуггенхайма в Нью-Йорке несколько лет назад выставке «Амазонки авангарда» из собраний советских музеев. Шпилер заинтересовался этой темой, и мы договорились о встрече в Москве. В переговорах с представителями Третьяковской галереи часто принимал участие и директор отдела культуры БАСФ Клаус Филипп Зейф, поскольку фирма оказывала большую спонсорскую помощь Музею Вильгельма Хака в проведении международных выставок.

Тогдашний заместитель генерального директора Третьяковской галереи Лидия Иовлева благосклонно отнеслась к сотрудничеству, и мы почти сразу приступили к подготовке выставки под предварительным названием «Женский авангардизм». После этого еще несколько раз в течение года мы приезжали с Рейнхардом Шпилером в Москву, посещали и «новое здание» Третьяковской галереи на Крымском Валу. Шпилер был просто поражен, как легко нас допускали в запасники музея для ознакомления с шедеврами русского авангарда. А уже через пару лет между Третьяковской галерей, Музеем Вильгельма Хака и моей фирмой «Мир выставок» был подписан договор с приложениями, содержащими перечни произведений.

Выставка, получившая название «Сестры революции», была торжественно открыта в Людвигсхафене в ноябре 2012 года. Генеральный директор Третьяковской галереи Ирина Лебедева прекрасно выступила на открытии перед аудиторией примерно в сто человек, представлявшей все «сливки» местного общества. СМИ широко осветили открытие выставки, что привлекло посетителей из других городов: Гейдельберга, Штутгарта и Франкфурта. Позже я слышал, что часть выставки была перевезена из Германии в Голландию и выставлена в Художественном музее Гронингена, который также давно сотрудничает с Третьяковской галерей.

Выставка «Сестры революции» благодаря своей изысканности привлекла довольно большое количество посетителей. В 2014 году Рейнхард Шпилер перешел на работу директором Музея Шпренгеля в Ганновере. Очень надеюсь, что наше сотрудничество с ним продолжится и в будущем.

В 70-е годы в высшем обществе Финляндии пользовался большой популярностью русский художник Илья Глазунов. Финны впервые узнали о нем в 1973 году благодаря портрету президента Урхо Кекконена, официальным заказчиком которого было «Общество Паасикиви», а оплатил эту работу только выходивший в то время на медиарынок женский журнал «Яапа». В тот же год был написан и портрет основательницы фирмы «Маримекко» Арми Ратиа. В начале 80-х Банк Финляндии заказал у Глазунова портрет видного политика Йоханнеса Виролайнена. Все портреты показались публике неоднозначными и вызвали бурную дискуссию. Для СМИ обаятельный Глазунов представлял лакомый кусочек, о нем ходило много слухов и колоритных историй. Первые выставки Глазунова проводились в Финляндии еще в 70-е годы, а самая крупная из них была в зале «Тайдехалли» в Хельсинки зимой 1980/81 года.

Я начал свою работу в качестве директора «Диполи» в начале 80-х. Мы стремились сделать «Диполи» центром самого высокого уровня для проведения конгрессов и конференций, с высококлассными ресторанами и прочей инфраструктурой в столичном регионе. Для достижения этой цели был необходим отлично обученный персонал. В качестве места обучения персонала мы часто использовали усадьбу Каллио-Кунинкала, расположенную в Ярвенпяя, на берегу озера Туусуланярви. Я познакомился с руководством компании, которая тогда вела там бизнес, – Паули Хюппёненом и его универсальным ассистентом, эстонцем Тойво Риебе. В ходе наших бесед выяснилось, что Паули Хюппёнен представлял интересы Ильи Глазунова в Финляндии.

Хюппёнен упорно пытался продать картины Глазунова для украшения холлов «Диполи». Однажды он даже свозил меня в Турку, в тамошнюю Галерею Форсблум, где была представлена большая коллекция произведений этого русского художника. Мы ездили на «мерседесе» ручной сборки, который Паули Хюппёнен приобрел у бывшего директора-распорядителя строительной компании ЮИТ. У этого «мерседеса» соответственно и номер был «красивый» – ЮИТ-1. Водителем был Риебе, а мы в течение всей поездки наслаждались содержимым автомобильного бара. Но и на этот раз сделка все же не состоялась.

Чтобы писать портреты финских политиков, Глазунову, естественно, приходилось приезжать в Финляндию. Однажды по просьбе Хюппёнена мы разместили его на пару недель в «Диполи». Там Глазунов жил с размахом, содержал многочисленную свиту, заказывал обильную выпивку и угощение. Несколько раз мы парились с ним в сауне. Свой счет за гостиницу он подписал эскизом, на котором набросал вид с берега «Диполи» на Лааялахти Эспоо.

Однако звезда Глазунова в Финляндии бесславно закатилась, когда он во время своей поездки для завершения работы над портретом Виролайнена пытался провести контрабандой под этим портретом еще пару десятков своих работ для продажи их через Хюппёнена. Преступление вскрылось, Хюппёнен был задержан для дачи показаний, а Центральная криминальная полиция объявила в розыск уже вернувшегося в Россию Глазунова, который после этого случая Финляндию больше не посещал. Я и сам подозревал, что вокруг Глазунова существовал какой-то темный бизнес, поскольку Тойво Риебе показывал мне фотографии из подвала какой-то московской церкви, где стопками лежали иконы, предназначенные для вывоза в Финляндию. В этой истории оказался замешан и тогдашний московский корреспондент государственной телерадиокомпании Yle Юхани Линдстрём.

Глазунов вновь появился в моей жизни, когда поздней весной 2009 года директор Музея современного искусства «Киасма» Берндт Арелл связался со мной по поводу организации выставки картин Глазунова и попросил поспособствовать в получении его произведений. Осенью того же года мы отправились с Берндтом в Москву, чтобы встретиться с самим маэстро. Дом, где жил Глазунов, находился в самом центре российской столицы. На нижних этажах пятиэтажного дома экспонировалась собранная художником коллекция антиквариата и народного искусства, а также произведения самого художника. На верхнем этаже располагались представительские помещения и офис Глазунова.

Живописец принял нас в гостевом зале, в интерьере которого можно было увидеть принадлежавшую императору Александру II мягкую мебель. Нас угощали чаем и коньяком, а метрдотель в белых перчатках принес свежеиспеченные ватрушки и пирожки с яблоками. Из окна открывался прекрасный вид.

Глазунов с воодушевлением вспоминал о времени, которое провел в Финляндии, о президенте Кекконене и других знаменитостях, чьи портреты он писал: о Сальваторе Альенде, Джине Лоллобриджиде, Индире Ганди и короле Швеции Карле Густаве. Он также показал нам фотографии нескольких кремлевских кабинетов и помещений посольства России в Испании, для которых он проектировал ослепительно роскошные интерьеры, соответствующие представительским помещениям послов великой державы – с большим количеством золота и бархата. Глазунов по-прежнему остается очень харизматичным и эмоциональным человеком.

Мы прошли по залам музея и ознакомились с его коллекцией, Глазунов – очень плодовитый художник, в свое время он много иллюстрировал произведения Достоевского. Уже во время этого визита мы смогли отобрать несколько произведений для выставки в «Киасма».

После этого еще не раз в ходе подготовки выставки мы вместе с Берндтом, а затем и я один встречались с художником. Он всегда оказывал нам очень теплый дружеский и радушный прием, говорил о том, что собирается приехать в Финляндию на открытие своей новой выставки.

Затем случился неожиданный поворот. В июне 2010 года Глазунову исполнилось 80 лет, и в честь его юбилея в московском Манеже готовились торжества и выставка, в связи с чем картины не удалось направить в Финляндию. Кроме того, врачи запретили Глазунову путешествовать. В итоге в конце мая на открытии выставки в «Киасма» не оказалось ни самого Глазунова, ни его произведений из Москвы. Вместо них были выставлены его картины из частных коллекций в Финляндии и портрет короля Швеции Карла Густава. Глазунова на открытии выставки представлял заместитель директора его музея.

Илья Глазунов был неоднозначной фигурой еще во времена Советского Союза, таким он остается и сейчас в России. Одни утверждают, что он был очень важной персоной среди инакомыслящих, другие – что он генерал КГБ. Положение Глазунова и поныне является очень прочным, со словами благодарности к нему обращаются и президент Путин, и представители Русской православной церкви. Темы его произведений близки и тем и другим. Национально-романтические, исторические и религиозные сюжеты всегда привлекали и русский народ, и власть предержащую.

После первой нашей выставки в «Диполи» мне позвонил из Москвы Андрей Капица и попросил оказать помощь финскому Музею декоративно-прикладного искусства, где в 1985 году планировалось провести большую выставку «Шелковый путь» из собраний советских музеев. Я обещал помочь и предложил свои услуги директору музея Ярно Пелтонену и административному директору Хейкки Каллио из Академии Финляндии, которая была одной из сторон, подписавшей договор о проведении выставки. Оба господина приняли мое предложение.

Мы начали подыскивать спонсоров для выставки, и готовность оказать поддержку изъявили две крупные компании: банк «Постипанкки» и концерн «Кюми-Стрёмберг». Директор «Постипанкки» – настоящий генератор идей Мартти Иокинен – предложил вкладывать в выписки по счету клиентов банка рекламу выставки «Шелковый путь». На спонсорские деньги нам удалось организовать представительную рекламную кампанию в крупнейших газетах. Одновременно по телевизору показывали японский документальный сериал об истории Великого шелкового пути, что тоже способствовало рекламе выставки. В общей сложности выставку посетило невероятное для Финляндии количество гостей —150 тысяч!

Казахстан сделал все возможное, чтобы «Шелковый путь» вновь пришел бы в Финляндию, но финнов эта выставка больше не интересовала. За столом переговоров Хейкки Лахелма, его супруга Арья Мякеля и спикер парламента Казахстана Касым-Жомарт Токаев

С Белоруссией я начал сотрудничать только после 2010 года. Мой покойный брат Тимо был карьерным дипломатом. Последним местом его службы стала Литва, Вильнюс, где он занимал пост посла, являясь по совместительству и послом Финляндии в Белоруссии. Посол Белоруссии в Финляндии Владимир Дразин также был одновременно и послом в Литве, где и находится посольство. В Хельсинки несколько лет назад было открыто представительство Белоруссии, главой которого был назначен Владимир Павлович, друг моего старого знакомого Владимира Шишкина. Павлович и Дразин связались со мной в конце 2012 года и предложили, чтобы я помог развивать культурные отношения между Финляндией и Белоруссией. Начать можно было бы с проведения белорусских выставок. Имя посла Дразина хорошо известно в Белоруссии, поскольку он занимал ряд высоких должностей, работал, например, вице-премьер-министром. Предложение показалось очень интересным, и мы с женой Арьей отправились в первое в нашей жизни путешествие в Минск.

Белоруссия тяжело пострадала в годы Второй мировой войны. Немецкие войска продвигались на Ленинград и Москву по большей части через территорию Белоруссии, разрушая, уничтожая и грабя все на своем пути. Многочисленное еврейское население фашисты отправляли в концентрационные лагеря.

Разрушенные города после войны были отстроены заново, сейчас всё и везде выглядит чисто и аккуратно, а люди открыты и дружелюбны. О войне напоминают только многочисленные монументы.

Любопытно, что товар производства Финляндии мне попался во многих магазинах и киосках, это было пиво марок «Олви», и, по большей части, «Санделс». У себя на родине «Олви» почему-то не особенно хвалится своими пивоваренными успехами на белорусском рынке.

В Минске нам предложили очень насыщенную программу: кроме Художественного музея мы посетили и встретились с руководством высокохудожественного Национального Большого театра оперы и балета и всемирно известного Минского филармонического оркестра.

Я уже давно мечтал посетить Витебск, где находятся Музей Марка Шагала и дом, где в большой еврейской семье в 1887 году родился художник. Теперь я получил такую возможность. Марк Шагал в советское время оказался в опале, и даже его имя удалили из Большой советской энциклопедии. В 1922 году он переехал в Париж, где его имя затем стали писать на французский лад – Marc Chagall, а многие и сейчас считают его французским художником. Шагал вернулся в историю искусства России в год своего столетия. Музей изобразительных искусств им. Пушкина первым в Советском Союзе организовал выставку картин Шагала под названием «Возвращение мастера». Десять лет спустя в белорусском Витебске был открыт Музей Марка Шагала, в Арт-центре которого представлены примерно 300 оригинальных графических работ, в том числе иллюстрации к повести Николая Гоголя «Мертвые души», выполненные в 1923–1925 годы. Много произведений музей получил как пожертвования от внучек Шагала: Мерет Мейер-Грабер, проживающей в Берне, и Беллы Мейер из Нью-Йорка.

Я посещал Витебск еще пару раз после своей первой поездки. Музей был готов предоставить для выставки в Финляндии прекрасные графические работы Шагала, но идея пока так и осталась неосуществленной, хотя переговоры о проведении такой выставки велись с несколькими музеями Финляндии. Иногда казалось, что мы уже обо всем договорились, но в последний момент вновь и вновь возникала какая-то помеха. Пока в Финляндии знают о Белоруссии очень мало. Во время Чемпионата мира по хоккею, проходившего в Минске в 2014 году, о ситуации в стране рассказывали немало, но информация в основном была по своему характеру негативной из-за политической обстановки в стране. Несмотря на то что между нашими странами установлены нормальные дипломатические отношения, многие в Финляндии не хотят иметь никаких дел с Белоруссией. В связи с этим развитие культурных отношений между нашими странами оказалось очень проблематичным, если не сказать невозможным.

Два года назад я предложил организовать выставки из коллекций российских музеев в европейских странах. Особенные надежды я связывал с выставкой мамонтов, которая всегда вызывала бурный интерес у большого количества посетителей во всех странах. Я знал, что мне будет нетрудно получить экспонаты для этой выставки от моего давнего партнера по сотрудничеству – петербургского Зоологического музея. Я составил смету, направил ее с письмом-офертой авторитетным музеям и получил один достойный внимания ответ от Музея естествознания в Вене. Этот музей является одним из старейших в своей области, он работает в роскошном дворце времен Франца Иосифа. Осенью 2012 года я встретился с директором музея Кристианом Кёберлом, который является также профессором Венского университета и принимает активное участие в научных экспедициях по всему миру. Он тогда только что вернулся из экспедиции по пустыням Эфиопии и сожалел, что не мог ответить на мои звонки, поскольку в местах, где он находился, сотовая связь отсутствовала. Мы договорились с Кёберлом, что отправимся в Петербург для переговоров о выставке с директором Зоологического музея Алексеем Тихоновым. Алексей является ведущим мировым специалистом в своей области и исследовал всех мамонтов, найденных на территории России. Жизнь мамонтов настолько интересует ученых по всему миру, что даже была предпринята попытка, правда, пока неудачная, клонировать это древнее животное. Новые мамонтята пока еще так и не родились.

Вместе с руководством венского музея мы приехали в петербургский музей, чтобы познакомиться с его коллекцией. Она произвела грандиозное впечатление на австрийцев, особенно удивительным и трогательным был мамонтенок Хрома, увидев которого, гости просто онемели. В музее хранится этот замороженный мамонтенок, найденный несколько лет назад в Якутии. Мамонтенок умер в свое время от сибирской язвы, но хорошо сохранился в вечной мерзлоте, даже его ресницы остались целыми.

Переговоры оказались гораздо более трудными, чем я мог предположить. Мне пришлось много раз посещать Санкт-Петербург, поскольку австрийцы захотели гораздо больше экспонатов, чем я думал. Вдобавок ко всему начался украинский кризис, который поставил под угрозу всяческое продолжение культурных и научных связей между Россией и Западом. К счастью, этого не произошло, и договор был благополучно подписан.

В промежутке между переговорами о венской выставке мы собирались, как это и бывало раньше много раз на протяжении десятилетий сотрудничества, с моими старыми друзьями в кабинете директора фондов музея Сергея, чтобы поговорить о больших и малых мировых проблемах. Его кабинет, расположенный в цокольном помещении здания, оставался в том же виде, что и в 1984 году, когда я впервые пришел туда. На этот раз в нашей беседе принимали участие фотограф музея армянин Володя, родившийся в Баку, специалист по мелким млекопитающим Андрей и директор Алексей. Темой разговора на этот раз стала блокада Ленинграда, длившаяся 900 дней. Накануне в городе как раз отмечали 70-летие со дня ее снятия, и мы вполне естественно заговорили об этом. Почти у каждого жителя Петербурга есть что-то личное, связанное с тем временем. Об этом времени написано много воспоминаний, существует большое количество документов. Бурные дискуссии, которые мы вели в кабинете цокольного этажа под простую закуску и выпивку, навевали мысли о «Записках из подполья» Достоевского. Как же отличались наши встречи в подвальном помещении музея от тех, что велись в фешенебельных кабинетах венского Музея естествознания! Возможность много видеть и сравнивать вносит в мою жизнь богатство и разнообразие.

Мамонты отправились в Вену в ноябре 2014 года. Малыша Хрому упаковали в специальный ящик, где на протяжении всего пути поддерживалась необходимая температура. В Вене ящик открывали в присутствии тележурналистов нескольких каналов и многочисленных представителей прессы. Хрома был выставлен в специальной витрине, которую арендовали во Франции. В ней поддерживалась температура не выше минус 18 градусов с помощью сжиженного азота и гелия. Хрома прошел обследование с использованием изотопного анализа, а также на предмет наличия у него сибирской язвы во Франции, в Музее Crozatier вблизи Гренобля. Бактерии обнаружены не были, и Хрома получил справку о том, что он здоров. Компанию Хроме составил другой мамонтенок – Дима, который тридцать лет тому назад стал главным экспонатом и любимцем публики на выставке в «Диполи». Мне было немного грустно смотреть на эту пару.

Открытие выставки было великолепным, ее популярность с самого начала оказалась велика, и средства массовой информации уделили ей много внимания.

Русскую душу я начал понимать во многом благодаря глубокому изучению творчества моего любимого писателя Антона Чехова. На протяжении десятилетий я читаю и перечитываю его произведения. В повествованиях Чехова много деталей, но реализм его произведений помогает увидеть за этими мелкими внешними деталями присущие людям внутренние чувства, переживания и настроения. Мастерство писателя проявляется в его необыкновенном умении понять человеческую психологию, поэтому произведения Чехова всегда остаются актуальными. Он постоянно наблюдал за людьми и видел то, что ускользало от взгляда других.

В произведениях Чехова ощущение себя как лишнего человека, чувства ненужности, одиночества и обособленности являются естественными:

Чеховские персонажи, тоскующие по прошлому, не могут использовать шансы, которые им предоставляет жизнь, хотя и понимают необходимость изменений и новой гармонии. Когда великий режиссер Константин Станиславский впервые ставил в 1904 году пьесу «Вишневый сад», он увидел в ней трагедию, в то время как сам Чехов трактовал это произведение как комедию. Возможно, именно это сочетание смешного и грустного так сильно привлекает меня в его творчестве.

Человек всегда остается человеком, в каком бы веке он ни жил. Я видел, как меняются этапы в отношениях между Россией и Финляндией. На эти отношения оказывают свое влияние международная политика и мировая глобальная экономика. В настоящее время их осложняют экономические санкции и украинский кризис. Однако за последние тридцать лет никакие коллизии не мешали обычным гражданам поддерживать добрые, дружеские отношения. Взаимные подозрения иногда усиливались, но затем ослабевали. Говорят, что в произведениях Чехова содержится сильная общественная мораль, благодаря чему он и по сей день остается популярным и актуальным писателем. Умение Чехова показать разные стороны существования человека помогает и в наше время ужиться с самими собой и с другими.

Антон Чехов получил достаточно религиозное воспитание благодаря истово верующему отцу. Сам я не отношусь к особо религиозным людям, поэтому долго думал над ответом, который Чехов дал своей будущей жене, актрисе Ольге Книппер. На ее вопрос:

Но морковка-то есть!