Джаз-з-з-з-з-з! Сумасшедший джаз, который никогда не умрет, «музыка черных», как презрительно его называли те, кому не повезло состариться раньше времени. Но, на минуточку, «черные» – это Дюк Эллингтон и Элла Фицджеральд, Луи Армстронг и Чарли Паркер, Майлз Дэвис и Сидни Бечет…
Да, в Швеции тоже был джаз, а самая яркая звезда периода свинга – Повел Рамель. Поет он, конечно, на любителя, но настроение поднимает точно.
v 1.0 – создание файла – shum29
И только раз ты встретишь родственную душу
Hjarta av Jazz © by Sara Lovestam, 2013
By agreement with Pontas Literary & Film Agency.
© Крупенина М. И., перевод на русский язык, 2021
Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022
Стеффи в восторге от «Задорного блюза». Она ложится на полосатое покрывало, закрывает глаза и растворяется в музыке. Все эти придурки постепенно исчезают в тумане, что сгустился за окном.
А когда начинает импровизировать на гитаре шагающий бас, они и вовсе перестают хоть что-то значить для нее.
Она смахивает слезы, стекающие к вискам.
– Просто отмахнись от них, как от назойливых мух, – подпевает она Повелу Рамелю[1]. Потом делает глубокий вдох, и теперь ей фиолетово на весь девятый «В».
Басист Рамеля наращивает темп. Это одно из самых сложных мест в композиции. Теперь все правила испаряются, и, кажется, можно отдаться музыке и играть все что заблагорассудится. Но она еще не решила, что именно.
Когда Стеффи наконец покидает свою комнату, никто и не замечает, что она плакала. Мама подает рыбу под белым соусом, папа расчищает место на столе, а Эдвин выбирает столовые приборы.
– Позовешь Джулию?
Дверь в комнату Джулии закрыта, и Стеффи входит без стука.
– Стучать не учили? – морщится Джулия. – Это моя сестренка-зануда, – говорит она кому-то в трубку. – Однажды ты вот так войдешь, и тебе не понравится то, что ты здесь увидишь, – это уже адресовано Стеффи.
Из телефона раздается смех.
– Пошли обедать, – зовет Стеффи.
– Только договорю.
– Она только договорит, – сообщает Стеффи родителям, и папа негодующе вздыхает.
Эдвин не хочет есть ни рыбу, ни картошку. Он размазывает соус по тарелке и, макая в него салат и помидоры, делает вид, что ест.
Борьба, чтобы заставить Джулию появиться за столом, перерастает в борьбу, чтобы убедить Эдвина съесть хотя бы кусочек рыбы.
– Тебе восемь лет, – вздыхает мама. – Не нужно оставлять ничего на потом. На одном соусе долго не протянешь, голова закружится.
Эдвин смеется.
– Вот так? – спрашивает он и вращает головой.
– Перестань паясничать, ешь давай.
Эдвин корчит недовольную гримасу. Появившаяся Джулия строчит эсэмэски. Стеффи съедает кусочек рыбы с картошкой.
– А ты представь, – говорит она Эдвину, – что картошка на вес золота.
Брат недоуменно смотрит на нее.
– Но ведь это же не так.
– По крайней мере, из всего, что есть в твоей тарелке, картошка больше похожа на золото. Помидоры не потянут, да?
Эдвин цепляет кусочек картошки и проглатывает через силу:
– Золотом и не пахнет.
– Это потому, что ты ешь только картошку. А если добавить немного рыбы, то будет вкуснее.
Папа с благодарностью смотрит на Стеффи. Мама спрашивает Джулию, где та купила тушь. Не получив ответа, интересуется школьными делами младшей дочери.
– Все хорошо, – говорит Стеффи.
Уплетая картошку с рыбой, она забыла о девочках из класса, но мама напомнила. Э… нет. Она отмахивается от неприятных мыслей, как от назойливых мух. Все в точности так, как в «Задорном блюзе».
– Приближается последний семестр, – говорит она. – И у нас будет какая-то проектная работа.
– Это интересно, – кивает папа.
– Что же тут интересного? – пожимает плечами Джулия. – Если вы не забыли, у нас тоже была проектная работа, когда я училась в девятом классе.
– Да, но… – говорит мама. – Здорово, Стеффи, что у вас она тоже будет. Ты уже определилась с темой? Или это решает учитель?
– Посмотрим, – отвечает Стеффи. – Не знаю еще.
Эдвин кладет локти на стол.
– Золотом. Здесь. И не пахнет.
Стеффи перестала наведываться на свою страницу в «Точке» – так называется сеть, где тусуются ее одноклассники. Но иногда все же заглядывает туда, чтобы посмотреть, что там происходит. Правда, потом приходится удалять чужие комменты и посты. Она старается даже не читать их, но не может устоять. Пытается не принимать близко к сердцу слова «шлюха», «лесби» и «вонючка», но у нее ничего не выходит.
Нет, она никогда не была шлюхой. Нет, она не припомнит, чтобы хотя бы раз была влюблена в девочку. И душ она принимает каждый день. Но при одном упоминании этих слов ее заполняет ощущение грязи. Может, удалить аккаунт, думает она в который раз. Ладно, потом, не сегодня.
Вместо этого она достает бас-гитару. На прошлой неделе Стеффи притащила к своему учителю «Задорный блюз». Они вместе пытались разучить его, хотя учитель странно на нее поглядывал.
– Шагающий бас, – пояснил он, – это плавный переход от одной ноты к другой через три ноты, которые выбираешь по желанию. С секундным интервалом, если сможешь.
Они репетировали, но у нее не выходило как надо. Это читалось во взгляде учителя. К тому же он предпочитает игру на классической гитаре и песни Бельмана[2].
У Стеффи получается лучше, когда она одна. Она переходит от A к D несколько раз, пробуя начинать с разных нот[3]. Морщится, когда кажется, будто звучит не очень, и начинает снова. Покачивает головой в такт и, когда получается, играет громче.
Потом она включает «Задорный блюз». Не обращая внимания на басиста, ведет свою партию, акцентируя первые ноты. Звучит вроде неплохо, но не так, как у басиста Повела. Сыграв восемь тактов, Стеффи выдыхается, поднимает руки и падает на кровать с гитарой на животе.
Стеффи слушает песню и отмахивается от навязчивых мыслей о «Точке», а заодно пытается представить что-нибудь хорошее. И ей снова становится легче.
Проектная работа будет посвящена углубленному изучению социальных или естественно-научных дисциплин.
– Но в прошлом году делали модный показ! – возражает Карро.
– Именно поэтому мы решили изменить принципы работы, – пустился в объяснения Шелстрём. – Это достойная практика перед поступлением в гимназию, где вы будете учиться самостоятельно. Не упустите эту возможность!
Карро манерно закатывает глаза. Стеффи терпеть ее не может, но в этот раз она права. К тому же Стеффи так надеялась продемонстрировать свою музыку.
– Проект можно готовить самостоятельно или в парах, – продолжал Шелстрём. – Если вы за последний вариант, составьте подробный план с пояснением, кто какую часть выполняет.
Девчонки тут же тянут руки друг к другу, словно те у них намагниченные. Но к Стеффи это не относится, в ней магнетизма не больше, чем в деревянной дощечке.
– На следующей неделе нужно будет сдать планы проектов. Более подробную информацию найдете на портале. Это тоже часть задания – уметь читать инструкции и работать с ними. Вопросы?
Виктор поднимает руку.
– А контрольная будет?
По классу проносятся довольно громкие смешки.
Шелстрём по-прежнему невозмутим.
– Как я уже говорил, вся информация доступна на учебном портале. Вам нужно составить отчет с оглавлением и списком источников. Сами проекты будете представлять устно перед классом.
В дверях Стеффи сталкивается с Санджей. Карро – она тоже тут – берет Санджу под руку и наигранно втягивает в себя воздух.
– Посторонись, вонючка.
Санджа смеется и тоже морщит нос:
– Офигеть, а я ее даже не заметила.
– От тебя так несет, что даже хлорка не поможет, – бросает Карро Стеффи.
Санджа смеется, а Стеффи мгновенно ретируется. Она порывисто дышит и пытается переключиться на тему предстоящей работы. Но к горлу подступает ком. Лицо краснеет, глаза наполняются слезами. Стоит кому-нибудь заговорить с ней сейчас – и слезы прорвутся наружу. Опасаясь этого, Стеффи прошмыгивает в туалет.
Удивительно, но она выглядит не так уж ужасно, как представляла. Всматриваясь в отражение, Стеффи заправляет за ухо выбившиеся волосы и пытается улыбнуться.
Нет, она никогда не позволит им увидеть ее слезы. Нетрудно представить, как они будут смеяться, показывать на нее пальцем и говорить: «Шлюха плачет».
Только через ее труп!
Стеффи спускает свои невеселые мысли в унитаз и выходит из туалета.
Пока она идет домой, в ее MP3-плеере звучит Повел. Знакомые ноты мелодии открывают перед ней другой мир, где Карро – лишь пустышка.
Наушники согревают уши, пока Стеффи идет в такт музыке. Звучит «Сумасшедший дом». И она идет, покачиваясь, когда время от времени музыка перерастает в регги. Затем черед «Смотри, снег идет», и в голове Стеффи проигрывает вступление еще до того, как оно действительно начинается.
Ее шаги становятся легкими, она не идет, а летит, как пушинка. И быстро шевелит губами, стараясь не потерять такт. Но все равно слышит лишь обрывки из того, что с молниеносной скоростью поет Повел: «Смотри, снег идет; лошадь жует; все кружит; все горит; сани бегут, в снежный ком попадут».
Она знает текст наизусть, но до этого ушла целая вечность, чтобы разобрать его. Слова проносятся как в вихре. К тому же большинство песен Повела Рамеля даже не выложены в Сеть.
Однажды в пятом классе Стеффи исполняла «Я балдею от тебя» на уроке музыки перед сорока парами очумевших глаз. Учительница пыталась было объяснить, что на самом деле это первый шведский рэп от восходящей звезды Повела Рамеля. Восходящей? Впрочем, училка плохо разбиралась во всем этом и даже произносила «рэп» как «реп».
На полпути домой зарядка садится. Стеффи останавливается и встряхивает плеер. Далеко не всегда, но это помогает заполучить еще минут десять. Несколько секунд ей кажется, что она вновь слышит музыку, но стоит надеть наушники – и все пропадает. Она повторяет уловку и, пока встряхивает плеер, слышит, как где-то звучит «Где мыло?». В изумлении она хмурится: песня явно доносится не из ее наушников.
Рядом никого нет, фонари дарят свет только ей одной. Вокруг тишина, слышна только тихая мелодия, и она отчетливо разбирает слова: «Я все еще ищу, а мыла никак не найду».
Стеффи не сходит с места на протяжении всей песни и даже пару раз подносит плеер к ушам – хочет удостовериться, что звук действительно исходит не оттуда.
Потом снова тишина, лишь охапка снега падает с дерева. Стеффи уже собирается идти дальше, как внезапно начинается «Джаз атакует».
Стеффи оборачивается. Смотрит сначала налево, затем направо, чтобы определить, где это играет. В нескольких метрах от дороги стоит дом. Кажется, песня звучит с той стороны.
Она оставляет за собой едва заметные следы на снегу. Когда Стеффи подходит к дому, из приоткрытого окна доносятся сначала приглушенные, а затем более отчетливые звуки контрабаса и кларнета.
Да, музыка играет здесь, в этом нет сомнений.
Стеффи слышит неповторимый тенор Повела Рамеля, растворяющийся в февральском воздухе. Ей кажется, что все это происходит как во сне.
Звуки кларнета, достигнув кульминации, стихают.
Где-то рядом ветер качает еловые ветви, темное небо, кажется, вот-вот коснется ее головы, а дом постепенно погружается в темноту.
Внезапно в окне раздается какой-то шум, и Стеффи отпрыгивает как ошпаренная.
Она слышит голос, совсем не похожий на голос Повела, и в оконном проеме появляются очертания головы. У Стеффи появляется желание убежать, но она застывает в ступоре.
– Ответь, – говорит кто-то из окна.
Стеффи по-прежнему стоит как вкопанная, не находя слов. Ей нужно сглотнуть, прежде чем она сможет хоть что-то сказать.
– Что? Я не слышала, о чем вы спросили…
– Тогда повторяю. Зачем ты стоишь тут?
Стеффи задумывается на мгновение. Зачем люди обычно стоят под чужими окнами?
– Мне показалось, что я слышала Повела Рамеля.
Окно отворяется настежь, и Стеффи отчетливо видит своего собеседника: он почти полностью лысый, у него вытянутое лицо и узкие скулы. На лице выделяются белые кустистые брови, и такие же волоски выбиваются из ушей. Губы расплываются в удивленной улыбке.
– Тебе не показалось, потому что это действительно Повел Рамель.
Стеффи в изумлении смотрит на человека в окне. Он стар. Не так, как ее бабушка и дедушка, которые только-только вышли на пенсию, а скорее как те морщинистые старики, что часами сидят в поликлиниках.
Мужчина почтенных лет слегка прикусывает губу и говорит:
– А ты знаешь, когда он записал песню, которая звучала?
У нее учащается сердцебиение, как бывает, когда учитель задает вопрос, на который хорошо знаешь ответ. Но это не в счет. Тем более что сейчас она стоит в снегу и ее спрашивают о Повеле Рамеле. И она уверенно отвечает:
– В сороковых.
– Да, это было в сороковых. Если быть точным, в сорок шестом году. Каспер Хюкстрём играл на кларнете. Но я думал о другом.
– О чем же тогда?
Тишина. Она смотрит в окно, ожидая, что этот человек вот-вот исчезнет из виду, испарится, словно джинн в лампе. Но старик вытягивает шею. Из окна виден его профиль. Густые брови вопрошающе взмывают вверх.
– Ты предлагаешь мне подхватить пневмонию или наконец представишься, как подобает порядочному человеку?
Дверь со скрипом открылась. В коридоре пахнет старым мылом и пластиком. Это не частный дом – здесь расположен дом престарелых «Сольхем». Стеффи стоит в нерешительности. Справа на стене висит картина с домиком в лесу. Слева – настенный коврик с каким-то религиозным сюжетом. Она осматривается и подтягивает вечно сползающий с плеча ремень школьной сумки.
В длинном коридоре открывается еще одна дверь. Старик ненамного выше ее, но, вполне возможно, был выше в молодости. Стеффи пожимает худую руку, холодноватую и сухую на ощупь. Но его рукопожатие сильнее, чем она могла предположить.
– Альвар Свенссон.
Она на мгновение задумывается, стоит ли представиться полным именем – Стефани? Или, если на то пошло, придумать себе какое-нибудь имя? Но она такая, какая есть.
– Стеффи Эррера.
В комнате Альвара Свенссона стоят кровать, клетчатое кресло, два стула, стол и огромная книжная полка. Он садится в кресло, которое напоминает складную линейку. Кивком указывает Стеффи на стул, и она присаживается.
За окном совсем стемнело. И отсюда то место, где она совсем недавно стояла и слушала музыку, выглядит каким-то другим.
– Совсем не это меня заинтересовало, – говорит Альвар и откидывается назад, так что кресло заскрипело. – Не Хюкстрём, играющий на кларнете. То, что занимает меня, скрывается под именем Анита Бергнер. Ты, вероятно, никогда не слышала композицию «Послание от Фрея»?
Стеффи едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Этот забавный старичок, так хорошо знакомый с творчеством Повела, явно недооценивает ее. Она испытывает желание воспроизвести тот самый фрагмент, в котором вдохновленная женщина начинает тарахтеть без умолку о том, что пишет ей Фрей. Но она не решается.
– «Твоя откровенная близость соблазнительна, – цитирует она вместо этого. – И огонь моей страсти так губителен». – И напевает оставшиеся слова, немного не попадая в ноты.
– Да, именно так, – говорит Альвар с нескрываемым удовольствием. – Может быть, ты уже чувствовала нечто подобное.
Он говорит это не вопрошающе, а утвердительно, вероятно предполагая, что с ней уже могло произойти нечто похожее.
– Я встретил ее у студии, где Хюкстрём играл на кларнете.
Стеффи повторяет его слова про себя.
– Правда? – спрашивает она.
– Разве я не говорил, что меня наняли для записи? Нет, я забыл упомянуть об этом. Все это было в Стокгольме.
Она смотрит на сидящего в кресле человека, бывавшего в Стокгольме и, возможно, знавшего кларнетиста самого Повела Рамеля. Уж не из Стокгольма ли он родом? Если так, то почему у него другой говор? Но она полагает, что об этом невежливо спрашивать.
– Туда стоило попасть, – продолжал Альвар, – чтобы хотя бы взглянуть на пластинки.
Он приподнимается, держась за подлокотник кресла, и достает плоский ящик с книжной полки. Кивком подзывает ее подойти ближе.
– Это из концертного зала в Стокгольме. Студия «Одеон».
Стеффи рассматривает выцветший, немного напоминающий тарелку конверт для пластинок. Отверстие посередине открывает взгляду имя Повела Рамеля, написанное витиеватым почерком.
Граммофонная пластинка того времени… Это кажется нереальным, и все же это происходит на самом деле.
– Я не мог удержаться, – продолжает Альвар и протягивает ей пластинку в футляре.
На ощупь бумага грубая. На мгновение Стеффи, кажется, чувствует воссоединение с прошлым, но тут на фоне свинга, исходящего из граммофона Альвара, раздается телефонный звонок. Из ее телефона играет мобильная версия «Задорного блюза».
Альвар вздрагивает, оглядывается по сторонам и смеется, завидев телефон у нее в руках.
– Джаз атакует.
Стеффи улыбается.
– Или блюз. А на самом деле семья. Скорее всего, папа хочет знать, где я нахожусь.
Альвар кивает, и она замечает, какие у него большие уши. Такое ощущение, будто он приобрел их в маскарадной лавке.
– Как-нибудь я расскажу тебе всю историю, если захочешь.
Наверное, существует какая-то общепринятая форма вежливого ответа для таких случаев, но Стеффи позабыла о ней и попросту ответила:
– ОК.
«Можно было и остаться», – думает она, заходя домой.
– АДМИРАЛ! – кричит Эдвин и поднимает палку с желтым флагом, продолжая свою игру.
Стеффи не отвечает, и брат марширует с поднятым флагом в сторону кухни и обратно.
Она снимает обувь. Могла бы сказать, что задержалась в школе, занимаясь музыкой, – отличная отговорка. Жаль, не пришло в голову раньше.
– Привет, Стеффита, – говорит папа и похлопывает ее по плечу, а мама просит помочь на кухне.
– Джулия тоже может это сделать, – отвечает Стеффи и в то же мгновение замечает еще одну пару туфель. Теперь уж точно не отвертеться.
– Фанни здесь, – поясняет мама.
Когда Фанни наведывается в гости, это все равно что две Джулии в одной комнате. А еще это как заезженная пластинка, потому что они неустанно болтают об одном и том же, когда подслушиваешь их разговоры под дверью. Они говорят, например, о том, какими идиотками могут быть некоторые девчонки, или как избавиться от нежелательных волос, или о симпатичных парнях из старших классов.
– Боже, я просто не выношу мальчиков из нашего класса. Они как дети, а мне нужен настоящий мужчина, – скажет Фанни, и Джулия тут же согласится:
– Мы, девочки, взрослеем быстрее …
Рассматривая свое лицо в зеркале, Джулия размышляет, стоит ли вколоть ботокс, чтобы устранить морщинку под глазом.
– Это все потому, что ты куришь, – упрекает ее Фанни.
И тут они обе начинают хихикать в манере, которую Стеффи просто терпеть не может. Даже подслушивая их, можно умереть со скуки.
И такой же бред Джулия заносит в свой дневник.
– Как дела в школе? – спрашивает папа.
В голове Стеффи проносятся образы: Карро и Санджа, вонючка и туалет, дорога домой, песня из ниоткуда и пожилой лысый мужчина в окне. Перед глазами пластинки на полке за клетчатым креслом.
– Нам сказали выбрать тему для работы над проектом.
Входит Эдвин. Он сменил флаг на золотую саблю.
– Гвардия! Дуэль! Что на обед?
– Кевин, Лео, Ханнес, – считает Санджа, не замечая Стеффи.
Стеффи сидит на скамейке подальше от других, повернувшись к ним спиной и сосредоточив внимание на своей майке. Побыть здесь одной – как глоток свежего воздуха.
– Кевин, Ханнес, Лео, – возражает Карро. – Ханнес стал намного симпатичнее, когда постригся, а от Лео постоянно несет потом.
– Это потому, что он качается.
– Это ничего не меняет.
– Но он ведь хорошо выглядит, да?
– Вот поэтому он третий. Ты что, его хочешь?
Санджа делает вид, что шлепает Карро полотенцем. Стеффи наблюдает за ними через настенное зеркало.
У нее в голове крутится «Послание от Фрея». Хит из семидесятых идеально описывает влечение Санджи к потному Лео. При этой мысли Стеффи улыбается.
Из Санджи и Карро получился бы неплохой дуэт. Санджа пропела бы первой: «Твой нос чересчур чувствителен», а Карро ответила бы: «Твой рот уж слишком язвителен». Затем они захихикают в стиле Венке Мюре[4] и продолжат трепаться дальше.
Стеффи не могла припомнить, о чем конкретно пела Венке, но наверняка о чем-то божественном.
– Постой-ка, – раздается голос рядом, и воздух становится густым. – Кажется, эта шлюшка смеется над нами.
Стеффи переводит все свое внимание на одежду и пытается сообразить, что еще осталось надеть.
Брюки на ней, телефон в кармане, а рядом на скамейке, к несчастью, лежат носки.
На последнем уроке Стеффи все еще чувствует, что ноги мокрые, несмотря на то что она выжала носки и даже подержала их три минуты под сушилкой для рук.
На полпути домой ноги замерзают до боли. Она останавливается, снимает носки, затягивает шнурки потуже и идет дальше в ботинках на босу ногу.
Проходя мимо дома престарелых, она замечает, что в комнате Альвара темно. Ставит плеер на паузу, но ничего не слышит. Музыка не звучит.
Ноги превращаются в глыбы льда. Пройдя еще несколько метров, Стеффи оборачивается и замечает, что свет все-таки зажегся, но она уже не может вернуться.
В том, что Кевин самый красивый из парней, нет сомнений. Это факт, и его невозможно отрицать.
Стеффи задумывается об этом. Да, надо признать, симпатичные парни и правда есть. Но у Кевина все же маленькие глаза и вечно опущенные уголки рта. Или она просто не способна видеть что-то хорошее в людях? Кое в чем Карро и ее свита все же правы – она не от мира сего.
Уже почти у дома Стеффи чувствует, что ботинки натерли ноги. Она задерживает дыхание, чтобы не застонать. Бывали времена и похуже. И это еще один повод разучить, как Венке Мюре делает вибрато.
Ноги красные в подъеме, а пальцы на ногах белые. Ступни покалывает. Стеффи надевает шерстяные носки, которые вытащила из комода, и кричит:
– Дома есть кто – нибудь?
Никто не отвечает, но, кажется, в комнате Джулии раздается какой-то шорох. Писк или вздох – звук вполне себе человеческий. Дверь приоткрыта. Стеффи заглядывает внутрь и видит Джулию, неподвижно лежащую на животе в постели. Внезапно Джулия протяжно всхлипывает, а затем порывисто выдыхает. Стеффи стоит с открытым ртом: старшая сестра плачет. Спина сотрясается от рыданий так, что к глазам невольно подступают слезы. Она хочет спросить, что случилось, но ведь это Джулия.
Стеффи икает, Джулия тут же поворачивается и смотрит ей прямо в глаза.
– Что ты здесь забыла? – шипит она.
– Я только…
– Какого черта ты смотришь? Вали отсюда и закрой дверь!
– Что… что такое…
Джулия садится в постели. Ее глаза красны от слез, злые и некрасивые.
– Вали, я сказала!
За ужином Джулия уже в норме. Она делано закатывает глаза, когда папа излагает свою теорию, связанную со словом «происхождение».
– Тут все завязано на «исхождении», – настаивает он, смеясь. – Я так часто произносил это слово и никогда не задумывался о его тайном значении, пока не записал на бумаге. Вот тогда-то на меня снизошло озарение. Это же логично!
– А что такое происхождение? – спрашивает Эдвин, и папа пускается в длинные объяснения.
По пути к цели он упоминает и Пеппи Длинныйчулок, и древние песни Сив Мамльмквист, от которой переходит к ее индийским предкам[5].
Стеффи ест рыбные котлетки и старается не смотреть на Джулию. Даже и не скажешь, что она плакала. Сестра трясет волосами и красит губы блеском. В глазах ни намека на слезы, даже тушь не размазана. Она снова готова обсуждать двадцатилетних парней с Фанни, и ее не устраивают прошлогодние туфли.
Мама спрашивает, как все прошло в школе. Стеффи запихивает в рот котлету и кивает вместо ответа.
За окном кромешная тьма.
Вечером она приступает к делу. «Хо-хо-хо», – имитирует Стеффи и пытается сделать голос охрипшим, чтобы казалось, будто смешки исходят из горла.
«Хо-хо-хо», – шепчет Венке на шведском с норвежским акцентом.
«И огонь моей страсти так губителен», – подпевает Стеффи.
После двух куплетов она протяжно поет «О-о-о» вместе с драматичным дуэтом Венке Мюре и Повела Рамеля. А вибрато не так уж сложно сделать, это же не рифма.
Разучив часть, Стеффи достает гитару. Пом,
Носки сушатся на батарее, вода из школьного толчка медленно испаряется. Приятный голос Повела сменяет на диске голос Венке. Чудесные слова и такая же музыка.
По дороге в школу Стеффи снова слышит музыку. Может, это знак, потому что первый урок – биология. Но может, это только игра ее воображения – так бывает, когда отличить иллюзорное от действительного не очень-то хочется.
Окно Альвара между тем открыто, и ей кажется, что она видит его лицо.
Стеффи слегка толкает дверь, и та открывается.
Биология обычно невыносима. Когда Гуннел вышел на пенсию, ему на замену пришла зеленая выпускница университета. Свою карьеру она начала с определения популярности учеников. Потом занялась худшими и возглавила проектную работу. Вероятно, ей хотелось закрепиться в школе, и она добилась своего.
Но Стеффи не проведешь, биологичка ее невзлюбила. Надо видеть, как эта Камилла улыбается, когда Карро начинает издеваться над Стеффи. А когда она объясняла дарвиновскую теорию о происхождении видов и выживании сильнейших, эта теория становилась подозрительно близкой к тому, что происходило у них в классе. На уроках биологии Стеффи упорно смотрела в книгу, чтобы Камилла не прочла ее истинные мысли в глазах. Биология и сейчас просто невыносима, а в феврале они, для полноты ощущений, приступят к теме половых отношений и сожительства.
Стеффи крадется по пустому коридору, как грабитель. Еще до того, как она подходит к двери Альвара, за поворотом показывается медсестра. От неожиданности Стеффи икает, и медсестра останавливается.
– Извини? – говорит она и смотрит на гостью.
– М-м-м … – произносит Стеффи.
Она, возможно, могла бы сказать что-то более внятное. Она ведь наизусть знает лирику Повела Рамеля на первом и втором компакт-дисках, уж могла бы что-то выдавить.
– Кого ты ищешь? – спрашивает медсестра. Ее голос кажется резким, а лицо в обрамлении прямых блестящих волос – холодным.
– Альвара, – выдыхает Стеффи.
Альвар широко улыбается, когда Стеффи заглядывает в его комнату.
– Да, конечно, – отвечает он медсестре на вопрос о том, действительно ли Стеффи пришла увидеться с ним. – Я как раз думал о том, когда мисс Стеффи Эррера заглянет ко мне…
– Так на чем мы остановились? – спрашивает он, когда дверь закрывается.
Стеффи отвечает одним махом:
– «О, мой дорогой, в этом мире только ты, ты один существуешь для меня. Каждая твоя черта – это чудо в миниатюре, созданное богами. Я боготворю твою изящную гладкую шею, милые ямочки на коленях, золотистый пушок в твоих очаровательных подмышках. О, я только и мечтаю о том, когда смогу обнять, поцеловать, приласкать тебя, о-о-о…»
Получилось не совсем так, как когда она разучивала песню дома. Теперь ее речитатив больше напоминает скороговорку.
Альвар смотрит на нее, будто бы переваривая все сказанное.
– Моя изящная гладкая шея, очевидно, была длиннее в те золотые времена.
Стеффи краснеет.
– Ну, м-м-м … – говорит она и вздыхает на манер Джулии.
Правда, вздохи Джулии всегда звучат так, будто исходят из глубины ее раздраженной души, а у Стеффи они демонстрируют смущение.
– Это из песни «Послание от Фрея», – поясняет она.
Альвар смеется.
– Милые ямочки…
Он садится на кровать, все еще смеясь, а его взгляд бродит по стене.
– Когда дело касается описания чуда любви, у Повела особо нечего позаимствовать.
Пока взгляд Альвара продолжает блуждать по стене, Стеффи какое-то время думает о радости любви. На самом деле она об этом почти ничего и не знает, за исключением того, что описывает Повел.
– Но об этом можно судить по – разному, – продолжает Альвар. – Одна печальная версия гласит, что Повел так и не испытал радости любви, а потому не смог описать ее как следует. Другая – что он, наоборот, был слишком хорошо знаком с этим чувством и из-за этого тоже не смог нормально все описать.
Альвар смотрит на Стеффи так, будто она понимает, что он имеет в виду. Взрослые обычно так не смотрят. Обычно приходится слушать их и делать заинтересованный вид, надеясь, что они скажут что-то стоящее. Но, как всегда, ничего стоящего они не говорят.
– Повелу удалось сохранить секрет своей любви при себе. А мы можем лишь сидеть и гадать, что он чувствовал. Вероятно, он этого и добивался, – заканчивает свою мысль Альвар.
Стеффи садится в кресло. Где-то в глубине души проносится мысль, что она сейчас должна быть на уроке биологии. В комнате Альвара пахнет мылом и старым граммофоном. Этот запах притягивает.
– Я ничего не знаю о радости любви, – говорит она.
Альвар втягивает носом воздух, прежде чем ответить.
– У тебя, вероятно, есть мама и папа, которые тебя любят.
– Да.
– Тогда ты уже кое-что об этом знаешь. А остальное придет со временем.
– Может быть.
– Будет, будет. Сколько тебе лет, Стеффи Эррера?
– Пятнадцать.
– Пятнадцать лет. Да, как и любой другой возраст, это хороший возраст, чтобы познать любовь и ее чудеса. Я рассказывал тебе об Аните?
– Не особо много.
– Что-то припоминаю… Но ведь я рассказывал тебе о Стокгольме?
– Ты лишь говорил, что ездил туда и что там была Анита.
– Значит, я не рассказывал, как все произошло.
– Нет.
– Мгм …. Я был еще мальчишкой, когда отправился в Стокгольм. Это было в сорок втором году.
Альвар был еще мальчишкой, когда сел на поезд до Стокгольма. Шел 1942 год. В то время добираться куда-то на поезде было весьма опасной авантюрой. Мать предупреждала его, что в поездах перевозят оружие и оно может взорваться в любой момент. Да и немцы могут затаиться где-нибудь в товарняке и схватить первого попавшегося путешественника, который сел не в тот поезд и не в то время[6]. Чем больше мама говорила о поездах, тем больше они представлялись Альвару железными чудовищами и тем больше он убеждался, что должен ехать именно поездом. Стокгольм притягивал его, словно магнит.
Ростом он был уже выше своего учителя и довольно долго играл на отцовской гитаре – играл до тех пор, пока она не пришла в негодность. В общем, он решил, что его время пришло.
– Не ищи смерти, – строго сказала ему мать. – И покончим на этом.
Тогда он отправился к отцу. Отец был человеком, который обладал здравым смыслом и мог принять разумный аргумент с его стороны.
– Я даже никогда не слышал, как звучит настоящий кларнет!
Отец хмыкнул и почесал подбородок.
– Ну что я буду здесь делать? – настаивал Альвар. – Работать в лесу, когда мой внутренний голос говорит мне, что я создан для чего-то большего?
Его реальный голос немного дрогнул на этих словах, но это можно было списать на эмоциональность, а не на юношескую незрелость.
Отец все еще почесывал подбородок. Это был хороший знак.
То, что Альвару наконец разрешили поехать в столицу, было связано с рядом успешных факторов: во-первых, Вермланд, где они жили, находился достаточно близко к оккупированной Норвегии, откуда немцы могли нахлынуть с той же вероятностью, как и выскочить из товарного поезда; во-вторых, у его матери в Стокгольме была престарелая тетка; в-третьих, Альвар так забарабанил все предметы в доме, что даже его здравомыслящий отец уже не мог этого выносить.
Альвару пришлось пообещать, что он будет вести себя тихо в доме тетушки. И он заверил, что в случае необходимости свяжет себе руки и заткнет рот кляпом. Тогда мама сдалась.
Знакомство со Стокгольмом Альвар начал уже в вагоне поезда.
Там были вагоны первого, второго и третьего классов, и он, конечно, ехал в третьем, украдкой разглядывая сидящих напротив него на деревянных скамьях пассажиров.
Мужчина с каким-то непонятным футляром, военный с перевязанной рукой на ремне, светловолосая девушка примерно его, Альвара, возраста и женщина средних лет, крепко державшая за руку девушку. Было видно, что она пытается сдерживать гнев, но ей это не особо удавалось.
– Реви, если хочешь, – шипела она, – но не забывай, по чьей вине мы тут оказались.
Девушка прикусила губу, не отрывая взгляд от пола. Напряженные плечи и побелевшие костяшки пальцев свидетельствовали о глубоком отчаянии.
Альвар сглотнул, попытался посмотреть на что-нибудь еще, но его постоянно тянуло к грустному лицу. Если бы он мог хоть что-нибудь сделать… Но он не умел утешать девушек.
Внезапно она взглянула на Альвара, и у него так перехватило дыхание, что он аж закашлялся. Чтобы отвлечься, начал барабанить пальцами по коленкам. Все быстрее и быстрее, в такт ускоряющемуся поезду, пока чья-то сильная рука не перехватила его руку, удерживая ее в воздухе. Пассажиры на соседних скамейках удовлетворенно закивали.
– Ты же еще не старик, – сказал мужчина напротив него.
– Мне семнадцать.
Альвар сказал это громко, чтобы девушка услышала. Семнадцать – не слишком впечатляющий возраст. И все же его можно уже назвать мужчиной, а не мальчишкой. Блондинка наверняка бросила на него быстрый взгляд, хотя он в этот момент не смотрел на нее.
Альвар совершил большую ошибку, попытавшись представить ее ноги под юбкой, потому что после этого с трудом пытался сдержать свою «мужественность» под штанами.
Человек с необычным футляром спросил, куда он едет, и голос Альвара дрогнул, когда он произнес:
– В Стокгольм. Я буду искать работу и заботиться о родственнице матери, но на самом деле…
Пара человек взглянула в его сторону. Сам он старался не смотреть на девушку, чтобы сохранить голос твердым.
– На самом деле я направляюсь в Стокгольм, чтобы играть свинг[7].
Послышалось фырканье, но мужчина с футляром лишь ухмыльнулся.
– Свинг, говоришь? Да уж. Некоторые отправляются в столицу, чтобы найти девушку, кто-то – свой хлеб. А избранные, к коим ты себя причисляешь, за свингом.
По вагону прокатился смех. Альвар тоже засмеялся – а что ему оставалось делать?
– Ваш последний шлягер прошел на «ура», – подмигнул собеседник, поддразнивая Альвара.
– «Как ваши дела, мистер Свинг?» – напел Альвар в ответ дрожащим голосом и тут же услышал, как подключился кто-то еще.
Песня скоро утихла, так как почти никто не знал слов. Но мелодия, прозвучавшая в вагоне, воодушевила его, и он даже осмелился взглянуть наконец на светловолосую девушку. Женщина крепко сжимала ее плечи, они обе молчали.
Мужчина с футляром не терял интереса к Альвару. Через пару километров он снова наклонился вперед, опираясь локтями на колени.
– А по тебе сразу и не скажешь, что ты любитель джаза.
– И слава богу, – вставила женщина, сидящая рядом с Альваром.
«Любитель джаза», – повторил про себя Альвар. Перед такой красивой блондинкой звучит неплохо, но «по тебе и не скажешь» сразу опускает на землю.
– Я сам по себе, – сказал он, надеясь, что это сойдет за уместный ответ.
– И как же тебя величать?
– Альвар Свенссон из Бьорке.
Он протянул руку. И тут же решил, что в следующий раз, если кто-то спросит, не будет называть своего места жительства.
– Если хочешь сохранить доброе имя, советую тебе поостеречься свинга, – сказала женщина справа.
– Что вы имеете в виду? – спросил мужчина с футляром, голос его чуть напрягся.
– Ну, я уже по вашему футляру вижу, что вы из этих, – ответила женщина. – Порядочные люди с ужасом наблюдают, как этот ваш джаз подрывает целое поколение. Нет, паренек, найди-ка ты работу в Стокгольме и позаботься о родственнице. Пусть твои родители гордятся тобой, ты ведь этого хочешь, не так ли? – Ее взгляд не оставлял ни малейшей надежды.
Она упомянула футляр? Футляр и правда необычный – узкий, продолговатый и с пряжкой на ручке.
Ну и что в нем?
Мужчина улыбнулся и открыл футляр, даже не взглянув на Альвара. И Альвар почувствовал, как учащается пульс. Было неприлично вытягивать шею, но он не мог контролировать себя.
В футляре поблескивали части музыкального инструмента. Мужчина достал насадку и прижался к ней губами, продувая. Затем положил насадку на место, закрыл футляр и затянул пряжку.
Альвару показалось, будто врата рая закрылись. Он попытался перехватить взгляд мужчины, но тот сидел и с невозмутимым видом смотрел в окно.
– Это кларнет? – наконец спросил Альвар, хотя и так знал ответ.
Мужчина повернулся к нему.
– Да, кларнет. Этот я беру с собой, когда нахожусь в дороге.
Альвар смотрел на него во все глаза. Значит, у него дома есть другой кларнет, а это говорит о том, что он музыкант. Остальные пассажиры, вероятно, посчитали так же.
– Сыграйте что-нибудь для нас! – попросила светловолосая девушка, игнорируя суровый взгляд спутницы.
Мужчина засмеялся, отнекиваясь, но было видно, что ему польстил ее интерес.
– Ну ладно, раз просит такая красотка, – сказал он, подмигивая одновременно нескольким женщинам в вагоне, и те, кто сидел поближе, прикрыли рот рукой, подавляя смешки. Потом он ловко сложил инструмент.
– Мне понадобится ритм, – обратился мужчина к Альвару. – Примерно такой. – Он задал довольно простой ритм.
Было что-то примечательное в том, как он выстукивает ритм, по сравнению с музыкантами в Бьорке. Изюминка заключалась в движении его локтей. Альвар попытался повторить, потом ускорил темп. И вот мужчина поднес к губам кларнет.
Альвар никогда прежде не слышал такой музыки. Возможно, это была импровизация. Кларнетист свободно переходил от мелодии к мелодии, от ритма к ритму. Что-то подобное иногда передавали по радио. Это был джаз.
Хлопки Альвара раздавались в унисон с музыкой, и он чувствовал, что его локти раскачиваются так же, как у музыканта. Играла настоящая музыка, пока пейзажи Швеции быстро сменяли друг друга за окном.
Девушка улыбалась и ритмично двигалась в такт музыки, не сводя глаз с кларнетиста. Даже крепкая хватка женщины не могла помешать ей.
– Это была Анита?
– Кто?
– Та девушка в поезде.
– Нет, это была другая девушка.
– Почему тогда ты рассказал мне о ней?
– То, через что ей пришлось пройти, просто ужасно. Оставить своего новорожденного ребенка дома в Вермланде, чтобы уберечь семью от сплетен.
– Ты не рассказывал об этом.
– Мы еще не добрались до этого момента. Скажи, а ты видела настоящий кларнет?
Стеффи кивает.
– В школе.
– В мое время об этом можно было только мечтать. Мне тогда было семнадцать лет, и я до этого никогда не видел кларнет. Впустить джаз в школу, в которую я ходил, было бы…
Он начинает смеяться, даже не закончив мысль.
– Слава богу, что времена меняются. А твоя школа… ты наверняка ходишь в школу?
Стеффи снова кивает. Скоро обед, урок биологии окончен, и всем выжившим, наверное, дали домой презервативы, чтобы пофилософствовать.
– Начало уроков в половине второго, – лжет она.
В школе презервативов, конечно, никто не выдавал. Судя по тому, что краем уха слышит Стеффи, класс разделили на команду мальчиков и команду девочек, и на следующей неделе они будут говорить о том, что понимается под словами «хорошая девушка» и «хороший парень». Она сразу решает не приходить.
После урока математики Стеффи спешит в музыкальный класс. Йеркер обычно остается там еще какое-то время, и можно прийти и повозиться с каким-нибудь инструментом. Сегодня он собирает ударные.
– Подай маракасы, – обращается Йеркер к Стеффи, и она подает их.
Затем она спрашивает о кларнете. Йеркер выглядит сбитым с толку, но все-таки достает кларнет из шкафа и говорит, что Стеффи может позаимствовать его не больше чем на пять минут.
«Ты управляешься так умело со своим маленьким кларнетом», – поет Повел Рамель у нее в голове.
Инструмент выглядит не очень. Вероятно, некоторые использовали его, чтобы бить одноклассников по голове. А как еще объяснить вмятины тут и там? Но Стеффи думает еще кое о чем. Ей хочется представить, как мог выглядеть тот кларнет, который увидел мальчишка в поезде.
Когда она дует, не раздается ни звука. Йеркер советует ей смочить мундштук, сжать губы и подуть сильнее.
Тогда и появляется звук. Ничего общего с Арне Домнерусом[8], но все же чистый звук.
«Как вопль в мелодии», – думает она и быстро нажимает на несколько разных кнопок. И в самом деле как крик больного животного.
Йеркер стоит с ключом в руке.
– Хочешь взять?
– А можно?
– Оставь залог и никому ни слова, что я дал его тебе, – подмигивает он.
Иногда везет.
Всю дорогу домой Стеффи идет со скрещенными пальцами. На удачу, чтобы никто из класса не увидел ее с кларнетом. Иначе будет трудно объяснить Йеркеру, почему кларнет «сломался». Да и в этом случае он никогда больше не одолжит его.
Проходя мимо дома престарелых, Стеффи думает о том, что было бы неплохо заглянуть к Альвару и показать ему инструмент. Но лучше все-таки сначала научиться на нем играть.
Стеффи знает две вещи о своей внешности: что она уродка и что она милая. Первое утверждение – абсолютная истина в школе, а значит, и в мире. Второе царит на улице Хервэген, 21, за исключением комнаты Джулии. Джулия считает, что Стеффи безнадежна. Мама думает, что ее младшая дочь хороша такая, какая есть, а папа говорит, что Стеффи «линда», что в переводе с испанского означает «милая». По мнению Эдвина, сестренка похожа на куклу, а сама Стеффи понятия не имеет, какая она.
Ее лицо как картина, которую долго разглядывают, пытаясь понять; ее лицо как слово, которое повторяют до тех пор, пока оно не обретет смысл. Стеффи сама это придумала, и иногда ей кажется, что она – не она.
– Я та, кто я есть, – говорит она своему отражению в зеркале и наблюдает, как шевелятся ее губы. Словно пытается убедить себя в собственной идентичности.
Сейчас она в школе, где считается уродкой. Впрочем, она не заморачивается на этом. За минуту до обеденного перерыва она выходит из туалета и идет на занятия по обществознанию.
Шелстрём полагает, что все уже выбрали тему для проекта. Когда он говорит об этом, бо́льшая часть класса поднимает головы, чтобы пуститься в объяснения, почему еще не определились.
– Нет, – слышит она усталый голос Шелстрёма. – Вы не можете делать проект по весенней моде, потому что это не связано с наукой.
– Но ведь это тоже изучают, – пытается аргументировать Санджа. – Получается, что и это наука.
– А Морган и Лайнус? Почему вы ничего не выбрали?
– Дело в том, что мы еще не определились, делать проект по математике или по физике. Да еще брат Лайнуса выступал по телику…
– А ты, Стеффи?
Стеффи икает и закрывает тетрадь рукой.
– Не знаю – говорит она, чтобы как-то отвлечься от звучащей в голове музыки. – Ничего не приходит на ум.
Шелстрём поворачивается и быстро подходит к кафедре.
– Тем, кто не может определиться, – говорит он, – предлагаю выбрать тему из имеющегося у меня списка. В четверг все должны представить четкий план проекта. Все ли помнят, что такое выпускной проект? – делает он ударение на слове «выпускной».
Согласно списку, Стеффи может выбрать между глобальным потеплением, Швецией во время Второй мировой войны и приматами. Ну что же… Ее уже и так заклеймили «лесби», «шлюхой» и «вонючкой», так что добавлять к дразнилкам «обезьяну» по крайней мере неразумно.
Она ставит свое имя напротив темы о Второй мировой войне и в то же мгновение придумывает окончание своего стиха:
В голове стучат барабаны, и она уже слышит начало припева.
Она пытается показать текст учителю музыки. Его зовут Торкель, и он равнодушен к бас-гитаре. У него есть классическая гитара, которая стоит девять тысяч шведских крон, и есть жена, которая держит его в Бьорке. На уроках Торкеля можно узнать почти все о его садовой мебели, о его отвращении к зеленому винограду и необычных обманах зрения. Обсудить тему игры на басу – об этом можно забыть.
Торкель просматривает ее стих и кивает.
– Меня тоже бесят отговорки. Ну-ка, посмотрим. На прошлой неделе тебе нужно было выучить тридцать четвертую страницу.
– И отработать шагающий бас.
– Да, но сейчас я говорю о домашнем задании. Надеюсь, ты обойдешься без отговорок?
Он подмигивает ей, будто читает ее мысли.
Стеффи открывает тридцать четвертую страницу нот.
Когда можно перейти к шагающему басу, у них остается всего пять минут. Ей удается показать переход между B и E, Торкель смотрит на часы и говорит:
– Именно так.
Но она не дура. Она знает, что это значит: занимайся сама.
Альвар теперь смотрит в окно значительно чаще, чем раньше. Можно было бы подумать, что он стал похож на несчастных стариков, чьи самые яркие моменты дня сводятся к пробегающим по улице кошкам и проезжающим на самокатах детям. Но нет. Он точно знает, кого высматривает. На днях мимо проходила Стеффи, и из ее рюкзака торчал кларнет, что его несказанно порадовало. А сегодня она с гитарой в чехле.
Альвар приоткрывает окно и включает музыку. Не Повел Рамель, конечно, но, возможно, это тоже привлечет внимание Стеффи.
К его радости, девочка останавливается и поворачивается к окну. Он радостно машет ей рукой.
Стеффи врывается в его комнату как ураган – с грохотом. Эррера – испанская, а может, южноамериканская фамилия, это объясняет цвет ее глаз и волос. Похоже, она чувствует себя как дома. Достает инструмент из чехла и смотрит на него.
– Привет.
Альвар кивает, а она говорит:
– Я хотела попрактиковать шагающий бас, но мой учитель не особо вдохновлен.
Поразмыслив над ее словами, Альвар приходит в негодование.
– За семьдесят лет ничего не изменилось! Что же ему тогда нравится, если не шагающий бас?
– Ноты.
Он поднимает брови.
– Ну так?
– Что?
Альвар кивает на бас-гитару.
– Ну?
Для него, в отличие от Торкеля, игра на басу – дело стоящее. Он широко улыбается и выбивает указательными пальцами ритм на подлокотнике кресла.
– Я переходила от Е к А, и у меня не получалось, – говорит вдохновленная Стеффи.
Она показывает, и Альвар задумчиво втягивает нижнюю губу. Затем предлагает ей сместиться вверх.
– Не нужно бояться делать переходы, – говорит он и перебирает пальцами так, как если бы сам держал гитару.
Она пробует сделать то, что он говорит. Звучит лучше. Стеффи воодушевляется и проделывает все снова, затем останавливается и ожидает его реакцию.
– О, да, – смеется он. – Получается грув[9]. Теперь сначала.
– Что?
– Начинай снова. Сначала – так говорят в оркестре.
Она настраивается на ритм его указательного пальца и играет все заново. Альвар увеличивает темп, и она быстро воспроизводит шагающий бас, который с легкостью вписался бы в любой джазовый мотив. Но без усилителя музыка звучит довольно тихо.
– Скоро получится бит.
– Песня?
– В студии это назвали бы битом, – улыбается Альвар, и в его голосе слышится вермландский акцент. – Мне тоже говорили многое, чего я сначала не понимал. Все началось с того, что тот музыкант в поезде назвал меня любителем джаза.
Все началось с того, что мужчина с кларнетом назвал его любителем джаза.
Закончив играть, кларнетист засыпал его вопросами:
– Где ты собираешься остановиться, когда приедешь? У тебя есть наличка, чтобы снять гостиницу?
Наличка? Альвар сделал вид, что задумался. Девушка со светлыми волосами не сводила с него глаз.
Кларнетист улыбнулся.
– «Наличка» означает деньги. Перед выходом в свет надо подготовиться, парень. Давай порепетируем. Если кто-то спросит тебя о наличке, отвечай: «Едва ли». Ну так?
Альвар со смехом сказал:
– Едва ли.
Девушка хихикнула. И так, забегая вперед, прошла почти вся поездка.
– Он, конечно, остановится у родственницы, – подал голос военный с перевязанной рукой. – А вам бы не следовало втягивать молодежь в ваши дела.
Мужчина, приподняв брови, взглянул на разгневанного попутчика.
– Видите ли, я не нахожу никакой безнравственности в джазовых импровизациях типа «ва-ва-ва».
«Ва-ва-ва» он пропел на манер Алис Бабс[10] и подмигнул девушке.
– А что касается моих дел, так я в них никого не втягиваю. Я только втягиваю воздух, чтобы потом дуть в свой кларнет, но пока что это никого не убило.
Альвар затаил дыхание. «Никогда не знаешь, – говорила его мама, – кто тебя слушает, когда касаешься щекотливых тем», а кларнетист задел еще какую щекотливую тему. Папа даже не произносил слова «война», деликатно называя происходящее «несчастьем».
Альвар, видимо, был не единственным в вагоне, кто поежился при этих словах.
– Кроме того, – невозмутимо продолжил кларнетист, – я не предлагал пареньку прийти в мой оркестр и играть настоящий свинг. А если бы он захотел, ему бы стоило попросить об этом самому.
Сердце Альвара учащенно забилось. Все, что ему нужно сделать, это спросить. Но он никак не мог собраться с духом под пристальными взглядами военного и рассерженной женщины, которая снова схватила девушку за руку.
Как бы так спросить, чтобы не прозвучало нелепо?
Поезд снизил скорость. Пассажиры начали собирать ручную кладь. Мужчина надел пальто и схватил свой футляр, даже не взглянув на Альвара. Момент был упущен.
Поезд в последний раз дернулся и остановился. За окнами был Стокгольм. Проводник открыл двери, и в вагон ворвался запах выхлопных газов и конского помета. Потом донеслись звуки вокзала: гудки паровозов, крики носильщиков, возгласы встречающих. Где-то в этой толпе Альвару надо было найти тетушку Хильду, но это все потом.
Кларнетист уже выходил из поезда, еще минута, и он растворится в толпе. Альвар быстро схватил свои вещи и выпрыгнул на перрон. Догнал мужчину, дотронулся до его плеча. И… лишился дара речи.
Мужчина приподнял брови, как в вагоне.
– Да?
– Я … Э-э-э…
Альвар сглотнул и покраснел, пытаясь подобрать нужные слова, но стоило какой-либо мысли возникнуть в его голове, как она тут же испарялась.
Мужчина рассмеялся.
– Мы репетируем на Осогатан, сто сорок. Согласишься быть на побегушках и поднимать колонки?
Альвар кивнул:
– Да.
Кларнетист протянул ему руку.
– Меня зовут Эрлинг.
Альвар не мог сдержать радости. Первый день в Стокгольме, и он уже попал в группу, играющую свинг.
Эрлинг подмигнул ему.
– Но на наличку не рассчитывай. Подыщи еще какую-нибудь работенку, чтобы были деньжата.
– Почему ты так сильно хотел играть именно свинг?
– Ты знаешь, на радио был час граммофонной музыки. Нет, конечно, ты не знаешь об этом. Но так было. Тогда многие семьи сидели у своих радиоприемников и слушали музыку, которая играла.
– Это был джаз?
Альвар смеется.
– Нет, к сожалению, это были в основном классическая музыка и аккордеон. Приходилось слушать Бетховена и игру на баяне, а если каким-то образом просачивался джиттербаг[11], все ахали от удивления.
Альвар наглядно демонстрирует реакцию, и Стеффи улыбается – до чего ж забавно морщинистый старик, сидя на вращающемся стуле, рассказывает о тех временах!
– А почему тебе самой так интересно?
– Потому что мне нравится Повел Рамель. Больше всего.
– Да, он очень хорош.
– Но в первый раз я услышала его, когда он уже умер.
– Правда?
– Мне было семь лет. Мама поставила его пластинку, и …
– … и джаз захватил тебя, – лукаво улыбается Альвар.
– Больше всего мне понравился «Кокос». Но сейчас мне больше всего нравится «Блюз кузнечиков» и «Шаловливый тромбон».
Она задумывается на мгновение.
– Папа ничего не понимает в этой музыке, потому что ему нравится рок. Мама отдала мне эту пластинку, но разрешила слушать ее только в моей комнате. И это хорошо, потому что у меня появился проигрыватель.
– Да, – говорит Альвар, глядя в левый угол комнаты. – В наши дни тот, у кого был свой граммофон, был счастлив.
Стеффи встает и подходит к граммофону в углу. Нежно касается его, заглядывает в воронку, которая кажется запыленной.
– Это же граммофон, да?
– Конечно, один из лучших. Но он был приобретен много позже. В Бьорке у нас не было граммофона, только радио. А в доме тети Хильды были одни скатерти.
В доме тетушки Хильды действительно было полно вязаных скатертей и салфеточек.
Отыскать место, где они договорились встретиться с тетей Хильдой, оказалось несложно. И это при том, что он все время повторял про себя: «Осогатан, 140; Осогатан, 140».
Тетушке Хильде было семьдесят четыре года. Вместе они добирались гораздо дольше, чем если бы он решил найти ее дом сам. Как только они вошли в квартиру, Альвар сразу же обратил внимание на пыльные скатерти, лежавшие на каждой свободной поверхности. Он не стал ничего спрашивать, хотя ему было любопытно, – списал все на возрастные причуды Хильды.
Быстро осмотревшись, Альвар понял, что радио тут и не пахнет.
«Осогатан, 140», – повторил он снова. Не забыть бы адрес.
– Тетя Хильда, вы знаете, как добраться до Осогатан?
Она посмотрела на него так, будто он чумной или немец.
– Не стоит тебе туда соваться.
Альвар даже и не помышлял объяснять, куда на самом деле ему надо было попасть.
Вместо этого он сел на стул, указанный тетушкой, и героически отказался от суррогатного кофе, мол, после него он становится слишком непоседливым.
Старушка как-то сразу приободрилась.
– У тебя наверняка есть с собой что-то из еды?
– Да. Папа дал мне кое-что. И еще талоны…[12]
Она почувствовала себя еще лучше.
– Так приятно видеть тебя здесь. Надеюсь, ты разумный молодой человек?
На этот вопрос можно было ответить только утвердительно:
– Конечно, тетя Хильда.
Альвар держал руки под контролем, чтобы случайно не забарабанить по столу.
Она разрешила ему спать на кухонном диванчике. И первым делом убрала со спинки десять вязаных салфеточек. Альвар был высоким парнем, но тетушка Хильда сочла, что он сможет как-то уместиться.
Как только он найдет работу, будет частично оплачивать аренду, сказал он ей, как велели родители.
Разобравшись со всем, тетушка оставила Альвара одного в кухне, и стало тихо. Но все равно не так, как в Бьорке, где по ночам царила мертвая тишина. Ночь в стокгольмском доме – это целая симфония. Скрипят кровати, орут малыши, кто-то взбирается по ступенькам, спозаранку к работе приступают сборщики мусора.
Альвар лежал на диванчике, скрестив ноги, и слушал Стокгольм. Этим утром он проснулся еще ребенком, которого собирали в дорогу мать и отец. Вечером он был уже молодым человеком, по сути, стокгольмцем.
Эта мысль волновала сердце и мешала уснуть. «Наличка», – повторил он про себя. Коснулся пальцем края дивана и теперь тихонько выбивал ритм, похожий на джаз.
Когда Стеффи вернулась домой, все уже отобедали и сидели перед телевизором.
Папа спросил, где она была.
– У друга.
Джулия недоверчиво посмотрела на нее.
– У тебя же нет друзей.
– Да что ты знаешь?
– Ничего. Да мне и все равно. Кроме того, что ты врешь.
– Перестань, – вздохнула мама. – Стеффи, разогрей себе еду. А ты, Джулия, будь добра, сложи свое постиранное белье.
По телевизору показывают знаменитостей, танцующих с профессиональными танцорами. Эдвин лежит на полу и, подражая им, машет руками. Стеффи заходит в кухню, накладывает спагетти с мясным соусом и разогревает в микроволновой печи. Джулия подбирается сзади, как тень.
– Почему ты врешь?
– Я же сказала, что была не одна.
– Ладно, и как ее зовут?
Стеффи молчит. Она стоит спиной к сестре; соус начинает пузыриться в микроволновке.
– Это он! – торжествующе произносит Джулия.
Стеффи не отвечает, и Джулия развивает свою мысль:
– Это парень! Я так и знала! Или на самом деле не знала.
Стеффи вытаскивает спагетти и наливает стакан молока.
– Ладно, – говорит Джулия, – я все равно разузнаю. Все тайное становится явным, сестричка. Это какой-нибудь ботаник, да?
Стеффи ест спагетти, мясной соус немного пролился на стол. Все очень вкусно.
Над Бьорке висит мертвая тишина, но где-то в Стокгольме раздаются звуки джаза. Может быть, даже в Карлстаде.
– Я все выясню, – повторяет Джулия, выходя из кухни.
В гостиной перед телевизором сидят мама, папа и Эдвин. Член жюри разговаривает со звездной парой. Блондинка-танцорша и мужчина, который, по мнению Стеффи, смахивает на известного футболиста.
– Меня впечатлило, что вы осмелились стоять на месте в танго. Не все идут на такой риск.
Эдвин поднимается и упирает руки в бока.
– Я тоже умею неподвижно стоять!
Стеффи проходит в свою комнату. Ставит самую старую песню Повела Рамеля. Сорок второго года, когда Альвар уехал в Стокгольм. Может, ее в то время крутили по радио. Слышатся звуки фортепиано и вокал, а затем, ближе к концу, вступает кларнет, но в ее голове звучит басовая партия.
Она могла бы взять гитару, но не делает этого.
«Альвар не мог взять в руки ни одного инструмента, когда лежал на диване и чувствовал, как джаз заполняет его всего», – думает она и ложится на кровать.
Иногда достаточно просто почувствовать, как сильно хочется играть.
Классного руководителя 9 «В» зовут Сельма, в честь очень известной писательницы, которая тоже жила в Вермланде[13]. Родители другой Сельмы, вероятно, назвали ее так с добрыми намерениями, не подозревая, что она превратится в толстуху, которая будет преподавать в средней школе и получит прозвище «Семла» или в переводе со шведского – пышка, булка.
Пышка стоит перед классом и пытается объяснить важность выбора гимназического направления для дальнейшей учебы. Половина класса уже определилась в пользу автомеханики, программы по рациональному использованию земельных ресурсов или педагогики в Карлстаде, и теперь они шушукаются о резонансном веб-инциденте, в котором замешан чей-то старший брат: парня засняли голым в компании таких же голых людей. Некоторые все же нехотя слушают, что говорит классный руководитель, но только потому, что об этом настоятельно просили родители.
Стеффи тоже слушает, но по другой причине. Это становится очевидным, когда учительница показывает на экране, где нужно нажать, чтобы перейти к национальному допуску.
– Кто-нибудь знает, что означает национальный допуск? – спрашивает она и сама же отвечает: – Это означает, что гимназия может принимать учеников со всей Швеции. Вы можете подать заявку в Гётеборг, Умео, Стокгольм и так далее.
Стеффи выпадает возможность убраться отсюда, и для нее это очень важно. Она чувствует, как пульсирует кровь, когда переходит на главную страницу.
Вот вкладка
«Национальный допуск».
«Программа по эстетике».
«Поиск».
В Стокгольме четырнадцать школ с музыкальной специализацией. Целых четырнадцать! А в Бьорке только продуктовый магазин
У некоторых школ есть даже собственные веб – сайты. Стеффи открывает несколько вкладок в браузере. В одной школе ученики, изучающие эстетику и социологию, учатся в смешанных группах. Говорят, что это способствует развитию «творческой и позитивной атмосферы». А Музыкальная средняя школа предназначена для тех, кто хочет стать профессиональным музыкантом.
Карро и Санджа хихикают над фотографиями учеников на сайте, а Стеффи решает, что поедет учиться именно туда. Стокгольм притягивает ее, словно магнит.
– Я собираюсь в Стокгольм, – сообщает она Альвару, когда менее чем через час они слушают «Счастье скоротечно» у него в комнате.
На пластинке Альвара есть только эта и еще одна песня, и когда она заканчивается, они ставят песни на повтор. Звук потрескивает, как огонь в старом камине.
– А когда?
– Я поеду в Стокгольм, чтобы учиться в гимназии с музыкальным уклоном.
– Так ты переезжаешь туда? В расцвете своей юности?
– Да.
Альвар задумчиво кивает.
– Тогда тебе следует побывать на Осогатан.
– Там, где ты был?
– Да. Несмотря на то, что тетушка Хильда запрещала мне.
Несмотря на то, что тетушка Хильда запрещала, Альвар первым делом решил отправиться туда. Эта мысль сразу же посетила его, когда он встретил свое первое утро в Стокгольме.
Он проснулся с ощущением небольшой тяжести в своих длинных ногах, а тетя Хильда уже варила ему кашу, хотя и дала понять, что на дальнейшее обслуживание рассчитывать не стоит. Она лишь хотела, чтобы он знал, как следует готовить, если вдруг потребуется то же самое сделать для нее. Альвар уже усвоил принципы тетушки Хильды и не возражал.
– Я ведь вчера говорил про талоны, да? Там есть и на кофе… Но они выданы в Бьорке, – сказал он вместо этого. – Думаете, они действительны в Стокгольме?
Кажется, можно было увидеть, как во рту старушки собирается слюна, когда она, жуя воздух, взяла его талоны.
– Это, я полагаю, государственные талоны, а не вермландские. Если повернуть налево у подъезда и пройти мимо большого серого дома, выйдешь на Санкт-Эриксгатан, где есть оптовый магазин. Если там не примут, передай от меня привет хозяину.
– Еще я хочу подыскать работу.
Хильда по-прежнему вкушала свой невидимый кофе, сопоставляя желание с отсутствием денег, а затем строго кивнула.
– Это хорошо. Я поспрашиваю, нужен ли кому-нибудь помощник. Если скажут «нет», спрошу еще где-нибудь. Но только в районах Васастан и Эстермальм.
Хильда немного рассказала о Сёдермальме[14] и о недостатке там культуры, морали и образования. «Сёдермальм», мысленно повторил Альвар, надевая шапку и шарф.
Хильда оглядела его перед выходом из дома.
– Склады, – сказала она, закатывая глаза и завязывая шарф.
– Что?
– Я имела в виду, что спрошу на складах. Нужно говорить правильно, чтобы не вызвать недоразумений.
– Понятно, на складах.
– Тогда увидимся за ужином. Не забудь о кофе.
В оптовом магазине Окессона хозяин долго пялился на Альвара.
– Бьорке. Это не здесь, не в этом районе.
– Это Вермланд.
– Да, точно. Там что, закончился кофе?
Альвар попытался понять, шутит ли он, но лицо мужчины оставалось суровым.
– Нет, просто я только что приехал в Стокгольм. И захватил купоны с собой.
Он пытался произносить слова, как дикторы на радио, но быстро понял, что получается не совсем удачно.
Окессон ухмыльнулся и покачал головой.
– Я пошутил, мальчишка. А имя у тебя есть?
– Альвар Свенссон.
Он прикусил язык.
– Хорошо, – сказал Окессон, рассматривая купон. – Но здесь указано другое имя.
– Альвар Инге Свенссон.
– Да-да. Молодой человек, Инге Свенссону по имени Альвар, конечно же, больше двадцати одного года, и поэтому он уже пользуется собственными продуктовыми карточками.
– Я хочу передать вам привет от вдовы Хильды с улицы Торсгатан.
Окессон впервые широко улыбнулся и положил талон в жестяную коробку, которую держал под прилавком.
– Ты тоже передавай ей привет, – сказал он, вручая Альвару заветный пакет с 250 граммами кофе.
Альвар выдохнул с облегчением.
– Я хотел спросить кое-что еще…
– У нас нет шоколада.
– Нет, я не об этом. Я просто подумал, не нужен ли господину Окессону мальчик на побегушках?
– Работать будешь ты?
Альвар кивнул.
– А что, разве это невозможно?
– Насколько я знаю, пока что ты преодолел лишь один путь – от Вермланда до Стокгольма, верно?
– Я быстро учусь.
Зазвонил колокольчик, и в магазин вошел покупатель. Вскоре помещение заполнилось, и Окессон начал прогонять Альвара.
– Подумайте о каком-нибудь задании для меня, – быстро проговорил Альвар. – Увидите, насколько я ловок. Я забегу завтра?
Окессон засмеялся.
– Это была команда под названием «довольно». Давай беги.
Альвар протянул руку, чтобы пожать руку мужчине. Он надеялся, что в его собственном рукопожатии чувствуется вселяющая уверенность сила.
– Тогда до завтра.
Было глупо спрашивать Окессона, где находится Осогатан, 140. Альвар остановил встретившуюся ему на улице женщину, но она лишь покачала головой. Так повторялось до тех пор, пока ему не попался паренек, на вид немного моложе его самого. Мальчишка остановился и выслушал его с нахмуренными бровями.
– Осогатан? Тебе придется пройти приличное расстояние, потому что это на юге.
– Сёдермальм?
– Да, ты знаешь что – нибудь еще на юге?
«Сконе», – подумал Альвар и сказал:
– Тогда я должен тебя поблагодарить.
Мальчишка бросил на него долгий, странный взгляд, прежде чем сел на свой велосипед и уехал.
Такие велосипеды были тут у всех. У них была прочная рама, и они были оснащены багажником. Постепенно Альвар начал понимать, зачем нужен багажник. Он размышлял об этом, шагая по улицам Стокгольма. Как он заметил, люди здесь немного другие – одеты хуже, чем в Бьорке. Дома были уже, и только груды дров так же лежали вдоль улиц.
Он остановил еще одного о мальчишку – их здесь было полно. Тот громко рассмеялся.
– Сёдермальм? Разве вот это похоже на Сёдермальм?
– Не знаю, – честно ответил Альвар. – Я только вчера приехал.
Мальчик приложил руку к уху.
– Ты сказал, что вчера родился?
Настроение сразу испортилось. Альвар не ожидал, что люди в Стокгольме такие неприветливые. До этого он полагал, что это только выдумки.
Альвар потер лоб и грустно осмотрелся.
– Запрыгивай – сказал мальчишка. – Прокатимся, и ты уже не будешь выглядеть таким потерянным. – На последнем слове он подмигнул.
Альвара это предложение воодушевило, но больше всего воодушевил тот факт, что не все в Стокгольме были невеждами.
Он несколько раз пытался удержаться на багажнике, но ничего не выходило, и они вместе смеялись над его неудачными попытками.
– Давай ты поведешь, – сказал мальчик. – Я меньше. Но смотри, чтобы ничего не случилось с великом. Иначе будешь должен мне сто пятьдесят бабосов.
Альвар не совсем понял, что он имеет в виду, но подумал, что сможет расплатиться при необходимости.
– Ты имеешь в виду наличку? – на всякий случай спросил он.
Мальчик рассмеялся.
– На – лич – ка, – сымитировал он вермландский акцент Альвара. – Ты забавный. А теперь езжай, я дам знать, когда повернуть.
Езда на велосипеде тут отличалась от того, как гоняли в Бьорке. Можно подумать, что относительно ровная мостовая и прямые участки должны были облегчить задачу, но на самом деле приходилось ездить зигзагами между грудами дров, уступая дорогу другим велосипедистам, которые с головокружительной скоростью вылетали из переулков и на перекрестках. И нужно было смотреть в оба, когда слышался топот копыт или гудки автомобилей.
– До войны было намного больше машин! – прокричал мальчик. – Раньше ездили на смешанном газу. Налево! Направо!
Затем он крикнул: «Стоп!», и Альвару пришлось остановиться перед самым трамваем.
– Старый город, – объявил мальчишка, когда они ехали по мосту в сторону красивых домов.
Внезапно он спрыгнул с багажника, и Альвар чуть не свалился с велосипеда.
– Мне сюда, а тебе надо еще немного пройтись.
Он взял руль, и Альвар протянул ему руку.
– Тогда я должен тебя поблагодарить.
Улыбка мальчика, когда он пожал ему руку, подсказала, что Альвар, кажется, брякнул что-то очень смешное. Ладно, в следующий раз просто скажет «спасибо».
Альвар испытал особенное чувство на мосту, ведущему к Старому городу. Солнце освещало дома, фонарные столбы и снег, который начал таять, и он почувствовал себя частью столицы. Никто же не скажет вот так сразу, что он только вчера прибыл из провинции.
Он отпрянул от встретившегося на пути трамвая. А затем наконец очутился в Сёдермальме.
Слева от него расстилалась водная гладь, а впереди была высокая конструкция на стальных балках. Может быть, это лифт? Справа проносились трамваи, и между ними сновали люди, пытаясь сократить путь. Они что, чувствуют себя бессмертными? Ничего такого, чем стращала тетушка Хильда, он не заметил, но она ведь была стара.
Мимо прошла невероятно красивая девушка в пальто и шляпке. Альвар уставился на нее, а потом остановил пробегающего мимо мальчишку, который указал ему направление. Спустя двадцать минут он был уже на Осогатан.
Улица Осогатан была сплошь застроена каменными домами. В Стокгольме любили камень. С другой стороны, здесь не было львиных голов и величественных арок, которые он видел в других местах. В качестве небольшой компенсации за простоту архитектуры от стен исходил запах пива, многим казавшийся приятным. По мнению тетушки Хильды, на Осогатан Альвар должен был увидеть бездомных, оборванцев и просящих милостыню детей, но люди, которых он встречал, были на удивление хорошо одеты.
При ближайшем рассмотрении в Стокгольме все были хорошо одеты. Только Альвар был в шапке, а остальные ходили в шляпах, которые едва согревали уши. В Старом городе он даже видел дам с муфтами.
Найти дом номер сто сорок было непросто, поскольку не все дома были пронумерованы.
Тут он начал осознавать, что Эрлинг дал ему только адрес. Он даже фамилии его не знал. В Бьорке это могло бы сработать, но в Стокгольме – вряд ли.
Взгляд блуждал от окна к окну по каменному фасаду, когда со стороны ворот раздался чей-то голос. Альвар даже подпрыгнул от неожиданности.
– Чего тебе?
У пятидесятилетнего мужчины, окликнувшего его, была такая пухлая нижняя губа, что Альвар, несмотря на то что это могло показаться бестактным, не мог оторвать от нее взгляда.
– Я … – пробормотал он, пытаясь смотреть в глаза этому человеку, – я ищу мистера Эрлинга, который играет здесь на кларнете.
Губастый мужчина исчез из виду, но быстро вернулся.
– Мистер Эрлинг, – сказал он с иронией в голосе. – Так ты один из них.
Один из музыкантов, один из джазовых музыкантов Стокгольма. Альвар чувствовал всей душой, что был одним из них.
– Верно.
Мужчина сделал к нему шаг, и Альвар инстинктивно попятился.
– Понятия не имею, из какой деревенской дыры ты вылез и что ты замышляешь, но если ты думаешь, что я не сумею отличить этих, то ты еще глупее, чем выглядишь. Вали отсюда!
Сердце Альвара бешено заколотилось. Внезапно пришло осознание, что он никогда не услышит джаз на Осогатан.
Он продолжал смотреть на бесформенную губу мужчины, когда раздался ангельский голос:
– Андерссон!
На глазах у Альвара произошла захватывающая трансформация: губы мужчины вдруг расплылись в искренней улыбке.
– Мисс, – сказал он тоном, в котором зазвенели добрые нотки.
Альвар понял, что покраснеет еще до того, как обернется.
Девушка была старше, чем можно было предположить по голосу. Двадцать один, а может, и двадцать пять лет. Трудно сказать – голос звучал молодо, а одета она была как взрослая женщина.
Глаза у нее были серыми. Альвар еще не знал, что его любимый цвет глаз – серый, а любимый цвет волос – русый. Носик был пухлым и красноватым от довольно холодного воздуха.
Он не издал ни звука, но, к счастью, в этом не было необходимости.
– Мальчишка утверждает, что он из оркестра.
Девушка быстро оглядела Альвара, а его сердце билось все быстрее и быстрее. Ни одна девушка не смотрела на него так раньше, и тем более городская девушка с красивыми серыми глазами и в шляпке.
– Все верно, – улыбнувшись, сказала она и взяла его за руку.
Его… За руку…
Теплая рука спасительницы защищала Альвара от злобного губастого тролля.
Может быть, ему было всего семнадцать, может быть, его можно было заподозрить в некоторой наивности, но он знал, что отныне его бешено бьющееся сердце будет принадлежать ей навсегда. Она стала девушкой его сердца.
Она повела его вниз по лестнице, они прошли через железную дверь. И когда его глаза привыкли к темноте, перед ним открылось царство небесное.
– Что ты там увидел?
– М-м-м?
– Что за царство небесное? Ты остановился на том, что за железными воротами ты увидел царство небесное, а потом замолчал.
– Я задумался.
– Так что же там было?
– Там был оркестр. Но никто пока не пришел, за исключением меня и Аниты.
– Я так и поняла, что это Анита.
Альвар широко улыбается. Его глаза кажутся мечтательными, как у ангела.
– Кто же еще это мог быть?
– И как выглядело это царство небесное?
– Тромбон. Контрабас. Пианино и несколько стульев в красивом, тесном и довольно прохладном подвальном помещении.
Стеффи представляет все совсем иначе: она видит перед собой музыкальный класс, как в школе. Только там вовсе не холодно, даже если это не соответствует действительности.
Музыка стихает, и Стеффи снова подходит к граммофону, чтобы поставить «Счастье» на повтор.
– Там был Повел Рамель?
Альвар переводит на нее взгляд.
– На Осогатан? Нет, не там. Он был уже довольно знаменит, так что это был не тот оркестр.
– Но ты вроде говорил, что Анита была там, где Повел записывал музыку?
– Да, но это было позже.
– А ты видел его?
Альвар встает с клетчатого кресла.
– Да, Повела Рамеля собственной персоной, – говорит он. – Но это тоже было позже. Теперь слушай.
Альвар осторожно снимает граммофонную иглу с пластинки. В комнате повисает тишина, «Счастье» умолкает. Он поднимает пластинку за внешние края и кладет в конверт, затем ставит новую.
Сначала слышны только потрескивания. Затем вступают духовые инструменты. Палец Альвара начинает постукивать по столу, его худощавое тело раскачивается. Кларнет ускоряется и выдает звуки, подобные выстрелам.
Стеффи закрывает глаза. Она представляет, что сидит рядом с семнадцатилетним Альваром и слушает обалденную игру на кларнете по радио. В Европе бушует война, а машины в Стокгольме ездят на смешанном газу.
– Оркестр Гёста Тёрнера, – говорит Альвар, и Стеффи открывает глаза. – А вот теперь слушай!
От соло музыка переходит в аранжированный джаз. Затем начинается соло другого инструмента.
– Это похоже на общество, – говорит Стеффи.
– Правда?
– Да, если подумать. Мы делаем что-то вместе, вместе играем или вместе работаем на какой-то работе, но это все не имеет значения, если у нас нет своей независимой линии, своего соло, которое делает нас особенными.
Альвар улыбается, почти смеется.
– Ты бы понравилась Аните.
– Все утрачивает смысл, если у нас нет своего соло, – повторяет Стеффи, чтобы прочувствовать смысл сказанного.
– Ты знаешь, а это не глупое сравнение. В этом и правда есть смысл. Вот поэтому люди очень любят джаз.
– М-м-м… – говорит Стеффи, поддерживая такт пальцами.
Саксофон издает скользящий звук, он как будто стонет.
Интересно может ли кларнет произвести подобный звук? И сможет ли она так играть?
Оказывается, в своей комнате Стеффи может производить на кларнете всевозможные звуки. Она просто не думала об этом раньше. Отстукивает такт ногой и слушает оркестр в голове. Мысленно напевает и вздыхает в унисон со звуками кларнета. Стоит ей улыбнуться, как воздух вырывается наружу через уголки рта. Ей по-прежнему сложно следовать музыкальному мотиву, но она постепенно подстраивается. И тут дверь распахивается – на нее смотрит Джулия.
– Что за черт, Стеффи?
– Что?
Джулия закатывает глаза, взъерошивает волосы, громко вздыхает.
– Что? Перестань издавать звуки, будто убиваешь животных!
– Мне нужно репетировать.
– Зачем? – Джулия поднимает брови и смотрит на нее.
Да уж, ее не обвинишь в отсутствии мимики.
– Чтобы играть лучше.
– Не прокатит. Чтобы ты знала: папа на кухне затыкает уши, он не может это слышать.
– Неправда!
Джулия выходит из комнаты. Хотя Стеффи почти уверена, что никто не сходит с ума, затыкая уши, она уже не может играть с прежним запалом.
Дело не в сестре, ведь Джулия не соображает в музыке и считает, что Рианна – это вершина таланта. Да будь перед ней хоть Лаки Миллиндер[15] со своим оркестром, это не спасло бы ситуацию – Джулия точно так же ворвалась бы на репетицию и спросила бы, не убивают ли тут животных. Но Лаки Миллиндеру было бы до лампочки, что бы она ни говорила и как бы ни смотрела на него.
После нескольких глубоких вдохов Стеффи следует его примеру. И все же если Джулия будет продолжать так врываться каждый раз, когда она будет заниматься, то останется сделать только одно: найти комнату для репетиций.
От этой мысли ей кажется, что в животе порхают бабочки. Она представляет, как спускается по лестнице в подвальный зал на Осогатан, 140… Проводит пальцами по серебряным кнопкам кларнета, смотрит на бас-гитару, прислоненную к синему столу, и вытягивает шею, чтобы встретиться с собственным отражением в зеркале. Она – Стеффи, и ей нужно свое собственное царство небесное.
Кажется, кто-то услышал молитву Стеффи о царстве небесном, так как на следующий день Карро заболела.
– У нее рвота, – говорит Санджа, чтобы все слышали, и добавляет, что все это из-за перхоти Стеффи.
Раздаются смешки, и Санджа удовлетворенно улыбается. Но это еще цветочки по сравнению с издевками Карро.
Сегодня хотя бы можно вздохнуть с облегчением. И сегодня Стеффи чувствует себя почти как они. Как и все, решает уравнения и ест картофель с котлетами.
На уроке музыки одноклассники вяло бормочут, читая свои рефераты про Иоганна Себастьяна Баха и Клода Дебюсси. Лайнус засыпает. Остальные прилагают усилия, чтобы не уснуть.
Наконец урок окончен. В классе становится тихо. Тихо и за дверью: больше не слышны ревущие голоса, хихиканье и топот ног – оккупационные силы сдают позиции. Йеркер смотрит на Стеффи.
– Ты что-то хотела?
– Могу я остаться ненадолго?
– Здесь?
– Пока ты не уйдешь. Чтобы порепетировать на бас – гитаре.
Йеркер раздумывает.
– Ладно, я закрою тебя. Вернусь через час. Но ты отвечаешь за все, пока ты здесь.
Проходя мимо Стеффи, он подмигивает и шепчет, что ему не следовало бы этого делать. Она же не знает, что ответить, поэтому выглядит настолько благодарной, насколько может.
В классе стоит пианино, в углу – ящик с бубнами, а на стене висят три гитары. В глаза ударяет яркий свет. Стеффи понимает, в чем дело, и щелкает выключателем. Уличный фонарь за окном превращается в тусклый прожектор, и инструменты обретают тень.
От бас-гитары пол вибрирует, потому что усилитель Йеркера – это как семь усилителей у нее дома. Она играет шагающий бас.
У нее нет с собой пластинок Повела Рамеля, поэтому сначала она проигрывает его музыку в голове, а затем начинает импровизировать. От A к D, потом к E и снова к D. Она напевает мотив немного фальшиво и отбивает такт ногой, и тут внезапно понимает, что играет блюз.
Она, Стеффи, как настоящий блюз-исполнитель в темноте. Бас играет A, D, E, D, находит новые пути, останавливается на синкопах, скользит вверх до A и снова вниз. Из ниоткуда вырастает полноценная мелодия.
Стеффи кладет гитару и достает из футляра кларнет. Ей почти удается сыграть мелодию, даже если получается не супер. Уже подумывает вернуться обратно к басу, но слышит, как Йеркер поворачивает ключ в двери. Он заливается смехом, когда лампы под потолком вспыхивают и освещают ее.
– Я подумал, что ты ушла.
– Мне просто хотелось, чтобы было темно.
– Ясно.
Его неловкое «ясно» повисает в воздухе.
Стеффи делает легкий жест кларнетом.
– Могу я взять кларнет ненадолго?
– Ты научилась играть?
– Немного… Взяла бы до мая, до восьмого.
– Это же целая вечность.
– Спасибо.
Невозможно передать это особенное чувство Альвару. Он сидит в кресле и чертит пальцем в воздухе. Он делает так всегда, когда на аккордеоне играет Тотти Валлен. Его голова качается, как иногда случается у стариков. Но если присмотреться, то он все делает в такт. Стеффи все еще чувствует звучание баса в темноте, но не находит слов, чтобы описать свои чувства. Если только сам Альвар не испытывал такого.
– Ты когда-нибудь играл в темноте?
Альвар тут же наклоняется вперед, как будто вопрос имеет первостепенное значение. Он потирает подбородок.
– Знаешь, когда ты задаешь такой вопрос, я задумываюсь, а играл ли я вообще когда-либо при свете?
Он изумленно улыбается собственному ответу, и Стеффи улыбается в ответ.
– В темноте лучше, – кивает она.
– Чувства обостряются, – говорит Альвар. – И то, что так очевидно при дневном свете, становится…
Его голос обрывается. Стеффи понимает, что он имеет в виду.
– Теоретически, – говорит она. – Но может быть и по – другому.
– Мисс Стеффи Эррера, – говорит Альвар и медленно встает, чтобы поменять пластинку. – Ты права.
Пластинка потрескивает так же, как и другие, но теперь играют только гитары. Одна держит ритм, другая играет басовую партию, а третья ведет линию то вверх, то вниз. Стеффи закрывает глаза, пытаясь прочувствовать мелодию подобно тому, как бывает, когда следишь за кем-то взглядом.
– Это музыка напоминает мне о том, как я следовал за Анитой в подвал, – говорит Альвар спустя некоторое время. – Тогда я видел лишь ее очертания и блеск ее глаз.
В темноте подвала на Осогатан был виден лишь силуэт девушки, имя которой Альвар еще не знал. Вместе с очертаниями пианино и бас-гитары она была для него всем, что представлял собой Стокгольм.
Его неуклюжие движения и звук ее цокающих по полу каблучков отдавались эхом в резонаторных ящиках инструментов. И только слабый свет, проникающий из щели между занавесками, напоминал о существовании внешнего мира.
Девушка плавно прошла в угол комнаты и включила электричество. Лампочка осветила тромбон и пару стульев рядом с пианино. И при этом свете стала очевидной влюбленность Альвара. Сознавая это, он повернулся к девушке спиной и начал внимательно изучать тромбон во всех его сочленениях.
Все, что он знал о духовых инструментах, – это то, что их можно было разбирать и что некоторые из них музыканты называют мундштуками. Впрочем, он был уверен, что девушки ничего не смыслят в инструментах.
– Хороший мундштук, – сказал он тем же тоном, что и его отец, когда говорил о дереве.
– Думаешь?
– Да, довольно хорош.
– Тут кое-что необходимо заменить. А ты играешь?
Она спасла его, сменив тему. Так, бывало, мать выручала отца. Эта девушка была бесподобна, и он был ей искренне благодарен.
– Да, на гитаре.
– Я не знала, что они возьмут гитариста.
Альвар не ответил. На узкой лестнице, ведущей в подвал, послышался шум, на пороге появились Эрлинг и еще какой-то мужчина.
Эрлинг удивленно рассмеялся, увидев Альвара, и по-приятельски похлопал его по плечу.
– Парниша. Мы только что говорили о тебе. И, как я понимаю, ты уже познакомился с Анитой.
Анита. Могло ли быть более красивое имя? Альвар проговорил его про себя, не шевеля губами, разрываясь между разочарованием от того, что он больше не наедине с ней, и облегчением от этого.
Товарищ Эрлинга сел за пианино и взял аккорд. Инструмент был настроен не идеально, но так и должно быть, когда играешь джаз. Что-то новое рождалось здесь, в подвале, где Альвар находился с двумя музыкантами и богиней. Эрлинг собрал свой кларнет за пять секунд и начал играть попурри. Чистая импровизация. Не по нотам, а как хочется.
Из-за тусклого света углы в помещении казались черными и размытыми, как на фотографии. Или как в кино. Взгляд Аниты был прикован к рукам пианиста, а Альвар мог полностью посвятить себя разглядыванию девушки, пока джаз проникал в каждую клеточку его тела.
Руки Аниты были узкие и с выпуклостями. Кончики пальцев мягко заострены, и она играла ими на коленях, как на невидимой клавиатуре.
Альвар посмотрел на свои руки. Они тоже начали играть: левая рука зажимала невидимые гитарные струны и брала аккорды, которые никто не слышал. И если Эрлинг и его напарник были видимым дуэтом, то он и Анита – невидимым.
Единственное, намекавшее на то, что прошло уже много времени, – это щель между занавесками, висящими на окне. Там была тьма, которая постепенно окутывала их. К тому времени Эрлинг уже сыграл «Летнюю пору», «У меня есть ритм» и другие вещи, которые Альвар никогда не слышал прежде.
Время как будто утратило свой контроль над жизнью, и теперь было уже так поздно, что придется возвращаться на Торсгатан бегом и по дороге придумать подходящую ложь, ведь это был его первый день у тетушки Хильды. Он был искренне расстроен, потому что ему было пора уходить. Но, к его радости, Анита тоже засобиралась.
– О боже! – воскликнула она, торопливо собирая свои вещи. Как будто была обычным человеком, а не богиней.
Они неслись по улицам Стокгольма. Альвар на своих длинных ногах – как отважная долгоножка, Анита – как яркая бабочка в шарфе и пальто. В ее глазах плясали смешливые искорки, но когда она взглянула на уличные часы, в глазах мелькнул страх.
Увидев трамвай, она запрыгнула в него и ободряюще посмотрела на Альвара.
– Ты можешь добраться на нем до Центрального вокзала, – сказала она, запыхавшись.
Скажи она, что трамвай идет в Германию, Альвар все равно бы не раздумывал. Не имея денег на билет, он стоял рядом с ней среди других стокгольмцев.
– Хассе Кан[16] играет в «Налене» в субботу, – прошептала она ему на ухо. – Придешь?
Он мог только кивнуть. Чтобы заверить ее, он сделал это дважды, второй раз более четко. Она засмеялась.
– Это будет замечательно! Тебе здесь выходить. Васастан – туда.
Альвар вышел, смутно представляя, куда указала Анита. Он все еще чувствовал ее дыхание. Все было именно так, как он думал: Стокгольм был полон чудес. Во-первых, кондуктор трамвая не подловил его. Во-вторых, он все еще держал упаковку с двумястами пятьюдесятью граммами кофе, которые должны были утешить тетушку Хильду, а потому она не станет писать матери ничего дурного. Теперь остается узнать, что из себя представляет «Нален».
– Это был клуб, верно?
Стеффи осмеливается предположить, потому что она тысячу раз читала о Повеле Рамеле, который играл в «Налене».
– Можно и так сказать. Это было огромное заведение, его не сравнишь с маленькими джаз-клубами в любом другом городе.
– Кроме Бьорке.
– Тоже нет. «Нален» не сравнишь ни с маленькими, ни с большими джазовыми клубами. Это нечто большее.
Альвар задумывается и расползается в улыбке.
– Наверное, прошло уже лет пятнадцать с тех пор, как я был там в последний раз.
– А в Вермланде есть такие?
Альвар смотрит ей в глаза, затем подмигивает.
– Одно можно сказать наверняка, джаз есть везде и никогда не умрет. Теперь уж я точно не знаю, потому что медсестры здесь не очень хорошо разбираются в джазе, но и они не могут обойтись без синкоп в Карлстаде[17].
Стеффи смеется. Она как раз собирается рассказать Альвару о своей сегодняшней репетиции на басу, когда в дверь стучат и на пороге показывается медсестра.
– Пора ужинать.
Альвар исчезает в направлении того, что называется столовой. Он идет быстрой и уверенной походкой, не сравнить с шаркающими тетеньками и старичками в инвалидных колясках. Стеффи испытывает чувство гордости: ее старичок, без сомнения, лучший в округе.
Когда она проходит мимо последней двери в коридоре, дверь неожиданно распахивается и седовласая маленькая женщина сердито смотрит на нее.
– Что ты здесь делаешь?
Стеффи в испуге делает глоток воздуха, и ей приходится откашляться, прежде чем она может хоть что-то сказать.
– Ну так?
– Я навещала Альвара.
– Тебя не должно быть здесь! Ты здесь никому не нужна!
Из другого конца коридора спешит медсестра.
– Свеа! – кричит она ласково. – Свеа, пора ужинать! Эта девушка была в гостях. Она очень милая.
Свеа все еще смотрит на Стеффи.
– Она не добрая.
– Это неправда.
– Она – ведьмино отродье, – шипит Свеа, и у Стеффи подступает ком к горлу.
– Я добрая, – шепчет она.
– Ты врешь, – медленно говорит Свеа, наслаждаясь эффектом.
Медсестра кладет руки на плечи женщины, но та сердито ее отталкивает. Медсестра извиняюще смотрит на Стеффи, пока та пятится к двери и пытается улыбнуться.
Стеффи выходит через парадную дверь, прислоняется к ней и устремляет взгляд на заснеженные ветви яблонь.
– Я добрая, – говорит она тихо.
Никто не отвечает. Снег все так же лежит на ветвях, облака все еще плывут по небу, а она стоит на крыльце дома престарелых.
Ее басовая партия возвращается, и она думает об этом всю дорогу до дома. A, D, E, D, с синкопами. Без них никак не обойтись.
Это замечательная идея.
Ее отец просто ничего не понимает. Он расстроен. Это слышно по тому, как он произносит «в» вместо «б», и видно по тому, как меняется выражение его лица.
– Что скажешь? – восклицает он, и его всегда спокойные глаза кажутся бешеными. – С кем ты связалась?
– Я же говорю, что это друг. Хоть он и старый.
– Я не разрешаю тебе больше беседовать с тем человеком. Ты меня поняла? В следующий раз, когда он захочет с тобой заговорить, ты скажешь: «Нет, к сожалению, мой папа не разрешает нам больше встречаться». Все понятно?
Стеффи переполняется гневом, из глаз льются слезы.
– Да что ты понимаешь? – кричит она.
– И о поездке с ним в Карлстад не может быть и речи.
С Эдуардо Эррерой бесполезно что – либо обсуждать. Даже непонятно, как они могут быть родственниками, когда она способна так много понять, а он – ничего. Стеффи хочет крикнуть «Но!», как это обычно делает Джулия, однако решает не опускаться так низко.
Вместо этого она закрывает дверь как можно плотнее и ложится на кровать с гитарой. Переходит от A к D, потом к E и снова возвращается к D. Синкопы на каждой второй сильной доле и иногда – шагающий бас с полутонами. Ей нужно отправиться в джаз-клуб. Любой, у кого есть уши, понял бы это. И ей нужно пойти туда с Альваром.
Дверь открывается без стука. Из-за охватывающего ее гнева Стеффи позволяет себе посильнее ударить по D. К своему невольному восторгу, она обнаруживает, что это звучит как слэп[18]. Однако в комнату входит не Эдуардо Эррера.
– Папа вне себя от злости, – говорит Джулия, прислонившись к стене. – Потому что ты хочешь поехать в Карлстад с этим чуваком.
Стеффи вздыхает и снова бьет по басу, чтобы сделать слэп; звук эхом разносится по комнате.
– Это даже не парень.
– Я знаю. Это что-то отвратительное. Папа, избегая подробностей, говорит про «этого человека».
Джулия точь-в-точь имитирует произношение папы. Звучит забавно, и Стеффи почти улыбается.
– Это даже никакой не ботаник. Это просто старичок.
– Вот – вот, и это же еще ужаснее. Скажи, ты ведь знаешь, что однажды Фанни чуть не изнасиловали?
Нет, Стеффи не знала об этом.
– В любом случае не Альвар, – говорит она.
– Откуда тебе знать? Ты же не знаешь, чем все закончится, если будешь вести себя так и дальше.
– Он очень стар, постарше наших бабушки и дедушки. Он живет в «Сольхеме» и слушает свой граммофон. Вот почему.
Джулия приподнимает брови. Выражение ее лица делается скептическим и удивленным одновременно.
– В «Сольхеме»?
Стеффи кивает и закрывает глаза, не обращая внимания на то, что только что «сдала» Альвара. А Джулия громко смеется – ничего себе, сестричка тусуется в доме престарелых! Когда она уходит, Стеффи снова репетирует слэп. Лучше всего он звучит на Е, но она пробует и на других струнах.
Через две минуты в дверь стучат. В семье Эррера никогда не будет покоя. Входит папа с задумчивым лицом.
– Этот человек … – говорит он. – Джулия сказала, что он пенсионер?
– Мгм.
– Из «Сольхема»? Совсем старый?
Стеффи проводит пальцами по струнам, не играя.
– Насколько я знаю, ему было семнадцать в сорок втором году.
Папа кивает, подсчитывая возраст в уме. Потом садится рядом с ней и похлопывает по гитаре.
– Я все неправильно понял, – говорит он совсем другим тоном. – Но все же я не понимаю, как ты оказалась в «Сольхеме»? Разве ты не слишком молода для всего этого?
Он подмигивает ей. Папа всегда отпускает неудачные шуточки, хотя Эдвин все еще думает, что они смешные.
– Я просто развита не по годам, – говорит Стеффи. – Вот меня и поместили туда.
Папа смеется и взъерошивает ей волосы.
– Стефанита. Могу ли я поговорить с этим загадочным человеком? Тогда посмотрим.
Стеффи улыбается, когда он встает, и тут же начинает переходить от A, D, E и снова к D.
Прежде чем закрыть дверь, папа оборачивается.
– Можешь поблагодарить свою сестру.
Когда Стеффи и ее отец приходят в дом престарелых, Альвар не открывает им дверь. Стеффи стучит снова, чуть посильнее, на случай если он спит. Но дверь закрыта, и через замочную скважину не слышен джаз.
Папа смотрит на нее.
– Может, нам поискать медсестру?
Стеффи тоже так думает.
– Есть тут одна добрая…
– Только одна?
– А еще может случиться, что мы встретимся со Свеа… Эта Свеа немного не того.
Стеффи строит подходящую гримасу, а папа понимающе кивает:
– Ты знаешь это место.
– Ну, немного…
Первая медсестра, которую они встречают, не самая доброжелательная в представлении Стеффи. Но на этот раз женщина улыбается и протягивает руку папе. Когда они спрашивают об Альваре, она указывает им на столовую.
– Но он ничего не говорил о визите, – настораживается она, и папа отвечает, что Альвар мог об этом просто забыть.
– Да, тут такое случается, – кивает медсестра, и папа смеется.
Они находят Альвара в углу столовой. Он сидит за столом в компании старушек, но, увидев Стеффи, сразу встает, как если бы она была очень важным гостем. И тут старушка в сером, сидящая к ним спиной, оборачивается и протягивает в сторону Стеффи костлявый палец, искривленный подагрой.
– Ты, – шипит она, но на этот раз Стеффи не пугается.
– Это Свеа, – шепчет она папе.
– Тебя не должно быть здесь! – визжит Свеа, и две медсестры, подскочив, пытаются ее успокоить.
Но Свеа не успокаивается. Тогда подключается Альвар. Он смотрит ей прямо в глаза и говорит, улыбаясь:
– Не стоит кричать, дорогая.
Свеа смотрит на него неуверенно.
– Ты не мой отец, – говорит она и умолкает, раздумывая.
Медсестра предлагает им пройти в гостиную. В углу гостиной сиротливо стоит пианино с цветочным горшком на нем. Стеффи думает, что Альвар с оттопыренными ушами похож на Простачка из «Белоснежки и семи гномов», и бросает тревожный взгляд на папу: вдруг он решил, что и Альвар выжил из ума?
– Это то место, где вы обычно сидите? – спрашивает папа.
Стеффи отрицательно качает головой.
– Нет, мы сидит в комнате Альвара.
– А, вот как.
Вопрос папы не имеет продолжения, но Альвар все равно отвечает.
– Мы крутим пластинки, – говорит он с добродушной улыбкой. – Бибоп, свинг, кул-джаз… Слушаем и вспоминаем хорошие времена.
– Рэгтайм, – добавляет Стеффи. – Но совсем немного, потому что рэгтайм – это не истинный джаз.
– Но он хорош для общего развития, – говорит Альвар и смотрит на папу. – С него все и началось, поэтому мы не можем обойтись без него.
– А… – кивает папа.
– Еще мы говорим о разных вещах, которые происходили в двадцатом веке, – добавляет Стеффи.
– О каких, например?
– Например, о том, что на всех улицах Стокгольма лежали дрова.
– Во время войны, – поясняет Альвар. – Коксового топлива тогда не было, и все топили дровами.
– Даже с учетом того, что Швеция не участвовала в войне, – констатирует отец. – Она придерживалась политики нейтралитета.
– То же самое было на Кубе. Не важно, кто воюет в окопах. Люди все равно ощущают войну.
Дальше Альвар говорит, что во время Карибского кризиса в шестьдесят втором кубинцам, вероятно, пришлось еще хуже, чем шведам, оставшимся в войну без кофе. Папа соглашается. Здесь задействованы те же механизмы, развивает он мысль Альвара. Политики борются за власть, а народ страдает.
Некоторое время они говорят о войне, о немецких солдатах, которых видели в Вермланде, о родителях отца, которым пришлось бежать от немцев, потому что у них смуглая кожа и темные глаза.
Стеффи слышала это и раньше, но сейчас, когда папа рассказывает свою историю Альвару, становится еще интереснее. Ей самой нечего рассказать о войне, но она знает о своем отце больше, чем Альвар, а про Альвара знает больше, чем ее отец.
– Но хорошо было, что все играли джаз, – говорит она, когда беседа затихает. – Хотя шла война.
– Конечно, – кивает Альвар. – Даже если и не все участвовали в ней.
Сказать, что в Стокгольме все ценили джаз, было бы неправдой. Тетя Хильда, например, ненавидела джаз больше, чем саму войну.
– Джаз – это нечто иное, война другого рода, – сказала она. – Это война за души молодых.
Альвар попытался возразить, но это было опасно. Тем более с учетом того подозрительного взгляда, который тетушка Хильда бросила на него. Ему даже пришлось соврать, что оптовик Окессон дал ему задание и он, вероятно, скоро сможет частично оплачивать жилье.
– В субботу, – уточнил он и наклонился, сделав вид, что рассматривает пятно на штанах. Не хотелось бы, чтобы тетушка увидела, как он покраснел.
Альвар солгал, что в субботу вечером будет принимать фургон с картошкой. Под этим предлогом он отправился в «Нален».
Если Сёдермальм, по словам тети Хильды, был «позором Стокгольма», то «Нален» – «гнездом разврата». Она сердито ткнула пальцем в газету, где как раз написали про это место, и Альвар успел заметить, что «Нален» находится на Регерингатан, 74. Направляясь туда, он быстро сообразил, что, спрашивая дорогу, лучше говорить просто «Нален», не называя точного адреса.
Стоило ему подойти к зданию, как он словно бы оказался в парфюмерном облаке – надушенные люди двигались в одном направлении, и все были одеты с иголочки. Мужчины – в хороших пальто, костюмах и при галстуках. Альвар заметил, что волосы у многих были чем-то смазаны, отчего блестели, как мокрые. Он почесал затылок, смущенный собственной прической. Мать подстригла его перед отъездом, как могла, коротко. Может, его в таком виде не пустят внутрь?
Девушек описать было невозможно. Встав в очередь на вход, Альвар боялся поднять глаза, чувствуя, как колотится сердце.
Очередь была длинная, и он весь измучился. Конечно, они его не пустят…
Оглянувшись, он обнаружил, что за ним выстроилась такая же длинная очередь. Парень позади него был в шляпе с широкими полями и говорил не очень-то непонятно:
– Знаешь, другой, может, и не был бы готов на такой шаг, но я не думал ни минуты. Я пожал ему руку, сказал – оки-доки, я буду охранять твою девчонку, пока тебя нет. Это обойдется тебе почти даром, всего-то два бабоса.
Компания от души рассмеялась, и тут парень заметил Альвара.
– О! Это что за чудик? Без обид.
– Меня зовут Альвар Свенссон, – ответил Альвар, протягивая руку.
Парень пожал ее. Или мужчина, так с ходу и не скажешь.
– Ты не подумай чего, но ты кажешься чудиком, не от мира сего, когда так говоришь.
– Да, спасибо, я знаю.
– Ты тоже в «Нален»? Ничего не перепутал?
Его друзья снова засмеялись, но парень сделал им знак замолчать.
– Если впустят, – ответил Альвар. – Я же «не от мира сего».
– Ты ведь музыкант, – сказал парень, подмигивая ему.
– Откуда ты знаешь?
– А что, разве нет? Я просто имею в виду, ты мог бы сказать, что ты музыкант. Тем более они часто так странно выглядят. Послушай, я почти не понимаю, что ты говоришь, без обид. Откуда ты?
Подошла их очередь, Альвар сказал парню, что он «знаменитый гитарист Альвар Свенссон из Вермланда», заплатил крону за вход и оказался внутри.
Он думал, что «Нален» будет размером с кондитерскую, но клуб оказался почти в двадцать раз больше. Жара, запах пота, сигаретный дым и оркестровая музыка… И толпа народа. Альвар снял вязаную шапку и встал у стены, обдумывая, как найти Аниту в этой толпе. Шансы казались бесконечно малыми. Сзади все девушки были похожи на Аниту, спереди – тоже. В конце концов Альвар решил сосредоточиться на музыке.
Оркестр состоял из двенадцати человек и звучал фантастически. Такое по радио не услышишь. Восемь саксофонистов, пианист, барабанщик, гитарист и контрабасист. Голова барабанщика покачивалась, пианист вспотел и широко улыбался, саксофонисты вставали каждый раз, когда начинали свою партию. Оркестр находился в постоянном движении.
Альвар покачивался в такт. Если джаз был войной за души, то он точно проиграл. Ему хотелось сидеть в оркестре, быть его частью. Или же танцевать с девушкой на танцполе и чтобы его ладони не потели от волнения.
Некоторые парни танцевали так активно, что казалось, будто с их волос брызжет пот, а иные выдавали такие виртуозные па, что Альвар и не мечтал подражать им.
– Эй! – крикнул знакомый голос ему в ухо. – Ты не подумал, что я тоже хочу танцевать?
Анита засмеялась, поймав испуганный взгляд Альвара, и взяла его под руку. Все, о чем он успел подумать, было: только бы руки перестали потеть. Но куда там! Ему казалось, что пот сочится из пор и капает на паркет, превращаясь в лужу.
– Спасибо, было очень интересно, – говорит папа. – Должно быть, это и правда было захватывающее время.
Стеффи хочет его толкнуть. Как он может перебивать на таком интересном месте, когда Альвар рассказывает, как от волнения потели его руки?
Она видит, что Альвар потерял нить истории, его взгляд возвращается к столу, на котором лежит вышитая скатерть и стоит подсвечник.
– Это точно, – соглашается он.
– Мы больше не будем вас беспокоить, – говорит папа. – Было очень приятно познакомиться.
Стеффи вопросительно смотрит на него, а затем переводит взгляд на Альвара.
– Но мы хотели еще кое о чем спросить…
– Об этом мы можем поговорить позже, – перебивает папа и многозначительно смотрит на нее.
Он хочет поговорить с медсестрами. Как будто Альвар недееспособен, догадывается Стеффи.
Довольно суровая на вид медсестра говорит, что Альвар стар, но он в своем уме и ему, вероятно, можно поехать в Карлстад. Стеффи и сама могла бы сказать то же самое, если бы кто-нибудь спросил ее.
Она возвращается к Альвару.
– Он теперь будет приходить с тобой? – спрашивает Альвар, глядя в сторону ее отца.
– Он не любит джаз, – отвечает Стеффи. – Он просто хотел познакомиться с тобой, чтобы мы вместе могли поехать в Карлстад.
– Ты и я?
– И, может быть, папа. Мы пойдем в джаз-клуб при библиотеке.
Альвар смотрит на нее с непроизвольно появившейся гримасой. Уж не шокирован ли он тем, что она сказала ему?
– Будет выступать квартет Энни Гран, – объясняет она. – В следующее воскресенье. С участием трубача Питера Фурубека. Здорово, правда?
– Здорово? – выдыхает Альвар. – Да это просто потрясающе! Ты это слышала, Улла? – спрашивает он, глядя на старуху в инвалидном кресле, тихо сидевшую в гостиной – Я собираюсь на концерт. Правда, он будет в библиотеке. Времена меняются, не так ли?
Улла смотрит на него и улыбается.
– Ты так странно говоришь, Альвар, но ты все равно прелесть. Если бы я была на двадцать… или на сорок лет моложе…
Когда папа возвращается, Альвар пожимает ему руку. Папа интересуется, сможет ли Альвар перенести поездку в Карлстад. В смысле, физически. Звучит это так, будто они собрались туда на соревнования по триатлону. Альвар не старик, думает Стеффи, он джазовый музыкант.
В коридоре пахнет резиной и старостью. Альвар качает головой. Иногда он делает это на семь восьмых, потому что ему нравится экспериментировать с ритмом модального джаза. Только она знает об этом.
Пышка что-то сделала с бровями. Это придает ее лицу выражение, как у Пьеро. Теперь она смотрит на Стеффи, как собака смотрела бы на своего нашкодившего щенка. Она говорит, что Стеффи отсутствовала на уроках – и это проблема, да.
– Ты ведь такая умная. Ты должна понять, что на кону твое будущее. По обществознанию и физкультуре у тебя шестьдесят процентов пропусков только за февраль. Процента посещаемости недостаточно для получения зачета.
Пышка спрашивает, почему Стеффи так часто отсутствует, и она честно пытается объяснить:
– Я не могу сосредоточиться на обществознании, потому что многие говорят там разную фигню. И ведут себя как свиньи.
Классный руководитель сглатывает, кивает, потом бормочет, что в подростковом возрасте всегда случаются трудности. Потом она снова говорит, что Стеффи умная. И что у нее есть шанс попасть в хорошую гимназию, если приложить усилия. Но Сельма не знает, что Стеффи собирается стать джаз-музыкантом, а потому ей абсолютно все равно, получит она зачет по обществознанию или нет. Но об этом Стеффи предпочитает умолчать.
– Так мы договорились? – говорит Пышка с отчаянным выражением лица, пытаясь сохранить улыбку. – Полная посещаемость до конца семестра, и тогда ты обеспечишь себе хороший аттестат.
– За исключением пятнадцатого марта, – говорит Стеффи. – В этот день меня не будет, потому что будут вступительные экзамены в гимназию.
– Это здорово – говорит классный руководитель. – А что за гимназия?
– Не помню названия.
В стокгольмской гимназии преподают настоящие музыканты, туда ходили Робин и Сара Доун Файнер, современные звезды. Эта гимназия существует с девяносто третьего года, там, помимо прочего, изучают историю джаза, и находится она на станции «Площадь Марии», если ехать на метро. Но для классного руководителя это лишняя информация.
Когда Стеффи покидает аудиторию, она краем глаза замечает, как Пышка принимается за еженедельную газету и тянется за конфетами.
У них сегодня нет музыки, но Стеффи все равно идет в музыкальный класс после уроков. Карро по-прежнему болеет, и по коридорам можно топать без опаски. Йеркер отворяет дверь, поднимает руку, как будто хочет «дать пять», но в итоге получается что-то вроде помахивания.
Стеффи гасит свет, как только он уходит.
Она задумывается о вступительных экзаменах в гимназию. Осталось не так уж много времени до 15 марта, а она еще не знает, что будет играть. Это должно быть что-то особенное, ведь ей придется тягаться с ребятами, которые занимаются музыкой с детства. Стеффи тихо стоит в темноте, погруженная в мысли. Наверняка много тех, кто играет на бас-гитаре лучше, чем она.
С другой стороны, кем был Альвар, когда сел на поезд до Стокгольма?
«Нужно верить, что ты что-то из себя представляешь, чтобы стать кем-то», – думает она, начиная играть.
Текст возникает сам собой.
«
Стеффи делает все больше и больше «завитушек» на верхних нотах. Такое название она дала звукам, которые получаются, когда основной тон преломляется рифами на струне Е и музыка звучит как ее собственное произведение.
Пальцы начинают ходить по струнам самостоятельно, и она отстукивает ритм ногой. Вскоре ритм отдается во всем теле импульсами. Когда она наращивает звук, от ритма содрогается все вокруг. Она пробует играть слэп. Затем переходит на октаву выше. Возвращается к слэпу в синкопах и смягчает тон на рифах.
Когда Стеффи открывает глаза, перед ней стоят три парня. Это Кевин, Ханнес и Вилле. Значит, Йеркер не запер дверь, когда уходил. Парни стоят в темноте и разглядывают ее, девчонку, играющую на басу и поющую о том, что нужно верить в свою значимость. Девчонку, которую они всегда считали «биологическим мусором».
Стеффи застыла, не зная, чего от них ожидать.
– Черт, да ты крута, – говорит Ханнес.
Стеффи напускает на себя удивленный вид, чтобы не подать виду: польщена. Это важно. Если она действительна так крута в игре, тогда у нее есть шанс.
– Правда?
– Что за песня?
Стеффи уже близка к тому, чтобы сказать: «Я сочинила ее сама».
– «Поверь», – говорит она вместо этого. – Так она называется на английском. Но есть также шведский текст.
Ханнес снимает электрогитару со стены. Кажется нереальным, что она вот так стоит и запросто разговаривает с Кевином, Ханнесом и Вилле. И то, что Кевин и Вилле садятся на подушки в углу, а Ханнес подключает гитару к акустической системе рядом с ее кабелем, тоже нереально.
– Я заглянул сюда, чтобы слабать Кевину и Вилле одну вещь на гитаре, – говорит Ханнес.
Стеффи снимает ремешок бас-гитары с плеча, понимая, что пора просыпаться и идти домой, но Ханнес останавливает ее.
– Давай с нами.
Ханнес играет ре-минор. Это риф, который проходит между D и A и напоминает немало других рифов, но звучит красиво. Сначала Стеффи играет только по нотам, чтобы не напортачить где-нибудь, но Ханнес улыбается в темноте каждый раз, когда она делает слайд или переходит на полутон. Затем она возвращается к тем же синкопам, как в самом начале, еще до появления тут ребят. Сначала Ханнес сбивается, но, подхватив ее ритм, начинает подражать Стеффи.
Стеффи и Ханнес играют синхронно, и играют настолько громко, что даже тарелки на пошарпанной ударной установке звенят. Ханнес качает головой, его челка напоминает качающийся рог. Он улыбается Стеффи, когда им удается играть одни и те же ноты в унисон. Вот тогда и загораются лампы под потолком.
Это дело рук Кевина. Он смеется.
– Я-то думал, что-то случилось со светом. Никто не догадался включить свет?
Вилле и Ханнес ухмыляются, а Стеффи молчит.
– Было здорово, правда? – говорит Ханнес.
– Давайте попробуем с барабанами, – предлагает Вилле и садится за установку, а Кевин берет еще одну гитару. Ханнес объясняет ему, как делать переход между D
Они называют себя «Сальными героями» и говорят, что уже оплатили две записи.
– Ты знаешь, что значит «сальный» с английского? – улыбается Ханнес. – Это просто «сало» по-шведски.
– Свиной жир, – добавляет Вилле.
– А что, есть какая-то разница между жиром и салом? – спрашивает Стеффи.
– Есть.
Ханнес подмигивает Вилле.
– Ну и?
– Жир рифмуется со словом «пир».
Кевин смеется и тянет D на гитаре, издавая громкий звук.
– Или мир, – говорит он и пробует переключиться на A.
Стеффи смотрит на парня, который думает, что «жир» рифмуется с «мир». Уголки его губ немного опускаются, когда он возится с перебором. Ему уж точно нет дела до вкусов Карро и Санджи.
А название группы реально крутое.
– «Сальные герои», – весело бормочет она, и Ханнес поворачивается к ней:
– Верно!
Он услышал, хотя она говорила почти шепотом.
Ханнес принимается объяснять Кевину, что соло-гитара должна играть одни и те же аккорды, пока второй гитарист исполняет несколько разных мелодий. Кевин сосредоточенно играет между
«Сальные герои», надо же…
Когда Кевин прекращает играть, остальные тоже замолкают. Стеффи глушит свой бас, который еще издает звуки. Ханнес воодушевленно размахивает руками.
– Черт, как же классно получилось с басухой.
Вилле и Кевин соглашаются. Все смотрят на нее. Стеффи несказанно рада. И внезапно она чувствует, будто ее ударили электрическим током, поскольку у нее рождается мысль, что они приглашают ее присоединиться к группе.
– Вот это находка, – говорит Вилле. – Особенно в конце. Мы можем добиться реального успеха.
Она уже заранее краснеет. Как ей ответить?
– Хорошо, – говорит Ханнес. – Нам нужно найти басиста. И он должен быть толковым.
Стеффи испытывает облегчение, и оно сильнее, чем разочарование. Ладно, не сильнее, если говорить честно. Но все равно есть. Было бы действительно неправдоподобно, если бы Стеффи Эррера внезапно стала играть в группе Кевина Сторфорса. Это был бы полный абсурд.
По дороге домой басовая партия возвращается вместе с текстом о вере в себя. Слова, подхваченные скрипучим снегом, как будто зависают в прозрачном воздухе. Они звучат отовсюду. И будто бы возвещают о новой жизни.
У входа в «Сольхем» в точно назначенное время их встречает хорошо одетый джентльмен. Его костюм в мелкую полоску немного свободен в плечах и бедрах, и можно догадаться, каким высоким Альвар когда-то был. На голове у него шляпа с узкими прямыми полями, а на ногах – черные глянцевые туфли. Папа Стеффи, наоборот, выглядит в своей кожаной куртке как бродяга.
В машине папа начинает рассказывать о политическом деятеле, который был вынужден уйти в отставку по какой-то причине, и это так скучно, что Стеффи не слушает. Она не понимает, зачем он это рассказывает. Ведь они направляются в джаз-клуб.
Она наклоняется к Альвару, сидящему на переднем сиденье.
– А в «Налене» все носили такие шляпы?
– Внутри? Нет, в шляпе там можно было бы умереть от теплового удара. Шляпы все снимали. Ты ведь знаешь, как танцуют джиттербаг?
– Да, это когда вращаются друг вокруг друга.
Стеффи погуглила не только джиттербаг. Она искала «Нален» и модальный джаз[19]. А однажды она забила «Анита Нален», но ей выпало совсем не то.
– Ты танцевал так с Анитой?
– Вращался ли я вокруг нее? На дрожащих ногах? Я ведь рассказывал, как у меня потели ладони? И я пытался осторожно вытереть пот, но попытка не пытка.
Альвар пытался стереть пот с ладоней, касаясь платья Аниты, но потом ему стало стыдно. Он вытирал руки о карманы брюк, но пот все сочился и сочился.
Если бы он так же бешено танцевал, как некоторые парни на танцполе, Анита, возможно, с несчастным выражением лица сделала бы сальто и приземлилась в оркестре. Но она была рядом с ним, двигаясь всем телом.
Он смотрел на нее как загипнотизированный. Оркестр играл «Зажги меня, блюз», но Аниту и зажигать не надо было. Однажды Альвар прочел в музыкальном журнале, что джаз – это музыка плоти. Ноги и руки Аниты дергались в унисон с ее внутренним ритмом, а глаза блестели и смеялись, когда она смотрела на него.
– Я и подумать не могла, что ты не танцуешь.
Уловив в ее голосе разочарование, Альвар покачал головой и сглотнул, как будто перед обрядом посвящения в мужчины.
– Почему не танцую?
Он осмотрелся по сторонам, чтобы подхватить танцевальный шаг, который можно было бы сымитировать. Выставил ногу вперед, поднял руки и попытался сделать поворот, как это проделывали парни вокруг.
Провал был неизбежен. Анита засмеялась еще сильнее, и он почувствовал взгляды других девушек, танцующих свинг или просто стоящих рядом. А может, на него теперь все глазели.
Он почувствовал жар, будто что-то взорвалось в его глазах. Еще не хватало расплакаться…
Анита положила руку ему на плечо, и по его напряженному корпусу стало распространяться спокойствие, опускаясь вниз, к животу и бедрам.
– Одну ногу вперед, – сказала она и кивнула, смотря на него. – Ты пока не обращай внимания на музыку.
Альвар последовал ее указанию.
– А теперь обратно. И еще раз.
Он сосредоточенно повторял шаги.
– А теперь второй ногой сделай шаг назад. Вперед, назад. Вперед, назад. Хорошо!
Ее похвала походила на похвалу матери, когда ребенок учится ходить. И он воодушевился. Второй поворот получился лучше – он словил такт, хотя ноги двигались не так ловко, как у других. На пятом развороте его повела музыка. Анита снова засмеялась – она была рада за него. Он даже не вспомнил о своих потных руках, когда их ноги двигались в унисон. Голова Аниты раскачивалась так же, как и его, и Альвару казалось, что они с Анитой остаются неподвижными, а все вокруг вращается.
Глаза в глаза под «Зажги меня, блюз» – о чем еще мечтать? Но спустя мгновение все изменилось.
Появился Эрлинг и схватил Аниту за руку. Развернул ее в пируэте, затем высоко поднял и опустил на ноги. Это был настоящий джиттербаг. Альвар был восхищен и в то же время сгорал от стыда, потому что подумал, будто научился танцевать.
– А, парниша – улыбнулся Эрлинг. – Ты уже добрался и сюда.
Волосы у него были уложены на манер остальных посетителей «Налена». Чем же они их смазывают? Наверное, нужно спросить, но задавать такие вопросы было неловко.
Эрлинг указал на оркестр.
– Вот, – торжественно объявил он, – я тоже буду там когда-нибудь.
– В качестве солиста?
Кларнетист засмеялся и обнял его за плечи.
– Конечно, парниша.
– Разве ты не рассердился, когда Анита начала танцевать с Эрлингом?
Альвар улыбается одним уголком рта, но ничего не говорит.
– Я бы наверняка рассердилась, – продолжает Стеффи. – Ты только начал танцевать с ней, а тут Эрлинг. Даже не знаю, нравится ли он мне на самом деле.
Папа с водительского места бросает на нее взгляд. С чего бы это?
– Вероятно, он понравился бы тебе, если б ты встретила его, – смеется Альвар. – Эрлинг умел очаровывать молоденьких девушек. Да и тех, кто постарше, тоже.
Стеффи думает о Кевине, который не умеет подобрать хорошую рифму к слову «жир».
– Не меня. На меня бы он не произвел никакого впечатления.
Папа снова смотрит на нее, а Альвар снова смеется.
– Тогда ты была бы особенной юной леди. Смотрите – ка, мы приехали!
Они проезжают немного вперед, чтобы найти место для парковки, затем возвращаются и наконец втискивают машину между двумя другими.
Альвар почти подпрыгивает от радости, когда они подходят к дверям.
Послушать джаз собрались люди в основном среднего возраста. Блондинка с помадой на губах, в ярком шарфе, дама в берете, двое бородатых мужчин и худощавая пара в черном. (Они бы выглядели как близнецы, если бы мужчина не был на голову выше.) Стулья стояли аккуратными рядами. Альвар весело бормотал что-то о смене места пребывания. Они располагаются в конце зала.
Квартет Энни Гран родился в 2008 году. Несколько джазовых душ нашли друг друга в поездке в Гарлем и уже в аэропорту начали репетировать. Эту информацию публике выдает ведущий из джаз-клуба Карлстада. Он также поясняет, что на квартет оказывал влияние ранний Гарлем, но, кроме того, и Нора Джонс и Дайана Кролл, а потом они развили свой собственный стиль.
Этот человек явно любил поговорить. Сообщив адрес веб-сайта клуба и рассказав о его деятельности за прошедший год, ведущий наконец приглашает группу выйти на сцену. Квартет, как оказалось, состоял из той самой блондинки в шарфе, двух бородатых мужчин и одного из стариков в зале. Зрителей, таким образом, поубавилось.
В самом начале Стеффи посещают три мысли: «Я никогда не смогу так играть…», «Черт…», «Мне нужно научиться так играть». Затем она смотрит на Альвара. Он сидит с сияющими глазами и покачивает головой, следит за пальцами пианиста и взмахами рук контрабасиста, слушает вопли певца и соло на трубе.
Стеффи чувствует, что ее голова раскачивается, как у Альвара. Он снял шляпу, и Стеффи примеряет ее. Альвар этого не замечает, но в перерыве между песнями смотрит на нее и улыбается.
– Ого, да ты стиляга, – произносит он на стокгольмский манер.
Она остается в шляпе на протяжении всего концерта. Стеффи – какая Стеффи? Да, она такая – стиляга, обожающая музыку и джаз.
Квартет играет последнюю песню, и вдруг на середине музыка останавливается. Старичок, играющий на трубе, начинает махать кому-то в зале. Музыканты перешептываются, качают головами, кивают, подзывают еще какого-то старичка из зала и ведущего. Что-то случилось?
Ведущий направляется прямо к ним. Останавливается и смотрит… нет, не на Стеффи и не на папу.
– Альвар Свенссон?
Альвар поднимает белые брови.
– Собственной персоной. Мы знакомы?
Мужчина выглядит счастливым.
– Дамы и господа, – говорит он громко, чуть ли не с придыханием. – Для меня большая честь объявить, что сегодня с нами не кто иной, как легендарный джазовый гитарист и контрабасист Альвар «Парниша» Свенссон!
Четырнадцать человек бешено аплодируют. Альвар смущенно смеется, потом неловко кивает, и можно заметить, как он, словно семнадцатилетний юнец, краснеет. Его вытаскивают на сцену. Ведущий спрашивает, может ли он сыграть что-нибудь на контрабасе.
– Это будет так много значить для клуба, – говорит он, и все с ним соглашаются.
Пальцы Альвара начинают играть еще до того, как он прикасается к инструменту. Вообще-то, на их гибкость должен был повлиять возраст, но не в случае Альвара.
Стеффи затаила дыхание, как только Альвар начал играть, а пианист – следовать за ним. Тело Альвара, изгибаясь, движется в такт, он притоптывает ногой и играет даже более эмоционально, чем Стеффи могла предположить. Исполнив целый куплет, он смеется и, запыхавшись, передает контрабас владельцу.
– Альвар «Парниша» Свенссон был круче, – сообщает он Стеффи, садясь рядом с ней. – У него был полный контроль над музыкой, и ему никогда не приходилось жульничать, как сегодня.
Но публика кричит «Браво!». Ведущий объявляет, что об этом напишут на главной странице сайта, и предлагает сфотографироваться с Альваром. У Стеффи ком подкатывает к горлу от гордости за друга.
После концерта Альвар не хочет сразу возвращаться. Прошло много лет с тех пор, как он последний раз был в Карлстаде, и надо бы приобрести какой-нибудь сувенир в честь такого события, говорит он.
Папа напоминает, что обещал медсестрам отвезти его в «Сольхем» сразу после концерта. После своего фантастического выступления он, должно быть, очень устал.
Стеффи улыбается, когда папа называет выступление Альвара фантастическим.
– Ну что, едем домой? – спрашивает папа.
– Сначала зайдем за шляпой, – говорит Альвар. – Для Стеффи, восходящей звезды джаза.
Им нужно найти магазин головных уборов, работающий в воскресенье. Папа глубоко вздыхает, но это слышит только Стеффи.
После трех улиц шаги Альвара замедляются, и папа снова предлагает отправиться домой. Но тут Стеффи и Альвар замечают шляпы в витрине и бросаются в магазин, который, по счастью, открыт.
– Ты был так знаменит? – спрашивает Стеффи, примеряя шляпу.
Альвар смущенно смеется.
– Хороша, – говорит он, поправляя шляпу на ее голове. – Сидит идеально.
– Ну и как я выгляжу? Как стиляга?
– Как истинная наленчанка! Хотя девчонки тогда носили другую одежду. Крепдешиновые платья, если быть точным.
Стеффи размышляет. Шляпа делает ее немного другой, придает ей особый шарм.
– Нет, платья мне не подойдут. А шляпа мне нравится. Их тогда носили девушки?
– Нет, девушки носили шляпки.
– А Анита была стилягой?
– Анита? Нет, она была модницей. Франтихой …
Он улыбается, а папа смотрит на часы.
– Но каково это было тогда? – спрашивает Стеффи. – Быть знаменитостью в те годы. И как ты стал знаменитым?
– Я обязательно расскажу, – говорит Альвар, – когда до этого дойдет черед. А сейчас мы должны осчастливить твоего папу и сесть в машину. Шляпу оплачиваю я.
Половина одиннадцатого вечера, а Стеффи все еще возбуждена. У нее на мобильном телефоне тридцать четыре селфи в шляпе. С включенным ночником над головой можно увидеть только шляпу, тень и часть ее подбородка. Она кажется совсем другим человеком. Не снимая шляпы, она садится за компьютер и заходит на «Точку».
«Привет, шлюха», – пишет Карро в ее ленте. Стеффи просматривает пост. Наверное, Карро соскучилась по ней. Да она просто не может жить без нее, даже когда мучится от болей в животе. Может, написать ей об этом?
Стеффи действительно пишет все, что приходит в голову, но затем удаляет. Она знает, что ей все равно не одолеть Карро. Она выходит из «Точки», покидая вечеринки, на которые ее не приглашают, и обсуждения, в которых никогда не участвует.
Она сидит в шляпе еще какое-то время и смотрит на главную страницу «Точки». Затем нажимает кнопки «Выйти» и «Создать нового пользователя».
Создать нового пользователя…
Если бы это было так легко в действительности. А действительность оказалась такова, что в школьной столовой сегодня подавали рыбу в панировке. Звучит неплохо, но панировка явно свидетельствовала о том, что повариха готовила ее с отвращением. Да еще в этот день Карро вернулась в школу после болезни.
– Ты сегодня особенно отвратительна или я просто забыла, какая ты уродка? – говорит она в своей обычной манере, когда они стоят в очереди на раздачу.
Это слышат Санджа, Морган, Лайнус, Йенни и еще пара человек. Йенни и Санджа смеются, Карро снимает панировку со своей рыбы и демонстративно кладет на тарелку Стеффи.
– И вы тоже давайте, – говорит она Сандже и Йенни.
На тарелке Стеффи вырастает серая горка, только Лайнус в этом не участвует.
– Ты ешь, ешь, а мы уж проследим, чтобы ты пообедала как следует.
Вопрос, почему именно она должна это есть, дополняется другими – философскими. Почему это они решили, что она уродка? Может ли человек от рождения быть дрянным? И по какой причине они называют ее шлюхой?
Иногда она равнодушна ко всему этому, иногда чувствует себя ужасно, иногда ненавидит Стеффи Эрреру, а иногда – Карро и ее компанию. Чаще всего она приходит к выводу, что ее одноклассники – уроды (пусть и не все), и однажды она выскажет им все это в лицо. А пока давится панировкой, чтобы избежать более суровых издевательств в туалете или раздевалке.
Кто-то говорит, что повариха – это на самом деле парень, и он подмешивает в панировку свою сперму, потому и вкус такой ужасный. Все надрывают животы от смеха, но уже через секунду Карро одним взглядом заставляет их замолчать.
– Какой-то парень из Карлстада заходил на мою страницу.
– И на мою тоже. Хотя ничего не написал.
– И ко мне. Может, это один и тот же? Его звали… Как же его звали?..
«Стиляга, – думает Стеффи. – Его зовут Стиляга».
– Он симпатичный?
Ну, этого они не могут сказать. Стеффи выложила фотку с надвинутой на лоб шляпе. В профиль, от которого падает тень.
– Да! – говорит Карро. – Чертовски красив и немного загадочен. Он похож на парня из Стокгольма или Нью-Йорка, но не на тех, кто из Карлстада.
– Не понимаю, почему он ничего не написал … – пожимает плечами одна из «фрейлин» Карро. – Нет таких парней, которые не написали бы тебе тут же, посетив твою страницу.
Но Карро и Йенни тоже ничего не понимают. Этот парень заносчив. По их мнению, у него ужасное описание в поле «о себе». Там он пишет в рифму о какой-то девушке, которую бросил. «Непростой», – цокают языками девчонки, и их глаза загораются. Непростой парень из Карлстада.
Когда Стеффи приходит, Альвар спит. На него это не похоже. Вчерашняя поездка сказалась? Но когда она задается вопросом, не уйти ли ей, он сразу же просыпается.
– О нет. Моя песенка еще не спета, – подмигивает он. – То есть не сыграна.
– Ты был великолепен, – искренне говорит Стеффи.
– Но сегодня ты будешь играть для меня, да?
– М-м-м …
Стеффи достает бас и садится, как обычно. Она на стуле, Альвар – в кресле. Близко друг к другу, чтобы звук баса был слышен без усилителя.
– Я собиралась показать тебе несколько вещей, которые научилась играть, поэтому буду играть по нотам. На этом настаивал Торкель. И я сыграю еще одну вещь, которую сочинила сама. Но она еще не готова полностью.
– Давай послушаем.
– У меня и текст есть.
Стеффи краснеет, когда говорит это: она еще не знает, хочет спеть ему или нет.
– Я с нетерпением жду, – серьезным тоном говорит Альвар.
– Ладно.
Бас с синкопами на первых нотах и текст о вере в себя. Только теперь она осознает, что имела в виду, когда писала музыку и текст.
Альвар кивает в такт. Сначала он смотрит на нее, потом – на потолок. Когда она заканчивает, он выглядит задумчивым.
– Тебе удалось создать замечательную вещь, – говорит он наконец. – Но ты могла бы усилить припев.
– Усилить?
– Можно сделать басовую основу для всего припева. Может, в другом ключе?
– Скажи еще, в F[20].
Стеффи смотрит на него, чтобы понять, уловил ли он шутку, и Альвар понимает, в чем дело.
– Зачем облегчать себе жизнь? – вставляет он. Становится тихо. Они оба задумываются над чем-то.
– Альвар.
– Да.
– Ты как считаешь, я могу преуспеть?
– Думаю, да.
– А я поступлю в стокгольмскую гимназию?
– Не сомневаюсь в этом.
Больше он ничего не говорит. Похоже, он действительно так думает. Сама Стеффи не уверена.
– Теперь ты расскажешь мне, как ты стал таким знаменитым? – говорит она.
Третий раз за сегодня Альвар долго молчит, но она ждет.
– Трудно сказать, когда что-то начинается или заканчивается. Но однажды, когда я был на Осогатан, Эрлинг разругался с контрабасистом. Его звали Сигге.
Басиста Эрлинга звали Сигге. Он был большим и высоким, почти на голову выше Эрлинга, и играл напористо. Но однажды он позволил себе переплавить пластинку, которая принадлежала Эрлингу. По крайней мере, такова была вер сия потерпевшего. Сам Сигге утверждал, что Эрлинг отдал ему пластинку давным-давно – подарил, а значит, он мог распоряжаться подарком как захочется.
Все это недоразумение возникло, когда торговец пластинками стал требовать старые граммофонные пластинки в обмен на новые. В то время из – за войны образовался дефицит шеллака. Получается, что именно война вынудила Эрлинга в один дождливый майский день назвать Сигге «немецким шмелем» – недавно появившимся в ходу обидным выражением. При некотором допуске Сигге и правда походил на немецкого солдата времен Первой мировой – по крайней мере, как изображали карикатуристы. Гневные слова, летавшие в подвале на Осогатан из-за расплавленной граммофонной пластинки Луи Армстронга, в конце концов заставили Сигге забрать контрабас и исчезнуть.
Все это произошло на глазах у Альвара, но он не произнес ни слова. Анита попыталась было что-то сказать, но ей сразу дали понять, что дело касается только мужчин. Вот так вышло, что «оркестр» Эрлинга из трех человек в мае сорок второго превратился в дуэт: Ингмар играл на пианино, а Эрлинг – на кларнете.
– Извинись и вежливо попроси его. Может быть, он вернется, – миролюбиво предложила Анита.
– Ну да, я знаю, что тебе нравятся высокие мужчины. Могу ли я поинтересоваться – зачем? По твоему мнению, я должен извиниться за то, что он испортил мою пластинку?
Альвар насторожился. Правда ли, что Анита предпочитает высоких мужчин или Эрлинг просто дразнит ее?
Анита посмотрела на Альвара в упор.
– Тогда, может, Альвар?
– Альвар?
Альвар занервничал, дважды услышав свое имя. Сжался и покраснел, не зная почему.
– Он же играет на гитаре, насколько я знаю. Во всяком случае, умеет управляться со струнами и правильно зажимать их пальцами.
Эрлинг приподнял бровь.
– Ты ведь знаешь, что у нас серьезный коллектив, да?
– Слушай, дай ему шанс.
Эрлинг посмотрел на Ингмара, который пожал плечами. Затем взглянул на Альвара. Три пары глаз уставились на него, и он почувствовал, что ноги начинают дрожать, пришлось напрячь их.
– Если сможешь раздобыть контрабас, то давай поиграй с нами. Испытательный срок – два… нет, один месяц.
– Не глупи, – возразила Анита. – Откуда у него контрабас? И как он сможет использовать свой шанс, если ты даешь ему только месяц?
Альвар услышал себя. Да, именно так. Он как будто увидел себя с открытым ртом и услышал, как произносит:
– Договорились.
Целью его первого лета в Стокгольме стало приобретение контрабаса. Ничего бы не получилось, если бы Анита не знала кого-то, кто знал кого-то, кто летом нуждался в помощи по саду больше, чем Альвар в музыкальном инструменте. Почему Анита помогала ему – вопрос, который он часто задавал себе, лежа по вечерам на тесном диванчике.
Теперь Альвару приходилось проводить все дни, а иногда и ночи, мотаясь туда-сюда по Стокгольму на велосипеде, который он раздобыл раньше, чтобы ездить по поручениям оптовика Окессона.
С одной стороны, ему нужно было доставлять товар Окессону, с другой – ежедневно наведываться в подвал на Осогатан, 140, а также возиться в саду на Юргорден, владельцу которого он обещал лелеять и хранить контрабас как зеницу ока.
Тетя Хильда спросила однажды, чем Альвар занимается целыми днями, и осталась вполне удовлетворена ответом о выплатах рассрочки за велосипед и желании помочь дорогой тетушке деньгами и продуктами. На ее морщинистом лице он не прочитал ни капли сочувствия. И все равно Альвар засыпал хоть и уставшим, но довольным. У кого-то, может быть, недоставало работы, а у него их было целых три. И он ощущал себя кузнецом своей судьбы.
Когда он впервые сыграл на контрабасе, то был удивлен. Он не думал, что там нет ладов, как на гитаре, и маркировки тембров. Кроме того, у него не получалось нормально стоять, зажимая струны, и одновременно петь. Эрлинг посмеивался над ним, и это были добрые смешки, но от этого не становилось легче.
Анита как-то строго посмотрела на Эрлинга.
– Эй, может, поможешь ему?
Семь! Семь раз она защищала его. Это что-то значит? Теперь он знал, что ей двадцать два года. А ему семнадцать. Семнадцать – двадцать два, двадцать два – семнадцать. Когда проговариваешь это несколько раз, цифры превращаются в пустые слова.
Наконец ему помогли. В «Налене». Он все еще не осмеливался подходить к девушкам, даже к Аните, когда она приезжала, нарядно одетая, в клуб, но мужчины – это мужчины, совсем другое дело. Весь вечер среды он наблюдал за басистом джаз-оркестра, и когда выступление закончилось, он решительно шагнул вперед.
– Меня зовут Альвар Свенссон.
Музыкант улыбнулся.
– Понятно.
– Хочу поблагодарить вас за хорошую игру.
Ему казалось, что он говорит на стокгольмский манер, но музыкант рассмеялся.
– Если ты приехал из Вермланда, чтобы сказать это, то, должен признаться, я польщен.
– Я и сам пытаюсь играть на контрабасе.
– Правда?
– Да, и я хотел спросить, можешь ли ты дать мне пару дельных советов? Например, о том, как следует стоять.
Музыкант оживился – чего бы не обучить вермландца? Он показал, как держать инструмент в вертикальном положении, не напрягая при этом плечи и спину и направляя всю энергию на струны.
– Вот так, молодец! – воскликнул он, когда Альвару почти удалось. – Сыграешь еще раз, и я буду спокоен.
Альвар засмеялся. И услышал смех Эрлинга за спиной.
– Большое спасибо. Мы вот пытаемся научить паренька в надежде, что в конце концов он станет частью оркестра Эрлинга. Эрлинга Карлссона.
На басиста это не произвело никакого впечатления. Так он же мужчина, а талант Эрлинга распространялся по большей части на женщин. По крайней мере, он своим талантом пользовался, что есть, то есть.
– Эрлинг – прекрасный кларнетист, – сказал Альвар. – Он играл в «Эдемансе» и в других местах.
– Неудивительно, – дипломатично ответил басист.
Эрлинг странно взглянул на Альвара. Как будто он ляпнул что-то не то. И что?
– Я думаю, Альвар вполне впишется в вашу команду, – сказал басист, когда следующий оркестр заиграл фокстрот. – С нетерпением жду момента, когда услышу ваше трио.
Он исчез в толпе на танцполе «Налена», и Эрлинг фыркнул.
– Трио, – передразнил он. – Я же четко сказал про оркестр, пусть пока из трех человек.
Альвар смеется, вспоминая слова Эрлинга, и его смех переходит в икоту.
– Я знаешь что подумала, – говорит Стеффи. – Если у вас все говорили о контрабасе как о басе, что тогда говорили о настоящей басухе? – Она показала на гитару.
– Ну, тогда этой штуки еще не существовало.
– Разве не было басов?
– Не было, конечно. Ни электрогитар, ни бас – гитар. Они появились в пятидесятых.
– Хм…
Стеффи вспоминает записи сороковых, которые слушала. И правда, она не могла припомнить звука электрогитары в басовых пассажах. Да она и не задумывалась об этом раньше.
– Но электричество ведь было… – неуверенно говорит она.
– Да.
– Потому что иначе нельзя было бы включить лампочку.
– О, да ты знакома с физикой.
Стеффи смеется. Она чувствует себя немного глупо.
– Ты раньше не говорил, что Эрлинг играл где-то еще.
– В «Эдермане». Это такое местечко, куда могли прийти начинающие музыканты и поиграть. Я этого не знал – про начинающих, вот почему Эрлинг так странно посмотрел на меня.
Он улыбнулся. Улыбка сменилась зевком. Пришло время позволить Альвару «Парнише» Свенссону немного отдохнуть.
Никогда не слушаю пустую болтовню. Мое будущее – это нечто совершенно иное, и когда я буду прокладывать свой путь, всем придуркам придется расступиться. Тайное станет явным. Я знаю.
Мы все прошли детство. Но некоторые остаются в нем всю жизнь.
– Он просто «плохой» парень, – предполагает Санджа. – Наверное, это из-за директора, или, может, полиция взяла его на крючок. Они его просто не понимают.
Карро качает головой.
– Думаю, все это идет от взрослых. Они хотят, чтобы он стал врачом, или юристом, или еще кем-то в этом роде, но они не могут контролировать его. Он пойдет своим путем.
Карро уже пять раз заходила на страницу Стиляги. Он – ни разу со своего появления, и она не может понять почему. Сменила фото и добавила информацию о себе. Фотографировала себя сверху, чтобы видна была грудь в декольте, наносила тушь, как учит модная блогерша Луна в своем видео.
Раньше Карро ни за что не написала бы первой – вот еще! Но теперь в голове у нее проносится шальная мысль – ну и напишу, ну и что? Только надо придумать что-то оригинальное. Стиляга умен, это заметно.
От этих мыслей ее отвлекает уродка Стеффи, которая проходит мимо, чтобы взять какую-то бумагу у учителя. Бумага как бумага, когда лежит на учительском столе, но теперь, в руках Стеффи, она становится просто омерзительной. Одно прикосновение – и такие, как Стеффи, пятнают все вокруг себя.
– Меня тошнит, – шепчет Карро Сандже достаточно громко, чтобы Стеффи услышала. – Чувствуешь, дерьмом завоняло.
Санджа соглашается с ней. Карро всегда может рассчитывать на верность Санджи, но иногда она и к ней испытывает отвращение. Своим секретом она могла бы поделиться со Стилягой. Если бы он хоть раз написал ей.
Стеффи не слушает их, то есть старается не слышать. Нет никакой вони, о которой говорит Карро. Она ведь принимает душ каждое утро и использует купленный в аптеке дезодорант.
«
Слова не складываются в рэгтайм или бибоп, но они подходят для медленного блюза, в стиле, к примеру, Моники Сеттерлунд[21].
Она запишет их.
Днем происходит что-то совершенно непостижимое. Стеффи стоит у своего шкафчика, Карро направляется к своему. Из другого коридора выходит Ханнес, и они, все трое, оказываются на одной маленькой территории одновременно.
Карро открывает испачканный блеском для губ рот, как в замедленной съемке, и начинает говорить: «Дерь…» Все действительно происходит как в замедленной съемке, ведь иначе ее голос ни за что не оборвался бы на полуслове, когда Ханнес заговорил со Стеффи.
– Ты придумала что – нибудь еще для своей песни? – спрашивает он.
– Моей песни?
Стеффи не говорила, что это ее песня.
– Да. Разве это была не твоя песня? «Поверь», или как она называется?
– Да, моя.
Карро смотрит на них. Выражение ее лица меняется так быстро, что жаль даже, никто не снимает на телефон.
– Это было круто. Я понял, что ты сочинила все сама, потому что припева еще не было.
– Да, пока так и осталось. Но я придумала еще кое-что. Я усилила переход, добавила бас в проигрыше и изменила тональность.
Ханнес кивает. Он не спрашивает, станет ли она басисткой у «Сальных героев», но говорит:
– Круто.
Затем он идет в туалет.
Ханнес ничего особенного не сделал, но Карро и Стеффи продолжают стоять в ступоре. В безвестной вселенной, в пустоте.
– Какого черта, ты знаешь Ханнеса?
Стеффи не отвечает. Лицо Карро снова меняется.
– Я и подумать не могла, что он спит со шлюхами.
Стеффи думает о случившемся до самого прихода к Альвару. Неважно, что сказала Карро: видно было, что она запаниковала, когда Ханнес заговорил со Стеффи. Как же, как же, Карро такая красотка, а он ее и взглядом не удостоил. Мысленно Стеффи прокручивает разговор снова и снова, анализируя интонацию Ханнеса, вспоминая взгляд Карро и то, как менялось ее лицо. «Круто», – сказал Ханнес, и ей становится тепло. Может, она влюблена? Есть ли кто-нибудь, кто способен ответить на этот вопрос?
– Между мальчиками и девочками такое бывает, – говорит Альвар, хотя она и не спрашивала. – Не могу сказать, что разбираюсь в этом.
Стеффи качает головой.
– И я нет.
– Правда?
– «Послание от Фрея» ничего такого мне не говорит.
Альвар улыбается и молчит, и Стеффи поудобнее устраивается на стуле.
– Есть какой-то порядок, – продолжает она размышлять вслух. – И он определяет, каких девушек хотят парни и каких парней хотят девушки. Мы просто не задумываемся над этим. То есть об этом думают, но никогда не задаются вопросом, почему все так, как есть.
Альвар как раз собирался рассказать об Аните и о своем желании ее соблазнить. Но что-то из того, что сказала Стеффи, изменило его намерение.
Что она имеет в виду?
– И каков он, этот порядок?
Она задумчиво сжимает губы.
– Некоторые находятся на вершине, другие – внизу. У некоторых есть все.
– А у других – ничего.
– И эти другие ничего не значат.
Голос Стеффи деловит, звучит без запала, но все же она останавливается и делает пару вдохов.
– А еще люди просто терпеть не могут, когда кто-то выбивается из общего ряда и нарушает систему. Ведь система так важна.
Альвар не знает, почему черноволосая девочка-подросток говорит об этом. Но он полагает, что можно немного слукавить.
– Я и сам не пользовался популярностью, когда приехал в Стокгольм.
– Разве?
– Во всяком случае, у девушек. В той системе, о которой ты говоришь, я занимал низшие позиции.
Вот это почти правда. В Бьорке за ним бегали только маленькие девочки, которых едва ли будешь стесняться.
– В Стокгольме я не понимал, как все устроено.
И это тоже была чистейшая правда.
Альвар ничего не понимал. Не понимал, как некоторые парни могли заставить девушек смеяться, не понимал, к чему девушек тянуло и что отталкивало. Почему у Ингмара всегда была девушка, у Эрлинга – аж три одновременно, а ему самому снились только светлые сны об Аните?
Чтобы покорить Аниту, он должен был раскрыть тайну соблазнения, и этой тайной владел Эрлинг.
На улицу Бондегатан Альвар пришел второй раз. Лупоглазые дети – их было здесь полно – следовали за ним по всей лестнице. Когда он заговаривал с ними, они, не отвечая, смотрели на него, и это казалось странным. В дверях Альвара встретил возбужденный кларнетист.
– Я достал новые пластинки!
Он жестом показал ему закрыть дверь. Глазеющие дети исчезли. Альвар услышал, как они смеются и кричат, и выдохнул с облегчением.
Эрлинг прошел в угол комнаты.
– Арти Шоу[22], – сказал он, опуская иглу на пластинку.
Слушать новую музыку всегда было волшебно. Рождалось новое чувство, новый способ прочувствовать мелодию, которую потом хотелось напевать. Самые лучшие были, конечно, заграничные – из Америки. Там у музыки был свой особый ритм. Альвар почувствовал, как по телу разливается нега, руки передернуло.
– Да, это было шикарно, – сказал он. – Когда музыка пошла вверх. Слышал? На басу?
– Я отдал за пластинку две кроны и шестьдесят пять эре, – сказал Эрлинг. – Но это стоит того. Знаешь, однажды пластинка, на которой будет записана моя музыка, будет стоить три кроны.
Они сидели и слушали музыку в полном согласии друг с другом. Альвар постукивал пальцами, Эрлинг с блаженной улыбкой на лице раскачивал локтями. Когда игла начала царапать внутреннюю канавку, Эрлинг поднялся, поднял рычажок и аккуратно поместил пластинку в конверт.
– Итак, ты хочешь знать, как подцепить девушку? Или, как это называется, заарканить телочку?
Альвар на всякий случай запомнил эти выражения.
– Ну… да.
Эрлинг сделал знак подойти.
– Первое, что тебе нужно, найдешь здесь, в этой шкатулке.
Он открыл деревянную крышку с таким же благоговением, как если бы открывал дарохранительницу. Внутри были куски ткани, вероятно носовые платки. А еще красный тюбик с завинчивающейся крышечкой и коричневый гребень. Альвар подался вперед, чтобы схватить тюбик, но решительная рука Эрлинга остановила его.
– Попридержи коней, парниша.
Ожидание было подобно барабанной дроби.
– Это средство для укладки волос!
Желе табачного цвета, выдавленное из тюбика, надо было распределить по ладоням. Под четким руководством Эрлинга Альвар смазал волосы. Он смотрел на свое отражение в пятнистом зеркале на крышке шкатулки и видел, как начинает преображаться. Нет, правда, он стал другим. Красивый молодой мужчина с блестящими светло-рыжими волосами, немного волнистыми под воздействием геля. Он удивленно взглянул на Эрлинга.
– Ого, какой красавец. Вот и достойная конкуренция, – подмигнул музыкант, и Альвар покраснел.
Он не думал, что один лишь гель для укладки сделает его популярным среди девушек, и Эрлинг подтвердил его мысль: девушкам нравятся три вещи, и все они должны присутствовать в человеке.
– Гель, авантюризм и беззаботность. Три золотых правила. Если ты авантюрист и выглядишь на все сто, пользуясь гелем, но в тебе нет беззаботности, девушки будут думать, что именно ее тебе и не хватает. А если ты – сама беззаботность и прическа у тебя что надо, но ты по натуре не авантюрист, то им быстро станет скучно, вот увидишь.
– А если есть авантюризм и беззаботность?
– Тогда они даже не потрудятся узнать тебя поближе, ведь ты пренебрег гелем. Понимаешь?
Нужно признать, Альвар не совсем понимал, о чем идет речь. Как можно научиться авантюризму? Или как стать беззаботным, если это не дано с рождения?
Эрлинг, к счастью, был щедрым человеком.
– Ты получишь от меня три ценных совета, парниша. Но их нужно сформулировать правильно.
Альвар записал все в записной книжке, которую Окессон выдал ему для учета покупок.
Три совета, четыре строки.
Как долго нужно ждать, прежде чем позвонить девушке: три дня.
Когда можно знакомиться с хорошенькой девушкой: немедленно.
И, наконец, адрес, где можно купить гель, даже с учетом того, что средство есть у каждого парикмахера.
– Пойдем, – сказал Эрлинг, закончив. – Послушай, это Барни Бигард[23].
По вечерам Альвар перестал фантазировать о нежных руках Аниты и перестал проигрывать басовые отрывки в голове. Вместо этого он повторял советы Эрлинга, пока глаза не смыкались под легкий музыкальный мотив.
День, когда Альвар намеревался соблазнить Аниту, был прекрасным июньским днем. Оркестр Эрлинга отыграл концерт в «Солисе». Это был первый концерт с Альваром в качестве басиста. В основном они играли легкие танцевальные мелодии, но после беседы с владельцем им разрешили исполнить композицию Джорджа Гершвина «У меня ритм».
– Вы знаете, – сказал Эрлинг с обнадеживающей улыбкой, – молодежь без ума от Джорджа.
Теперь Альвар стал стокгольмским музыкантом. Это было так важно для него, что он повторял снова и снова: «Я – стокгольмский музыкант». Ему хотелось прочувствовать, что это действительно правда.
Он думал об этом, когда стоял на маленькой сцене «Солиса» с контрабасом. Эрлинг был в центре внимания, впереди, Ингмар сидел за пианино, а он, Альвар, был басистом.
После концерта он не мог вспомнить большую часть выступления. Только то, что немного сбился, но затем быстро поправился и едва ли кто-то заметил промах. Или, наоборот, все заметили.
Ингмар сказал, что все прошло хорошо, а Анита исчезла. Пошла домой?
Эрлинг вернулся из бара с двумя бутылками пива и одну протянул Альвару.
– Здорово, да? – сказал он и посмотрел на Ингмара, который кивнул, соглашаясь.
Но где же Анита? Это ведь был день, когда он хотел соблазнить ее!
Альвар неловко держал свое пиво, которое раньше не осмеливался пить из-за мамы, а теперь из-за Эрлинга.
– Как здорово, что ты сымпровизировал, – сказала Анита, появляясь рядом с ним, и он чуть не уронил бутылку.
Сложность соблазнения Аниты заключалась в том, что с ней Альвар не мог чувствовать себя беззаботным.
– Ты в порядке? – спросила она, кладя руку ему на плечо.
Даже этот жест не расслабил его.
– Я лишь хотел испробовать одну вещицу, – сказал он низким голосом. – Нужно было проверить, как звучит.
Он прошел через ресторан и остановился перед сценой. За столиком сидели двое мужчин и выясняли, кто за кого платил в прошлый раз. Но он был здесь не как гость, а как музыкант. Стокгольмский музыкант.
– Вы играли очень хорошо, – послышался голос из сигаретного дыма.
Голос принадлежал жене хозяина клуба, высокой даме лет сорока. Альвар смотрел на нее, гадая, получится ли у него быть беззаботным.
Он прищурился и улыбнулся на манер Эрлинга.
– Все для вас, – сказал он, не мигая.
Теперь он был готов.
На самом деле он не был готов. Руки, которые с тех пор, как он научился танцевать чарльстон и свинг, больше не потели, вдруг снова стали мокрыми. Но для него это был единственный шанс. Гости «Солиса» разбрелись, а хозяева сидели на террасе с музыкантами.
На коленях у Эрлинга устроилась маленькая девочка, Ингмар говорил о войне, но война, казалось, была запредельно далеко. Солнце заходило, и горизонт покраснел.
– Какая красота, – вздохнула Анита.
Она сказала это самой себе или ему, Альвару?
– Восхитительно, – произнес он с улыбкой.
Ему нужно побороть себя. Пришло время для романтики и шуток о южностокгольмском говоре. Но Анита рассмеялась.
– Чудесная, – повторила она, – чудесная сегодня погода.
Альвар сглотнул, хотя глотать было нечего – во рту пересохло, ладони вспотели еще больше. Сделав усилие, он выдавил:
– Может, посмотрим, как закат выглядит вон оттуда?
Он показал на железное ограждение в нескольких метрах от террасы. Июньский ветерок пробежал по вспотевшей верхней губе.
Анита быстро поднялась, как будто ждала этого момента.
– Как хорошо ты играл сегодня, – сказала она у изгороди.
Ее взгляд был далеко, на облаках, окрашенных в лимонно-оранжевый цвет. Все выглядело очень романтично, и Анита казалась романтичной. И она была с ним.
Собравшись, Альвар сделал решительный шаг.
– Если бы ты была муравьиной королевой, а я – рабочим муравьем, знаешь, как бы я тебя поймал?
Анита странно взглянула на него, и сердце забилось сильнее. Что-то не так? Но Эрлинг говорил, что все должно идти как по маслу, если говорить правильно и уверенно. Он изобразил очаровательную, как ему казалось, улыбку.
– С помощью хвои!
Сказав это, он провел рукой по волосам, пропитанным гелем, как, опять же, учил Эрлинг, и напряженно посмотрел на Аниту. Когда же наступит эффект?
Анита изумленно захохотала. Она не могла остановиться, смеялась и смеялась, держась за остроконечные палки, чтобы не упасть.
Альвар растерялся.
– Эрлинг! – закричала Анита. – Это ты научил Альвара этому: если бы ты была муравьем… нет, королевой муравьев… или как там, Альвар?
У него было два выбора: стоять в унижении или улыбаться. Он выбрал второе. Обернулся к людям на террасе, засмеялся вместе с Анитой, засмеялся с Эрлингом, который повторял про муравья, смеялся со всеми, даже с владельцами «Солиса».
Альвар смеялся до боли в щеках. Только солнце видело, как он страдал. Вдалеке оно уже растворялось за горизонтом, оставляя после себя ореол, подсвечивающий ночной воздух.
Мама стоит перед ней, но как будто не замечает ее. Как будто речь идет не о двух днях, а о целой вечности.
В Бьорке серое небо. Мама несет сумку с простынями, а Стеффи – самое ценное: гитару в чехле.
Они едут в пригородном поезде. Проезжают станции, названия которых мелькают на деревянных лакированных табличках. Когда поезд делает остановки, в вагон заходят люди. А иногда поезд проносится мимо, и в окно видна серая лента перронов.
Мама говорит, что счастлива, поскольку смогла взять отгул и поехать со Стеффи. Как жаль, что у нее нет возможности проводить дома так же много времени, как папа; она и не заметила, как Стеффи и Джулия выросли.
– Скоро вы станете совсем взрослыми, – говорит мама, – время так быстро летит.
Стеффи слушает вполуха, но она не согласна с тем, что время летит незаметно.
– Это тебе так кажется, – говорит она, когда мама замолкает. – Потому что тебе сорок шесть. Год для меня – это как три твоих. Можешь представить?
Мама смотрит на нее с улыбкой.
– Если решишь забросить музыку, можешь остановить выбор на математике, – говорит она.
Ответ приходит мгновенно:
– Я не собираюсь завязывать с музыкой.
– Нет – нет, я имела в виду другое.
– Ты этого хочешь? Просто потому, что я не такая, как Джулия?
Слова вырываются непроизвольно. Она не хотела быть грубой, она и не сердится вовсе.
Мама хмурится.
– Джулия? Твоя сестра никогда бы не стала заниматься математикой, сама знаешь.
Стеффи смеется. Верно, из Джулии не выйдет математик.
Мама тоже смеется с облегчением.
– Ну, она могла бы … – говорит мама через несколько секунд. – Я не имею в виду, что она… Просто у нее другие интересы, вот что я имею в виду.
– Парни и косметика.
Мама благосклонно улыбается, а может, и не совсем улыбается – просто задумалась.
– А у тебя?
– Что у меня?
– Как у тебя на личном фронте?
Стеффи не понимает вопроса.
– Что?
Мама краснеет.
– Ты… м-м-м… ты ведь знаешь, что можешь поговорить со мной и папой о чем угодно…
Стеффи кивает и смотрит в окно. Станция в Киле – колосс из красного кирпича. Осталась еще одна остановка – и Карлстад.
У них места 18 и 22, друг напротив друга, под ними вибрируют рельсы. Мама спрашивает, не сыграть ли им в карты, но Стеффи достает свой плеер, и тогда мама берет книгу. Но прежде чем читать, она приподнимает один из наушников Стеффи.
– Просто дай мне знать, если захочешь заняться чем-нибудь другим.
Стеффи кивает. Играет Арне Домнерус. Как раз вчера она подумала, что его саксофон отлично подойдет для поездки в Стокгольм.
Красные и коричневые дома, поля и деревья. Ветхие сараи, потом лес. Стеффи видит отражение своего лица в окне поезда, когда они проезжают через лес и становится темно. Отражение исчезает, когда деревья расступаются.
Через некоторое время она наклоняется и достает из полиэтиленового пакета шляпу. Мама читает книгу в коричнево-черной обложке с кроваво-красным названием. Вряд ли она замечает, как Стеффи надевает шляпу и снова ловит свое отражение на фоне хвойного леса. Ее отражение – музыкант-виртуоз. Настоящая джаз-герл, не подумайте чего другого. Она дышит на стекло и выводит букву «С».
Букву, с которой начинается ее имя – Стеффи и ее второе имя – Стиляга.
В Стокгольме они останавливаются у друга маминого дедушки. Семидесятилетний мужчина, у которого есть пятидесятилетняя жена и собака. Они оба светлые и пушистые, а сам он лысый, и зовут его Йоран. Стеффи встречалась с ними однажды, когда была еще маленькой, – они приезжали на мамин юбилей.
Она знает, что они скажут: «Как ты выросла».
– А, Стефани! Как ты повзрослела! – говорит его жена.
Стеффи говорит «Здрасьте» и коротко отвечает на вопрос Йорана о своих чувствах по поводу учебы в гимназии: «Все в порядке». После чаепития она спрашивает, можно ли ей отлучиться, чтобы позвонить.
Альвар отвечает через гудок. Конечно, она еще не успела съездить на Осогатан, 140.
– Ничего страшного, – говорит Альвар и смеется. – Это лишь адрес. Заглянешь туда, когда получится.
– Я схожу, если успею. И сделаю фотки, как обещала.
– Более важно, – говорит Альвар, – чтобы твое прослушивание прошло успешно. Готовишься?
– Играю постоянно. Думаю о чувствах, как ты учил.
– И?
– И о других вещах.
– Это не просто, но нужно стараться. Я рассказывал о том, как Тор Эрлинг[24] приходил послушать оркестр?
– Немного.
– Это было в сорок третьем, и я играл сутки напролет.
Шел 1943 год, и Альвар готовился несколько дней подряд. Тете Хильде он сказал, что ему нужно забрать кофе из Америки для Окессона. Иногда ему становилось интересно: думала ли она когда-нибудь о том, что работа на Окессона – не единственное его занятие? Но он щедро платил за аренду, и тетушка ничего не говорила. И, кажется, даже не подозревала, что бурная деятельность Альвара за пределами района Васастан может быть связана с джазом. Иначе она, вероятно, не на шутку разволновалась бы.
– Подожди… Ты не расскажешь мне про Аниту?
– Что ты имеешь в виду?
– Что произошло после вашей встречи? Когда она смеялась и садилось солнце.
– Анита – часть всего того, что произошло в сорок третьем. Солнце село, наступил новый день, и все было как обычно. Кстати, Эрлинг сказал потом, что научил меня всем этим штучкам с гелем для волос и прочим для знакомства с обычными девушками. С ними это было бы стопроцентное оружие. А такая девушка, как Анита, никогда бы не купилась на это, не стоило даже и пытаться.
– Вот что я имела в виду. Вот она – система, – вставила Стеффи.
– Я решил зализать раны и стать профи на басу. И вот мы подходим ко дню, когда оркестр Эрлинга должен был играть в «Авалоне».
– Сорок третий год, и ты репетировал сутки напролет.
– Именно так.
Шел 1943 год, и даже несмотря на то, что Альвар Свенссон репетировал несколько дней подряд, что-то было не так. Оркестр Эрлинга должен был играть в «Авалоне». Тор Эрлинг в то время выискивал новые таланты, и это был их шанс. Альвар твердил это себе раз за разом, пока их очередь подходила все ближе и ближе.
Эрлинг и Ингмар поверхностно обсуждали тему, которая стала важной для всех весной: уход за обувью. Эрлинг говорил, что лучше всего смешивать в равных частях крем для обуви и гель для волос и смазывать ботинки, включая подошву. Ингмар рассказывал о новых галошах – более тонких и гибких, а значит, вполне подходящих для выходов в свет. Тема беседы – обувь и дурацкие подошвы из дерева, – по мнению Альвара, указывала на то, что все должно пройти как по маслу. Сам он снова и снова перебирал басовые отрывки, пытаясь найти нужные оттенки. Ему казалось, что бас захватил его целиком – вальсировал в ногах, крутился в голове и превращался в какую-то путаницу ритмов без смысла.
А потом появился Тор Эрлинг.
Среди почетных гостей был, конечно, не только он. Был Топси Линдблом, владелец «Налена», был трубач Лулле Элбой, чей оркестр гремел, был саксофонист Сеймур Эстерволл, были другие выдающиеся музыканты, выступавшие на лучших площадках.
Но Тор Эрлинг – он слыл почти что богом. У себя в подвале они в шутку сравнивали его с Эрлингом, но Эрлингу Карлссону, конечно, было до Тора Эрлинга как до Луны.
Тор Эрлинг был моложе, чем Альвар его представлял, но он имел большой опыт и несомненный талант.
Альвар не мог, хоть убей, вспомнить, как начиналась «Индиана», но все разрешилось с первым аккордом пианиста.
Сконцентрируйся, Альвар. Ты репетировал всю ночь. Просто настройся на нужный лад, возьми
Тор Эрлинг сидел в дальнем конце зала, и Альвар чувствовал, что он смотрит только на него, а не на Эрлинга Карлссона и Ингмара. Именно поэтому он должен справиться. Должен.
Альвар перешел на G. Хотя он знал, что это F. Потом все совсем перемешалось. Иногда ему удавалось взять тон, и он, радуясь этому, пытался прочувствовать музыку, но снова сбивался. Он еще никогда не играл так плохо.
Тор Эрлинг остановил его в дверях. Добрый, но справедливый, как и положено богу. Щеки Альвара вспыхнули.
– Наверное, ты можешь играть намного лучше.
Альвар кивнул в расстроенных чувствах.
– Да, я напортачил, знаю.
– Ты учился? Изучал гармонию?
– Нет, я самоучка.
– Это было неплохо, парень. Ты молод и талантлив, так что не принимай свой промах близко к сердцу.
Альвар знал, что момент уже никогда не повторится. Он «был хорош» – так сказал Тор Эрлинг, но чтобы играть в большом оркестре, нужно всегда играть хорошо. Было, конечно, здорово получить совет от такого опытного человека. Но ободряющие слова проплыли мимо Альвара и канули в Лету. Как и его шанс.
– Может, стоит перестать мечтать, – сказал он Аните несколькими часами позже, поколесив на велосипеде по городу.
Проехал до Юргордена, отвез письмо, в котором заверял владельца контрабаса, что выплатит всю сумму за инструмент в рассрочку. Он также обменял купоны на сироп у поставщика Окессона с Нормальма. Над его вермландским акцентом еще можно было посмеяться, но улицы Стокгольма он теперь знал как свои пять пальцев.
– Ты говоришь глупости, – вздохнула Анита.
– Нет, точно. Он сказал – без шансов.
– Тор действительно так сказал?
Она имела обыкновение поднимать голову, заглядывать ему в глаза и улыбаться. И от этого на душе становилось легче.
– Нет, он сказал, что я должен играть хорошо всегда, если хочу играть в большом оркестре.
– И?
– И что у меня есть талант.
Последнее он сказал намеренно хмуро, чтобы увидеть ее улыбку.
Анита засмеялась.
– Не вешай нос. Что я могу сделать, чтобы подбодрить тебя?
В ее глазах полыхал огонь, который влюбленные девушки дарят парням.
Наверное, так и было.
А ему было все еще восемнадцать.
– Хочешь сделать что – нибудь, чего никогда не делал прежде? – спросила она.
– Например?
– Хочешь зайти ко мне?
Анита жила в Эстермальме – это все, что он знал. Эстермальм состоял из парадных построек с великолепными колоннами, там ходили дамы в мехах и ездили блестящие автомобили. Какое ко всему этому имела отношение Анита, Альвар понятия не имел.
Она провела его по каменной лестнице к огромным воротам с золотой табличкой. Любезно поприветствовала портье в униформе, а затем отодвинула решетку маленького лифта. Альвар замер, и так они доехали до пятого этажа.
– Маттиас ничего не скажет, – заверила Анита. Ростом она была до его плеч. – Он всегда так любезен со мной.
– Ничего не скажет о чем?
– О тебе, что я привела домой парня на побегушках.
– Но твои родители дома?
Анита покачала головой, достала ключ и вставила в замочную скважину.
На двери тоже красовалась золотая табличка.
– На этой неделе – нет.
Он не знал, куда смотреть. На потолке сверкали кристаллы в люстре, которую от двери зажгла Анита. На окнах висели тяжелые шторы с классическими узорами, новые кожаные кресла выигрышно смотрелись на фоне изящно декорированного стола в стиле семнадцатого века, а пол был выложен каким-то блестящим камнем.
Все дышало богатством.
Анита аккуратно повесила свое и его пальто в шкаф. Затем улыбнулась Альвару и пригласила следовать за собой. В следующее мгновение она села на круглый, обтянутый кожей стул у белого, как мел, пианино. На подставке для нот стояла прелюдия Генделя.
С довольным видом Анита качала ногой.
– Ты играешь? – спросил Альвар, протягивая руку к нотам.
– С чего ты взял, что именно я играю на пианино?
– Я не знаю, просто спрашиваю. Ты всегда…
Он хотел сказать, что она всегда шевелит пальцами, будто играет на пианино. Но это прозвучало бы глупо.
– Что?
– Тебе же так нравится музыка. Поэтому ты, возможно, играешь на пианино, вот что я имею в виду.
Анита развернулась к инструменту и, посмеиваясь, наугад наиграла какую-то мелодию. Альвар принес другой стул и сел рядом – так близко, что они почти касались друг друга. Ее пальцы легко бегали по клавишам.
– Поиграй еще, – сказал Альвар, когда она закончила. Он чувствовал ее вибрирующее дыхание.
Пальцы снова легли на клавиши, и теперь она играла свинг.
Он не был удивлен и даже ждал этого.
Анита играла свинг, и она импровизировала как профессионал!
Потом она начала напевать. Может, ее голос был несовершенным, но это не играло никакой роли. Играл свинг, и соло Альвара и Аниты, отдаваясь в люстре на потолке, смешивалось со звуками часов с боем.
Потом они пили чай в комнате, которую Анита называла столовой. У тети Хильды кухня была малюсенькая – там едва умещались стол и диван, на котором спал Альвар.
В голову пришла дурацкая мысль: как бы Анита отреагировала, если бы ей пришлось переехать из такой квартиры?
– Я играю, только когда дома одна, – сказала Анита. – И на Осогатан, если там никого нет.
– Почему? Ты же великолепна!
Анита засмеялась, ее щеки вспыхнули.
– Спасибо. Но я не так хороша, я же не играю, как Ингмар. Он учился в консерватории. Ты знал об этом?
– Но Эрлинг не учился, да и многие другие. Я тоже.
Альвар покраснел, потому что осмелился поставить себя на одном уровне с Эрлингом и с другими хорошими музыкантами.
– Я просто имею в виду, что это не имеет значения, – быстро сказал он.
– Ты лучше Эрлинга.
– Что?
– У тебя больше таланта. Он, может, знает больше, чем ты сейчас, но со временем ты наберешься опыта. А он слишком беспечен.
Альвар не знал, что ответить. Это был комплимент. Он посмотрел на Аниту, на ее нежное лицо со вздернутым носом, заглянул в ее мягкие глаза. Рука девушки почти касалась его руки на столе.
Следует ли ему взять ее руку?
– Кроме того, – продолжила Анита, – я не могу быть джазовой пианисткой. Мои родители никогда бы не отпустили меня даже на концерт джаза. Как они бы восприняли такой выбор? Да и если бы я была так хороша…
Альвар удивленно посмотрел на нее.
– Но ты же каждую неделю ходишь в «Нален»!
Анита отпила чай. Она сделала это с изяществом, не так, как обычно прихлебывают чай дома.
– Для родителей я в клубе верховой езды. У тебя такая же ситуация, если на то пошло.
Он посмотрел на нее. Улыбается ли она? Нет, она не улыбалась.
– Тетя Хильда думает, что я круглосуточно развожу товары…
– Да, я знаю.
– Она … Трудно притворяться.
– Да, трудно… Знаешь, есть еще одна вещь, которая занимает мои мысли, – сказала Анита, немного помолчав.
Она наклонилась ближе к нему, и теперь их губы разделял лишь маленький островок дыхания. Альвар никогда не целовал девушку. Он не знал, что делать, но знал, что инициатива точно должна исходить от него.
Анита искала его взгляд. Она немного приоткрыла губы и улыбнулась.
– Я влюблена, понимаешь? В Ингмара.
Бас в чехле на спине, шляпа на голове. Мама спрашивает, нервничает ли она и что думает о поездке в метро, за помнит ли дорогу, если придется ехать самостоятельно? Стеффи хмыкает в ответ на вопросы, но в конце концов вынуждена сказать маме, что ей нужно сконцентрироваться.
– Извини, – говорит мама.
Она и сама выглядит нервной.
Теперь Стеффи уже другая. Она была козлом отпущения в Бьорке, но сейчас она стала Стилягой, проезжающей станции и остановки. Карлаплан, Эстермальмторг, Центральный вокзал, Старый город… Альвар сказал вчера, что человек – хозяин своей судьбы.
Так и есть, человек сам творит себя, думает Стеффи.
Не так уж и сложно быть Стилягой, нужно просто позволить своим пальцам свободно двигаться, позволить себе стать восходящей звездой Швеции, вдали от этой ужасной школы в Бьорке. Как говорил Альвар, человек достигает предела, когда устает от того, что делают с ним обстоятельства.
Для него этот предел наступил после того, как Анита раскрыла ему свои чувства.
Пять дней он вяло сидел на диване. Вид у него был такой убитый, что даже тетя Хильда осторожно спросила, не стоит ли ему выйти куда-нибудь.
Затем он посвятил один день тому, что колотил кулаками заборы, пытаясь стереть милый взгляд Аниты и движение ее пальцев по фортепьяно из памяти.
На седьмой день он отправился к парикмахеру, а затем на сэкономленные деньги купил самый лучший подержанный костюм и галстук по последней моде. Начистил до блеска туфли, натер гелем только что подстриженные волосы и, постояв перед зеркалом тети Хильды, напустил на себя подходящее выражение лица. Теперь он был мужчиной.
– Ты же не направляешься навстречу приключениям? – опять осторожно спросила тетя Хильда.
– У меня встреча по закупкам, – ответил Альвар, и тетушка не спрашивала больше ни о чем, хотя за окном темнел глубокий вечер.
В «Налене» он получил именно ту реакцию, к которой стремился. Эрлинг отскочил назад, проговорив, что едва узнал «парнишку», а Ингмар похлопал его по плечу. Однако это не изменило выражения лица Альвара, которое он так тщательно репетировал перед зеркалом. Вот ему улыбнулась девушка, и он тут же улыбнулся ей в ответ, сказав:
– Привет, красотка. Сегодня реально качает!
Анита так громко рассмеялась, что при обычных обстоятельствах ему стало бы неловко, но теперь он был другим.
– Вышел на охоту, да?
– Прошу прощения, леди, – ответил Альвар щегольски. – Делу время, потехе час.
Альвар изменился, потому что был зол. Так думает Стеффи, потому что с ней тоже такое случается. Если в школе ее считают уродкой, то это вовсе не значит, что так и есть.
Они с мамой долго спускаются с холма и наконец оказываются в окружении огромных кирпичных зданий. Может быть, Альвар тоже однажды спускался с этого холма или, по крайней мере, был на этой улице.
– Не забудь, что мы собираемся на Осогатан позже.
– Не забуду, – говорит мама. – Посмотри, какие большие дома, да?
Один из кирпичных домов имеет форму башни, другой – десятиэтажный, с богато украшенным фасадом. Навстречу идут трое молодых парней, один выглядит обычно, у другого алые волосы, а третий несет зачехленную гитару за спиной. Они весело смеются над тем, чего Стеффи не слышит. Она смотрит на маму и внезапно чувствует себя совсем маленькой.
– Это здесь?
– Да, здесь. Теперь нужно найти вход.
В лифт они заходят с подростком в сопровождении мамы и какой-то девушкой. Женщины заводят беседу, интересуются: «Вы тоже на вступительный экзамен?» – и обе нервно улыбаются. Стеффи смотрит на своих ровесников. У них нет с собой инструментов. Парень прикусывает щеку, а девушка выглядит скучающей, как будто зашла в «ИКА».
– Нервничаешь? – спрашивает мама мальчика, и Стеффи издает в ответ неопределенный звук.
Девушка говорит, что не очень-то волнуется: она ходит на прослушивания с семи лет. У Стеффи пересыхает во рту, так как она играет на басу только три года.
В коридорах лежат ковры – это первое отличие от школы в Бьорке. На шкафах – стикеры, сердечки, надписи: «В ансамбль до 16, жди тут!», «Не смог забронировать в пятницу, но взял субботу 11–13», «Джоссан, я до чертиков люблю тебя».
Они идут через холл с диванами, и через стеклянную стенку Стеффи видит комнатки с электрическими пианино, и везде пятнадцатилетние подростки, мечтающие о музыкальной школе. Их с легкостью можно отличить от тех, кто действительно учится здесь, так как у них в глазах страх, который они пытаются заглушить. Кто-то пришел с родителями, другие – одни. Стеффи садится у той же стены, что и девушка, с которой они ехали в лифте. Напротив – два парня с басухами и еще минимум восемь – с гитарами.
– Это может значить, что с басом пройти легче, чем с гитарой, – шепчет Стеффи маме.
– Может быть, – отвечает она и сжимает ее руку.
Стеффи извлекает гитару, чтобы почувствовать ее. Ребята напротив смотрят на ее инструмент.
– Ты вроде как единственная девушка, которая играет на басу, – говорит один из них.
– И хорошо, – отвечает Стеффи.
– Ты пройдешь уже только из – за этого.
Девушка, сидящая рядом с ним, фыркает.
– Только ли? Если она хороша – значит, хороша.
Впервые ее защищает ровесница. Втайне Стеффи все же надеется, что парень прав и она пройдет хотя бы потому, что девушка.
– Из-за этого может быть и труднее, – говорит другой парень. – Они могут, наоборот, подумать, что она не сможет хорошо играть, поскольку девушка.
– Они же профи, – говорит парень в джинсовой жилетке и с беретом на голове. – Им все равно, что у людей между ног.
Стеффи считает, ей тоже следует что-то сказать. Она все еще Стиляга, и в Стокгольме ее не засмеют, стоит ей открыть рот.
– На сайте, по крайней мере, изображена девушка-басист, – вставляет она.
Может быть, это было смешно, но она это сказала. Она участвовала в обсуждении.
– Первая басистка, которая поступила сюда, была убита, – мрачно сообщает парень в берете.
Все молчат. Стеффи задается вопросом, откуда он может это знать.
– Но, вероятно, не потому, что она играла на басу, – добавляет он через какое-то время.
Теперь они обсуждают, кто на них повлиял. Никки Сикс, Крэйг Адамс, Ли Рокер[26]. Стеффи не слышала ни одного из них, но пытается запомнить имена. Потом все взгляды обращаются на нее.
– А на тебя? – спрашивают они, и Стеффи знает – это испытание.
Мама посылает ей нервные сигналы, будто тоже что-то заподозрила. Но Стиляга всегда говорит как есть.
– Я не так много слушала современных басистов и фактически ничего не знаю о них. Но мне нравятся Рэй Браун, Слэм Стюарт, Джимми Блэнтон, Гуннар Альмстедт… Альвар Свенссон[27].
Она улыбается, когда произносит имя Альвара. Пятнадцатилетние подростки напротив нее выглядят впечатленными. Один из парней кивает.
– Ты из Гётеборга или что-то в этом роде? – спрашивает он.
– Выговор вроде как вермландский, – говорит другой. – Моя мачеха тоже из Вермланда, так что я слышу этот акцент каждый день.
– Если тебе нравятся джазовые басисты, тебе обязательно понравится Авишай Коэн[28], – говорит парень в берете.
Он пристально смотрит на нее, и Стеффи отвечает вопрошающим взглядом.
– Его стиль не назовешь экспериментальным, но он новаторский в каком-то смысле. У него также есть немного этники. Запиши его имя, если хочешь. О ком ты говорила, кроме Рэя Брауна и Джимми Блэнтона?
Мама рядом с ней расслабляется, Стеффи это чувствует. Парень в берете смотрит ей в глаза, пока они не начинают щипать.
– Стефани, – говорит взрослый голос из волшебной двери. – Стефани Эррера.
После выступления она не может вспомнить, как играла. Будто у нее образовался провал в памяти от первого до последнего звука. Все, что она помнит, – приятное чувство, сопровождавшее ее после того, как она сыграла половину от необходимого.
Преподаватель-басист улыбается.
– Первую половину ты заставила себя выучить, а вторую выучила, потому что хотела, я угадал?
Стеффи осторожно улыбается в ответ. Наверное, она играла не так хорошо, если он понял, что в начале она играла без удовольствия.
– У меня есть еще кое-что… – говорит она. – Свое. Есть также текст, но…
Она замолкает, чувствуя, как бешено колотится сердце, как будто она бежала, чтобы успеть на автобус. Преподаватели за столом ободряюще улыбаются.
– Нам всегда такое нравится, да? – говорит один.
– Несомненно, – кивает другой.
Она хочет спросить, пройдет ли по конкурсу, но молчит. Они спрашивают, что она предпочитает играть, и она отвечает: джаз и блюз. Как долго она играет, интересуются они. Три года, честно отвечает она и не видит никакой реакции на лицах. Напоследок ее спрашивают об оценках в школе, о самых обычных предметах, таких как английский и математика. Стеффи выглядит растерянной.
– Все в порядке, или так себе, или… А что, нельзя поступить, если оценки плохие?
– Если слишком плохие или когда много пропусков, то нет, нельзя, – отвечает один из преподавателей.
– Здесь важны все предметы, – говорит другой. – Нам нужны заинтересованные студенты.
После этого она больше не слушает, что они говорят, – каменеет.
Сколько она пропустила уроков обществознания, шестьдесят процентов? А уроков биологии, чтобы не слушать о сексе и прочем, а английского?
Пышка так напряженно смотрела на нее несколько недель назад, и вот только теперь до Стеффи дошло, что та имела в виду. И что же теперь делать?
– Если у тебя нет вопросов, мы закончили.
Вопросов у нее много, но она не может задать ни одного. Стеффи скрещивает пальцы, покидая зал, где решается ее судьба. Письмо об итогах придет в мае.
Вот и все. Стеффи чувствует себя опустошенной. Они с мамой поднимаются в гору, проходят мимо домов, спускаются на эскалаторе в метро. В голове застревает чувство, что она упустила свой шанс.
– Не опускай руки, – говорит мама. – Ты же не знаешь, как все прошло.
Стеффи размышляет, глядя в черное окно поезда.
«Мне нравится твоя шляпа», – сказал парень в берете, перед тем как она пошла на экзамен. Когда она вернулась, он уже ушел, и точно так же испарилась надежда учиться в музыкальной гимназии в Стокгольме. Теперь она полностью уверена, что все прошло ужасно.
– Ты все еще хочешь посетить Осогатан или нам лучше сразу отправиться к Йорану и Аннели?
Стеффи отгоняет пессимистичные мысли. Альвар не получил места в оркестре «Скансена», но все равно прославился.
– Осогатан.
Она найдет другой способ поехать в Стокгольм, решает Стеффи, когда они выходят из метро на Медборгарплатсен. Карлстад тоже подойдет, но Стокгольм лучше. Это большой город, но, если есть велосипед, можно научиться ориентироваться за год, а то и быстрее.
Два высоких африканца с косичками стоят у метро. Слева проходит мужчина с детской коляской, женщина с рыжими волосами, торчащими из-под шапки, идет вправо. Несколько парней стоят и смеются. Они почти кричат – все азиаты или южноамериканцы, и у одного из них татуировки на шее. Два человека выглядят так, будто они из Бьорке. Другие сто – как из тысячи других мест.
Осогатан, 140 – желтый дом с грубым каменным фасадом. И если Альвару много лет назад пришлось постараться, чтобы найти его, Стеффи с мамой лишь однажды спросили у кого-то направление.
Стеффи останавливается и смотрит на ворота в форме арки. К воротам ведут две ступеньки. Ага, вот тут он встретил не слишком дружелюбного привратника с мясистой губой, а потом спустился в «царство небесное».
Ничего из этого не видно снаружи, но Стеффи чувствует атмосферу. Она берет фотоаппарат, фотографирует ворота, фасад, окна на самом верху и двери с замками, ведущие в подвал. Потом становится напротив ворот и просит маму сделать еще пару фотографий. Проверяет, что получилось, и кивает:
– Теперь можем идти.
Мама ничего не спрашивает, но, когда они спускаются в метро, не может скрыть любопытства:
– В этом доме что-то особенное?
– Да.
Мама улыбается, поглаживая ее по плечу.
– И что же?
Они проходят через турникет, показывая билеты. Настоящие стокгольмцы пользуются другими билетами – электронными.
– Это дом, о котором часто говорит Альвар.
Какая-то часть ее хотела рассказать маме историю, но она все равно не поймет. Мама не поймет, каково это – спуститься по лестнице в джазовый рай, когда в мире идет война.
Стеффи переводит тему.
– Мы сейчас на зеленой линии? – спрашивает она, хотя и так знает ответ.
Пятидесятилетняя хозяйка дома поднимает брови и конфиденциально мигает, когда Стеффи отказывается от выпуска «Давайте потанцуем» в пользу своего телефона.
– Парень важнее, я понимаю, – говорит она и смеется.
– Он не мой парень. – Стеффи краснеет от собственного комментария.
Она слышит, как женщина возбужденно смеется над собственными фантазиями о бурной подростковой жизни. В телефоне раздаются гудки. Один, два… четыре, и вот наконец сонный голос Альвара.
– Ты снова спишь?
– Дамы уже давно не звонят мне по вечерам, так что я отвык. Как все прошло?
– Фигово.
– Да неужели? Что же пошло не так?
– Ничего особенного, просто все прошло плохо. Это было заметно.
– Что они сказали?
– Что я сыграла плохо.
– Они действительно так сказали?
– Нет… Они сказали, хорошо, что я пишу песни. Но я все равно чувствую, что все прошло плохо.
Тишина.
– Иногда так кажется, – говорит Альвар. – Но потом все налаживается. Если, конечно, ты не сдашься.
– Тебе стало лучше?
– После того, как Анита призналась?
– Да, и после того, как тебе не дали играть в «Скансене»?
– Да. Особенность целей в том и состоит, что нужно быть достаточно наблюдательным, чтобы изменить их вовремя.
Альвар понял одну важную вещь: нужно быть достаточно наблюдательным, чтобы вовремя поменять цель.
Альвар стал новым человеком. Теперь он уже не был мальчишкой, а стал мужчиной. За досадным исключением, что еще никогда не целовал девушку.
С большим количеством геля в волосах он выглядел достаточно опытным. По его виду, когда он был в костюме и в шляпе, можно было подумать, что он уже спал с девушкой. При этой мысли он икнул и откашлялся.
К «Налену» змеилась длинная очередь.
– Да, но проблема в том, что я могу провести только одну девушку без билета.
Девушка впереди слегка повернулась к нему в замешательстве. Все шло как по маслу – у него был пример: то же самое обычно проделывал Эрлинг.
– О чем это ты? – спросила незнакомка.
– А? Мне послышалось, что ты спросила: можно ли прийти в четверг.
– В четверг? Куда?
Теперь обернулась подруга девушки. Ее накрашенные ресницы были похожи на экзотические веера.
Альвар делал все в точности так, как советовал Эрлинг. От себя он добавил, что эти девчонки такие же простые, как он сам. Хотя ему сложно было убедить себя в этом. Мысли сбивались, поскольку девушки стояли так близко к нему, что он мог чувствовать их запах.
– В «Мункен». Там будет играть мой свинг-оркестр. Но зал будет переполнен, и я смогу провести только одну девушку бесплатно. Максимум двух. Но я уже пообещал одной.
Он провел рукой по волосам, чтобы скрыть румянец.
«Это не совсем ложь», – напомнил он себе.
Анита обещала прийти, хотя приглашал ее не он. И они действительно будут играть в «Мункене».
– Ну, если там будет выступать твой оркестр и все такое… – сказала девушка с ресницами-веерами.
Она была похожа на манекенщицу и манерно смотрела на него своими блестящими глазами. На него – Альвара Свенссона из Бьорке!
Он воодушевился, и ему пришлось покашлять, чтобы не рассмеяться. Вместо этого он напустил на себя серьезный вид. «Важно, – говорил Эрлинг, – сохранять спокойствие и приподнятое настроение все время. Малейший признак слабости – и все потеряно».
Альвар измерил девчонок взглядом, пытаясь разглядеть, что скрывается под блузками. Представил их белые икры и бедра, задержал взгляд на губах.
– Посмотрим, что можно сделать, – сказал он, чувствуя растущее напряжение в брюках. – Но тогда мне нужно узнать ваши имена.
Зайдя в «Нален», Альвар какое-то время стоял, прислонившись к стене, и размышлял. Толпа, пугавшая его в первые посещения, теперь была фоном самых приятных вечеров в его жизни. Он уже знал многих парней, они кивали друг другу и разговаривали на сленге, который не поняла бы тетушка Хильда.
Он научился джиттербагу и освоил его лучше, чем большинство его новых знакомых. Ему было восемнадцать, он ходил в костюме, играл в оркестре и только что доказал, что умеет разговаривать с девушками.
Скоро девчонки будут выкрикивать имя «Альвар» тем же щебечущим голосом, как выкрикивали «Эрлинг».
Он поправил прическу, убедился, что волосы лежат как надо, и провел пальцем по щеке, чтобы почувствовать выбритую кожу.
Волосы на подбородке были мягкими и их было слишком мало, чтобы назвать настоящей щетиной, и это, конечно, его огорчало. Даже если отпустить бороду, она будет пушистой на вид, и тогда он будет похож на четырнадцатилетнего подростка, у которого взбесились гормоны.
Альвар посмотрел на оркестр, и у него засосало под ложечкой, когда он взглянул на басиста.
– Эрлинг!
Кто-то коснулся его руки. Голос вроде знакомый… А, так это девчонка с ресницами-веерами. Она смеялась.
– О чем замечтался? О джиттербаге?
Альвар перестал нервничать. Может, из-за своих философских рассуждений о возрасте – восемнадцать зрелых лет, – может, из-за того, что она назвала его Эрлингом, он больше не чувствовал скованности. Он и правда как бы стал Эрлингом.
– Однажды я буду там, – сказал он, кивая в сторону оркестра.
Девушка улыбнулась.
– А разве ты не предпочел бы выйти на танцпол?
Он все еще смотрел на басиста. Контрабас был основой всей музыки и, следовательно, зажигал танцующих.
– Нет.
– Даже если я бы стала твоей партнершей?
Его взгляд вернулся к девушке. Она коснулась своих волос. Почему девушки так любят касаться волос и почему у него всегда перехватывает дыхание от этого? Она улыбнулась розовыми бархатными губами. Что бы сделал на его месте Эрлинг?
– Давай попробуем.
Этот танец не был похож на другие. Альвар чувствовал это по тому, как она сжимала его руку, по взглядам, которые она бросала на него. И даже ритм в ногах чувствовался как-то по-другому.
– Кстати, меня зовут не Эрлинг, – сказал он, когда девушка достаточно приблизилась.
Она запыхалась от танца, ее щеки пылали, темные волосы растрепались, несмотря на тщательную укладку.
– И как тебя тогда зовут?
– Альвар.
– Что ты сказал?
Как раз духовые взяли старт, и было сложно что-то расслышать.
– Альвар!
– Как?
Теперь он кричал, набрав полные легкие воздуха, и в это же мгновение оркестр взял паузу.
– АЛЬВАР!
Танцующие рядом пары тут же посмотрели в их сторону. Лицо Альвара запылало. Девушка засмеялась и еще приблизилась. Она вспотела от быстрых движений, на щеках у нее от смеха играли ямочки.
– А меня зовут Инга-Лилль.
Когда оркестр перешел к фокстроту, они остались на танцполе. Инга встала на носочки и сказала ему на ухо, что он хорошо танцевал.
В ее дыхании ощущался запах ментола, и теперь оно принадлежало ему. Еще чуть-чуть, и он встретится с ее губами. У него кольнуло в животе от мысли поцеловать девушку. Впервые. В реальности, а не в снах, как бывало с Анитой. И он решился.
Альвар поцеловал Ингу-Лилль на большом танцполе «Налена».
Губы Инги-Лилль были мягкими и теплыми.
Она быстро задышала носом и закрыла глаза.
Ее щеки тоже были мягкими, совсем не такими, как у Альвара, пусть у него и не было щетины.
Оркестр играл «Жемчужное ожерелье». Их языки переплелись. Ее язык был горячим и напористым. Альвар никогда бы не подумал, что поцелуй бывает вот таким.
Он держал ее за талию и чувствовал, что крайняя плоть вот-вот упрется в ее тело, но успел взять себя под контроль еще до того, как Инга-Лилль могла бы заметить это. Девушка смеялась над ним, он тоже смеялся, но пытался делать это по-мужски.
Он крутанул ее в пируэте, чтобы успеть привести в порядок выражение лица. Заметила ли она, что это был его первый поцелуй? Ну не дурак же он, чтобы спрашивать об этом.
Инга-Лилль. Имя было сладким, как фортепианное соло, – он смаковал его каждый раз, когда покупал пиво или шел в туалет. И каждый раз, когда он возвращался и протягивал руку, она протягивала свою. Ей нравилось ласкать его лицо округлыми ладонями. Когда ладони подходили к шее, он вздрагивал, сглатывал, смеялся, вытаскивал ее на танцпол, и снова все заканчивалось поцелуями.
– Значит, теперь мы увидимся в четверг? – с улыбкой спросила Инга-Лилль.
В зале появилась другая девушка, которую не спутаешь ни с кем. Быстрым движением она сняла шляпку. Послышался ее звонкий смех, который тут же растворился в музыке. Рядом с Анитой шел Ингмар, обнимая ее за плечи.
– Эй? Ты здесь?
Инга-Лилль водила своей лебединой рукой перед его носом. Он посмотрел на нее, на девушку, которую целовал.
– Что?
– В четверг, глупышка! Когда твой оркестр будет играть в «Мункене».
Ее смех был совсем не злым, когда она назвала его «глупышкой».
– Конечно, – сказал Альвар, расправляя плечи. – Альвар «Парниша» Свенссон всегда держит слово.
Инга-Лилль закрыла глаза и поцеловала его. Альвар ответил ей.
Всю дорогу домой мама задает странные вопросы. Стеффи замечает это, только когда они минуют Кристинехамн. Мама, кажется, спрашивает о мальчиках.
– А мальчики? – говорит она.
– Мальчики? А что с ними?
– Что, тебе нечего сказать о мальчиках в гимназии? Впрочем, это не так уж и странно.
– Я видела их всего пять минут. Кстати, девушек тоже. А что ты имеешь в виду?
– Да я просто… я говорю, что это не так уж и странно.
– Что? Мама?
– Не так уж и странно, что у тебя не сложилось мнение о них. Ты ведь была занята своим выступлением.
– А если бы нет, что бы я могла о них сказать?
– Вот я и спрашиваю.
– Мам …
Стеффи смотрит на маму. С ней что-то не так. Уж не придется ли отправить ее в «Сольхем», где немало старушек с деменцией? Она говорит об этом, и мама смеется.
– Мне просто интересно, – говорит она.
– Я понимаю, но что тебя конкретно интересует?
– Меня … Тебе кто-то нравится? Твоего возраста, я имею в виду, а не в доме престарелых.
– Ага.
Стеффи думает о парне в берете, который сделал ей комплимент. Еще она думает о Карро и Сандже, но мельком, скорее по инерции. Думает о Кевине и о Ханнесе, который считает, что она круто играет.
– Нет, мне никто не нравится, – качает она головой.
Почему маме нужно это знать? Даже если ей кто-то нравится, как, например, тот парень в берете, стоит ли маме знать об этом?
– А если б нравился, я бы не сказала, – добавляет она. – Во всяком случае, тебе.
Похоже, мама обиделась. Она смотрит в свою книгу застывшими глазами, не читая.
– Подростки не говорят о таких вещах своим мамам, – объясняет Стеффи, и расслабленная атмосфера возвращается.
Глаза мамы снова бегут по строчкам.
Что-то неуловимое витает в воздухе, когда они возвращаются. Теперь и папа смотрит на нее так же, как мама в поезде. Изучающе. А Джулия вообще на нее не смотрит и уже через пять минут ускользает из-за стола, чтобы поговорить по телефону. Единственный нормальный член семьи – Эдвин – громко рассуждает, чем является золото: цветом, или металлом, или и тем и другим. Он отвлекается лишь для того, чтобы спросить, почему все такие тихие. Стеффи говорит, что цвет золота есть, но вообще это металл. Потом папа спрашивает, как прошел вступительный экзамен, и вроде все налаживается. Но тем не менее что-то неуловимое чувствуется.
После ужина уже поздно идти в «Сольхем», поэтому Стеффи садится за компьютер. Сначала она составляет список дел:
Получить нормальные оценки по всем предметам – ВАЖНО!
Загуглить: Авишай Коэн, Ли Рокер, ну и других басистов.
Спросить у Альвара, играл ли он на электробасухе и может ли что-то посоветовать.
Затем она выходит в Интернет. Наступает время Стиляги: логин – вход. Сразу высвечивается одно непрочитанное сообщение.
Мерцающий смайлик Карро тут явно лишний. Если бы Карро знала, что это Стеффи, она бы, наверное, сгорела со стыда.
Она нажимает «отправить», потому что ей не о чем беспокоиться.
В дверь стучит папа. У него в руке сложенный листок. Он осторожно смотрит на Стеффи, как будто она цыпленок и он боится ее спугнуть. Папа садится на кровать и улыбается. Небрежно разворачивает листок, как будто ничего такого важного там нет, хотя его подергивающаяся щека свидетельствует об обратном.
– Тебе знакомо это? – говорит он, небрежно помахивая листком.
– Пап, я не могу прочитать, когда ты машешь.
Она подходит и садится рядом. У папы распечатка с онлайн-форума. «Я лесбиянка?» – гласит заголовок. Пост написан кем-то, кто называет себя Малышкой. Эта Малышка пытается почувствовать что-то к своему парню, но не может перестать подглядывать за девушками в душе и фантазировать о них. В комментариях предлагают: она должна подождать и посмотреть, что будет дальше; она должна попробовать целоваться с девушкой и понять, что чувствует; она пока что не должна вешать на себя клеймо лесбиянки, а вместо этого найти себе другого парня. А некоторые пишут, что у них такая же проблема.
– Мы и не думали шпионить, – говорит папа. – Но Джулия нашла эту распечатку, и мы решили, что ты, возможно, интересуешься. Еще Джулия сказала, что мы не должны спрашивать, ведь это твое личное… Но я не хочу, чтобы ты боялась.
Стеффи смущенно смотрит на него.
– Прости, что?
– Ты ведь знаешь, что мы любим тебя такой, какая ты есть.
Стеффи лихорадочно соображает. О чем он вообще говорит? Пробегает взглядом листок и снова смотрит папе в глаза.
– Как… – медленно говорит она. – Ты думаешь, что я…
Папа обнимает ее. Теплое медвежье объятие свидетельствует о том, что можно даже выплакаться.
– Нам не нужно сейчас разговаривать об этом, если ты не хочешь. Я просто хотел… Для нас с мамой не играет никакой роли, что ты делаешь и кто тебе нравится. Ты всегда была и остаешься нашей Стеффитой.
Стеффи кивает.
– Я знаю, папито.
– И твои тайны, конечно же, – твои тайны.
Папа оставляет листок на кровати. Ничего непонятно. Стеффи берет бас, не отрывая глаз от распечатки.
Почти все ответы плохо сформулированы. Но суть не в этом – она никогда прежде не читала этого. И не распечатывала. Бывает, конечно, что ей кажется, будто она поставила тарелку в посудомоечную машину, но на самом деле нет, однако это не тот случай. Кто-то просто случайно нажал «печать», когда читал газету «Афтонбладет»? Там иногда бывают такие вещи.
– «Почему бы просто не расслабиться? – читает она, напевая и рифмуя слова. – Ты сама решаешь, кто тебе нравится. И кто бы это ни был, это не так уж плохо».
Стеффи переходит на шагающий бас и продолжает размышлять. Она бы могла вести колонку о джазе и могла бы сделать много других вещей. Сейчас в Стокгольме нет работы на побегушках, как во времена Альвара, но она могла бы подыскать другую работу, пока не получит место в оркестре. Можно было бы играть в «Мюнкене», «Эттане» и других местах, если они еще существуют. Возможно, найдутся и другие достойные заведения. Смогла бы она поцеловать какую-нибудь девушку, как рекомендовано в одном из ответов Малышке? Скорее всего, нет. Но и парня пока нет. Она сбивается, вздрагивает и снова играет. Она себя так приучила: если звучит плохо, то это ощущается даже в животе. Альвар обычно говорит, мол, это свидетельствует о том, что у нее есть чувства.
Стеффи никогда не молится Богу. Не так уж много связано с Богом в семье Эррера, за исключением того, что папа иногда говорит «боже мой» на шведском и испанском языках. Но сегодня вечером она пытается все исправить.
– Боже, – шепчет она под одеялом. – Если ты действительно существуешь, ты должен знать, что мне здесь плохо. Если ты можешь, сделай так, чтобы я поступила в гимназию в Стокгольме. Я думаю, иначе мои родители не позволят мне поехать туда, ведь больше нет немцев в Норвегии, как тогда, когда Альвару разрешили уехать. Ты ведь знаешь Альвара из «Сольхема»…
Странно разговаривать с кем-то, кто наверняка умеет читать твои мысли, поэтому она не говорит «аминь». Если Бог существует и все знает, значит, он и так поймет, что она закончила молиться.
Еще некоторое время она думает о Боге, потом переключается на мысли о поведении мамы в поезде. Должно быть, родители нашли распечатку еще до того, как они с мамой отправились в Стокгольм, думает она. Тогда это все объясняет.
Бог ничего не отвечает, но Стеффи воображает, будто он полностью согласен с ней. И Бог, конечно, не должен соглашаться только для того, чтобы оставаться другом.
Она очень мало знает о Боге.
Потом она засыпает.
Совсем другое дело ходить в школу, когда от этого зависит будущее. Стеффи даже начала заниматься общественными науками. Как и Карро.
– Шлюха, – говорит Карро.
Стеффи подавляет импульс ответить: «От шлюхи слышу».
Она смотрит на пол, но Карро ищет ее взгляда.
– Я слышала, что теперь ты закрепила за собой это звание.
Стеффи молчит, ей плевать на подколы Карро, потому что осталось три месяца и она закончит девятый класс.
– Ты развратная шлюха, – продолжает Карро. – Я слышала о твоих проделках в Сети.
– Что? – спрашивает Санджа, сверкая глазами.
Они как две умирающие ведьмы в замке, который скоро снесут. Но дурехи этого не понимают.
– Шлюха побывала на многих лесбийских сайтах знакомств, – говорит Карро. – Это обнаружил ее отец, я ничего не выдумываю.
– Что? – говорит третий голос, затем четвертый, а потом новость о нетрадиционной ориентации Стеффи разносится по всей школе.
Эта новость проникает во все классы, она у всех на устах, ее обсуждают в очереди в туалет, она летает, как мячик на столе пинг-понга, от одного ученика к другому.
Злюки называют ее «шлюхой», те, кто подобрее, – «лесби», и все потому, что слухи – это как наркотики в их школе. Но Стеффи так плохо не от этого, а оттого, что Карро откуда-то знает, о чем папа говорит с ней за закрытой дверью на Хервэген, 21.
Она хочет сказать Шелстрёму, что не может присутствовать на занятиях сегодня, что ее сейчас вырвет, и это недалеко от истины. Но тогда она не получит нужной оценки.
Шелстрём смотрит на нее, а Стеффи даже не может нормально вздохнуть. Откуда Карро знает, что происходит у нее дома? Если она шпионит, делает ли она это с помощью веб-камеры?
Стеффи не по себе, а Шелстрём спрашивает, как дела с проектной работой. Она пытается сосредоточиться.
– Проект, – говорит она. – Э-э-э… Я начала…
Она не помнит, какую тему выбрала. Ей очень сложно что-то придумать на ходу.
Шелстрём помогает ей:
– Швеция во время Второй мировой войны, так у меня записано.
Стеффи кивает. Шелстрём приподнимает бровь.
– Ты выглядишь так, будто понятия не имеешь, о чем идет речь. Если ты даже не начала работать, то на двух предстоящих неделях у тебя будет особенно много дел.
Стеффи снова кивает, на этот раз уверенней.
– Я начала, я просто думала о другом.
«Вторая мировая война, – отчаянно крутится мысль. – Вторая мировая война…» Ничего не приходит в голову. Затем она видит Альвара с растрепанными волосами на велосипеде в чужом для него Стокгольме.
– Я пишу о Второй мировой войне и музыке.
– Вот как?
Брови Шелстрёма снова приподнимаются.
– Да, я пишу о том, каково было в то время музыкантам в Стокгольме. Джаз-музыкантам.
– В Стокгольме?
– Да, не в Бьорке, потому что здесь никто не желал слушать джаз. По радио тут слушали Бетховена или какую-нибудь другую музыку.
– Да, звучит любопытно. Ты что же, провела свое исследование?
– Я разговаривала с одним пожилым человеком, который все знает об этом. Поэтому и я знаю.
Она смотрит на Шелстрёма. Когда она все это говорит, звучит серьезно. Может, и он так думает?
– И все же помни, совершенно недопустимо отсутствовать на уроках, даже с учетом исследования. Если так нужно, уведоми меня.
– Да, я знаю.
Учитель строго кивает, измеряет ее взглядом, и она выдыхает с облегчением.
– Цитаты должны быть в кавычках, – говорит Шелстрём – Должно быть ясно, какой источник ты использовала в какой части эссе… Проект должен включать письменные источники, которые подтверждают и дополняют устные.
– Понятно.
Он улыбается, хотя это случается редко.
– Я с нетерпением жду возможности прочитать твое исследование.
Такое ощущение, что она не виделась с Альваром целый год. Он слушает «Зажги меня, блюз», легко дирижируя одной рукой, и спрашивает, когда она проявит стокгольмские фотографии.
«У тебя есть дети?» – хочет спросить Стеффи, но в последний момент понимает, что о таком не спрашивают.
– Мне пятнадцать лет, – напоминает она и садится на кровать. – Я не знаю, что значит «проявить».
Когда Стеффи говорит это, она чувствует себя настоящим подростком, тинейджером. И почти идентифицирует себя с Карро, Кевином и всеми остальными ребятами, которые сейчас называют ее «лесби».
– Вот гимназия, – говорит она и показывает Альвару фотку на смартфоне.
Он щурится, пытаясь разглядеть изображение на экране.
– Я потом распечатаю это на листах большего размера.
– Здорово. Мне кажется, что я узнаю это место.
Стеффи улыбается – когда он видит Стокгольм, он говорит совсем как столичный житель. Она продолжает листать фотоальбом.
– А вот это ты узнаешь?
Альвар наклоняется над экраном. И улыбается.
– Это ведь Осогатан?
– Сто сорок!
Его пушистые брови сходятся. Он щурится еще больше, всматриваясь в пиксели.
– Нет… Нет, там все выглядело иначе.
Сердце Стеффи пропускает удар. Она хотела бы, чтобы память Альвара всегда оставалась ясной, чтобы все, что он говорил, было правдой. В конце концов, он теперь ее «устный источник», и этот источник должен подтвердить, как все было.
– Возможно, и иначе, – говорит она. – Но посмотри, там же написано.
Она приближает цифры двумя пальцами.
– Да вижу я, – кивает Альвар. – Но здесь что-то не так. Посмотри на двери, они наверняка ведут в котельную, а там слишком жарко, чтобы играть свинг.
Стеффи смотрит на старика.
– Может, ты запомнил неправильный номер?
Альвар качает головой, словно желая привести воспоминания в порядок.
– Нет, – говорит он. – Нет. Это было давно, конечно, но все же нет. Номер сто сорок.
Стеффи смотрит на него, на коричневые пятна возле уха, из которого торчат белые волоски, по виду как пух.
– Все в школе думают, что я лесбиянка, – говорит она.
Альвар переводит взгляд с экрана на Стеффи.
– Да неужели?
– Хотя это неправда.
– Я знаю.
Альвар произносит это на выдохе – не очень-то он привык, когда говорят о сексуальной ориентации молодежи. Но в душе он стиляга, так что Стеффи не переживает.
– Хотя мне не нравятся мальчики в школе. Кевин и прочие – они всем нравятся, а мне нет. Так что я не знаю.
– В «Налене» были две девушки, – говорит Альвар, и его взгляд начинает искриться. – Они всегда хотели танцевать друг с другом. Ла… нет, Лена. Лена и… Нет, секундочку. Одна называла себя кавалером, я помню. Но к ним все нормально относились.
Стеффи ложится на кровать и вдыхает запах мыла.
– Семьдесят лет назад вы были более цивилизованными, чем мы сейчас. И вы умели уважать людей.
Альвар пытается включить погасший экран, но он не загорается. Стеффи предлагает ему нажать на кнопку.
– Это веяние моды, – говорит он. – Люди учатся выражать свои истинные чувства. Но я понял, что нужно оставаться самим собой и не нужно принуждать себя испытывать то, чего нет. В противном случае это гиблое дело.
Стеффи понимает, что он имеет в виду. И она знает, что школа в Бьорке – это гиблое место.
– Так у меня было с Ингой-Лилль, – говорит Альвар и кладет смартфон на ночной столик.
У Инги – Лилль были прохладные кончики пальцев и теплые, нежные губы. Первые три недели он сочинял о них строчки в кухне у тети Хильды. В последнее время слух тетушки ухудшился, и теперь можно было напевать, что приходило в голову.
Первые недели после знакомства с Ингой-Лилль были как сумасшедший свинг. А месяц спустя они перешли в стадию блюза.
Альвар заметил это, потому что начал их сравнивать – Ингу-Лилль и Аниту. Например, когда оркестр Эрлинга настраивал инструменты к очень важному танцевальному концерту в «Занзибаре», Инга-Лилль, захлопав в ладоши, воскликнула, что Альвар просто неотразим, когда, наклоняясь вперед, терзает свой инструмент.
Анита весело взглянула на нее.
– Так может, ему всегда следует играть в таком положении, чтобы быть неотразимым? И, знаешь, он не терзает инструмент, он играет на нем.
Инга-Лилль с вызовом ответила:
– Эй, ребята, мне все равно, как это называется, но я вижу, что он хорош.
И почему «ребята», спрашивается? Она что, не выделяет Аниту среди них?
Анита подняла брови, но тут в разговор вступил Ингмар. Он громко рассмеялся и положил руки на плечи Аниты.
– Могу гарантировать, что Анита женщина до мозга костей, и она всегда замечает симпатичных парней.
Эти слова звучали в ушах Альвара на протяжении всего концерта, и он действительно терзал струны контрабаса, чтобы снять раздражение. Получается, что Ингмар уже видел Аниту обнаженной, раз так сказал. Совершенно обнаженной, без трусиков… И как по-хозяйски он приобнял ее!
Игра в клубе «Занзибар» была определенным шагом вперед для оркестра Эрлинга. Там была другая публика, и сами стены, казалось, сплетничали о джазменах, которые здесь играли. В то время газеты писали о «негритянской музыке», а обыватели говорили, что Луи Армстронг похож на обезьяну. Альвар слышал рычание Армстронга по национальному радио и боготворил его. Теперь он сам выдавал синкопы и полутона, которые заставляли Аниту покачивать плечами и бедрами так, что она не могла остановиться. И Ингу-Лилль тоже, конечно, заставляли.
Он вдохнул пот и сигаретный дым, наслаждаясь этими запахами. В начале вечера на танцполе вертелись три танцевальные пары, а теперь зал был полон.
Ингмару не нравилось, что Анита играла на пианино. Он выразил недовольство сразу после своего фортепианного соло в третьей композиции. Он заявил, что девушки не могут достойно играть и не идут ни в какое сравнение с мужчинами.
– А Алис Бабс? – возразил Альвар, но Ингмар и Эрлинг засмеялись и сказали, что это только в кино.
После этого Альвар уже не мог сказать, что слышал, как Анита играла и как была хороша. И он не мог сказать Ингмару, что, когда любишь, не будешь запрещать любимому человеку делать то, что ему нравится. В общем, это было не его дело.
Эрлинг сыграл последнюю ноту на кларнете. Послышались возбужденные, кокетливые, грустные и злые голоса. В «Занзибаре», в отличие от «Налена», можно было выпить столько алкоголя, сколько захочешь.
Альвар поставил инструмент у стены, ближе к входной двери, где холодный воздух соединялся с паром, исходящим от горячих тел. В футляре бас был в полной безопасности, но случайный удар ногой или локтем в джиттербаге мог повредить его, поэтому время от времени футляр приходилось перемещать.
– Это был необычный вальс. Как он называется?
Альвар обернулся на голос и заметил сразу три вещи. Первая – Ингмар, приобняв Аниту, положил руку ей на бедро. Вторая – Эрлинг смотрел на него с противоположного конца зала конца и делал какие-то знаки. И, наконец, третья – к нему обращался усатый мужчина в военной форме.
– Вы хорошо играли сегодня, – сказал он. – Ваше трио.
Слово «трио» он произнес с чрезмерно раскатистым «р» и коротким сдержанным смехом. Он был как минимум на двадцать лет старше остальных в «Занзибаре».
«Остерегайся военных, – помнится, наставляла мама, – особенно если они носят усы и говорят по-немецки».
Мужчина протянул руку. Он не говорил по – немецки, но Альвар увидел в его глазах войну. В ужасе он пожал его руку.
– Стен Перссон.
– Ал … Альвар Свенссон.
– Может быть, друзья тебя называют по – другому?
Альвар нашел в себе силы посмотреть в суровые глаза.
«Они хотят знать все», – снова вспомнились мамины слова. Взгляд Стена Перссона действовал как таблетка, заставляющая говорить правду.
– Ну… Эрлинг обычно называет меня «Парнишей». Мужчина улыбнулся, но лицо оставалось серьезным.
– Альвар «Парниша» Свенссон. Скажи, насколько ты привязан к своему оркестру?
«Они заберут меня. Определят на границу, чтобы стрелять в отчаявшихся норвежцев. Заставят стоять на страже с винтовкой в руке, и это все после шагающего баса… Черные усы…»
Он слышал, как тяжело бьется сердце.
– Я…
– А именно, – сказал мужчина, и сердце Альвара успокоилось.
Военные не используют выражения типа «а именно».
– Артур Эстерволл[29] не смог приехать в эти выходные. Это он посоветовал мне прийти и послушать трио Эрлинга. Вы же знаете, что слухи опережают вас?
Альвар с трудом подавил импульс поправить Стена Перссона. Не трио, а оркестр Эрлинга Карлссона из трех человек.
Артур Эстерволл?
Артур ЭСТЕРВОЛЛ?
– Тебе нужно встретиться с Сеймуром и Чарльзом в пятницу и порепетировать. Я думаю, это можно устроить.
Сеймур? Чарльз? Сердце Альвара снова начало сильно биться, но теперь по другим причинам. Артур Эстерволл, Сеймур Эстерволл, а Чарльз? Неужели Чарльз Норман, пианист, лучше всех играющий буги-вуги? Альвар взглянул в сторону Эрлинга, но не увидел его. А Ингмар, хоть и не заслуживал этого, был где-то под юбкой Аниты.
– Только я?
– Ваши коллеги, безусловно, талантливы, но мы ищем только басиста.
Перссон ушел, Альвар застыл с запиской в руке. На ней были обозначены адрес и время. Другой рукой он придерживал контрабас. Вокруг него по-прежнему танцевали и разговаривали люди, как будто ничего не случилось.
– Альвар! – прошептал Эрлинг через секунду над ухом. – Парниша! Ты знаешь, кто это был?
Альвар повернул голову к возбужденному товарищу и почти отстраненно произнес:
– Это был Стен Перссон. Он спросил, не хочу ли я играть в «Налене» с братьями Эстерволл.
– Ты?
Горящие глаза Эрлинга, недоверие в его голосе, записка в руках, облегчение оттого, что его не призвали в армию, – все это заставило Альвара, наконец выдохнуть.
– Я!
Граммофонная пластинка с песней «Парусник в лунном свете» замедляется, звук становится тише, потом умолкает. Стеффи встает, поднимает иглу и переворачивает пластинку.
– Я бы не поверила, что мне доведется играть в «Налене», – говорит она и отпускает иглу.
Поет Алис Бабс.
– Вероятность, – говорит Альвар, – увеличивается с количеством попыток.
– Если, конечно, не пытаться сделать что-то невозможное, как, например, съесть дерево.
Альвар смеется.
– Кто же захочет есть дерево?
Стеффи пожимает плечами и тоже смеется.
– Или еще что-то из серии «невозможно».
– С другой стороны, – отвечает Альвар, – у кого больше шансов съесть дерево? У того, кто пытается, или у того, кто ничего не делает?
Стеффи понимает, что он имеет в виду. Чем сильнее хочешь играть в «Налене», тем больше вероятность, что однажды сможешь это сделать.
Альвар снова улыбается.
– Откуда вообще ты это взяла? Дерево…
– Я подумала о пластинках. Ты говорил, что раньше они были на семьдесят восемь оборотов, а потом я подумала о деревьях, то есть пнях. Я всегда думаю о деревьях, когда меняю пластинку.
Альвар улыбается ее ответу. Он тянется за карандашом и блокнотом.
– Я решил, что позже ты получишь мой граммофон. Нам нужно написать твое имя печатными буквами.
Стеффи подозрительно смотрит на него.
– Когда это «позже»?
– Когда меня не станет. И, конечно же, все пластинки.
Стеффи не говорит то, что хочет сказать, поскольку знает – это нелогично. Но, по ее мнению, старики живут долго и не меняются. Именно поэтому они знают, как прожить еще дольше. Это прозвучит глупо, если она скажет, но ей бы хотелось и дальше так думать.
– Ну, это будет не так скоро, – вместо этого произносит она.
Альвар кладет перед ней бумагу и ручку.
– Такой звук, – говорит он, – через МР3 и компакт-диски передать невозможно. Пластинки писались без всякой электроники и потому звучат по-другому.
Почему он не ответил на ее реплику?
Это пугает Стеффи.
Стеффи приняла важное решение. Она больше не будет заниматься с Торкелем. Вернее, так – если Торкель не переменит скептического отношения к джазу, тогда она не будет ходить к нему. Задаст ему несколько вопросов, чтобы окончательно выяснить его мнение о джазе, и, если он ответит неправильно, она попросит маму переводить деньги за занятия Альвару. Пусть Торкель разучивает классику с кем-то другим, а ей нужно подумать о будущем.
Как только Стеффи открывает шкафчик, она замечает, что что-то не так. Книги, куртка и гитара лежат не на своих местах.
Она берет бас, и его головка отламывается.
Все это до ужаса похоже на попытку обнять обезглавленного человека, голова которого падает. Это первое сравнение, которое приходит на ум. Чувство тревоги растекается по телу от шеи до живота.
В коридоре сидят Карро и Санджа со своей свитой. Они смотрят на Стеффи с ожиданием. Карро заливается смехом, как будто кто-то сказал что-то смешное. Стеффи берет чехол за ручку и быстро уходит по коридору в другую сторону. Со стороны кажется, что в чехле убитый жираф.
В музыкальном классе Стеффи вытаскивает гитару и глубоко вздыхает. Головка была приделана к основанию с помощью скотча. Кто-то отпилил ее ровно у последнего колка, а шейка была распилена на несколько частей, которые теперь болтались на дне чехла.
Она достает одну из частей. Осторожно касается средним пальцем места, где должна быть D-струна, а указательным пальцем – места Е-струны.
Стеффи ничего не чувствует и почти не дышит. Думает о восемнадцатилетнем Альваре, которому скоро предстоит играть в «Налене», и тут в голову врывается сокрушительная мысль: ее бас мертв.
Когда Торкель заходит, она быстро запихивает все в чехол и застегивает молнию. Торкель никогда не ценил ее бас, и нечего ему видеть инструмент в таком состоянии. Она поднимается и смотрит на учителя, но не в глаза, а чуть выше груди.
– Я не буду играть сегодня.
– Серьезно?
– Да, я не хочу больше заниматься.
Торкель почесывает затылок.
– Ясно, ты утратила интерес?
Стеффи вспоминает, как играла шагающий бас, притоптывая ногой, как останавливалась на промежуточных нотах и утопала в синкопах в компании с Ханнесом, как бабочки порхали у нее в животе. Потом она вспоминает, как приходилось играть гаммы на гитаре, выполняя домашние задания Торкеля.
– Да, – отвечает она, – утратила.
– Печально. Но у тебя много работы в девятом классе.
– Да.
Стеффи несет свой бас домой на руках. Заходить к Альвару она не думала, но увидев, как он машет ей рукой в окне, сразу же поменяла направление.
– Что случилось с басом? – спрашивает Альвар, прежде чем она снимает куртку.
Стеффи не отвечает, а просто сидит на кровати, натянув покрывало на колени. Вдыхает мыльный воздух, чувствует пятой точкой порванный нейлон матраса. С тех пор как она вышла из школы, она ничего не ощущала, а теперь испытывает настоящую боль. Как будто живот вот-вот разорвется. Это как…
– Анита предложила бы кофе, – говорит Альвар и подходит к полке с пластинками. – Но у меня здесь нет ничего из этого. Поставим «Как высока луна»?
– Когда же они поймут? – говорит Стеффи.
Альвар оборачивается с пластинкой в руках.
– Кто – они?
– Карро и все остальные придурки.
Альвар садится в кресло, не выпуская пластинки.
– Что поймут?
– Что мне плевать на то, что они говорят. Мне все равно, даже когда они обзывают меня шлюхой и поливают грязью.
Ее голос срывается, когда она говорит «шлюха».
Альвар морщит кустистые брови, наклонившись вперед. Он смотрит на нее почти сердито, хотя она ни в чем не виновата.
– Тебя?
Он произносит это так, будто она ангел. С его вермландским акцентом это звучит как-то особенно.
– Но… – говорит Стеффи и не может продолжить из – за комка в горле, который только растет. – Но теперь… Я не понимаю как…
Она ненавидит плакать. Ненавидит громкие рыдания, но не может сдержаться. Падает на кровать Альвара, как будто ей три года, а не пятнадцать, и дает себе волю. Она ненавидит их всех за то, что им удалось забраться ей под кожу. Ненавидит и Альвара за то, что он такой добрый. Но больше всех она ненавидит себя.
Альвар садится рядом с ней и кладет руку на чехол гитары. Она сама открывает его. Он внимательно осматривает содеянное ястребиными глазами, наклонив голову.
– Это, – строго говорит он, – работа того, кто не умеет ценить вещи.
Стеффи с презрением фыркает:
– Да уж.
Больше всего ей хочется исчезнуть из Бьорке. Исчезнуть из этого мирка и оказаться в мире Альвара.
– Я хочу закрыть глаза, а когда я их снова открою, оказаться в Стокгольме. Я буду ходить в музыкальную гимназию, и у меня будет нормальная басуха.
Она берет пластинку и идет к граммофону, потому что, если сидеть на месте, становится только хуже.
– Когда я была там, мне казалось, что мое присутствие в Бьорке – дурной сон. А теперь мне снится, будто я в Стокгольме, и это сладкий сон.
– Так и есть, – говорит Альвар, глядя куда-то вдаль. – Именно так.
Она снова садится на кровать. Раскладывает кусочки баса на связанном крючком покрывале, пока в комнате играет «Как высока луна».
Стеффи смотрит на Альвара.
– Расскажи, как все прошло в «Налене»?
– Ты хочешь, чтобы я рассказал?
– Да.
– Мы можем побольше поговорить о твоей школе вместо этого.
– Нет, я хочу узнать о «Налене».
– В «Налене»… было празднично и многолюдно. Знаешь, так писали в анонсах.
О рекламных анонсах «Налена» ходили легенды. Некоторые из них казались гениальными. Топси Линдблом, управлявший «Наленом», казалось, неуважительно относился ко всему – от типографии до орфографии. Его целью было раздразнить всех лингвистов города.
Эрлинг нашел объявление в газете и показал его Альвару с восторгом и плохо скрываемой завистью. И он не преминул добавить, что ему полагается некоторая комиссия за авторство имени «Парниша» и открытие юного таланта. После этого он четыре или пять раз за вечер повторил, что теперь все на мази.
Выступать в «Налене» и быть простым посетителем – совершенно разные вещи. Альвар не был религиозным человеком, но когда он был в клубе перед открытием и настраивал свой инструмент, то чувствовал какое-то благоговение, божественное присутствие.
Сцена «Налена» скрипела у него под ногами. Сам Чарльз Норман брал аккорды на пианино, чтобы помочь ему настроить бас. Когда первые посетители вошли в зал, он разнервничался.
Некоторое время Альвар прохаживался по танцполу, слишком напряженный, чтобы станцевать джиттербаг перед выступлением, а когда присаживался где-то, тут же вскакивал. Если кто-то похлопывал его по спине, зная, что Альвар будет играть, он начинал икать. И все же большинство пришедших в «Нален» не знали его.
– Ты идешь? – спросил Эрлинг, кивая в пол.
Это означало предложение спуститься по лестнице и выпить в баре пива, а затем вернуться. Наверху алкоголь был под запретом, и нарушители проходили мимо охранников с закрытым ртом и сосредоточенным взглядом.
– Ты с ума сошел? Мне выступать через полчаса.
Эрлинг ухмыльнулся.
– Ты начинаешь зазнаваться.
Альвар запретил себе даже думать о других музыкантах, когда собрался взять первую ноту. Если он будет играть с оглядкой, как тогда с Тором Эрлингом, нужный настрой пропадет. Вместо этого он сосредоточил свой взгляд на танцполе, чтобы зарядиться.
Танцевали все. Крутились, подпрыгивали, беззаботно подергивали плечами и трясли руками. Со сцены Альвар видел море покачивающихся голов, и это зрелище завораживало.
После первой композиции он получил одобрение от Сеймура Эстерволла.
– Сеймур показал мне «класс»! – срывающимся фальцетом рассказывал он потом Эрлингу. – Я никогда не забуду его большой палец, вздернутый вверх.
Эрлинг засмеялся и похлопал его по плечу.
– Мы тобой гордимся, парниша. Неважно, что ты немного сбился. Ошибка новичка.
Альвар не мог припомнить, где он напортачил, но, с другой стороны, от волнения он бы не заметил, если б крыша «Налена» рухнула.
– Все было безупречно, – сказала Анита, отыскав их в баре. – Просто великолепно.
Инга-Лилль подошла сзади и крепко обняла его. А когда он повернулся, поцеловала в губы.
– Мой мужчина, – решительно заявила она. – Ты так стильно смотришься в оркестре!
Альвар поежился. Стильно… Она не могла придумать ничего лучше, кроме того, что он стильно смотрелся на сцене?
– Ладно, теперь можно и потанцевать.
Он знал, что с его стороны было неправильно смотреть на Аниту, предлагая это, ведь его девушкой была Инга-Лилль. И даже испытывал угрызения совести, когда вышел на танцпол. Но потом свинг затянул его. «Нален» пульсировал, и он вместе с ним.
В перерыве его окружили девушки. В пышных и узких юбках, с модными прическами и улыбками на лице. На мгновение Альвар увидел себя застенчивым семнадцатилетним подростком, стоящим в очереди в «Нален». Это ведь было совсем недавно!
– Я до сих пор не верю, что играл в этом оркестре… – проговорил он.
– Напомню, прекрасные дамы, что он также играет в оркестре Эрлинга Карлссона из трех человек, – вмешался Эрлинг, который стоял тут же.
– Да! Я видела тебя в «Занзибаре»! – сказала одна из девушек.
– Все верно, – ответил вместо Альвара Эрлинг.
– Сколько тебе лет? – спросила другая девушка с огоньком интереса в глазах.
– Хочешь узнать, не нарушишь ли закон, познакомившись с ним? – хихикнула ее подруга.
Альвар покраснел, но рассмеялся.
– Еще вопросы?
– Да, – сказал приглушенный голос позади него. – Ты собираешься вернуться в Бьорке?
Это была девушка из поезда.
Она похудела, и в уголках ее глаз можно было заметить пару морщинок. Позже, когда они уже сидели в кафе и пили кофе, ее голос звучал для Альвара музыкой – оказывается, он соскучился по вермландскому говорку.
– Я видела тебя несколько раз, – сказала она, – но не хотела подходить. Все думала, стоит ли мне с тобой заговорить? И помнишь ли ты меня вообще?
Она смотрела на него с таким беспокойством, и Альвар не понимал почему.
– Да. Я помню ту поездку в поезде как вчера, – мягко проговорил он.
– Почему ты не вернулся?
Этот вопрос запал ему в душу. Сразу вспомнилось, как мама обнимала его и говорила, что в дороге ему следует остерегаться немцев. Она испекла для него хлеб, и он обещал позвонить, как только приедет к тетушке Хильде.
– Не было причин.
– А на Рождество? Вероятно, это причина.
С тех пор как он уехал из Бьорке, прошло уже два Рождества. Каждое Рождество он сожалел о своем решении остаться в Стокгольме, но это длилось не больше пары дней.
В глазах девушки светилось отчаяние. Он не понимал, чего она хотела от него.
– Я приехал сюда, чтобы играть джаз. Другие музыканты долго репетировали, и многие учились в консерватории. Но у меня есть сильная воля…
– И талант, – добавила девушка.
– Я использовал любую возможность. Учусь так быстро, как только возможно. И все еще выплачиваю долг за инструмент. Я должен продолжать в том же духе. Понимаешь?
Она кивнула.
– Но ты все равно должен думать о своей матери.
– Мы пишем письма друг другу.
Ему не хотелось вдаваться в детали, разговаривая с этой девушкой, ведь они были, по сути, совсем незнакомы. Иногда, когда он думал о матери, на глаза наворачивались слезы. И даже время от времени, когда думал об отце.
Девушка молча помешивала кофе в чашке. Наверное, он должен что-то сказать, но за мыслями о родителях последовали мысли о братьях и соседях, которые всегда хорошо к нему относились, но он не мог вымолвить ни слова.
– Мне все равно интересно, – наконец сказала она. – Когда… поедешь ли ты в Бьорке?
Ее голос звучал приглушенно, как будто она хотела задавить рыдания. А может быть, она была простужена.
– И … сможешь ли навестить мою… мою малышку?
– Ты это сделал? Навестил?
В горле у Стеффи застрял комок. Хотя ее сломанный бас не ребенок, она понимает, что испытывала девушка.
– Навестил? Мы еще не дошли до этого.
– Это было тут? В Бьорке?
– На делянке у Кнута Сторфорса. Эльна Сторфорс, возможно, была ее тетей по материнской линии. И они заботились о ребенке.
– Почему?
Альвар задумался, поднес руку к губам и пощипал их. Его взгляд был направлен куда-то в пол.
– У нас в классе есть парень с фамилией Сторфорс, – сообщает Стеффи. – Кевин Сторфорс.
Альвар смотрит на нее.
– В маленьком Бьорке, – говорит он, – было бы, наверное, странно, если бы в твоей школе не было никого по фамилии Сторфорс.
Стеффи идет со сломанным басом по коридору «Сольхема», волоча чехол за собой. Она думает о том, что сказал Альвар: Сторфорс, Исакссон, Свенссон и Бернтссон – такие фамилии всегда был в Бьорке. Конечно же не Эррера, думает Стеффи, но на самом деле прежняя фамилия ее матери – Исакссон.
Опирающаяся на ходунки женщина дружелюбно улыбается беззубым ртом и говорит, что сегодня была прекрасная проповедь. В таких случаях Стеффи обычно соглашается и идет дальше, но в этот раз она остановилась.
– Сегодня среда, – говорит она.
И это не день для проповедей.
Старушка тревожно хмурит лоб, поднимает костлявую руку и пересчитывает пальцы, бормоча: «Воскресенье, понедельник, вторник… воскресенье…»
– Это была прекрасная проповедь, – кивает Стеффи, и обитательница «Сольхема» радуется.
– Конечно!
Затем она бросает взгляд на чехол Стеффи, и ее улыбка гаснет.
– Но деточка. Что случилось с… с твоей собачкой?
– Плохие люди сделали ей больно.
Старушка тяжело дышит и качает головой.
– Это же не малышка Свеа, не так ли?
– Нет. Мы сейчас идем к ветеринару, так что все будет хорошо.
Старушка с тревогой смотрит на нее.
– Все будет в порядке, – снова заверяет Стеффи.
– Тогда прекрасно, – с облегчением говорит старушка.
Для ее душевного спокойствия Стеффи берет чехол с басом на руки, как ребенка. Если выбирать между школой и домом престарелых, то «Сольхем» – ее любимый сумасшедший дом.
Стеффи не будет говорить об этом дома. Она знает, что произойдет: папа пойдет к родителям Карро, Карро пообещает быть добрее, а затем учинит что-нибудь еще похуже. Или будет проявлять показное дружелюбие. У нее в этом большой опыт. Было уже такое, что Карро смотрела ей в глаза и говорила, как она хорошо разбирается в математике: «Не поможешь ли ты мне?» А потом за спиной тихо говорила «шлюха», и в итоге получалось: «
Так что Стеффи ничего не скажет, и пока не найдет подходящего объяснения, что случилось с басом, будет играть на кларнете.
Очень сложно заставить его звучать достойно, когда она сама почти что сломлена. Не помогает даже то, что она ложится на кровать с кларнетом, будто он – бас.
Сидя на краю кровати, Стеффи играет минорные гаммы, которые рождаются в ее сердце. Кларнет издает жалобные звуки. Никакого вдохновения. Через полчаса она откладывает кларнет и садится за компьютер.
Прежде чем войти в «Точку», она надевает шляпу и сразу чувствует себя лучше. Теперь она не Стеффи, а Стиляга, уверенный в себе. Когда она видит имя Карро в сообщениях, то сначала хочет удалить все, но не делает этого.
– Я тебя ненавижу, – тихо говорит она, как когда-то, когда им было еще по одиннадцать лет и Карро говорила «шлюха» шепотом.
Потом открывает сообщение.
Пока Стеффи читает, приходит новое сообщение, и она его открывает.
Стеффи откидывается на спинку стула. Смотрит на сообщение и думает о том, кто она. Девушка, которую Карро так отчаянно хочет уничтожить? Парень, с которым Карро так же отчаянно хочет познакомиться в реальности?
Она снова думает все удалить, чтобы Карро исчезла, но это будет означать, что исчезнет и Стиляга. Останется девушка, которую хотят уничтожить. Она выбирает «ответить».
Стеффи не знает, кому она пишет, – то ли самой себе, то ли Карро. Ей абсолютно все равно, что подумает об этом Карро, но в любом случае она испытывает удовлетворение, назвав ее трусихой, даже если она этого не поймет. Нажимает «отправить» и выходит из «Точки» еще до того, как Карро успевает написать ответ.
«Сильные люди смотрят вперед», – думает она по пути в «Сольхем». Это не то, что написал бы Повел Рамель, но так пишет Стеффи Эррера.
Она решает прочитать текст Альвару, но его нет на месте. Дверь заперта. Из замочной скважины не доносятся звуки джаза. Нет его ни в гостиной, ни в столовой. Холодком закрадывается чувство, которое она отгоняла, после того как Альвар попросил ее написать свое имя для завещания.
– Ну, дорогуша, – говорит самая лысая из старушек «Сольхема». – Как дела?
Стеффи бросает на нее раздраженный взгляд, в панике молясь о том, чтобы избежать пустой болтовни, но старушка не отступает:
– Расскажи, тебе самой станет легче, вот увидишь.
Стеффи качает головой.
– Где Альвар?
Лысая старушка смеется. Хватает Стеффи за плечи теплой рукой и слегка разворачивает.
– Он, наверное, на улице, наслаждается солнцем. Такая прекрасная погода, первый день весны.
Стеффи хочет поправить ее, сказав, что еще не весна, но потом вспоминает, что, когда она шла сюда, на улице действительно светило солнце.
За дверью во внутренний дворик она замечает огромное ухо Альвара с торчащими волосами и костлявую руку, которую он держит в таком положении, будто что-то объясняет.
Стеффи поворачивается к морщинистому ангелу.
– Спасибо.
Женщина дружелюбно улыбается беззубым ртом.
– Спасибо, спасибо.
Стеффи надеется обнаружить Альвара в центре внимания здешних дам. Но солирует не он. Какая-то старушка развлекает всех рассказом о том, как ее отец не мог разобраться с устройством нового туалета. Стеффи смотрит на Альвара, который слушает с большим вниманием и время от времени громко смеется.
Она может представить, каким он был в семнадцать, – рисует его в своем воображении. Потихоньку она наблюдает и за другими обитателями «Сольхема». Смотрит на женщину, сидящую в углу с разинутым ртом. На седовласую старушку, которая рассказывают свою увлекательную историю, на Свеа, которая ведет себя на удивление тихо. Все они когда-то были подростками.
– Стеффи!
Альвар обнаруживает, что она пришла. Тут-то все и начинается.
Свеа бьет кулаком по столу.
– Сволочь! Уродка! Прочь отсюда!
Три старушки за столом съеживаются, беспомощно озираясь по сторонам.
Альвар поворачивается к Свеа.
– И вовсе она не такая. Она добрая.
Свеа фыркает.
– Вы все злые. Вы все – порочное отродье, вот что.
Две старушки поднимаются и уходят, стуча своими ходунками. Оставшаяся берет Свеа за руку и гладит ее.
– Вот так, Свеа. Вот так.
На седьмом «вот так» Свеа успокаивается.
Альвар расслабляется, глядя на укротившую Свеа старушку.
– Не могли бы вы закончить то, что начали рассказывать?
– Рассказывать о чем?
– О туалете.
Старушка смотрит на него в изумлении. Стеффи видит пустой взгляд, дружелюбную, но бессмысленную улыбку.
– О туалете?
Альвар кивает, гладя ее по щеке.
– Пустяки. Все хорошо.
– Ты понимаешь теперь, – говорит он позже, – почему я ценю твои визиты.
– Потому что я люблю джаз и потому что не забываю, что делаю и о чем говорю.
– Именно.
Они сидят на скамейке позади «Сольхема». У каждого с собой одеяло, так как солнце еще не очень-то теплое.
– Могу я записать тебя на диктофон? Для моей проектной работы? Я должна уже начать, так что мне это нужно.
Он смеется.
– Моя первая профессиональная запись. Как раз вовремя.
– Ты можешь что – нибудь рассказать о Второй мировой войне? Я буду писать об этом.
– Что-нибудь? Знаешь, для обычных людей война в Швеции в основном была связана с купонами, недостатком кофе и грубой бумагой. Но так было до того дня, когда в Стокгольме взорвали бомбы. Это случилось в феврале.
Вечером 22 февраля 1944 года в Стокгольме взорвались бомбы. Самый мощный взрыв был слышен во всем городе, а в Сёдермальме люди подумали, что наступил конец света.
В Васастане взрыв прозвучал как отдаленный хлопок – было похоже на звук, который издает газовая горелка, когда заканчивается газ. Тетя Хильда взрыва даже не заметила – у нее был плохой слух; старческий недостаток позволял ей хорошо спать, а Альвару барабанить по поверхностям, когда ему заблагорассудится. Сам Альвар вздрогнул. Поднялся и подошел к окну, но ничего необычного не увидел. Остаток ночи он спал хорошо.
Двадцать третьего февраля новость о бомбах была у всех на устах.
Альвар, как и все, сразу купил утреннюю газету и быстро пролистал ее. Репортеры утверждали, что это дело рук русских[30]. Никто не мог сказать, почему это случилось и повторится ли снова. Говорилось также, что больше всего пострадал Сёдермальм.
Альвар, не дочитав газету, сел на велосипед. Если бы его мать была рядом, она бы запретила ехать на велосипеде к месту, где русские сбросили бомбы. Но вдруг пострадали Анита или Эрлинг?
Он почувствовал огромное облегчение, когда увидел, что квартал Эрлинга цел. Навис над рулем, чтобы отдышаться, и услышал, как разговаривают люди вокруг. Многие, как и он, спешили в Сёдермальм, чтобы увидеть все своими глазами. А другие хотели поскорее убраться из пострадавшего района – покидали дома, в которых были разбиты стекла. Женщины плакали. «Теперь война и в Швеции» – вот что звучало на улицах тем утром. И, возможно, Аните было страшно.
Он проехал до театра Эриксдаль, на месте которого была воронка. Полиция оцепила район, но все равно там собралась толпа, чтобы посмотреть на разрушения.
Вот, сказал себе Альвар, глядя на зияющую дыру, на месте которой вчера возвышался театр, вот что делает бомба. Осознание было неприятным – война показала свое лицо. Не в силах больше видеть это, он повернул велосипед и поехал в Эстермальм.
Дома у Аниты Альвар был лишь однажды. На этот раз его не приглашали, но разве это имеет какое-то значение после ночной бомбардировки? У ворот стояли две нарядные дамы в меховых муфтах и сдержанно разговаривали. Альвар услышал слово «война».
Швейцар не узнал его.
– Посылка для Бергнер, – на ходу сочинил Альвар.
В лифте у него было время подумать. Если откроет ктото другой, как он подаст Аните знак? Сказать, что он пришел передать что-то, но что?
Когда-нибудь он женится на Аните – эта мысль пришла ему в голову после ночи, проведенной с Ингой-Лилль. На этом их отношения закончились. Эрлинг наставлял: «Хитрость в том, чтобы заставить девушку почувствовать себя единственной в мире», – впоследствии Альвар понял, что это было ошибочным утверждением. Ошибочным – для него, потому что единственной для него была Анита. А может быть, Эрлинг даже намеренно советовал так.
Лифт остановился, а он все еще не придумал подходящего повода вызвать Аниту. Просто поднял руку и позвонил в дверь.
Открывшей женщине было за сорок, и она выглядела уставшей. Ее сходство с Анитой заключалось разве что в стройности. Она улыбалась, вопрошающе глядя на него.
– Да?
Альвар снял шляпу и, чтобы произвести хорошее впечатление, сказал «добрый день» вместо «здравствуйте».
– Добрый день, миссис Бергнер. Я ищу мисс Аниту.
Женщина снова улыбнулась и объяснила, что она не миссис Бергнер.
– А Анита? – покраснев, спросил Альвар, но женщина, вероятно горничная, уже прошла в глубь квартиры.
У настоящей миссис Бергнер были темные волосы и серые пытливые глаза. Альвар хотел сказать, что они с дочерью похожи, но не знал, уместно ли это. Прощупав его взглядом, она повернулась, чтобы убрать чашки с сервировочного стола. Горничная с любопытством наблюдала за ними, но миссис Бергнер, справившись с чашками, сказала «спасибо, Эдна» таким тоном, что горничная сразу поняла намек выйти.
Анита тоже была в гостиной – сидела по другую сторону стола. Когда Альвар был здесь, она ходила по квартире, показывала ему книги и портреты, а сейчас казалась напуганной.
Миссис Бергнер немедленно начала допрашивать его:
– Где ты живешь, Альвар?
– В Васастане.
– Но ты не из Стокгольма.
– Я из Бьорке, Вермланд. Я живу у тетки моей матери, Хильды Ур.
Он заметил, как Анита скривила губы, когда он упомянул полное имя тетки.
– А твои родители?
Он сглотнул.
– Свенссон. А я – Альвар Свенссон. Из Бьорке.
Уместна ли была его шутка?
Миссис Бергнер улыбнулась, и, может быть даже, в ее взгляде мелькнула благосклонность. Альвар уцепился за эту мысль.
– Свенссон из Бьорке, – повторила Анита и нервно рассмеялась.
Если бы не ее мать, она бы точно рассмеялась от души.
– А чем занимается твой отец?
Ему бы следовало посоветоваться с Анитой, прежде чем прийти сюда. От мокрых рук на брюках образовались темные пятна. Он не будет врать – ложь о родителях чести не делает.
– Он работает с лесом.
– Как это?
Альвар посмотрел на стол, чтобы миссис Бергнер не заметила его озадаченного взгляда.
Как вообще работают с лесом?
– Он занимается вырубкой, посадкой… В собственном лесу.
– Значит, он владеет землей.
То, что отец владел землей, не было ложью, за исключением того, что лес был поделен по наследству между четырьмя братьями.
– Да.
– А где вы познакомились с Анитой?
Вопрос был столь неожиданным, что Альвар начал икать.
– Мы познакомились в клубе верховой езды.
Лицо загорелось. Альвар Свенссон из Бьорке решительно был никудышным лжецом. Анита напряглась, и ему казалось, что он видит, как лихорадочно проносятся мысли в ее голове.
– Все было так неловко, мама, – быстро произнесла Анита, смеясь. – Для Альвара. Он не умел ездить верхом, но, когда оказался там, был вынужден попробовать. А другие в это время смеялись над ним.
Миссис Бергнер недоверчиво кивнула и повернулась к Альвару.
– А зачем ты поехал туда, если тебя не интересовала верховая езда?
– Ради развлечения, – начала было Анита.
– Я разговариваю с Альваром.
Альвар сглотнул, икнул, вспотел.
– Я музыкант. Басист. Играю на вечерах, концертах… в разных местах.
Миссис Бергнер смотрела на него так, будто он обманывает, и Альвар снова покраснел. Сверлила и сверлила его своим прищуренным взглядом. Наконец она поджала губы и кивнула.
Совсем не так он представлял себе этот визит. Зачем он тут вообще?
– Я видел бомбу, – внезапно произнес он.
Глаза миссис Бергнер тут же расширились, а глаза Аниты стали круглыми, как тарелки.
– Бомбу русских?
– Не знаю, было ли это дело рук русских. Но теперь от театра не осталось и следа.
Все молчали. Теперь можно было с точностью сказать, что мать и дочь похожи. Анита затаила дыхание.
– Я ездил туда на велосипеде, – продолжил Альвар. – Потом я подумал, что, возможно, Анита напугана, и приехал сюда, чтобы удостовериться, все ли в порядке.
Анита переглянулась с мамой и засмеялась.
– Это очень мило с твоей стороны. Альвар всегда так заботлив, мама. Как младший брат.
Миссис Бергнер задумчиво поглаживала подбородок, наблюдая за дочерью и Альваром. Как младший брат? Вероятно, эти слова зацепили ее, а уж Альвара больно царапнули.
Аните исполнилось двадцать четыре года, почти двадцать пять. Мог ли девятнадцатилетний парень рассчитывать, что будет выглядеть как зрелый мужчина в глазах такой девушки? Миссис Бергнер ответила на этот вопрос для себя. Зрелый мужчина никогда бы не получил разрешения проследовать с Анитой в ее комнату.
Альвар не мог защитить себя от этого чувства, когда был наедине с Анитой. Это было так, будто гуляешь по лесу и внезапно обнаруживаешь поляну между деревьями. Бороться за место в оркестре, вести беседу с тетей Хильдой о развратности молодежи и объезжать весь город с поручениями Окессона – такова была жизнь, и она требовала усилий. С Анитой он мог закрыть глаза и почувствовать, как замедляется пульс.
Анита присела за письменный стол и посмотрела на него.
– Думаешь, война пришла и сюда?
Альвар не хотел говорить о войне, но ведь прошлой ночью тут гремели взрывы. Он вспомнил о чувстве, которое испытал, стоя рядом с воронкой на месте театра. Затем подумал о солдатах на норвежской границе, о которых все время говорила мать.
– Война была здесь все это время. Думаю, окна не должны выглядеть так, как сейчас. – Он кивнул на темные шторы.
Анита встала и взъерошила его волосы. Прикосновение ее рук отозвалось импульсами по всему телу. Почему он снова подумал о том, что сердце слишком быстро колотится?
Она отошла к дивану, села и похлопала по пустому месту рядом.
– Иди сюда. Я не хочу, чтобы мама слышала.
Они сидели рядом друг с другом. Бомбы уже не падали, но Альвару казалось, что земля содрогается.
– Ты мне как младший брат, – сказала Анита.
– Я не твой младший брат.
– Да. Но я старше. Я старше, и у меня должно быть побольше опыта, и… я совсем запуталась.
Слова «младший брат» звучали оскорбительно, но Альвар пытался игнорировать их.
– Мне почти двадцать пять, и я, по идее, должна уже уехать из родительского дома, выйти замуж. Знаешь, мама позволяет мне встречаться со всякими там чиновниками, за одного из которых, по ее мнению, мне нужно выйти замуж.
Нет, Альвар не знал об этом. Но он умел молчать и слушать.
– А Ингмар… Ты пришел, когда взорвались бомбы. Почему не Ингмар?
– Может, он испугался.
– Бомб?
– Твоей мамы. По крайней мере, меня она напугала.
Анита слегка улыбнулась, как будто Альвар пошутил. Ему нравилась ее улыбка.
– Я ему нравлюсь, я это знаю. Но он такой непростой. С ним непросто даже поговорить, я постоянно чувствую, что должна быть настоящей женщиной рядом с ним.
Она сказала слово «женщина» таким тоном, что Альвар сразу все понял.
– Все так неопределенно, – продолжила Анита. – А все эти чиновники, директора и банкиры старые. Даже если не по возрасту, то по поведению уж точно.
Альвар посмотрел на нее. Она водила большим пальцем по своему запястью, как будто пыталась разбередить рану, которой не было.
– А я слишком молод, – вздохнул он.
Анита посмотрела на него и засмеялась.
– Очень молод.
Когда она это сказала, ее глаза заблестели. И это не была игра его воображения. Что-то в ее взгляде подсказало, что ей нравится это.
Это был шаг вперед.
В карих глазах Стеффи светилась грусть, когда она уходила. Был ли он таким же в свои пятнадцать? Едва ли. Чувство легкости никогда не покидало его, даже сейчас. И если бывали в жизни тяжелые моменты, он с ними справлялся.
Она – подросток, ее движения как будто не связаны между собой, пока не начинает играть свинг. Подростки все нескладные. Был бы он лет на двадцать моложе, он бы научил ее танцевать джиттербаг, и тогда бы девочка обрела гармонию. Нет, пожалуй, на тридцать. Или лучше на сорок…
Альвар предпочитает лежать на спине, когда отдыхает, но иногда у него появляется ощущение кома в горле, и он поворачивается. В последние дни ком появляется чаще.
Он не понимал, насколько все плохо у Стеффи и как она страдает, пока не увидел сломанный бас. Неужели он настолько толстокожий? В детстве мама говорила ему думать о слабых, но это было так давно, что он уже успел забыть точную формулировку.
Шея болит сильнее, и Альвар снова меняет позу.
Вскоре после взрыва бомб в Стокгольме пришло письмо от матери. Она просила его вести себя осторожно и остерегаться войны.
Альвар улыбнулся, когда прочел последние строки. Сразу представил мать, неуклюже выводящую строки, и отца за ее спиной. Он так давно их не видел, что уже забыл, как звучат их голоса, зато точно помнит их запах. Ему следует поехать домой. Скоро. Только сначала он еще раз наведается в «Нален». И докажет Аните, что он настоящий мужчина.
Он решил написать песню, которая покорит ее сердце. Вечерами в кухне Хильды он приглушенно играл на гитаре.
Однажды зашла тетушка Хильда.
– Что это за шум? – закричала она, будто он был глухой.
– Это Бетховен, – ответил Альвар и повторил громче: – БЕТХОВЕН.
Хильда скептически поджала губы.
– Я слышала, что это не Бетховен. Это же не джиттербаг?
– Нет, конечно, – сказал он, так как это действительно был не джиттербаг.
– Ты же не играешь всякую там негритянскую музыку? Даже не думай об этом!
– Да, я помню, – ответил он, продолжая сочинять.
Он назвал песню «Девушка и воздух», и это был джазовый фокстрот. Альвар-джаз – так он окрестил свой музыкальный стиль. Песня была о том, что от желания девушки зависит, сможет ли она изменить то, как ощущает все вокруг себя. И даже если он не знал английского в совершенстве, ему казалось, что песня звучит весьма достойно. Ему даже удалось срифмовать нужные слова.
Альвар смеется, лежа на кровати в доме престарелых «Сольхем». «Никогда, – говорит он самому себе и поднимает вверх указательный палец, – никогда ты не должен рассказывать Стеффи, что рифмовал слова „воздух“ и „рядом“». Стеффи знает, что рифмуется, а что нет.
Он поворачивает голову в другую сторону и наклоняет ее.
Не спать!
Стиляга не теряет времени, это было бы безумием. Но у Стеффи не получается быть собранной. По плану она должна проводить
Долго, и это ее удручает.
Потом ее тянет в «Точку».
Страница Стефани Эрреры совсем не похожа на страницу Стиляги. Они даже разных цветов. В личке нет новых сообщений, но в ленте целых три поста. Карро никогда не пишет ей в личку. Если бы писала, это смягчило бы унижение, ведь сообщения больше никто не увидит. А просмотр ленты – это то же самое, что окунуться в дерьмо.
Но она – Стиляга, и никто не сможет вывести ее из себя. Она.
Тверда.
Как.
Камень.
Первая запись в ленте от Карро:
Я уже и подзабыла, какая ты уродка, пока не пришла сегодня в школу. Теперь я понимаю, почему никто из парней не хочет тебя и почему ты вынуждена шарить по лесбийским сайтам в Нете!!!
Стеффи нажимает
Читает второе сообщение.
Шлюха.
Четко сформулировано.
Стирая пост, Стеффи думает, что ей следует просто забить. Забивая, она каждый раз доказывает Карро, что ей не все равно, и если Карро хочет играть в эти игры, пусть играет.
Затем она несколько раз вдыхает и выдыхает. Пора заняться поиском информации. Ей не следовало заходить на «Точку».
Запись номер три в ленте не от Карро. Пишет кто-то по имени Саймон Челман, и сначала Стеффи ничего не понимает.
У тебя, конечно, есть огромный плюшевый медведь. И я надеюсь, что это лишь троллинг, иначе они просто больные. Кстати, ты уже слушала Авишая Коэна?;)
Авишай Коэн. Сначала Стеффи смутно припоминает имя, затем по телу распространяется жар. Она снова в коридоре музыкальной гимназии, со всех сторон ее окружают ровесники, они болтают, и никто не испытывает к ней отвращения. Парень в берете нашел ее в Сети – значит, запомнил ее имя. К тому же он назвал Карро больной на голову.
Жар перерастает в ком в горле. Он мешает дышать и вызывает слезы. Она не может их остановить, и ей приходится бежать в туалет.
Стеффи столько раз плакала в школьном туалете. Она научилась плакать тихо, чтобы никто не слышал. Иногда, чтобы заглушить рыдания, она открывает кран с водой. Но этот плач – совсем другое дело. Он подобен прорвавшейся плотине. Как-будто кто-то разрушил стену, чтобы она могла освободиться от всего этого.
Выйдет грустная песня, думает она. Как раз отвечающая ее чувствам.
Звучит почти как рэп, и она теряется: как совместить рэп с джазом? При правильной басовой могло бы получиться, но баса у нее нет.
Она старается не думать о своем обезглавленном инструменте, вставляет ключ в замок и сосредоточивается на другом.
На том, о чем написал ей Саймон Челман.
Папа с Эдвином в Карлстаде – Эдвину нужны очки, – мама на работе, и Стеффи надеялась, что в квартире никого нет. Попрактикуется пока на кларнете. Но в коридоре валяются туфли Джулии и Фанни. Дверь Джулии приоткрыта, они говорят о парнях. Стеффи закатывает глаза – лучше и правда быть лесби, чем постоянно трепаться о парнях.
– А Дэвид! – Фанни хихикает фальцетом. – Как чертов миксер!
– Микшерный пульт, – вторит Джулия. – А как насчет…
Тишина. Стеффи подходит ближе, думая сказать им, что она дома и ей нужно заниматься, но тишина подозрительна. Через щель в двери она видит головы Джулии и Фанни, но то, что она видит, длится не больше секунды, и, возможно, она могла ошибиться.
Джулия снова хихикает.
– О'кей, я поняла. Что-то вроде электрического венчика.
– Точно! Некоторые парни именно такие.
– Да… – задумчиво говорит Джулия. – По-моему, девушки красивее, лучше во всем.
– И мы делаем эпиляцию, – решительно заявляет Фанни. – Мы с тобой, во всяком случае. Парни, которые заполучат нас, просто везунчики.
Джулия смотрит на Фанни, а Стеффи смотрит на них в щелку, как дети смотрят запрещенный фильм. Ее сестра, кажется, собирается что-то сказать, но молчит.
– И чего мы так влюбляемся в парней? – смеется Фанни. Джулия кивает, но улыбка у нее не очень-то и веселая.
– У парней чему-то можно научиться. К примеру, у Лукаса. Он хорошо целуется. Как? Давай покажу.
Джулия поворачивается к Фанни, нежно кладет руку на ее шею, закладывает прядь волос за ухо, наклоняется и целует ее.
Стеффи почти ничего не знает о тайнах любви, но, кажется, понимает, что сейчас чувствует Джулия. Поцелуй такой долгий, что Стеффи вынуждена отвести взгляд. Затем она слышит, как Фанни громко смеется.
– Боже, не понимаю, почему ты рассталась с Лукасом!
Покрасневшая Джулия тоже смеется. Она говорит, что предпочла бы парня с машиной, потом снова говорит о поцелуях, но Фанни начинает рассказывать о рокере, которого встретила на фестивале: у него в палатке было дерево чудес.
Стеффи отходит от двери, хотя ей интересно, что это за дерево такое. Идет в кухню, кладет хлеб в тостер и ждет. Хлеб подпрыгивает с громким щелчком. Через три секунды в кухню влетает Джулия.
– Ты давно дома? – спрашивает она.
– Довольно давно.
– Сколько?
Стеффи смотрит на старшую сестру, которая подкинула инфу, что она, Стеффи, лесби, и даже распечатала доказательство.
– Двадцать две минуты и пять секунд, – отвечает она. – А теперь семь, девять, одиннадцать…
Джулия качает головой.
– Я и забыла, что ты сумасшедшая.
– Почему ты хочешь это знать? Ну, когда я пришла?
Джулия пожимает плечами.
– Да мне все равно.
– Если тебе интересно, видела ли я… чем вы занимались в комнате… с Фанни.
Джулия краснеет, румянец ярко выделяется на смуглом лице.
В дверном проеме нарисовалась Фанни.
– Подглядывала? – смеется она.
Джулия красная как помидор, а Фанни совершенно спокойна.
– Ну и что, что она подглядывала. Так она хотя бы научится избегать электрических венчиков, верно? Если ей вообще нравятся парни. – Она толкает Джулию локтем, и это, кажется, действует на речевые способности сестры.
– Чтобы чего-то избежать, сначала нужно попробовать… да. А вообще, чтобы заполучить парня, нужно сначала научиться этому искусству.
Стеффи кладет сыр на бутерброд и откусывает. Распечатка из Интернета, покрасневшие щеки Джулии, Карро, обзывающая ее «лесби», и смеющаяся Фанни.
Пазл сложился.
Фанни убежала домой, Джулия заперлась в своей комнате. Стеффи какое-то время бродила взад-вперед перед дверью, хотя ей нечего было сказать, потом ушла в свою комнату и достала сломанный бас. Если открутить все струны и использовать суперклей, можно будет все склеить.
Она начинает с того, что раскручивает струны, затем пытается присоединить головку… Нет, ничего не выйдет: при распиле почти два миллиметра пропали. Она зажимает струну – бас не звучит.
В тишине она задается вопросом, плачет ли Джулия. Если бы папа был дома, он бы зашел к ней, сказал бы «Джунита» и спросил как дела. Джулия не стала бы рассказывать, но ей бы в любом случае полегчало. А может, она и не плачет.
Стеффи снова прислушивается, потом ложится на живот и записывает придуманный по дороге домой текст, к которому подошла бы басовая линия. Надо бы добавить еще что-то, но не получается.
Джулия плачет?
Стеффи идет в кухню, тряпкой убирает со стола крошки, чтобы осчастливить папу, потом садится на диван в гостиной и пролистывает журнал с товарами магазина
Она стучит в дверь. Затем снова.
– Не входить!
– Это я …
– Не входи, я сказала.
Стеффи по-прежнему беспомощно стоит у двери, соблюдая протокол, который запрещает входить в чужие комнаты без разрешения. Она снова стучит.
– Ну что тебе?!
Когда она решается открыть дверь, Джулия лежит на животе в своей кровати. Стеффи присматривается: вроде бы не заметно, что Джулия плакала, глаза у нее не красные.
– Я ничего не скажу, – говорит Стеффи.
Джулия с подозрением смотрит на нее.
– Ты о чем? Нечего… Я не… Ты не поняла, о чем говорила Фанни, или…
Стеффи думает уйти, но садится на край кровати.
– Я ничего не скажу, – повторяет она.
Джулия отворачивается. Накрашенные глаза смотрят на что-то невидимое. Когда она делает вдох, он получается прерывистым. Затем она смотрит на младшую сестру.
– Если скажешь… если скажешь хоть слово…
Стеффи могла бы протянуть руку и погладить Джулию по голове, как делает папа, но она не папа.
Джулия тяжело дышит.
– Ты ничего не скажешь?
– Ничего. Обещаю.
Голос сестры становится хриплым, почти неузнаваемым.
– Я не понимаю, почему это происходит со мной.
Стеффи ложится рядом с ней. Давным-давно, когда они были маленькими, они часто лежали так.
– В этом нет ничего дурного, – говорит она.
Джулия фыркает. Или переводит дыхание. Друг на друга они не смотрят – обе смотрят в потолок.
– Нет ничего плохого в том, чтобы быть самой собой, – говорит Стеффи через некоторое время.
– Я знаю.
Потом все меняется.
– Ты умеешь играть на своих чертовых инструментах, – смеется и рыдает Джулия. – Ты можешь любить свой чертов…
Стеффи думает, что теперь Джулия прогонит ее. Не стоило говорить это.
Но Джулия глубоко вздыхает.
– Ладно, забудем. Иди поиграй на своем басу или что-то в этом роде.
Потолок в комнате Джулии такой же, как потолок в комнате Стеффи, но кажется другим, когда смотришь на него. Над кроватью висит плакат с Джастином Бибером.
– Мой бас сломан.
– Что?
Джулия приподнимается на локтях, и Стеффи прикусывает щеку.
– Они сломали его, потому что считают меня лесби.
Джулия не отвечает. Стеффи не осмеливается взглянуть на сестру – разглядывает потолок и прислушивается к трубам. Кто-то смывает унитаз этажом выше. За окном зажигаются уличные фонари.
Когда она ложится спать, приходит Джулия. Она не стучит в дверь – она никогда так не делала. На кровать тоже не садится – стоит у двери в розовом свитере.
– Я кое о чем подумала. Ты можешь попросить новый бас на день рождения.
Стеффи пожимает плечами, но под одеялом этого, наверное, не видно.
– Мне лучше получить деньги. Я не хочу говорить им о том, что случилось.
– Хорошо. Надеюсь, ты получишь много денег и тебе хватит.
Стеффи никогда не говорила спасибо Джулии. А Джулия никогда не извинялась перед Стеффи.
– Хорошо.
Теперь Стеффи слушает Авишая Коэна и Мишеля Ндегеоселло на своем плеере. Когда она дает послушать их Альвару, он немного морщится.
– Да, это сейчас очень модно.
– Нет, ты послушай. Послушай игру на басу. Подожди…
Она находит видео на
Затем Альвар подходит к полке с пластинками и выбирает запись оркестра Дюка Эллингтона.
– Ты слышала басиста Джимми Блэнтона?
Стеффи вздыхает, но в этом ершистом старике есть что-то особенное, и она не может злиться на него.
– Много раз, но мы можем снова послушать.
Альвар смотрит на нее, пока ставит пластинку. Его кустистые белые брови выражают настойчивость.
– Знаешь, он умер от болезни легких. От туберкулеза.
– Правда?
– В двадцать три года, еще совсем ребенком. Пока я ехал на поезде в Стокгольм, Джимми Блэнтон лежал и кашлял кровью, я часто об этом думал. Но его музыка живет в граммофоне. Это обычно говорил Эрлинг.
В 1945-м Эрлинг стал все чаще и чаще говорить о том, что однажды они все умрут.
– Как Блэнтон. Никогда не знаешь, когда это случится.
Он включил дорожный граммофон, которому было выделено место в центре подвала на Осогатан. Определение «дорожный граммофон» было скорее выдумкой производителя, но, как заметил Эрлинг, когда принес его, десять килограммов как-никак меньше двадцати.
– Мне двадцать, – сказал Альвар. – А Блэнтону был двадцать один, когда он записал пластинку.
Эрлинг ухмыльнулся.
– Ты поставил высокую планку, парниша. Если ты думаешь, что провернешь то же самое за год.
Анита улыбнулась.
– У него получится.
– Откуда ты знаешь? – быстро спросил Ингмар. Наверное, это что-то значило.
– Я просто имею в виду, – сказал Эрлинг, явно обеспокоенный уверенностью Аниты, – что наша смерть не имеет значения, если мы оставим что-то стоящее.
Они сидели и думали, пока Дюк Эллингтон играл на пианино, а Джимми Блэнтон – на басу. «Чтобы действительно что-то сделать, – думал Альвар, – нужно пользоваться каждым шансом, который у тебя есть». Нужно всегда говорить «да» Лулле Элбою, Сеймуру Эстерволлу и Тору Эрлингу, которые после успеха в «Налене» стали все чаще нанимать его в качестве басиста. Иногда он даже не осмеливался признаться Эрлингу, сколько концертов отыграл и какие деньги стал получать.
– Мы сидим здесь и слушаем Блэнтона, верно? – сказал Эрлинг, когда трек почти закончился. – Но на самом деле он не умер. Так же будет и в нашем случае. Еще долго после того, как мы умрем, в двухтысячных, люди будут слушать оркестр Эрлинга на пластинках. Мы будем жить, но по-другому. Это бессмертие. Люди будут говорить: «Послушайте басиста, это Альвар Свенссон играет в оркестре Эрлинга. Послушайте Ингмара, как же он виртуозно играл».
Анита рассмеялась.
– А это Эрлинг, – поддразнивает она, – величайший из всех.
Эрлинг тоже засмеялся, притворившись смущенным, но на самом деле остался доволен.
Альвар поднялся.
– Я тут кое-что написал, – сказал он, покраснев от своего признания.
Эрлинг встал и схватил кларнет.
– Не знаю, не знаю, парниша. Мне надо быть в типографии через час, и нам стоит включить в выступление «Милую Джорджию Браун». Без нее на серьезных концертах не обойтись.
Альвар старается не показать своего раздражения.
– Мы же делаем это каждый раз.
– Видишь ли, мы не можем играть неизвестные вещи, если хотим, чтобы нас воспринимали серьезно, – вставил Ингмар.
Казалось, что Анита хотела возразить. Но она воздержалась. Эрлинг вперил взгляд в спину Ингмара, сидевшего за пианино.
– Давайте прогоним сначала!
Когда Альвар собирался сесть на велосипед, чтобы поехать в Васастан, Анита быстро приобняла его.
– Пока, – сказала она вслух и прошептала: – Подожди меня за углом.
Ее теплый шепот опьяняюще звучал в ухе, и он чуть не упал, свернув за угол. Запыхался, как будто проехал несколько кварталов.
Прошло пять минут, Аниты не было, она не пришла. Дыхание Альвара успокоилось, но жар в ухе не утихал.
Анита не шла и не шла. А затем внезапно появилась.
– Мне пришлось задержаться, чтобы Ингмар отпустил меня одну.
Она засмеялась, и Альвар тоже, и по привычке икнул, хватая ртом воздух. Анита стояла так близко к нему. Был март, в газетах писали о концентрационных лагерях в Германии, и все говорили о смерти. Может быть, поэтому жизнь ощущалась так особенно в дыхании между их покрасневшими носами.
– Я хочу услышать твою песню.
Ни у кого из них не было ключа от подвала, но Анита сказала, что все уладит. Она постучала в дверь, сказала что-то охраннику с мясистой губой, и он их тут же впустил.
– Это ни за что бы не сработало, если б попросил я, – сказал Альвар.
Анита улыбнулась.
– Да.
К этому времени он поцеловал уже четырех девушек. То есть трех. Одна из них потянулась поцеловать его первой, а он в это время отвернулся, и девушка угодила в щеку. Но так или иначе, опыт был. Одна девушка даже сравнила его с актером Рональдом Рейганом, она видела его в фильме «Дорога на Санта-Фе». Но это все же не приближало Альвара к Аните. Она слишком много значила для него, была у него в крови, и он чувствовал себя робким юнцом.
Анита сидела за пианино и ждала, когда он сыграет свою песню.
– Она на английском, – сказал Альвар и сразу же пожалел об этом. Надо было сказать, что он написал ее без текста.
– Я жду с нетерпением.
Чему она улыбается – его волнению? Ей это нравится? Альвар понятия не имел. Он взял бас, потому что она так хотела.
– Начало с B.
– Хорошо.
– Но песня еще не готова полностью.
– Я слушаю.
– Там ничего особенного.
– Альвар! Играй.
Дома Альвар играл на гитаре, и на басу мелодия не звучала как надо. Нужно было думать о переходах. После вступления он стал увереннее, играл громче и осмелился даже запеть.
Это все еще была просто песня, а не признание. Признание было в конце.
– «В воздухе витает еще что – то, когда я рядом с ней и ощущаю аромат ее волос. Что-то подсказывает мне, что она рядом. Все сразу проясняется. О, все сразу проясняется. Вероятно, я ее люблю».
Он едва осмеливался смотреть на нее, когда пел последние слова. Лицо Аниты сияло, но он не мог понять, что она испытывает. После второго куплета она повернулась к пианино и подстроилась к нему, начав с B. Если бы он был кем-то другим, он бы сказал: «Здорово, что девушка, которой посвящена песня, подыгрывает мне». И она запала бы на его слова. Но он был Альваром, и ему по-прежнему было всего семнадцать, когда речь шла об Аните.
Он внезапно прервался.
– Эта песня посвящена кому-то определенному?
«Конечно же!» – подумал Альвар.
– Это просто джазовая песня, – сказал он, – они все так и звучат.
Анита повернулась к нему, дразняще и пытливо посмотрела в глаза.
– Нет, джазовые песни не совсем так звучат.
Она продолжала говорить что-то, пока они не вышли на улицу. Альвар покраснел, и она подумала, что это забавно. Засмеялась и пропела слова, которые смогла запомнить, а окончание сымпровизировала.
– Это для Улле? – спросила она. – Или для Анны – Лизы? Или, может, для Кестин или Битты?
Альвар вел свой велосипед к трамвайной остановке, уклоняясь от ее вопросов и в то же время поражаясь, как ловко ей удавалось заполнить пробелы в тексте: «Повсюду воздух, а дышать нечем, воздух – подсолнух, воздух тобою наполнен».
– Она для Эльзы?
Трамвай приближался от перекрестка, Альвар слушал ее рифмовки, и в его глазах было что-то такое, что Анита замолчала. Стало тихо, оставалась пара секунд до того, как подъедет трамвай.
– Она посвящена тебе.
Он действительно это сказал?
Трамвай остановился, двери с грохотом открылись, а Анита все еще смотрела на него. Он вскочил на велосипед и помчался, чуть не врезавшись в фонарный столб.
Он действительно это сказал?
Альвар ехал на своем дребезжащем велосипеде и пел для города, частью которого стал.
«Воздух свеж и прозрачен, и я думаю, что люблю ее».
Джимми Блэнтон сыграл трижды, и Стеффи наконец меняет пластинку. Она выбирает «Жимолость» с Луи Армстронгом, но не спешит опустить иглу.
– И как все прошло?
Альвар улыбается, и она внезапно видит, как он выглядел в сорок пятом.
– Я думал, ты прокомментируешь мои стихи.
– Они никуда не годятся. Но разве ты не можешь сказать, как все прошло!
Теперь он еще больше похож на двадцатилетнего… да нет, скорее на пятнадцатилетнего.
Альвар с трудом встает и ищет среди своих записей самые дальние в левом углу полки. Ему приходятся потянуться, но, кажется, он ничего не находит.
Пальцы ищут все более и более отчаянно, и Стеффи подходит к нему, чтобы поддержать на случай, если он упадет.
– Может, и не надо, – неловко говорит она, но Альвар не смотрит на нее.
В конце концов он нашел, что искал. На пластинке красная этикетка, написанная от руки. «Твой собственный голос» – вот что там было написано.
– Посмотрим, – смущенно бормочет он. – Посмотрим, как звучит эта старая пластинка. А потом послушаем другое…
Стеффи откладывает Армстронга и наблюдает, как Альвар возится с винтиком на задней стороне иглы, снимает его, берет новую иголку в ящике и заменяет старую. Начинается потрескивание. Затем звучит фортепиано, а за ним вступает бас. Она пытается поймать взгляд Альвара, но он далеко и вскоре закрывает глаза. Это может показаться странным, но она слышит именно ту вещь, что Альвар играл в Карлстаде. Она закрывает глаза, как Альвар. И она еще не готова, когда слышит его голос из воронки граммофона. «В воздухе витает что-то еще», – звучит на английском сквозь легкие потрескивания. Стеффи не может сдержать улыбку.
– Это ты!
Альвар открывает глаза.
– Я не был джазовым певцом, – говорит он и смеется. – Но я все же пел. Подожди…
Песня подходит к концу. После последнего аккорда раздается женский голос: «Не нужно ничего менять, правда?» Альвар улыбается. Он закрывает лицо морщинистой рукой и позволяет игле царапать внутреннюю канавку, пока Стеффи не поднимает рычажок.
– Это была Анита? Это она говорила последние слова?
Альвар делает движение головой, которое может означать что угодно.
– Расскажу в другой раз. Теперь я буду спать и буду смотреть прекрасный сон.
Стеффи уходит, чтобы оставить его с его прекрасной мечтой, но он кричит ей вслед:
– Стеффи! Хорошо, что ты идешь в ногу со временем. Тот Авишай Коэн. Он настоящий профи на басу.
Стеффи становится жарко.
– Ты тоже, – говорит она.
– Спасибо. Но в будущем и нам не тягаться со Стеффи Эррерой. Правда?
Она качает головой, впитывая его слова.
Так и есть.
– Какая встреча, – говорит Карро. – Ты знаешь, мое дерьмо выглядит в точности так же, как и ты.
Санджа истерически смеется. Йенни и еще одна девушка по пути в туалет останавливаются, чтобы посмотреть, чем все закончится.
– Да, в точности как ты. В первую очередь такого же коричневого цвета, – говорит Карро, вдохновленная зрителями. – Я сразу подумала о тебе. Оно было немного помятое и склизкое, так что… было просто невозможно не получить воспоминание о тебе.
Стеффи встречает взгляд Карро. Он полон адреналина и унижения. Часть Стеффи хочет ответить, что Карро похожа на прыщ, который она выдавливала сегодня утром, но тут же замечает недостаток в этой стратегии, потому что не трудно предположить, что разговор перейдет на ее собственные прыщи.
– Подумать, – вместо этого говорит она.
– Прости, дерьмище, что ты сказала?
Санджа корчится от смеха, повторяя «Прости, дерьмище», и даже Йенни не может удержаться от смеха.
– Когда ты сидела на унитазе ты не получала воспоминание обо мне. Ты думала обо мне. Научись правильно говорить для начала.
Она могла бы добавить, что и письма Карро не фонтан, но тогда она разоблачит Стилягу.
Карро не двигается.
– А мне не нужно учить язык. Это тебе надо вернуться на Кубу и жрать бананы.
Стеффи родилась в Турсбю, не так далеко от Бьорке, и это лишь один из тех фактов, которые ничего не значат в их школе. Откуда Карро знает, что отец Стеффи родом с Кубы, загадка. Стеффи испытывает жжение в глазах и всеми силами пытается сдержать слезы.
– Я не знала, что сказать, – говорит она Альвару.
Он лежит в постели, потому что устал, но не просил оставить его в покое. Стеффи проводит пальцем по пластинкам и вспоминает сломанный бас.
– Это было в первую очередь идиотизмом, ну, что я заплакала… Я знаю, что не должна принимать все близко к сердцу и так далее, но когда начинают говорить о папе…
Альвар молчит. Сначала Стеффи думает, что он уснул, но когда она присматривается, то замечает, что Альвар лежит с открытыми глазами и жует свою щеку.
– Когда проходит какое-то время, все это становится таким незначительным, сущей мелочью, – говорит он через некоторое время. – Такое происходит повсюду, во всем обществе. Даже в больших городах. Некоторые ищут, над кем бы поиздеваться.
Его голос исчезает во вздохе настолько глубоком, что Стеффи приходится отвечать.
– Но они обычно не просто поддевают. Они набрасываются на меня, как собаки, потому что ненавидят.
Альвар морщится.
– В этом нет ничего особенного, – говорит он с внезапной силой и приподнимается на локтях. – Дело не только в том, чтобы кого-то ненавидеть без причины. Они, должно быть… безмерно несчастны. Да и все те, кто смотрит со стороны…
Он говорит почти так же бессвязно, как и старушки в «Сольхеме». Но Стеффи греет сердце, что он говорит с такой злобой о Карро, хотя она не рассказала ему про дерьмо. Он и так дрожит от злости.
– Не злись, – успокаивающе произносит она, – полежи.
Теперь он сел. Его голубые глаза смотрят на нее в отчаянии.
– Ты должна понять, как сильно я был влюблен в Аниту.
– Что?
– Ты должна понять… ты должна понять, как сильно я нуждался в ней, а мне было всего двадцать лет.
– Альвар! О чем ты?
Она хочет сказать ему «возьми себя в руки», но не делает этого. Все, что он хочет сказать, он сейчас скажет.
Альвар вздыхает, глядя в пустоту. Взглядом он ищет не ее, конечно.
– Тогда так много всего произошло. Я думал о Вермланде, но… О, когда война закончилась, тогда я и подумал о Вермланде. В Стокгольме.
Когда объявили о конце войны, Альвар был у Эрлинга. С ними была одна из девушек Эрлинга, Хедвиг. Они втроем сидели и смотрели на радио, их сердца часто бились.
– Вот сейчас! – сказала девушка, бросив взгляд на настенные часы.
– Ш-ш-ш! – произнес Эрлинг.
Диктор торжественно повысил голос:
– У нашего микрофона премьер-министр Пер Альбин Ханссон.
Эрлинг застыл, девушка выжидательно закусила губу, а Альвар поймал себя на мысли, что Анита сейчас тоже сидит и слушает радио со своими родителями. А его родители сидят у радиоприемника в Бьорке.
– Уважаемые слушатели! Объявление о том, что война окончена, не станет для вас большим сюрпризом. Мы давно ждали этого, но наша безмерная радость от этого не меньше.
За окном раздался рев, весь Бондегатан кричал «ура!».
Альвар тяжело задышал, испытывая облегчение. Ему срочно нужно выйти.
Он летел на своем велосипеде по улицам. Улицы были полны людей, и ему пришлось зигзагами лавировать между возбужденными группками. Остро пахло весной, как будто она только сейчас заявила о себе. Маме уже не нужно беспокоиться о немецких солдатах на границе с Норвегией – эта мысль так поразила его, что он ощутил толчок счастья в животе. На Кунгсгатан люди пели национальный гимн, и он пел вместе со всеми, поднимая руки в победном жесте. Вид был непостижимый. Из окон летели серпантин и самодельное конфетти, кто-то написал «СВОБОДА» на куске картона, другие размахивали флагами, и как только кто-то начинал кричать ликующее «ура!», крик тут же подхватывали.
На повороте к Биргер Ярлсгатан стояла Анита, и Альвар не удивился, что разглядел ее в толпе. В такой день могли случиться любые чудеса. На ее лице играла улыбка.
– Ты слушал радио? – спросила она.
– Да, с Эрлингом и Хедвиг.
– Хедвиг?
– Это девушка Эрлинга.
Она снова улыбнулась.
– Пять лет назад мир ничего для меня не значил.
– А я думаю, плачет ли сейчас моя мама. Наверное, плачет.
– Конечно, весь день, – согласилась Анита.
Он тонул в ее улыбке. Они смеялись, взявшись за руки. Анита говорила о его матери, как будто знала ее, а потом она схватила его за щеки, притянула к себе и звучно поцеловала в губы.
– За мир!
За мир.
Оставив Аниту, Альвар проехал через Эстермальм, Норрмальм, Кунгсхольмен, свернул не в ту сторону, заскользил по гравию, порвал штаны, проколол шину (которую потом отремонтировал), пролетел по ступенькам в квартиру, подхватил тетушку Хильду и подбросил ее к потолку. Она так испуганно посмотрела на него, что он, успокаивая, погладил ее морщинистую щеку. Должно быть, в молодости она была похожа на его мать и была очень красива.
– В Европе мир.
– Тогда мы наконец-то сможем выпить хорошего кофе. Тетушка удовлетворенно фыркнула, а он рассмеялся.
– Могу я позвонить своим родителям?
Альвар не может вспомнить телефонный звонок. Кажется, ответил отец, он помнит смеющийся мужской голос и мамины горячие слова, хотя помнит немного расплывчато. Но то, что Анита поцеловала его в губы, – да, это было, и ему очень хотелось рассказать об этом. Но откуда он звонил? Из дома тетушки Хильды? А может, с улицы? И звонил ли вообще?
– Очнись.
Стеффи машет рукой в воздухе перед ним. Она смотрит на него. Ее рюкзак лежит на полу, и Альвар внезапно вспоминает, что случилось с девочкой.
– В тебе нет ничего уродливого, – говорит он.
Она вопросительно смотрит на него темно-карими глазами. Она совсем ребенок. Разве ей важно, что говорит немощный старик?
– Те, кто поступает так с тобой, поступают плохо, – говорит он.
– Да, я знаю.
В ее глазах он видит, что она все понимает, но, возможно, чувствует все по-другому. Не возможно – наверняка. Он хочет обнять ее. Девочка… ей четыре года, и он подбирал слова очень давно.
– Понимаешь, они хотят найти что – то, чтобы прицепиться. А прицепиться они хотят, потому что им самим плохо. Каждое слово, что они говорят тебе, на самом деле касается их. Это мелкие люди.
Он показывает между большим и указательным пальцами, насколько они ничтожны.
Стеффи кивает.
– Да, знаю. Есть люди маленькие и люди большие. Маленький человек всегда надеется, что тот, кто его раздражает, просто исчезнет. А большой человек надеется, что маленький вырастет и станет большим.
Она согревает его, эта девочка. Внешне она выглядит спокойной, но внутри нее все кипит.
– Это мудрые слова. Кто тебе это сказал?
– Папа. Хотя он сказал это по – другому, он не может правильно обобщить. Но я поняла его.
Альвар кивнул.
– Думаю, тебе иногда хочется прихлопнуть их.
– М-м-м. Или себя.
Как будто гравитация усиливается, когда он слышит это, и тело наливается тяжестью. Он устал. В голове все перемешалось – Стеффи, четырехлетняя девочка, злые люди и добрые, мир сорок пятого, поцелуй на Кунгсгатан, который он все еще чувствует… Был ли телефон у тети Хильды? Не следует так много размышлять, когда тебе почти девяносто. Но карие глаза Стеффи горят.
– Я обычно думаю, что должна им доказать, – говорит она. – Они просто рты откроют от удивления, вот так… Они будут поражены.
Она театрально закатывает глаза, и Альвар смеется.
Девочка ищет баланс, думает он. Между «прибить их» и «прибить себя». Но повода для беспокойства нет – она до ужаса уравновешенная.
Мысли проясняются, когда Стеффи уходит. Альвар ставит на граммофоне Стэна Гетца[31] и думает о мире, об Аните, о четырехлетнем ребенке, о Стеффи. А затем о мальчике, которым был когда-то. Он нажимает кнопку помощи, появляется медсестра и ищет его взглядом в кровати или на полу, хотя он сидит в кресле.
– Нужно же проверить хоть раз, работает ли сигнализация, – шутит Альвар, и медсестра качает головой. – Но теперь, когда вы тут, – продолжает он, не втягивая ее в разговор о Стэне Гетце с его фолк-мотивами – медсестры обычно этого не ценят, – у меня есть одно желание.
У нее много дел, он прекрасно знает это, но уговаривает ее послушать. Она слушает и после некоторых раздумий говорит «да». Конечно же! Он знает, кто заботится о пожилых – ангелы.
Когда Стеффи просыпается, ей уже шестнадцать. Она смотрит в зеркало в ванной, пытаясь обнаружить шестнадцатилетнюю девушку. Похожа ли она на себя пятнадцатилетнюю, которая однажды вернулась домой с физкультуры в мокрых носках, потому что их окунули в унитаз? Нет.
Когда Стеффи приходит в школу, она сразу становится «шлюхой» и «индианкой». Последнее прозвище изобрела Санджа, и 9-й «В» оценил ее творческий потенциал.
– Какое же у тебя индийское имя? – Карро улыбается и смотрит на Стеффи. – «Шлюха Подтирала»?
– «Шлюха Буффало», – смеется Санджа.
– «Выдавливание Прыщей Зубами», – говорит Лео, и Карро взрывается смехом. – Как? Как, Лео? – воет она.
– «Индийская Магия», – говорит Ханнес.
Он стоит рядом с Лео, но смотрит не на Стеффи, а на ее туфли.
– Ага, – усмехается Карро. – Индийская Магия, мне просто интересно, как можно быть такой шлюхой и при этом никого не подцепить?
Стеффи тоже задается этим вопросом, только «как» меняет на «почему».
Шелстрём спрашивает, как идет проектная работа, справляется ли она.
Стеффи отвечает, что дело движется к концу.
– Я пишу о том, как все слушали радио, когда объявили об окончании войны. В Стокгольме из окон сыпалось конфетти.
– А в Вермланде?
– В Вермланде… В Вермланде слушали радио. И радовались… Я не нашла так много о Вермланде. Человек, который рассказывал мне это, был тогда в Стокгольме.
Шелстрём кивает.
– Если у тебя есть время, ты можешь поискать альтернативный источник. Из интереса. Было бы хорошо, если бы ты могла поднять тему Квислинга[32] и важность для немцев норвежско-шведских отношений.
– Хорошо.
– Но то, что ты давала прочитать до сих пор, хорошо.
– О'кей.
Когда Стеффи приходит в «Сольхем», она видит старуху и еще одну, кусающую себя за щеку. Между ними идет строгая медсестра, ее зовут Карин. Она держит старушек под руку и ведет их по коридору.
– Привет, Стеффи, – говорит она.
– Привет, – кивает Стеффи.
– Здравствуй, – говорит одна из старушек, оставив щеку в покое.
Карин не спускает глаз со Стеффи. Трудно определить, что в ее взгляде, но она, кажется, в хорошем расположении духа.
Альвар улыбается, когда видит ее.
– Отлично! Как же тебе идет эта шляпа. Но у меня для тебя есть еще одна.
Стеффи послушно надевает блестящий колпак на резинке, и он просит ее поставить «Жимолость»:
– В исполнении Эллы, пожалуйста.
Элла Фицджеральд наполняет комнату своими «до-до-би-до-ли-до-ли-до», и вступает рояль, а затем – бас и духовые. Альвар удовлетворенно кивает.
– Я называю это песней на день рождения.
Он кладет на стол салфетки и достает пирожные из картонной коробки.
– Я всегда предпочитал рулетики кремовым тортам.
– Я тоже.
Альвар приподнимает рулет, будто приветствует ее, и Стеффи отвечает тем же.
Он улыбается.
– Какая вечеринка, а! Почти как в джаз-клубе.
Стеффи хихикает и откусывает кусочек.
– Я попросил Карин купить нам это, – объясняет Альвар. – Она тоже тебя поздравляет. И многие другие старики, пока не забыли, успели передать свои поздравления.
– Они милые.
– Они не в себе, а иногда и вовсе в другом измерении, но они и правда милые.
– За исключением Свеа. Она не такая уж милая.
Альвар мычит в ответ, и на салфетку сыпятся крошки.
– Я подумал, раз сегодня твой день, то тебе решать, о чем мне рассказать, пока ты здесь. Это хороший подарок?
Это отличный подарок!
– Тогда я хочу знать о том времени, когда ты был в студии Повела Рамеля.
– И когда?
– В сорок шестом, когда там на кларнете играл Хюкстрём. Ты разве не помнишь? А, ну да, ты же тогда был поглощен Анитой.
Альвар кивает, на его голове тоже блестящий колпак.
– Конечно помню. Это один из самых ярких дней в моей жизни. Но об этом я пока не могу рассказать – тогда получится слишком огромный прыжок в хронологии событий. Так что ты можешь пожелать что-то другое.
– Ну… тогда я хочу знать, что случилось, когда ты вернулся в Бьорке. Итак, ты, вероятно, отпраздновал Рождество дома. Ты наконец увидел маму, по которой скучал.
– Ну-ну, я не могу тебе еще об этом рассказать, понимаешь. Перевернешь пластинку?
Стеффи переворачивает и опускает иглу на внешнюю канавку.
– Что мне захотеть тогда, чтобы ты рассказал?
– Например, ты могла бы спросить, как мне игралось в «Винтерпаласе»[33] в сорок пятом?
– Как тебе игралось в «Винтерпаласе» в сорок пятом?
– Да, я тебе расскажу. Это было совсем не так, как в «Налене».
Нельзя было сравнить ощущения от игры в «Налене» и «Винтерпаласе». Джиттербаг, например, там был запрещен.
– Плохо дело, – сказал он Эрлингу.
– Все летит к чертям, – согласился Эрлинг. – Джаз и джиттербаг связаны, но здешние гориллы понятия об этом не имеют.
«Гориллы»-охранники были профессионалами. Альвару уже приходилось играть здесь, и в самый первый раз его даже не хотели пускать: на входе приняли его взвинченность за алкогольное опьянение.
– Но играть здесь здорово, – продолжает Альвар, вытаскивая бас из футляра.
Эрлинг завистливо вздыхает:
– Эх, жаль, Арне Домнерус никогда не болеет…
Альвар взглянул на него и пробурчал что-то невнятное. Представить, что Лулле Элбой возьмет Эрлинга играть в оркестр только потому, что Арне Домнерус заболеет, немыслимо. Но Эрлинг был его другом, и поэтому ему не нужно знать то, что не нужно знать.
– Ты обещал, – напомнил Эрлинг.
– Спросить. Но не обещал, что они ответят.
– Обещ-щ-щал, – с улыбкой сымитировал Эрлинг его акцент.
Альвар настраивал инструмент под аккорды пианиста.
– Мы будем репетировать завтра в час дня, – сказал Эрлинг.
– Я не смогу.
– Почему?
– Я иду во «Фламман» с Арне и ребятами.
Эрлинг приподнял бровь.
– Да, да. Понимаю. Ответ принят.
– Ты тоже можешь прийти. Вышли новые пластинки с Роем Элдриджем[34].
– Спасибо, но у меня и дома есть пластинки.
– С Роем Элдриджем?
Он не получил ответа.
Когда Альвар добрался до струны G, Эрлинг встал и ушел. Альвар, посмотрев ему вслед, подумал, что у него узкая спина, как у сильного кота. Может, ему стоит завтра прийти на репетицию.
Эрлинг появился снова, когда заиграл оркестр. Альвар пытался поймать его взгляд и послать в ответ что-нибудь обнадеживающее, но Эрлинг не смотрел на него. Потом Альвар увидел Ингмара, и через некоторое время оба его приятеля исчезли.
На другой стороне танцпола показалась Анита. Выглядело так, как если бы она пряталась.
Когда закончили играть, она подошла, наклонилась вперед и оперлась локтями о край сцены. Арне и Ниссе, пианист, переглянулись.
– Привет, Анита, – сказал Альвар с плохо скрываемой гордостью.
– Вы сегодня взорвали зал, – улыбнулась она. – Однажды вы станете легендой джаза.
Альвар беззвучно рассмеялся, кладя контрабас в футляр. А Ниссе подошел к краю сцены и присел на корточки.
– Мы собираемся к Фиффе слушать пластинки. Пойдешь с нами?
Альвар и так любил Аниту. Но он полюбил ее еще больше, когда она ответила:
– Это очень любезно с вашей стороны, но я планирую пойти домой под защитой Альвара Свенссона.
Оркестранты за его спиной от души смеялись.
– Хорошо иметь под боком такого силача, как «Парниша» Свенссон.
– «Парниша» Свенссон – ужас всех бандитов!
Альвар «Парниша» Свенссон был доволен.
– Я решила устроиться на работу.
Вечер выдался приятным, несмотря на наступившую осень. Ясная белая луна смотрела на них, пока они медленно пробирались через лабиринт зданий Стокгольма.
– Я не могу быть той, кого они надеются во мне видеть. Я получу образование и стану секретарем, так я по крайней мере не буду зависеть от них. Кстати, звучит смешно – секретарское образование.
– Пожалуй, тебе стоит познакомиться с богатым, дружелюбным и красивым чиновником, – поддразнил ее Альвар.
– Так думают мама и папа.
– Богатый чиновник был бы хорошим приложением к твоей красоте. Вы бы вместе ходили в конный клуб…
– Перестань.
– А секретарские навыки принесут пользу в бизнесе.
Анита рассмеялась и в шутку замахнулась на него.
– Молчи, я говорю!
Они свернули на Кунгсгатан, и внезапный порыв ветер распахнул ее пальто. От неожиданности Анита споткнулась и потянула его за собой.
– Ой, – глупо сказал он, удерживая ее.
Она засмеялась.
– Хорошо иметь под боком такого силача, как «Парниша» Свенссон.
Альвар покраснел. Некоторое время они шли молча.
– Так что думаешь? Ну, о моей работе? Из меня выйдет хороший секретарь?
– Разве ты не предпочла бы стать джазовой пианисткой?
Анита улыбнулась. Посмотрела на небо и белую луну.
– Может быть, если бы было проще. В таком случае стоит быть бойцом.
– Как Эрлинг?
Она захихикала, а может, фыркнула.
– Эрлинг… Нет, как ты.
Вскочив на бордюр, она остановилась. Теперь они были одного роста… нет, Анита была чуть выше.
– Знаешь, по – моему, ты затмишь Алис Бабс. Ты лучше нее.
Она погладила его по щеке рукой в перчатке.
– Многие не любят джаз. Еще больше людей полагают, что девушкам не стоит даже задумываться об этом. Так что Алис Бабс девушка сильная.
Альвар переваривал сказанное. Ему никогда не приходило в голову, что девушки и джаз несовместимы.
– А я не хочу быть сильной, – продолжила Анита. – Я просто хочу быть свободной.
По ее глазам Альвар понял, что она имела в виду.
– Я тоже хочу, чтобы ты была свободна.
Он и сам слышал, насколько это банально звучит, но она положила руки на его плечи и прислонилась лбом к его лбу.
– Если бы все были такими, как ты, я бы с удовольствием играла. Если бы мне было позволено.
Ее лоб был теплым. Их носы соприкоснулись. Теперь она говорила тихо:
– Но у меня дома обязательно должно быть пианино. И я сыграю на нем для всей моей семьи. Своим детям и… внукам… – Она улыбнулась. – Представляешь, бабушка играет джаз.
Может быть, именно сентябрьский воздух сделал его храбрым. Или темнота, которая сомкнулась вокруг них.
– И я, – сказал он, – я тоже хочу услышать это.
Кончик ее носа приплюснулся к его носу. Он всегда мечтал, что поцелует Аниту на скамейке в парке или на танцполе, что она поднимет голову, а он наклонится и коснется ее губ. Но она стояла на бордюре и была чуть выше его.
Музыка перестала играть, Альвар сидит, глядя вдаль. Стеффи снимает Эллу Фицджеральд и ставит Алис Бабс.
– Я думаю, Алис Бабс была свободна, – говорит она.
Альвар подцепляет крошку с салфетки и кладет ее в рот.
– Да, я тоже так думал. Хотя ей пришлось многое пережить, и Анита, вероятно, это знала. Алис даже высмеивали.
– Ого, и кто же?
– Был такой Стимчефен Эрик… Я забыл точную фамилию. «Ее надо отлупить», – написал он в газете.
Стеффи переваривает сказанное Альваром и смотрит на конверт, в котором лежала пластинка. Ей хочется посмотреть на Алис Бабс, но там нет фотографии. Она чувствует какую-то невидимую связь с певицей.
– В любом случае я не буду играть ни для каких внуков. Ну, если они, конечно, захотят, то… Я буду сочинять песни и выпускать пластинки. Ты думаешь, Анита этого хотела?
Альвар глубоко вздыхает.
– Да. Полагаю, Аните очень хотелось играть в «Винтерпалас», а еще лучше работать в студии.
– А потом вы были уже вместе?
Альвар смотрит на нее своими старыми глазами. Ну серьезно, думает Стеффи. Почему нет?
– Ты знаешь … она была из хорошей семьи. И Ингмар также. А я был мальчиком с фермы.
– Но она поцеловала тебя.
– Да, – говорит Альвар не сразу. – Это был хороший вечер. Один из хороших вечеров.
Дома ее ждут. На смартфон приходит эмодзи в виде тортика. Стеффи надевает куртку и заводит граммофон – Альвар может дослушать пластинку до конца, если захочет.
– Меня кое-что беспокоит, – говорит он, сидя на кровати.
– Что?
– Ты говоришь, что будешь писать песни, выпускать пластинки и так далее.
– Да?
– Мне просто интересно, как обойтись без одной вещицы в этом деле?
Он поднимает одеяло и улыбается ей.
Стеффи собирается что-то сказать, но у нее перехватывает дыхание.
Она видит четырехструнный «Фендер».
«Фендер» – бас, достойный Стиляги. Ретро-коричнево-кремовый, со звуком, с которым ее обезглавленный бас и раньше не шел ни в какое сравнение. Остался месяц до конца семестра, и Стеффи, конечно, не берет свой «Фендер» в школу. Но каждый день, когда приходит домой, она закрывается в своей комнате и перекидывает ремень через плечо. Стеффи играет для звезд – для Дюка Эллингтона, для Домнеруса и Повела Рамеля с Алис Бабс. Вместе Соней Хеденбратт[35] она поет: «Твердая почва под ногами, а сердце полно печали». Она играет для Авишая, Сабрины Мальхейрос, Ндегеочелло и всех тех, о ком говорил Саймон из Стокгольма. Она представляет, как смотрится в шляпе Стиляги и с новым басом. Еще бы пиджак – белый пиджак.
Когда она входит в «Точку», бас при ней. Карро там пишет Стиляге, они ведут абсурдные разговоры о Карлстаде, поэзии и мнимой несправедливости.
«Звучит не очень», – думает Стеффи, перечитывая сообщение. Но она все еще смеется над своим посланием. Может, ей стоит спросить, почему ненастоящий папа Карро такой козел? Может, стоит поинтересоваться, несмотря на то что они враги?
Вместо этого Стеффи берет кларнет, не снимая баса с плеча, и пытается подобрать тональность, преследующую ее весь день. В конце концов ей это удается. Она кладет бас на кровать и ставит реверберацию на усилителе, чтобы оба инструмента могли звучать одновременно. Стеффи уже начинает понимать, как пользоваться кларнетом. Может быть, не как Эрлинг и определенно не как Арне Домнерус, но, кажется, она начинает чувствовать инструмент.
Когда Стеффи приносит с собой кларнет, Альвар улыбается: ой-ой, да эта рухлядь вот-вот придет в негодность. Надо было добавить кларнет в список покупок, когда Карин ездила в Карлстад по делам.
Стеффи быстро складывает кларнет и нажимает на кнопки: все ли работает?
– С Е внизу переходи наверх.
Альвар пытается напеть низкое Е, но все заканчивается тем, что оба смеются. Альвару нравится, когда она грубовато смеется. Этот смех напоминает ему Эрлинга.
Стеффи по его просьбе берет смартфон и ищет Чарльза Нормана – пусть подыграет. Она находит и ставит максимальную громкость, но кларнет подавляет все звуки, и оба разочарованно морщатся.
– Да, никуда не годится, – говорит Альвар. – Слушай, если ты откроешь шкаф… нет, другой. Попробуем сделать все как надо.
Ему нравится выражение ее лица, когда она вытаскивает из футляра контрабас.
– Только нужно его настроить, – заключает Альвар. – Он стоит уже несколько месяцев.
А может, лет?
Досадно, что пальцы стали такими неловкими. Как старые высохшие ветви. Он уже не может играть так же быстро, как раньше, но боли вроде не чувствуется, пока он играет. Он пробует свои силы, и получается все лучше.
– Перейдем на си-минор? – спрашивает Стеффи, и первое, что он думает, – девочка очень талантлива.
Если они не разглядели этого в школе в Стокгольме, они там полные идиоты. Кларнет, на котором она играет, в наихудшем состоянии, да и освоила она его недавно, и все же она выделывает синкопы, септимы и совершенно немыслимые мелизмы[36]. Лицо ее раскраснелось, она восклицает: «Сначала!», так что, если они хоть что-то соображают, девчушка скоро отправится в Стокгольм.
Второе, о чем, а точнее, о ком он думает, – это Эрлинг. Эрлинг тоже так говорил: «Сначала», когда они играли подолгу и нагрузка на пальцы и спину становилась слишком большой.
Стеффи хмурится.
– Эрлинг?
– Веришь или нет, – говорит Альвар, – но ты напоминаешь мне его иногда.
Она не рада этому, это видно.
– Эрлинг был неплохим кларнетистом, – уверяет он.
– Но не как Арне Домнерус. А потом, он не очень-то хорошо относился к тебе.
Альвар садится в кресло.
– Ну, это как посмотреть. Эрлинг был первым настоящим джазовым музыкантом, которого я встретил. Ты забыла про поезд до Стокгольма? Он играл свинг. Это я потом понял, что не в самой лучшей технике. И он обладал способностью дразнить других парней, это да.
– Но в любом случае ему не понравилось, что ты начал играть в «Налене». Настоящий друг был бы счастлив за тебя и не ныл бы о своем оркестре.
Альвар думает. Он все еще видит лицо Эрлинга: черты, почти как у кинозвезды, веселый взгляд, всегда безупречно причесанные волосы… И поношенный костюм.
– Эрлинг… – говорит он. – Эрлинг был мечтателем из рабочего класса.
Эрлинг был мечтателем из рабочего класса. Он рос с четырьмя братьями и сестрами, видел постоянно измотанную мать, а отца почти не помнил. Ему было четырнадцать, когда были построены первые общежития для малоимущих, и они переехали туда. Из всех развлечений – посмотреть летом кино через дырявый забор. Но он все время знал, что станет кем-то.
– Понимаешь, – говорил он Альвару, когда они пили пиво в баре, – я все время знал, что собираюсь играть джаз. Это началось задолго до твоего приезда в Стокгольм – оркестр Эрлинга Карлссона из трех человек восходит еще к тридцатым! Да, я не похож на Ингмара или на какого-нибудь гребаного Тора Эрлинга. А Тешмеден мне в подметки не годится. Но скажу тебе так – им не приходилось вкалывать.
Он фыркнул. Тешмеден делал профессиональные аранжировки, и он часто играл в «Винтерпаласе» и к тому же оплачивал все граммофонные записи оркестра Элбоя. Альвару пришлось признать: будь у Эрлинга денежки Тешмедена, он бы уже сидел на месте солиста. Но если денег нет, нужен большой талант.
– Ты обязательно станешь кем-то, – сказал Альвар и сразу же поправил себя: – То есть будешь одним из лучших.
Эрлинг сделал несколько глотков и стер пену с губ.
– Не знаю… Я чертовски устаю в ночную смену. Но… Я не могу оставить оркестр. «Оркестр Эрлинга Карлссона» – разве это не что-то грандиозное?
Альвар видел темные круги под глазами Эрлинга. Но видел и свет, который разгорался в глазах, когда тот говорил о своем оркестре.
– С тобой, дружище, у нас получится, – сказал Эрлинг с энтузиазмом. – Нужно признать, ты действительно талантлив.
У Альвара не было ответа. По крайней мере, прямого ответа.
– Ну, я не знаю, – сказал он, делая глоток. Он все еще не привык к кислому вкусу пива.
– Ты – это ты, но я и … Ингмар. Не знаю, сойдемся ли мы с Ингмаром.
Эрлинг постучал по бутылке указательным пальцем.
– Я в это не ввязываюсь… Да, кстати, хотел сказать тебе одну… нет, две вещи. Первая. Сделай так, чтобы Ингмар не прослышал о ваших с Анитой шашнях. Вторая…
Он сделал паузу и посмотрел на Альвара взглядом, который невозможно было прочесть. Но губы все равно улыбнулись.
– Никогда не думал, что парниша из Бьорке подцепит такую девушку. Я, должно быть, научил тебя чему-то действительно гениальному, и ты мне должен.
Альвар засмеялся, может быть, слишком громко, а Эрлинг допил пиво. Когда они собрались уходить, Эрлинг выдохнул:
– Ты поговоришь с Топси, чтобы мы могли дать концерт в «Налене», а?
Невозможно было встретить его взгляд, потому что Альвар не мог сказать правду. В груди щемило – поговорить с Топси означало проигнорировать собственную репутацию музыканта и дать Эрлингу шанс, на который у него не хватало таланта. Но с другой стороны, Эрлинг, если он настоящий друг, должен понимать, что и у него, Парниши Свенссона, есть мечты и они тоже важны.
Глухой удар заставил его подпрыгнуть – Эрлинг стукнул пустой бутылкой по столу. Глаза его были полны презрения.
– Я вообще-то не думал, что ты такой трус, парниша.
Через два дня стали подкрадываться угрызения совести. Разве не Эрлинг обучил его всему, что он знал теперь? Разве не Эрлинг создал оркестр, пусть даже из трех человек? Под влиянием этих мыслей Альвар даже стал хуже играть. Дирижер в «Винтерпаласе» заметил это и спросил во время паузы, не утратил ли Альвар драйв? Драйв? Драйв остался на Осогатан, 140.
Ладно, почему бы не спросить Топси? Нельзя получить больше одного «нет», зато он не будет трусом всю жизнь.
Джаз играл в его пальцах, когда он открывал дверь в подвал.
«Я поговорю с Топси», – хотел он радостно воскликнуть, но остановился после «я».
Ингмар встал из-за пианино. Альвар никогда прежде не задумывался, насколько он большой. Когда он встал, казалось, что чуть не пробил потолок. Обычно мягкие глаза Ингмара сверкали черным, и этот черный плясал тенями на щеках и лбу…
– Ах ты, крысеныш.
Альвар не летел через Стокгольм, нет. Он спотыкался и тяжело дышал, и лишь чудом умудрялся проскочить между трамваями, которые, казалось, пытались подловить его и раздавить. За ним гнался Ингмар, горевший злобой и подгоняемый чувством отмщения.
Но мама была в Вермланде. И Альвару нужно было отдышаться. Когда он остановился, Ингмар с ревом набросился на него.
«Отец наш Небесный…» – воззвал Альвар, и Бог, смилостившись, позволил ему запрыгнуть в трамвай, который уже был готов переехать его.
Рев Ингмара напоминал звук трубы:
– Ты, чертова крыса! Ты труп, понимаешь? Я знаю, где тебя найти. КРЫСА!
– Я же тебе говорила.
Альвар открывает глаза.
– Что?
Шестнадцатилетняя девушка тянет струну. Когда она отпускает ее, слышится приглушенный звук.
– Эрлинг и вправду был не ахти, и ты рассказал мне еще больше о том, чтобы подтвердить мою правоту? Ведь это он настучал Ингмару.
Альвар пытается вспомнить. Хотел ли он произнести защитную речь в пользу Эрлинга? Нет, не он помнит, но с рассказом вышло, конечно, не совсем удачно.
– Мы доберемся до этого, – говорит он, как обычно.
По какой-то причине этой девочке важно понять все. Но не сейчас.
– Стеффи, – говорит он. – А когда придет письмо о приеме?
– В мае… в мае!
Сегодня первое мая, но она об этом еще не думала. Просто забыла проверить почту, так как увлеклась кларнетом и басом. Стеффи мчится домой и, запыхавшись, влетает в кухню:
– Есть письма?
Нет, писем нет. Но уже май. Может быть, письмо придет завтра.
На самом деле в тот день Альвар не успел вскочить в трамвай, и Ингмар его поколотил. Этого Стеффи знать не нужно, решил он, но потом подумал, что нужно было сказать правду. Трамвай уехал, и разъяренный Ингмар сделал мир кроваво-красным и пульсирующим. Удар в глаз. Сильные удары в грудь. Удар в плечо. Альвару удалось подняться и заскочить в следующий трамвай.
Левый глаз посинел и опух, когда он зашел в квартиру тетушки Хильды. К счастью, она спала.
Но уже через час…
– Альвар Свенссон!
Голос звучал как труба в Иерихоне. Хильда держала в руке газету, которая, очевидно, расстроила ее, но когда Альвар вышел на свет, она с шорохом уронила ее на пол.
– О боже… Садись, мой дорогой, садись! Сядь!
Тетушка вздохнула, намочила платок и прижала к пульсирующему глазу. Ох, мама сделала бы все по-другому. Протирая его лоб, тетя невнятно бормотала:
– Дело зашло слишком далеко… Нет… Я же говорила с самого начала, разве я не говорила этого?
Носовой платок скорее жег, чем помогал, но Альвар не осмелился сказать об этом. Вместо этого он спросил:
– Что ты имеешь в виду?
Хильда приподняла его голову за подбородок. Решила покончить с сюсюканьями. Она пристально посмотрела в его здоровый глаз.
– Я с самого начала говорила, что ни о каком джазе не может быть и речи, пока ты живешь под моей крышей. Или, может, я этого не говорила?
Ястребиный взгляд тетушки напугал его чуть ли не больше, чем кулаки Ингмара.
– Но я… я не…
Хильда прервала его лепет и снова взяла газету.
– Никакого джаза, пока ты в этом доме, я предупреждала! А теперь посмотри, как далеко это зашло.
Глаз пульсировал так, что боль отдавалась в ухе. Альвар не мог солгать, что нет никакого джаза, потому что она не поверит, это же ясно. Но и ничего другого сказать не мог.
– Что там? – спросил он.
Морщинистый указательный палец уперся в статью. Ноющая боль и статья в газете – этого ему не забыть.
Входит Карин и меняет простыни. Ему нравится, когда их меняют в его присутствии.
– Рассказать вам, что обо мне написали однажды в стокгольмской газете? – спросил он.
– Только коротко – отвечает она, бросив на него быстрый взгляд.
Глаза, однако, смеются. Втайне Карин – добрая женщина с чувством юмора.
– Я называю это поощрением, – отвечает он, улыбаясь, как когда-то учил его Эрлинг. – Там было написано вот что: среди действительно великих шведских джазовых музыкантов мы должны упомянуть также Альвара Парнишу Свенссона, талантливого молодого человека родом из Вермланда. Он прибыл к нам, чтобы подарить «Винтерпаласу», «Налену» и другим танцполам свинг. «Настоящий профи и глоток свежего воздуха для каждого оркестра» – вот как они меня назвали.
Карин поправляет подушки, на которые уже надела наволочки. Эта женщина очень быстрая.
– Приятные слова, – говорит она, – и вы все еще помните их сегодня.
Альвар открывает рот, хотя она уже уходит.
– Да, – говорит он.
Если бы она осталась, он бы сказал ей, что эта статья стоила ему угла в Васастане.
Стеффи проводит эксперимент. Она – Стиляга, и никто не знает об этом. Когда Карро называет ее шлюхой, Стиляга делает мысленное примечание: «Называет своих одноклассниц шлюхами». Наблюдая за классом, она отмечает: «
Стеффи далеко не уверена, что в сороковые говорили «уродка». Может, Альвар намеренно избегает таких выражений? Нужно спросить его об этом.
– Что-то это не похоже на мое задание.
Элин, ведущая у них информатику, всегда подкрадывается незаметно, но ее уроков не избежать.
– Это песня, – говорит Стеффи, переключаясь на новое окно. – Из сороковых, я провожу исследование.
– Могу я посмотреть?
– Это не так важно, я просто хотела уточнить кое-что… В моем исследовании речь идет о некоторых музыкантах…
С экрана им улыбается Лулле Элбой в костюме и галстуке.
– Видите? Он был трубачом, может, не самым лучшим, но сумел создать хороший оркестр. Его отец был инженером, семья была обеспеченной… он не был большим мечтателем из рабочего класса.
– Звучит интересно, – говорит Элин. – Но твоя тема вроде связана со Второй мировой войной?
– И с джазом. Вместе.
Элин кивает.
– Могу представить. Американский джаз был в то время на пике, но не все его принимали…
– В некоторых странах джаз был даже запрещен из – за войны. Но его все равно играли. Это политики не понимали, что такое джаз.
Элин выглядит почти впечатленной, она похлопывает Стеффи по плечу и направляется к следующему ученику.
Стеффи смотрит на Лулле Элбоя. На фото он молод, ненамного старше Альвара, игравшего в его оркестре.
Она гуглит Альвара Свенссона, хотя уже знает, что его фото там нет. Википедия упоминает его в статьях о различных оркестрах, но на странице Альвара Свенссона сказано, что он джазовый музыкант, и все.
Стеффи нажимает «редактировать». Такое ощущение, что это своего рода вторжение, но так работает Википедия.
Затем ищет Эрлинга, но никто из Эрлингов в Википедии не описан как джазовый музыкант – она находит только лыжников и норвежских вождей.
– Эрлинг, – бормочет она. – Это же имя … А фамилия?
Эрлинг Карлссон!
Оказывается, в мире много Эрлингов Карлссонов. Она щелкает мышкой и внезапно натыкается на чей-то блог. Называется он «Моими словами», и автор говорит о себе как о «генеалоге на пенсии».
«
Стеффи поднимает руку, и Элин подходит к ней.
– Можно мне это распечатать?
Альвар тронут до глубины души, когда она рассказывает о том, что нашла. Он выглядит усталым. Делает глубокий вдох, откидывает голову и смотрит в потолок.
– Ты мне прочитаешь?
Стеффи читает.
Альвар сидит с закрытыми глазами, возможно, заснул. Но он шмыгает носом и смотрит на нее.
– Да, вот это новости …
– Какие?
– Я думал, что… но ясно. С чего бы кто – нибудь уведомил меня, правда?
– Разве ты не знал, что он умер?
Альвар прикусывает губу и отрицательно качает головой.
– Но, конечно, было бы странно, если бы он не умер. Анита иногда о нем говорила, что «этот человек загонит себя в могилу».
Стеффи изучает его лицо, когда он говорит об Эрлинге. Лицо мрачное… хотя нет, грустное.
– Ты скучаешь по нему?
– Эрлинг… Эрлинг был единственным, кто помог мне, когда я внезапно стал бездомным. Он позволил пожить у него.
– Что? Но ты же жил у Хильды, не так ли?
Альвар вздрагивает.
– Разве я не говорил тебе об этом? Тетя Хильда пришла в ярость, когда прочла статью в газете … Разве я не рассказывал? Я уверен, что…
– Ну и?
– Когда она прочитала в газете, что я играю джаз, она меня выгнала. Она «не потерпит негров и бандитов в доме» – прямо так и сказала. Но разве я тебе не говорил?
Голубые глаза растеряны. Он запутался между воспоминаниями о вчерашних и сегодняшних днях.
– Серьезно? Она выгнала тебя только потому, что ты играл джаз?
– Я вынужден был пойти к Эрлингу… Но… Эрлинг злился из-за моего успеха, а Ингмар хотел заполучить мою голову на блюде.
– А Анита?
– Анита никак не могла найти себя и страдала от этого.
Анита пыталась это скрыть, но он все равно видел.
– Смотри, – сказала она, кивнув на вход в клуб.
Убедившись, что Эрлинг и Ингмар спускаются по лестнице в бар, он перевел дух. Но они могли вернуться в любой момент.
– Я еду домой, – сказал он вместо этого. – В Бьорке. Я так благодарен …
Взгляд Аниты следил за ним, когда он повернулся и пошел к выходу. Оркестр Сеймура играл «Стряхни с себя печали». Она, вероятно, окликнула его, а может, и нет. Вокруг танцевали девушки, которых он и боялся, и целовал; ребята, у которых он одалживал иногда велосипед и с которыми слушал американские пластинки, – все это было фоном его жизни здесь. Какой-то отрезок жизни он был джазовым музыкантом в Стокгольме. Они продолжали танцевать, а сам он покидал поле действия.
– «Лодка с бананами».
Стеффи смотрит на сошедшего с ума человека.
– Посмотри, сможешь ли ты ее найти, – говорит он, указывая в сторону полки. – Гарри Бранделиус[37].
Он улыбается, когда Стеффи опускает иглу на пластинку. Не очень хорошо слышно, что поет Гарри Бранделиус, но Альвар подпевает.
–
Это вообще не джаз. Даже не четырехтактный.
– Что это за песня?
– Слушай!
– Это же вальс, да?
– Послушай, девочка.
Стеффи слушает. Когда Бранделиус вместе с Альваром перестают петь, она выдает свое предположение:
– Это о войне?
– Эта песня ассоциируется у меня с моей поездкой домой, в Бьорке. В том году ее регулярно крутили по радио.
– Так ты вернулся?
– Да, так и было.
– Но я думала…
А Анита? Она думала, что он расскажет, как все в итоге получилось.
Альвар задумчиво кивает.
– Я часто прокручивал эту мелодию в голове. Настал конец джазового приключения. Я возвращался к вальсам, шотти и хамбо.
В его голосе было что-то такое, что Стеффи снова увидела свой обезглавленный бас. Ей хотелось поскорее избавиться от захватившего ее чувства. Человек добивался успехов, попал в газету, а потом вернулся в маленький Бьорке слушать хамбо. Каково это?
– И ты так просто вернулся? – не верит Стеффи. – После стольких лет в Стокгольме?
– Почти четырех лет.
Прошло почти четыре года с тех пор, как Альвар сидел на скамье в поезде, завороженный игрой кларнета. И вот он едет в том же поезде, но в другую сторону. Он был с тем же чемоданом, но в остальном он, конечно же, не был тем же Альваром Свенссоном из Бьорке, как и четыре года назад. Волосы прятались под шляпой. Шерстяная куртка согревала и хорошо сидела. Правда, в кошельке недоставало денег.
На него с любопытством смотрели девушки, сидевшие напротив. Он улыбнулся им, и одна из них наклонилась вперед.
– Это ты играл в «Винтерпаласе»?
По крайней мере трое повернули голову в сторону Альвара. Гордость бушевала, ставя под сомнение решение вернуться домой.
– Да, было такое.
– А я видела тебя в «Налене», – добавила другая девушка с улыбкой.
– Да, было такое, – снова ответил он.
Они смотрели на него выжидающе. Уж не думают ли они, что он встанет и сыграет им что-нибудь. Не сыграет. Инструмент был в товарном вагоне.
Он прокашлялся.
– Как здорово, что вы узнали меня. И здорово, что вы ходите в «Нален».
Вроде сработало, девушки выглядели счастливыми. Странно, почему он смущается? Такого давно не случалось. Может, потому что в последний раз он ездил в поезде семнадцатилетним мальчишкой.
Единственными людьми в вагоне, кому, вероятно, не нравился джаз, была пожилая пара. Они почти испуганно посмотрели в сторону Альвара, но ничего не сказали. Вагон был забит молодыми людьми – все в зимних куртках и шляпах, уж шляпы-то намекнут родственникам о красивой жизни в столице. Однако тот факт, что они путешествовали третьим классом, говорил о другом.
– А что у тебя в чемодане? – бесцеремонно спросила первая девушка и вытянула шею.
– Одежда, пластинки. Подарки для семьи.
Девушка выглядела разочарованной. Неужели она думала, что он засунул в чемодан контрабас?
– Маме, папе, братьям и бабушке, – пояснил он.
Был еще один подарок, но здесь никому не нужно знать о нем.
– А твоей девушке? Или у тебя ее нет? – Она озорно улыбнулась.
– Нет, – ответил Альвар так резко, что сам рассмеялся.
Мать вскрикнула, когда увидела его. Схватила за щеки, то отдаляла его от себя, то приближала, как будто не могла решить, хочет ли она смотреть на сына или обнять.
– Взгляни, какой мужчина, – рассмеялась она и повернула Альвара лицом к отцу.
– Да, – усмехнулся отец. – Я рад тебя видеть, сын. Но что это у тебя на голове?
Альвар поправил шляпу с узкими полями.
– Такие носят все в Стокгольме.
– Да, да, – проворчал отец. – Но в таких в лес не ходят.
Альвар без энтузиазма улыбнулся.
– Это наш Альвар! – крикнула мать прохожим. – Он вернулся из Стокгольма! Это Альвар!
Стеффи молчит, чтобы Альвар закончил рассказывать о своих родителях. Но ей нужно спросить кое о чем.
– В то время вы действительно говорили «негр»?
Альвар кашляет, но не смеется.
– Ну, это было одно из самых употребляемых слов в газетах, по крайней мере, когда писали про джаз…
Стеффи смотрит на него, и он продолжает:
– Слово как слово. Мы, джазовые музыканты, пользовались им. Мы даже произносили его с восхищением, потому что всем хотелось играть как негры. Одно время его даже использовали в рекламе. «Оркестр Свенссона с НЕГРОМ Джо Уилсоном – суббота в восемь часов».
– Но… вообще, так не говорят.
– Однако так говорили. Не все, конечно, с восторгом смотрели на… черных музыкантов, как мы. Но ведь все понимают… Впрочем, я уже стар.
Стеффи скептически смотрит на него. Ее коробит слово «негр».
– Поскольку ты стар, тебе не следует так говорить.
– Так я этого и не делаю, как видишь. Нужно идти в ногу со временем, да?
Он гладит ее по волосам, помогая переварить неприятное слово.
– Мы это слово говорили с восторгом. Но Хильда… она могла так выплюнуть фразу «негритянская музыка», что ее можно было услышать на улице и вздрогнуть.
– Тебя послушать, в сороковые не было плохих слов. Кроме «крысы».
Альвар почесывает щеку и елозит в кресле.
– Кто-нибудь говорил, например, «уродка»?
Альвар вздыхает.
– Знаешь, было много людей, которые говорили ужасные вещи. К этому подталкивали условия жизни.
В Бьорке жили разные люди. Владевшие лесом считались зажиточными. Кто-то ходил в церковь, другие ударялись в алкоголизм – и теряли все, что имели. Но лесная делянка на холме – это было место, из которого надо было бежать без оглядки. Но куда бежать?
Альвару не пришлось долго искать Кнута и Эльну Сторфорсов. В детстве он с братьями бегал по окрестностям и хорошо знал эту пару.
Он снял шляпу, когда постучал в дверь, сознавая, что шляпа здесь точно неуместна.
Встретив удивленный взгляд красноносого Кнута, он поклонился и вежливо произнес:
– С Рождеством.
Кнут недоверчиво оглядел его сверху донизу.
– И тебе счастливого Рождества.
Альвар протянул пакет с рождественским хлебом, который дала ему мать.
– Это от моей мамы. Керстин Свенссон.
Кнут выглядел сбитым с толку, но хлеб принял и впустил Альвара. Внутри пахло кислым – или это запах самого Кнута?
– Это кто? – крикнула миссис Сторфорс из кухни, а из комнаты подальше раздавались раздраженные детские голоса.
Альвар сделал вид, что никак не может развязать узел шарфа, поглядывая в комнату. Там он увидел мальчика лет одиннадцати, двух девочек лет семи и малышку.
– Замолчи, байстрючка! – крикнула одна из девочек постарше.
– Уродка, – прошипела другая.
Малышка всхлипывала.
– Она же ничего не сделала, она просто сделала так, – язвительно сказала первая и ущипнула малышку за руку.
Та снова закричала, а мальчик ухмыльнулся.
Из кухни, вся красная, выбежала Эльна, на ее лице можно было прочесть слова, которые она не успела произнести. Еще больше покраснев, она остановилась и вытерла правую руку о передник.
Альвар пожал ей руку. Крики детей в комнате стихли. Все четверо теперь стояли перед Альваром. Он заставил себя улыбнуться.
– У меня с собой небольшой рождественский подарок… Элеоноре.
Эльна и Кнут насторожились. Он видел, как мышцы шеи миссис Сторфорс напрягаются.
– Здесь нет никого с таким именем, – сказал Кнут.
Альвар еще раз улыбнулся, хотя на душе скребли кошки.
– Возможно, я неправильно запомнил имя, – сказал он. – Как зовут эту малютку?
– Уродка, – усмехнулась одна из девочек и сразу же получила оплеуху от матери.
– Здесь так не говорят, – сказала Эльна.
Когда девочка начала возражать: «Но ты сама…» – последовала еще одна оплеуха.
Альвар с трудом сохранял вежливую улыбку. Он встретил пристальный взгляд девочки, но она тут же отвернулась. Девчушка была похожа на мать.
– У меня с собой кое-что из Стокгольма, от…
– Молчи, – резко оборвал его Кнут, и Альвар почувствовал тяжелую руку на своем плече.
– От Альвара Свенссона, – сказала Эльна, глядя на девочку. – Это очень добрый человек из Стокгольма, приславший тебе подарок, да вот же он.
Все сладости тут же были конфискованы старшими детьми, и муфточка, и бабочка из папиросной бумаги. В коробке осталась только тряпичная кукла с косичками. Малышка взяла ее. В груди у Альвара щемило, но он все равно улыбнулся.
– Как тебя зовут?
Девочка держала куклу в руке – вскоре эта кукла будет пахнуть так же кисло, как и все у Сторфорсов. Но пока это был рождественский подарок от очень доброго человека.
Девочка смотрела на куклу, когда ответила на его вопрос.
– Свеа.
Стеффи не может поверить, что это была Свеа. Ей хочется увидеть старуху, пусть даже та обольет ее потоком грязных слов. Не старуху… во взгляде Свеа ей хочется разглядеть грустную четырехлетнюю девочку.
Но она сидит в школе, а тут не с кем поговорить.
Стеффи открывает дверь в компьютерный класс. У Элин проходит урок. Кто-то из семиклашек преследует жирную жужжащую муху с газетой в руках, но Элин как всегда невозмутима.
Стеффи садится за компьютер у стены, чтобы никого не беспокоить. Сначала она пишет свой логин, но потом меняет его: Элин не сможет подобраться незаметно.
Она входят в «Точку» под логином Стиляга, и по телу пробегают мурашки.
Стеффи читает текст несколько раз. Сегодня утром Карро плюнула в ее учебник по математике и сказала: «Вот, пожалуйста, теперь можешь умыться». Если ты плюешь в чью-то тетрадь, не жди сострадания к себе.
Она снова читает.
Стеффи трет лоб, чтобы избавиться от ощущения, что жизнь сложна.
Отправляя сообщение, она видит, что Карро входит в «Точку». Стеффи оглядывает кабинет, смотрит на семиклассников и в дальнем конце замечает Карро. Та смотрит на экран с кислым выражением лица, вздыхает, щелкает по клавишам, а потом вдруг начинает сиять. На экране Стеффи появляется уведомление о том, что ее послание прочитано. Через четыре минуты приходит ответ.
Стеффи снова смотрит на Карро, думая о том, где же настоящий мир. Здесь, в физическом пространстве, где творятся всякие гадости, или онлайн, где можно быть тем, кто ты есть? Можно ли с уверенность сказать, что Карро ненавидит ее, Стеффи Эрреру? Или же она благодарна тому, что Стеффи есть? Потому что может отыграться на ней.
Стиляга пишет Карро, что поступать так противозаконно. Фиксируй, когда он входит в ванную и когда говорит тебе сальности. Стеффи думает, что давать советы Карро и хорошо и плохо. Хорошо, потому что Карро действительно нуждается в совете. Плохо, потому что Карро свинья.
Когда Стеффи встает, одновременно встает и Карро. Немая сцена – несколько секунд они просто смотрят друг на друга. Даже муха застыла на потолке.
Альвар много думает об Аните в последние недели. Когда Стеффи уходит домой, он снова возвращается в Стокгольм, и они вместе с Анитой шагают по улицам, а иногда и танцуют. Пожилые ворчат, что джиттербаг портит молодежь; он отвечает по-юношески горячо, а она приводит остроумные аргументы. В парке Грёна Лунд они поют его песню о воздухе и девушке. Анита подбадривает его: «Ты поешь не хуже других». А когда он говорит, что она отлично играет на пианино, Анита краснеет от восторга.
Они стоят в длинной очереди в студию «Твой собственный голос». Мужчина перед ними говорит о том, как будет удивлена жена, когда услышит его голос. «Она скажет: „Что-то такое я уже слышала“», – комментирует кто-то, и все смеются. Уши мужчины краснеют, на крышу студии запрыгивают два зяблика, в воздухе пахнет сладкой ватой.
Альвар высокий и сильный, он держит руку Аниты в своей руке. Он счастлив, а когда из студии долетает оркестровая музыка, он не может удержаться, чтобы не начать танцевать чарльстон. Анита смеется и делает то же самое. Они вместе танцуют чарльстон в очереди, и люди вокруг начинают прихлопывать в такт.
В студии Аниту хвалят за игру на пианино и даже сравнивают с Алис Бабс. Анита сияет весь день и даже много дней спустя. Она кладет Альвару на нос сахарную вату и никак не может перестать смеяться.
Альвар должен рассказать это Стеффи. Кто-то должен помнить, что Анита наполняла все его сердце.
Но когда Стеффи появляется в четыре часа, она хочет поговорить о Свеа.
– Я подумала кое о чем, – говорит она. – Когда Свеа кричит «уродка», как ты думаешь, почему она это делает?
Он бы лучше поговорил об Аните, но взгляд Стеффи сосредоточен, она хочет знать, что он думает по этому поводу.
– Это не так уж и странно, – отвечает Альвар. – Учитывая, как они все относились к ней.
Ему горько, когда он это говорит. Кто знает, кем бы стала Свеа, если б он забрал ее оттуда. Или хотя бы рассказал правду ее матери.
– Да, – нетерпеливо кивает Стеффи. – Но все-таки почему она это делает? Думаешь, она лучше чувствует себя от этого? Или… почему? Понимаешь?
Альвар пытается избавиться от угрызений совести и ответить разумно.
– Проекция на других, – отвечает он, – это своеобразный способ избавиться от грязи. А вообще я не думаю, что она знает, зачем это делает. Я считаю, она напугана, Стеффи. Сумасшедшая, напуганная, потерявшая контроль над своей жизнью. Такие люди просто пытаются защититься от того, что падает на них.
– Папа тоже так говорит.
Некоторое время Стеффи молчит, возится с увеличительным стеклом Альвара.
– Странно, откуда ты это знаешь? – говорит она. – Но я тоже чувствую, что они ищут защиту.
Говорит ли она о Свеа или о ком-то еще, думает Альвар.
– Те ребята в школе, – осторожно начинает он, – которые жестоки к тебе. Сторфорс. А кто еще?
Она рассматривает фотографию Тора Джедерби[38] и молчит.
– Может, Ферне?
Она отрывается от своего занятия и смотрит на него.
– У Карро фамилия Ферне.
– Каролина Ферне, – констатирует Альвар. – Тогда она связана с маленьким Куртом Ферне.
– С кем, прости?
– Маленьким Куртом. Должно быть, он еще в здравии … Но в любом случае ему уже за шестьдесят. Курт тоже жил на делянке. По соседству со Сторфорсами. Он родился через девять месяцев после того, как в Турсбю приезжал зоопарк.
Альвар размышляет еще немного. Ему становится не по себе от этих воспоминаний.
– Этот Курт стал для Свеа отдушиной. Она могла выплеснуть на него все свои обиды.
Стеффи поднимает увеличительное стекло. Оно тяжелое, с металлической ручкой. «За шестьдесят», – думает она и считает в уме. Да это же как в падающем домино: кто-то однажды сказал «урод», больно ущипнул за руку, а потом те, кому сделали больно, плюются в учебники по математике.
– Получается, если бы Свеа не называли так, – говорит Стеффи, – то и Карро не плевалась бы.
Альвар прикусывает губу.
– Если бы да кабы. У всех по-разному. Но… если бы я действительно хоть что-то сделал для Свеа. А я даже не рассказал ее матери, что там происходит, – не хотел обременять ее. – Он потер лоб и посмотрел в окно, а потом добавил: – Это было глупо с моей стороны.
Альвар выглядит таким грустным. Молчит и не корчит гримас. Его щеки выглядят мешковатыми. Стеффи смотрит на него сквозь увеличительное стекло и видит искаженную версию Альвара.
– Это не твоя вина, – говорит она.
– Я был здесь! Или… – Он делает паузу. – Лучше сказать, что мое тело было тут.
Его тело находилось в Бьорке. Он шел в сапогах по темно-зеленому мху, а кругом был лес.
– Вот! – восклицал отец через равные промежутки времени. – Такого нет в Стокгольме. Здесь через два года будем делать заготовки. Ну как тебе?
«Анита не узнала бы меня, если б увидела. В такой-то шапке», – подумал Альвар.
– Ну как тебе? – повторил отец и указал на высокую ель. – Эти деревья посадил мой дед, чтобы было что распилить семьдесят лет спустя.
Альвар попытался сделать впечатленный вид. И задался вопросом, впечатлило бы это Аниту. А потом подумал, что нового за это время выпустил Дюк Эллингтон.
– Мы вернемся домой к музыкальному часу по радио, да?
Но отец его не слушал.
– Вон там, – сказал он, показывая рукой. – Повыше, видишь? Там всегда плохо росло. Что-то с землей.
Альвар тщетно пытался ощутить родство с лесом. Все верно, он провел здесь детство, почти не снимая резиновых сапог, а потом уехал отсюда. Может быть, они успеют вечером послушать музыку по радио, а в другой вселенной оркестр Лулле Элбоя уже сейчас настраивает инструменты.
– Но кое-где растет лучше, – продолжал отец.
Если бы Инге Свенссон посмотрел сейчас на своего сына, он бы понял, что тот не принадлежит этому месту. «Кое-где растет получше» – это точно, но явно не здесь.
Но через секунду отец уже заговорил про дятлов.
Мама первой обнаружила, что с ним что-то не так.
Они закончили есть, и Альвар остался на кухне с гитарой.
– Так что ты можешь поехать с ними завтра, и все трое переночуете там, – сказала мама, продолжая греметь посудой в мойке: фарфор о фарфор, звук льющейся воды и синкопы кастрюль.
Текст пришел сам собой.
– Будет неплохо, правда? – спросила мама.
Он слышал голос Аниты – как она говорит: «А я не хочу быть сильной, я просто хочу быть свободной». Возможно, она нашла работу секретаря и рассталась с глупым Ингмаром.
– Альвар?
Он вздрогнул.
Мама подошла и положила влажную руку на его плечо.
– Где ты?
Он встретился с ней взглядом.
– Я здесь.
Она покачала головой и села на табурет перед ним.
– Твое тело здесь. Но где ты?
Прошло почти полвека с тех пор, как его мама скончалась. Но он помнит ее запах, ее лицо, ее пытливый взгляд. Он помнит это отчетливее, чем вчерашний обед.
– В тот вечер я показал ей, – признается он Стеффи, – в чем разница между простым тактом и драйвом. И она попыталась понять.
Стеффи выключила диктофон – он был не нужен.
– Она не понимала до конца, пока я не рассказал ей об Аните. И Ингмаре.
Стеффи смотрит на него.
– И что она тогда сказала?
В его запавшей груди разгорается жар, потому что он помнит ее слова много десятилетий спустя.
«А теперь послушай, Альвар, и подумай хорошенько. Ты приехал обратно, потому что тосковал по дому? Или ты просто убежал и спрятался?» – вот что она сказала.
В Стокгольме было холодно и светило солнце, когда Альвар сошел с поезда. Было 17 февраля 1947 года. Он был бездомным музыкантом, но в Бьорке у него с собой была телефонная книжка. В итоге, позвонив и тем и этим, он договорился остановиться у саксофониста Гуннара Лильебека, пока не подыщет себе комнату.
Гуннар уже подходил, чтобы помочь ему с сумками. Вместе с ним был Каспер Хюкстрём. Альвар осматривался: Анита говорила, что попробует прийти, если получится. Она искренне обрадовалась, когда он сказал, что вернется.
– Привет, ребята! – воскликнул он, хлопая приятелей по плечам. – Привет, Каспер! Ты тоже будешь жить у Гуннара?
Каспер смеялся. Он сказал, что им нужен басист для записи в среду, а Тора не будет в Стокгольме еще две недели.
– Тебе понравится, – настаивал он, поднимая чемодан Альвара. – Мы записываем вместе с Алис Бабс!
На душе у него неспокойно: уже третью ночь он засыпает на матрасе в кухне Гуннара Лильебека, но пока не поговорил с Анитой. Он решил написать письмо – либо все, либо ничего. Напишет так:
Через три дня он изменил свое решение. Новая идея пришла в голову, когда он тащил бас вверх по лестнице в студию: он споет для нее. Эта мысль захватила его. Он представил, как это будет. Тихонько напоет ей на ушко, когда они будут одни:
Атмосфера в студии была спокойной. Обычно тут больше людей, они галдят на лестнице и в коридорах, но сегодня воскресенье. За окном кружились большие снежинки, собираясь в сугробы на карнизах.
Альвар и раньше играл с известными музыкантами. В «Винтерпаласе» и в «Налене», в народных парках летом. Но здесь все было по-другому. Пока работники студии подготавливали все необходимое к записи, Каспер Хюкстрём играл на кларнете в углу, а Алис Бабс тихонько пела под аккомпанемент Чарльза Нормана. Если бы Альвар в свои семнадцать мог заглянуть в будущее и увидеть себя в окружении этих людей, он бы, наверное, умер от радости. Но даже сейчас его мысли были заняты другим.
– Каспер, – сказал он, сделав паузу. – Анита же придет?
Каспер пожал плечами.
– Она же знает, что мы тут? – продолжил Альвар.
– Басист готов занять позицию? – послышался голос звукорежиссера.
– Это Парниша Свенссон, – сказал его помощник.
– Может ли Парниша Свенссон стать вон там?
Альвар поставил бас там, где было указано. Рядом был Каспер, а около Каспера – Алис Бабс. За пианино в углу, само собой, Чарльз Норман, а ударные подальше от микрофона.
– Прогоняем, – пробормотал звукорежиссер и сел за свой пульт.
Увидеть Алис Бабс с микрофоном – значит увидеть профессионала в действии. Альвар читал, что она всего на год старше его. Но в то время, когда он жил в своем Бьорке, она уже была кинозвездой. Алис следила взглядом за техниками, чтобы знать, стоит ли ей приблизиться к микрофону или лучше отодвинуться от него. Она пела так, будто это была настоящая запись, а не прогон. Каспер так же играл, и Альвар тянулся за ними.
На нотной подставке лежал листок с его пометками: он расписал длину тактов, мелизмов, пауз и соло. Ингмар любил посмеяться над его каракулями. Но однажды их увидел известный дирижер, посмотрел и сказал, что сам Сачмо[39] делает так же перед записью. «Он молодец, поддержал тебя», – сказала тогда Анита. Анита была проницательной. Проницательной и красивой одновременно – с ней мало кто мог сравниться.
– Играем, играем, – говорил звукорежиссер, шагая по комнате и прислушиваясь. – Сначала, сначала, мистер Норман. Эй, Пелле! – обратился он к помощнику. – Лучше звучит?
Парень за пультом показал палец вверх, но звукорежиссер сделал еще несколько корректировок.
Изучая свою шпаргалку с мелизмами, Альвар внезапно осознал, что письмо к Аните, конечно, должно было быть напечатано. У него ужасный почерк.
– Альвар! – подмигнул ему Чарльз. – Красивый грув.
Альвар был бесконечно благодарен Чарльзу Норману за эти два слова, они выбили его из потока мыслей о личном и настроили на запись. Рядом с ним была сама Алис Бабс, за спиной играл Чарльз, а с потолка свисали самые современные микрофоны.
Получалось потрясающе. Эрлинг сказал бы – лучше некуда.
– Начинаем запись, – крикнул звукорежиссер. – Все готовы? Три, два, один.
На последних аккордах Альвар заметил движение за окном технического помещения. Он прищурился, и кровь устремилась прямо к сердцу. Теперь ему было все равно, что Алис Бабс улыбалась очаровательнее, чем в любом из ее фильмов, и тем более все равно, что сам Чарльз Норман играл на фортепиано, а Хюкстрём – на кларнете. Когда запись закончилась, барабанщик спросил, как с ним связаться, если понадобится, но он отмахнулся от него. За окном была девушка его мечты – Анита Бергнер.
Она рассмеялась, когда вошла, стряхивая снег с воротника. Альвар с гордостью представил ее товарищам – тем из них, кто еще не знал ее. В кармане у него лежало письмо, жаль, что он не напечатал его. Он прочтет письмо, а затем попросит ее руки. Или сначала попросит ее руки, а потом прочтет. Или пусть она сама читает.
– Альвар? – позвала его Анита. – Ты что, не слушаешь? Чарльз задает вопрос, не пообедать ли нам вместе?
Альвар растерянно потряс головой.
– Мы можем сначала прогуляться, только ты и я?
– Под таким снегопадом?
Анита улыбнулась и снова застегнула пальто.
– Он из деревни, – подмигнула она остальным. – Думает, что плохой погоды не бывает.
Альвар позволил посмеяться над собой, потому что самая лучшая девушка была с ним. Анита крепко держала его за руку, когда они вышли на лестницу. Она знала, что он принадлежит только ей.
И все же Альвар не мог вымолвить ни слова. Анита говорила о джазе и Чарльзе Нормане, о снеге и о секретарской работе, которой занималась уже полтора месяца.
– Вот почему мне пришлось работать в воскресенье, – сказала она. – Мой начальник никогда не отпускает меня, пока все не будет сделано, и он отмечает все мои перерывы в записной книжке. Надеюсь, переработку он тоже записывает, это было бы справедливо.
Альвар хмыкает в ответ. На его ресницах оседают снежинки, и он смахивает их. Стоит ли спеть «Всего меня» тут же, на улице? Эта песня звучала идеально в его воображении, но когда он попробовал начать, получилось что-то похожее на собачий вой. Анита повернулась к нему, наморщив брови.
– Ты что-то сказал?
– Нет, я… я … это…
Она остановилась.
– Ты в порядке?
Что он собирался сказать? Кажется, был план А и был план Б…
Все, что он помнил, перед тем как опустился на колени, – полные радости глаза Аниты.
Нет, не радости – она посмотрела на него обеспокоенно.
– Альвар?
Ему пришлось импровизировать, почти как Карлу-Хенрику Норину[40].
– Нет, нет, ничего … Я просто хочу спросить тебя кое о чем.
Он встал. Внезапно его осенило, что следовало подумать о кольце. Как он мог забыть такую вещь? Свататься без кольца – это как пригласить на ужин без еды.
Анита склонила голову набок.
– Что, Альвар?
– Нет, о… я…
У него перехватило дыхание. Теперь он вспотел. Возможно, она заслуживает лучшего жениха.
Анита запрокинула голову и посмотрела на небо.
– Как красиво, – сказала она.
Из бесконечного темного пространства яркими белыми хлопьями падал снег. Руки Аниты обнимали его, подбородок упирался ему в грудь.
– Что ты хотел спросить?
– Только… то есть только… я имею в виду… ты выйдешь за меня?
Это не поразило ее так, как он представлял. Анита не затаила дыхание и не воскликнула: «О, Альвар, да! Я говорю да!» Снег таял у нее на лбу, и она тепло улыбалась.
– Тогда тебе нужно найти для нас подходящую квартиру.
Он смеется, когда рассказывает это. А Стеффи думает, что это ужасно.
– Но это же совсем не романтично! Как она могла так ответить?
Он все еще смеется.
– Романтика… Романтика – это серьезно задуматься над совместным будущим с кем-то. Можешь посмотреть одну пластинку? Билли Холидей[41]. Нет, не эта, следующая.
Стеффи вытаскивает пластинку, достает ее из конверта и заводит граммофон.
– Послушай, – говорит Альвар, – эту пластинку нашла Анита. Слушай, слушай!
Стеффи садится на пол, Альвар откидывается на спинку кресла.
«
Слышатся потрескивания, потом слов не разобрать.
– Что она поет?
«
Альвар закрывает глаза и улыбается.
– Анита была романтичной в той же степени, что и в отношении других дел. Она была вдумчивой. Она была такой же, как и я, когда дело касалось личных забот. Ей было уже двадцать семь, она много думала о браке и о том, какой будет жизнь с молодым джазистом, спящим на полу в кухне Гуннара. Она была… – Он кашляет. – Она, наверное, была самой храброй из нас двоих и сказала «да».
Билли Холидей заканчивает петь, и игла начинает царапать пластинку. Стеффи переворачивает ее, а за ее спиной снова смеется Альвар.
– Итак, теперь ты знаешь.
– О чем?
– О том, что случилось в 1947 году, когда Хюкстрём играл на кларнете. Это ведь то, о чем ты хотела услышать в свой день рождения?
Она поворачивается к нему. Он выглядит счастливым, хотя рассказал всю историю неправильно.
– Но ведь ты играл с Повелом Рамелем, – возражает она.
– Нет – нет, это была Алис Бабс.
– А ты говорил, что это был Повел Рамель. И говорил, что это было в сорок шестом году.
– Но на самом деле это была Алис Бабс.
Стеффи смотрит на него. У него такой же склероз, как у бабулек в соседних комнатах? А происходило ли то, о чем он рассказывает, в действительности? Но она не может спросить об этом.
– Понятно, – говорит Стеффи, опуская иглу на пластинку.
Билли Холидей снова поет. Через несколько минут Альвар поднимается и подходит к полке. Его старые пальцы перебирают пластинки под буквой «A» и в итоге находят нужную.
– Вот смотри.
Стеффи прочитывает надпись несколько раз.
По дороге домой Стеффи прокручивает в голове запись Алис Бабс и думает о том, какой она будет в свои девятнадцать или сорок два года. Внезапно она останавливается. «Ого, – думает Стеффи. – Старик заманил меня к себе, притворившись, будто играл с Повелом Рамелем. Затем он рассказал мне всю историю с Анитой, и в итоге оказалось, что он вообще никогда не играл с Повелом. Ну и хитрый человек, поистине хитрющий!»
Альвар смотрит в окно, провожая ее взглядом, и смеется.
Потом его мысли неожиданно принимают другое направление. «
Ответ не так-то прост. Он думает об этом почти час, успевая послушать и Винги Манон, и Блу Лу Баркера, и еще десять других музыкантов. В конце концов он заключает, что ответ не имеет значения, так как она все равно получила свой бас.
Кроме того, пора пожелать всем спокойной ночи и лечь спать.
Йеркер Бернтсон никогда не собирался стать учителем, так уж вышло. У него осталось десять дней для выставления оценок. Журнал должен содержать подробные комментарии о каждом из учеников, но ничего такого там нет. Трех девушек из восьмого класса он до сих пор не различает: у них у всех светлые волосы, забранные в хвост, и они не играют ни на каких инструментах. Но этого же не напишешь в журнале.
Йеркер не замечает, когда появляется Стеффи. Просто обнаруживает ее в дверном проеме. Темные глаза спокойно смотрят на него и, как обычно, заставляют нервничать. Он понимает, почему другие ученики дразнят ее – она как неприступная скала. Иногда он хочет сказать ей об этом, но это будет не к месту.
Стеффи поднимает руку и показывает кларнет. Йеркер ласково смеется, как положено доброму учителю, – это должно напомнить ему о том, что он уже взрослый.
– А, ну да, – говорит он. – Он же у тебя.
– Я обещала его вернуть до восьмого.
Темные глаза смотрят на него с любопытством. Подростки так не смотрят, когда хотят что-то вернуть. Может, Стеффи просто хочет поговорить со взрослым?
Он откашливается.
– Пригодился?
Она кивает.
– Мой бас сломался, и я играла на кларнете.
– Вероятно, было нелегко.
Другая бы пожала плечами, посмеялась или хотя бы улыбнулась. Но это не ее случай.
– На самом деле было довольно круто. – Указательный и средний пальцы поглаживают клапаны кларнета.
Йеркер Бернтсон не очень-то разбирается в людях. И учитель он так себе. Но он старается, и он может понять, когда ученику хочется поиграть на музыкальном инструменте.
– Можно послушать?
Уже по первым нотам Йеркер слышит, что Стеффи больше музыкант, чем он сам когда-либо был. Пять лет назад это показалось бы несправедливым. Тогда он полагал, что школа – это только в ожидании большого прорыва. Жаль, что талант Стеффи не позволил ему раньше понять, как он заблуждался относительно себя.
– Вау, Стеффи! Кто тебя этому научил?
– Ты знаешь, кто такой Альвар Парниша Свенссон?
О, она смеется. Нет ничего лучше, чем услышать радостный смех. Может быть, он не зря стал учителем?
– Имя мне знакомо, – обманывает он.
– Он живет здесь, – с гордостью объявляет Стеффи, – в Бьорке.
– Ну, я этого не знал, – признается Йеркер.
– Почти никто не знает об этом.
Она взвешивает кларнет в руке. Делает воодушевленный жест, но получается что-то вроде размахивания. Йеркер улыбается.
– Ты можешь взять его до конца семестра, если хочешь.
– Правда?
– До тех пор, пока здесь наконец не появится кто – то, кто сможет правильно играть.
Этого не стоило говорить. Йеркер учитель, а учитель не должен умалять способности других учеников, даже если они бесталанные в отличие от Стеффи. Но, с другой стороны, Стеффи смеется – впервые на его памяти. У плохого учителя этого бы не случилось.
Стеффи поет. То есть поет она в голове – вслух петь опасно. Она ждет, пока Карро и Санджа скроются за холмом. В уголке коридора можно видеть дорогу вплоть до перекрестка. Когда Карро и Санджа повернули налево и скрылись, Стеффи выходит с кларнетом в рюкзаке, а песня все еще звучит.
Уже давно май, оповещение о приеме в гимназию могут вот-вот привезти на почтовой машине. Йеркер сказал, что она талантлива, а значит, у нее есть шанс.
По дороге домой она заходит в «Сольхем». И сразу у двери останавливается. Прямо перед ней стоит Свеа с тростью. Ее глаза превратились в щелочки, излучающие злобу.
– Уродка, – шипит она и поднимает трость как оружие.
Свеа не может удержать трость, не покачнувшись, поэтому ее действия – больше жест. Стеффи смотрит на нее и пытается разглядеть в ее взгляде четырехлетнюю девочку. Разглядеть всех тех, кто сделал из нее такую злюку. «Свеа привыкла смешивать себя с грязью, – сказал Альвар. – Значит, оскорбляя других, она говорит о себе».
– Ты не уродка, – как можно спокойнее произносит Стеффи.
Свеа ударяет тростью о пол так, что Стеффи подпрыгивает.
– Уро-о-одка! – шипит старуха.
– Ты добрая, – продолжает Стеффи. – Ты добрая, Свеа.
Свеа смотрит на нее. Может быть, удивленно, а может, подозрительно.
– Уродка, – снова говорит она, но теперь почти шепотом.
– Нет, – качает головой Стеффи.
Свеа молчит и смотрит на Стеффи. Следит глазами, как та проходит мимо нее. У двери Альвара Стеффи оборачивается. Свеа все еще смотрит на нее, но не издает ни звука.
Альвар мычит и кивает, когда Стеффи рассказывает о том, что произошло.
– Разве я не говорил, что ты мудрая девушка?
– А ты говорил?
– А разве нет? Ну, по крайней мере, я не додумался бы до этого.
– Свеа была поражена.
– Могу представить, – усмехается Альвар. – Но в следующий раз, когда ты встретишься с ней, она забудет обо всем.
– Тогда я должна буду сказать это еще раз.
Альвар соглашается.
– Альвар?
– Это дом, полный забвения, – говорит он, глядя на нее. Затем встает и берет пластинку.
– Только ты все помнишь, – соглашается Стеффи.
Альвар указывает на свою голову.
– Да, у нас с тобой здесь все в порядке.
Он выпускает воздух сквозь губы, пока она заводит граммофон. Может, ей не стоило рассказывать про Свеа?
– Послушай, – быстро говорит она. – Когда Анита согласилась выйти за тебя, что сказали ее родители?
Он поворачивается к ней и почесывает лысину.
– Это не то, о чем бы хотелось говорить сегодня.
Стеффи не знает, что на это ответить.
– Прости.
– Нет, так они сказали. Это было на той же неделе, когда возобновилась порционная выдача кофе.
– Это не то, о чем бы хотелось говорить сегодня, – сказал господин Бергнер.
Он выглядел как капризный ребенок, но у него был властный голос.
Альвар посмотрел на Аниту, а та смотрела на свою вздыхающую мать.
– Альвар, ты хороший парень, – сказала миссис Бергнер, – но…
Анита подавила смешок, словно ее мать пошутила, и это было как лезвием по сердцу.
Миссис Бергнер умоляюще смотрела на дочь.
– Ты же не серьезно?
Альвар сглотнул, но не избавился от чувства кома в горле.
Анита сжала челюсти, потом сказала:
– Прочтите письмо в любом случае. По крайней мере, будьте любезны. – Ее голос звучал твердо. – Альвар, ты позволишь?
Он кивнул.
Ожидание было ужасным. Сначала все было терпимо, потому что рука Аниты была в его руке. Впервые за все годы он почувствовал, что ее рука вспотела. Затем мистер и миссис Бергнер позвали дочь, и он остался один за обеденным столом.
Сердце колотилось так, что его биение отдавалось эхом в слишком просторной комнате. На стене висели два мужских портрета. Строгие мужчины в галстуках смотрели на Альвара осуждающе, и он пересел, чтобы не видеть их. Из соседней комнаты доносились отдельные слова. Некоторые из них были сказаны напряженным голосом Аниты. Однажды ему даже показалось, что прозвучало имя «Ингмар».
Альвар посмотрел на свои руки. Родители Аниты правы: его руки не подходят к этому красивому столу. Был ли он сумасшедшим, когда подумал, что сможет сделать ее счастливой?
Гневные взгляды с портретов жгли его шею, стул казался утыканным иголками, а ковер как будто говорил: «Уходи». Сам дом его ненавидел.
В конце концов они вернулись.
Все, что было слышно, – тихое царапанье стульев о ковер. Альвар тщетно пытался успокоиться. Отец Аниты пристально посмотрел на него.
– Наша упрямая дочь Анита, – были его первые слова, – никогда не слушала своих родителей…
Он откинулся на спинку стула, не спуская с Альвара взгляда.
– У нас нет оснований полагать, что она сделает это сейчас. Поэтому мы не будем пытаться уговорить ее, а обращаемся к тебе напрямую.
– С просьбой, – вставила миссис Бергнер.
Альвар с трудом дышал. Он подготовился к чему угодно, но не к тому, что родители Аниты обратятся к нему. Что им сказать? «Мне очень жаль, господин и госпожа Бергнер, но я не могу оставить вашу дочь…»
Миссис Бергнер оперлась локтями о стол, что на нее было не похоже, и взглянула в испуганные глаза Альвара. Ему показалось, что в них мелькнуло сочувствие.
– Джазовый музыкант просто – напросто не сможет обеспечить Аниту, – сказала она. – Ты тоже это поймешь, если задумаешься.
Альвар мог бы сказать, что теперь он получает полноценную зарплату и что господин Окессон говорил, он никогда еще не видел такого трудоголика, как Альвар Свенссон. Но продолжал молчать.
– В общем, так. У моего хорошего друга Малкольма Бринка есть одно место, и я готов порекомендовать тебя, – сказал мистер Бергнер. – Если решишь принять его, то получишь наше одобрение.
Это что, шутка или психологический эксперимент? Сказанное медленно проникало в его сознание, и это было подобно выигрышу в лотерею. Ему пришлось трижды сглотнуть, прежде чем он смог ответить:
– Конечно.
Супруги Бергнер никогда не показывали то, что думают. Но Альвар все равно видел, как они изменились в лице. Сам он все еще был в ужасе, который медленно полз по позвоночнику.
Миссис Бергнер улыбнулась.
– Это было прекрасное письмо.
Стеффи затаила дыхание. Скрипка Эмиля Ивринга на пластинке давно замолчала. Она с тревогой смотрела на Альвара.
– Неужели ты перестал играть?
Он смотрит на нее хитрыми глазами.
– С чего ты взяла? Поставь свинг Лилль-Арне, я думаю, он подойдет сейчас.
Стеффи ищет пластинку под буквой «Л», а Альвар сообщает ей, что Лилль-Арне был большим поклонником аккордеона.
– Самое главное для человека, который хочет продолжать играть джаз, – это жениться на настоящей поклоннице джаза, – говорит он.
– На Аните, – улыбается Стеффи и садится на стул.
– Часто, конечно, приходилось отказывать, если концерт совпадал по времени с работой у Бринка. Но, с другой стороны, у меня появился телефон. И настоящая постель, и, наконец, пианино.
– Анита была счастлива?
Он улыбается от уха до уха.
– На седьмом небе.
Стеффи смеется, поднимает смартфон и фотографирует его.
Альвар все еще не стер улыбку, когда снова начинает говорить.
– Я сожалел о многом в своей жизни, но ни разу о том, что женился на Аните. Она была самой мудрой и веселой, и она любила джаз. А еще она была дерзкая. Мы …
Он вздыхает и не заканчивает фразу. Его улыбка как будто застывает. Стеффи думает, стоит ли ей спросить, и все-таки спрашивает:
– Когда она умерла?
Альвар некоторое время смотрит на нее, затем почесывает подбородок.
– Нет, – говорит он, – она не умерла. Она живет здесь.
Прогулка по коридору – это прогулка во времени. Они закрывают за собой дверь, оставляя играть оркестр Лиль-Арне. Когда вышла эта пластинка, Альвару не было еще и тридцати, а теперь ему почти девяносто. Они заходят в комнату номер 16. У Аниты прозрачные белые волосы – такой они видят ее, когда открывают дверь. Это та самая старушка, которая однажды приняла чехол со сломанным басом Стеффи за собаку. Увидев Альвара, она протягивает руку, и Альвар берет ее.
– Привет, Анита.
– И тебе привет.
Стеффи улыбается. Ей было сложно разглядеть грустную четырехлетнюю девочку, когда она смотрела на Свеа, но намного легче увидеть молодую задорную Аниту за морщинами этой старушки. Стеффи думает, что могла бы и раньше догадаться. Ведь у нее не вермландский выговор.
– Знаешь, я видела что-то странное, – говорит Анита, поднимая серые глаза. – Я видела… да, это был то ли верблюд, то ли лошадь. Или корова, если на то пошло.
Стеффи смотрит на Альвара. Анита способна говорить только о животных?
– Это была лама, – кивает Альвар. – Мы видели в Америке.
– Да, – изумленно отвечает Анита и поворачивается к Стеффи. – Очень красивое животное. А маленькая Кристина…
Она начинает от души смеяться, не закончив предложения, и Стеффи приходится улыбнуться.
– Кристина хотела погладить ее, но мы не решились позволить ей сделать это. Ламы же плюются!
Стеффи смеется, Анита смеется, а потом смеется и Альвар.
– Кто такая Кристина?
Анита смотрит на Стеффи и кладет морщинистую руку на ее руку.
– Это наша маленькая дочь, – говорит она, и в ее глазах появляется тревога. – Где она сейчас живет?
Альвар спокойно похлопывает ее по плечу.
– Кристина в Мальмё. – Он поворачивается к Стеффи и добавляет: – Она там живет, чтобы быть рядом со своими внуками.
Тревога все еще не покинула взгляд Аниты.
– Ты правда думаешь, что она справляется? Со всеми этими коробками? Она такая худенькая для своего возраста.
– У нее все хорошо. Ей это нравится.
Тревога не проходит, и Альвар меняет тон.
– Послушай, Анита, – говорит он, и теперь у него тоже стокгольмский акцент. – Это моя подруга Стеффи. Она спрашивает, помнишь ли ты что-нибудь о «Налене»?
Анита загорается.
– Как можно забыть «Нален»? «Нален», какое это место! А тот вечер, когда Альвар играл с Сеймуром Эстерволлом и Эрлинг был так зол… На самом деле вечер был замечательный.
На самом деле вечер был замечательный. Но не этот, другой. Правда, было холодно, но снежинки падали величиной с монетки, а если посмотреть в небо, можно было подумать, что это звездопад.
Когда Альвар увидел ее, он весь покраснел. Оркестр играл «Зажги меня, блюз», но ее зажигать не надо было.
Они вышли на танцпол, и Анита заметила, что он совсем не умеет танцевать. Но ритм где-то прятался в его долговязом семнадцатилетнем теле.
Каким же симпатичным парнем он был. Какая честность струилась из его глаз… И он был непростительно молодым. «Даже не думай, Анита», – говорила она себе с бьющимся сердцем и все же не могла устоять перед ним.
Потом они стояли так близко друг к другу, а родителей не было дома. По идее, она должна была сидеть где-нибудь с Ингмаром. Безусловно, она чувствовала что-то к Ингмару, и он, безусловно, был более подходящей партией для нее, но…
– Ты играешь на нем? – спросил Альвар, показывая в сторону пианино.
– С чего ты взял, что я играю?
– Не знаю, просто спрашиваю. Но ты всегда…
Он замолчал. Ее губы были так близко, каковы они на вкус?
– Что?
– Тебе же так нравится музыка. Поэтому ты, возможно, играешь на пианино, вот что я имею в виду.
Что было дальше? Никого не осталось, все разошлись по домам, кроме Сеймура Эстерволла, который пошел переодеваться.
– Ты должна попробовать, – сказал Альвар. – Это прекрасное чувство – тут другая акустика.
Она смотрела на пианино на сцене. Наконец поддалась искушению, подняла крышку и взяла аккорд. Звук, отраженный стенами «Налена», пугал и радовал. Ох, можно было бы сидеть здесь и играть каждый вечер!
Альвар вел басовую партию и нежно улыбался ей. Анита ощущала порхание бабочек в животе. Потом подняла глаза.
А дальше, дальше? За деревянными перилами она заметила странное животное. Не верблюд и не лошадь – она никогда не видела ничего подобного. Почему-то вспомнился Альвар, как он пришел в «Нален» преображенным: шляпа с узкими полями, волосы уложены «вихрем» и костюм, который и правда сидел на нем хорошо. Она в шутку сказала, что Альвар стал похож на Эрлинга, но надо признать, он выглядел как настоящий мужчина. «Хотя он слишком молод», – сказала она себе.
Но кто эта девушка?
– Но кто эта девушка?
Анита присматривается, а Альвар напрягается, опасаясь разочарования Стеффи. На самом деле он жалеет, что позволил Стеффи познакомиться с ней. Это уже ненастоящая Анита.
– Это моя подруга Стеффи. Она зашла в гости.
– Что ж, добро пожаловать в наш дом! Ты раньше бывала здесь, в Вермланде?
Стеффи кивает.
– Я тут родилась.
– Знаешь, – говорит Анита, – я видела что-то очень странное. Не верблюд и не лошадь. И не корова, если на то пошло.
Стеффи смотрит на Альвара.
– Это была лама? – спрашивает она, и Анита сияет.
– Да! Именно.
Альвар встает. Он точно знает, что нужно сказать.
– Я провожу ее, – говорит он Аните. – Ты такая прилежная, все хлопочешь по дому, так что я дам тебе передохнуть.
Анита благодарно улыбается и подмигивает ему.
– Это так мило с твоей стороны.
От Аниты остались только частички, думает он, закрывая дверь. И эти частички можно собирать наугад днями напролет. Но как объяснить это шестнадцатилетней девушке?
– Какая же она милая! – восклицает Стеффи, согревая его сердце.
– Да, – признает он, – но если бы ты встретилась с ней лет десять назад… когда у нее было ясное сознание.
Стеффи открывает дверь в его комнату. Ставит пластинку с Кай Гуллмар[42] и заводит граммофон.
– Все еще можно понять, какой она была.
Альвар сомневается. Он-то помнит, какой была Анита.
– Правда?
– Правда. Добрая, умная, веселая.
Стеффи Эррера… Кто знает, что с ней случится в будущем?
Стеффи поворачивается к нему.
– Она все еще играет на пианино?
– Кто, Кай Гуллмар?
– Анита, конечно, – смеется Стеффи.
Каждый день Альвар оплакивает Аниту. Он приветствует ее каждое утро и говорит ей «спокойной ночи» каждую ночь. Он часто держит ее за руку и путешествует с ней по тем островкам реальности, которые еще остались. Но он все равно оплакивает ее.
– Когда мои родители начали стареть в восьмидесятых, мы вернулись в Бьорке, – сказал он. – У нас было шикарное пианино, на котором Анита играла. Но когда Анита стала совсем плоха, мы получили место здесь и продали дом.
– Но ведь в гостиной «Сольхема» стоит пианино.
Альвар не знает, как объяснить, что прежней Аниты больше нет и пианино тут ничего не изменит.
– Если ты заметила, оно закрыто на ключ, – говорит он.
Стеффи смотрит на него.
– Да? Но ведь ключ у кого-то есть?
– Нет.
Он лжет, но и говорит правду. Нет такого ключа, который помог бы Аните. И Стеффи не может знать, что значит потерять ключ к тому, кого любишь. Она ребенок, хотя у нее мудрые глаза и она говорит слова, которые трогают его за душу.
– Анита в любом случае похожа на меня. У нее сердце, полное джаза.
Альвар старается ничего не упустить. И в то же время не сказать ничего лишнего.
– Тебе следует запомнить ее молодой, – заключает он.
Стеффи выходит на улицу, и ее осеняет, что наконец пришла весна. Она записала его слова: «Тебе следует запомнить ее молодой».
«Мне нельзя забыть настоящую Аниту», – добавил он.
Летом они выйдут на лужайку, Стеффи посмотрит на него и скажет: «Ты это помнишь? Что ты все еще жив?» Хотя она не уверена, что это стоит говорить.
В воздухе пахнет каприфолью, которая растет у них перед домом. Каприфоль – это жимолость. Она напевает старую песенку:
На коврике у двери лежат два белых конверта формата А4. Все так тихо и волшебно вокруг. На конвертах написано ее имя:
Сначала Стеффи думает, что она дома одна, но мама кричит «привет» из кухни.
– Привет, – отвечает Стеффи и проскальзывает в комнату.
Какое письмо открыть сначала? Если она откроет письмо из Карлстада и узнает, что прошла, то ей будет легче читать письмо из Стокгольма. А если она узнает, что не прошла в Стокгольме, тогда она обрадуется, что поступила в Карлстад.
Несколько секунд она колеблется, решая в пользу счастья и несчастья, затем вскрывает конверт из Стокгольма. Затаив дыхание, она читает:
Стеффи читает это несколько раз. Ее руки трясутся, а глаза покраснели, потому что она плачет. «Стокгольм, 14 мая», – написано в конце, и стоит подпись, выведенная шариковой ручкой. Она шмыгает носом и не может остановиться, слезы льются и льются. В конце концов она идет в кухню.
Мама пугается, когда видит Стеффи.
– О, Стеффи, – говорит она, обнимая ее. – Ох, ты не прошла? Дорогая… Все уладится.
Стеффи плачет в шею мамы. В дверях показывается Джулия.
– Разве ты не прошла? – огорченно спрашивает она.
Стеффи кивает и отстраняется от мамы. Она плачет, смеется, и ей нужно подышать. Она протягивает лист, чтобы они сами могли прочитать.
– Все получилось!
Это самый последний день в девятом классе. Мыслями Стеффи уже в Стокгольме, но она все равно приходит, хотя оценки уже выставлены.
Шелстрём верен себе. Он решил прочесть лекцию о будущем своих учеников.
– В классе из двадцати человек, – говорит он, – в среднем один человек будет осужден за преступление. В среднем два начнут злоупотреблять алкоголем, а семь получат высшее образование. Трое, опять же в среднем, станут курильщиками, а десятая часть курильщиков заболевает раком легких. Двенадцать из вас уедут из Бьорке, но только трое покинут Вермланд.
«Некоторые уже этой осенью», – думает Стеффи.
– Вы будете социал-демократами и умеренными, врачами, сварщиками и предпринимателями.
«И музыкантами».
– Это ваш выбор, и он определит вашу дальнейшую судьбу. Подумайте об этом.
Сельма аплодирует ему из угла класса. На доске написано: «Счастливого лета и удачи в будущем!» Классная руководительница подходит и пожимает руку Шелстрёму.
– А теперь мы послушаем очень талантливую девушку, – говорит она. – Она поступила в музыкальную гимназию в Карлстаде и немного пела с нашей местной поп-группой «Сальные герои». Так что, возможно, нам стоит добавить профессию «певица» в список будущих занятий. Добро пожаловать на сцену, Санджа Эрикссон!
Девятый «В» аплодирует Сандже. Карро машет руками над головой, будто она на концерте в «Глобусе», а двое парней свистят. Санджа включает фонограмму и поет песню «Зонт» в микрофон. Стеффи думает о том, что когда-то она мечтала стоять вот так перед всеми и показывать, на что способна. Теперь она понимает: это было бы ни к чему.
Она аплодирует, когда Санджа заканчивает петь. Браво, но завтра ты – никто.
– Каждый получит розу и блокнот, – говорит со слезами на глазах Пышка.
У девушек белые платья, которые едва доходят до бедер, а ребята влезли в костюмы. Стеффи в брюках и жилете. Она чувствует, как школа в Бьорке медленно отпускает ее. С шеи как будто снимают петлю. Мимо этого здания она однажды пройдет и скажет: неужели я здесь училась?
Карро обнимается с одноклассницами. «У нас теперь начинается новая жизнь», – говорит она им, а Стеффи будто не замечает. До того момента, когда приходит время взять розу и блокнот.
– А, это ты, крыса, – говорит она.
Стеффи встречает взгляд Карро. Она смотрит прямо в душу этой девочки.
– Я знаю о тебе все, – медленно говорит Стеффи. – Я знаю, что твой «притворный папочка» делает с тобой и что ты навязываешься виртуальным незнакомцам.
Стеффи не может остановиться.
– Твоя мать увлекается играми в компе, а твои родственнички на лесной делянке – алкоголики, – продолжает она. – Я знаю, кто тебя научил называть людей уродами.
Карро напрягается. Ей хочется сказать что-то саркастическое, назвать Стеффи жалкой лгуньей, но она не успевает.
– Узнаешь? – говорит Стеффи и достает из сумки шляпу Стиляги. – Да, я и есть Стиляга.
Вокруг них начинают собираться. Карро белая как мел и на этот раз не издает ни звука. Стеффи вся горит и повышает голос.
– Я могла бы плюнуть на тебя, – говорит она, – как ты не однажды делала. Но ты не стоишь моей слюны. А теперь иди к черту, мы больше никогда не увидимся.
Так говорит Стеффи в своем воображении.
На самом деле она встречает взгляд Карро и молчит.
– Крыса, – повторяет Карро. – Крыса.
Стеффи видит ее в «Сольхеме» через семьдесят лет. Как она, взлохмаченная, бродит по коридору с тростью. Как шипит на всех проходящих мимо: «Крыса». Но пока Карро пятнадцать, и Стеффи не может ей сказать «Ты не крыса», как сказала «Ты не уродка» старой Свеа. Но надо же что-то сказать этой злючке, чьи за́мки разрушены? Она чувствует, как бьется ее сердце.
– Желаю приятного лета, – говорит она наконец.
Затем поворачивается и идет вниз по холму – в последний раз. Через пятнадцать метров она оглядывается: никто за ней не идет, а вокруг растут кусты шиповника.
Она расскажет Альвару о том, что сказала. О том, что реально сказала, а не собиралась сказать. О том, как неприятно и одновременно приятно было не унижать Карро. «Ты великодушный человек», – скажет, наверное, Альвар, и она ответит: «Нет, я просто не могу этого выносить».
За пределами «Сольхема» шиповник так красиво цветет, и было бы неплохо пригласить Альвара на лужайку.
Когда Стеффи подходит к комнате Альвара, за дверью не слышно ни звука. Странно. Может, он спит? Она стучит, но никто не отвечает. Тогда Стеффи толкает дверь, и та поддается.
Кровать Альвара заправлена, лампа выключена, граммофон молчит. Но он же обычно в своей комнате в это время? Кроме того, он знал, что она придет.
На столе лежит увеличительное стекло рядом с калькулятором. И конверт. На конверте надпись: «
Дрожащими руками она открывает конверт.
Альвар «Парниша» Свенссон,
Если закрыть глаза, она видит, как он играет на басу. Она видит его еще мальчишкой.
Альвар по-прежнему с ней. У нее в наушниках поет Элла Фицджеральд, напротив нее – семья с детьми. Дети едят бутерброды и смотрят на нее круглыми глазами. Она кладет руку на самый большой чемодан. «Да, я путешествую в полном одиночестве», – не говорит она им.
Нет, не в полном, потому что Альвар с ней. Ему 17 лет, и они вместе садятся в поезд.
Толстяк лет пятидесяти предлагает ей помочь с багажом, но она справляется сама.
Они с Альваром ищут себе место. Сейчас уже не сороковые – во всех вагонах места с мягкой обивкой и пронумерованные. Она устраивается на месте двадцать два, перепроверяет билет и пристраивает ручную кладь у стенки.
Те, кто едет в Стокгольм сегодня, не любопытны. Никто не смотрит на чехол ее баса, никто не выкрикивает: «О, ты ведь можешь сыграть». Все смотрят в свои телефоны, водят пальцами по экранам, а музыку теперь слушают в наушниках.
Стеффи хотела бы, чтобы хоть кто-то взглянул на футляр поменьше. Тогда она скажет: «Это кларнет. С этим кларнетом я путешествую». Как Эрлинг. Еще она могла бы сказать: «Я получила кларнет этим летом в качестве подарка на выпускной. Но я не сразу об этом узнала».
Конечно, ведь она была поглощена мыслями об Альваре. Альвара не было в комнате, и она хотела пойти домой и притвориться, что никогда не видела аккуратно заправленной постели и этого пустого кресла. Но письмо в конверте было адресовано ей. С трепещущим сердцем она открыла конверт. Текст был написан витиеватым почерком. Если читать медленно, можно понять.
Она выдохнула с облегчением. Комок в горле рассосался, когда она расстегивала футляр и собирала блестящий инструмент. Увлажнила мундштук, чему ее научил Йеркер, и произвела такой приятный звук, что это даже рассмешило ее.
Когда Стеффи шла по коридору, она поняла, почему было так тихо: там никого не было. Ни старушек на ходунках, ни беззубых стариков, ни решительных медсестер с горячими сердцами. «Сольхем» как будто был лишен жителей.
В дверях гостиной стояла Карин. Она кивнула кому-то, повернувшись, и Стеффи услышала знакомый голос Альвара:
– Как говорил Повел Рамель… Повела Рамеля все хорошо знают, даже если забыли все остальное.
В гостиной загудели другие голоса.
Стеффи вошла. Стулья были расставлены рядами вперемежку с инвалидными колясками. Все обитатели «Сольхема» были там.
– Как говорил Повел Рамель, песенка еще не спета. Или не сыграна в нашем случае.
Невозможно было понять, оценила публика шутку или просто была очарована широкой улыбкой Альвара, но все доброжелательно засмеялись, и Альвар рассказал еще две шутки, прежде чем протянул руку Стеффи.
– Нашу кларнетистку зовут Стеффи Эррера, это новая звездочка в джазовом небе, как сказал бы Топси Линдблом. Давайте поприветствуем ее горячими аплодисментами!
Аплодисменты в «Сольхеме» отличались от аплодисментов в школе, гремевших для Санджи всего за пару часов до этого. Никто не свистел и не кричал, а если кто-то и пытался, то это было больше похоже на одышку. Но это были аплодисменты теплых рук, которые закрывали окна непроницаемыми шторами в войну и утешали маленьких детей, давно уже вышедших на пенсию. Они нафаршировали сотни колбас, срубили сотни деревьев, с годами становились все более и более морщинистыми, а теперь аплодировали ей.
Альвар подмигнул Стеффи, когда она подошла к нему. Затем посмотрел направо.
– А по другую сторону от меня – настоящий виртуоз игры на фортепиано.
Анита смущенно рассмеялась, сев за инструмент, и Альвар добавил еще пару слов:
– Анита Свенссон – ответ Швеции Нине Симон и Дюку Эллингтону, вместе взятым! Берегитесь!
Публика заразилась энтузиазмом Альвара, одна из дам оглушительно хлопала в ладоши.
– Ты снова так прекрасно говоришь, Альвар! – крикнул седой мужчина, и несколько стариков засмеялись.
Альвар стоял за контрабасом в слегка изогнутом положении. В его возрасте это было сложно, но многолетняя привычка не подвела.
– Леди и джентльмены! Оркестр Эрлинга Карлссона из трех человек, в составе Стеффи Стиляги Эрреры, Аниты Бонан Свенссон и меня, Альвара Парниши Свенссона, представит вашему вниманию свою версию «Как высока луна».
Поезд уже миновал Кристинехамн. В окно Стеффи видит, как баклан опускается на водную гладь озера и спокойно покачивается. Она улыбается при мысли о прямой спине Аниты и ее белых волосах, которые покачивались, когда она нажимала на клавиши. Иногда она спотыкалась на нотах, но от основного мотива не отступала.
Внезапно Стеффи поражает одна мысль. Она вытаскивает блокнот из внешнего кармашка футляра и пишет, что Анита всего лишь несколько секунд может мыслить ясно, но ей никогда не забыть мелодию.
А потом у нее рождается песня.
Она позвонит Альвару и попросит его включить радио, когда ее будут передавать.
Стеффи уже слышит басовую партию.
Я хочу поблагодарить Повела Рамеля за то, что он украсил мою юность и (вместе с моей семьей) открыл мне другие ценности, кроме тех, что окружали меня в школе.
Выражаю благодарность Лассе Оденхоллу за бесценные знания в области джаза, джазменов и инструментов! Без тебя Альвар играл бы «Индиану» не в том ключе.
Спасибо Софии и Анне за то, что всегда направляли меня и задавали правильные вопросы! Спасибо Маттиасу за все книги о Повеле Рамеле и спасибо издательству «Пират» за веру в меня и мои книги!
И последнее, не менее важное: спасибо всем детям и подросткам, которые сидят в школах по всему миру и думают о тональностях, о числе «пи», о средневековой эстетике, о наречиях, метафизике, неандертальцах, о теории цвета и фламбировании вместо того, чтобы позволить школьной иерархии завладеть ими. Ваше время придет!
Рамель, Повел Карл Хенрик (1922–2007) – культовый шведский музыкант и артист, пробовавший себя в самых разных стилях. –
Бельман, Карл Микаэль (1740–1795) – шведский поэт и музыкант-любитель. Стихи он писал шуточные, в жанре «застольных песен», но жил, на минуточку, в XVIII веке.
Предположим, у Стеффи четырехструнная бас-гитара. «Эталонный» строй у такой гитары E A D G (ми-ля-ре-соль).
Мюре, Венке (род. 1947) – норвежская певица и актриса.
Мальмквист, Сив Гуннел Маргарета (род. 1936) – шведская актриса и певица, пережившая свои даже не минуты, а часы славы в 1960–1970-х годах. Ее песни попадали не только в шведские хит-парады, но были популярными и в других странах. В 1964 году она первой из шведов, раньше группы АВВА, попала в американский
Здесь нужно пояснить, что, хотя Швеция придерживалась политики нейтралитета во Второй мировой войне, когда немцы запросили разрешение использовать шведские железные дороги для переброски войск в Норвегию, такое разрешение было дано. Вот почему мама Альвара боялась немцев, да и не только она.
Свинг (от англ.
Домнерус
На сленге джазистов – «красивый звук».
Алис Бабс (наст. Хильдур Алис Шеблум, 1924–2014) – шведская джазовая певица и актриса. Работала с Дюком Эллингтоном, снималась в мюзиклах. Впервые громко заявила о себе в киномюзикле
Что-то среднее между буги-вуги и рок-н-роллом.
С началом Второй мировой войны в Швеции были введены талоны на некоторые продукты питания (они назывались «рационированные», то есть самые важные в рационе), чтобы избежать голода и спекуляций.
Сельма Лагерлёф (1858–1940), написавшая чудесную историю про мальчика Нильса, который вместе с дикими гусями облетел всю Швецию (за эту книгу она получила Нобелевскую премию по литературе в 1909 году). Но и для взрослых у нее есть очень интересные книги, например «Сказание о Йосте Берлинге» и «Проклятье рода Лёвеншёльдов», обе о любви.
Район в центральной части города, расположенный на одноименном острове, сердце Стокгольма. «Слишком роскошный и порочный», по представлениям тетушки Хильды.
Миллиндер, Люциус Венабл (1910–1966) – американский ритм-н-блюзовый дирижер. Он не знал нот, не играл ни на одном на инструменте и редко пел, но его потрясающий артистизм и чувство музыки сделали его оркестр невероятно популярным. Не случайно его прозвище было «Счастливчик»
Кан, Ханс Оке («Хассе») (1923–?) – шведский композитор и джазовый музыкант. Он снялся в фильме «Любовь, солнце и песни» (1948) и написал «Блюз кузнечиков», который нравится Стеффи.
Альвар так пошутил. В музыке синкопа – это смещение акцента с сильной доли такта на слабую, а в медицине – кратковременный обморок.
Слэп (слэпинг) – техника игры на бас-гитаре, удар фалангой большого пальца о струны.
Прочитала она следующее: «Модальный джаз (англ.
Самый сложный из гитарных аккордов.
Сеттерлунд, Моника, или
Арти Шоу (Артур Джейкоб Аршавский; 1910–2004) – американский джазовый кларнетист, дирижер, композитор. Его отец приехал в США из Одессы, так что можно говорить о «русских корнях». Потрясающе красивый и обаятельный мужчина – достаточно сказать, что среди его официальных жен были голливудские суперзвезды Ава Гарднер и Лана Тёрнер.
Олбани Леон «Барни» Бигард (1906–1980) – американский джазовый кларнетист и саксофонист. Работал с Луи Армстронгом и Дюком Эллингтоном. Если хотите его послушать, наберите «В настроении индиго»
Эрлинг
Речь идет о шведском шоу талантов
Никки Сикс (род. 1958), США; Крейг Дэвид Адамс (род. 1962), Британия – бас-гитаристы, играют рок. Ли Рокер (род. 1961) – контрабасист, США, предпочитает стиль рокабилли (рок-н-ролл, смешанный с кантри).
Понятно, что Стеффи называет джазовых исполнителей.
Коэн, Авишай (род. 1970) – израильский джазовый контрабасист, композитор, певец и аранжировщик.
Эстерволл
Бомбы на Стокгольм действительно сбросили русские, а почему – это уже вопрос для другой книги.
Стэн Гетц, он же Стэнли Гаецкий (1927–1991) – американский джазовый саксофонист, один из лучших, и его стоит послушать. Хотя он родился в Америке, у него российские корни, о чем его родители, бежавшие от погромов, предпочли бы не вспоминать.
В 1933 году Видкун Квислинг основал в Норвегии фашистскую партию «Национальное единение», а когда Германия оккупировала Норвегию, он стал главой коллаборационистского Национального правительства. По решению суда был казнен 24 октября 1945 года.
Киноконцертный зал
Дэвид Рой Элдридж по прозвищу «Маленький джаз» (1911–1989) – американский джазовый трубач.
Хеденбратт, Соня (1931–2001 ) – шведская певица и актриса. Между прочим, пела в «Налене». В кино снималась не часто, но мелькнула в знаменитом фильме Ингмара Бергмана «Фанни и Александр» (1982), завоевавшем четыре «Оскара».
Мелизмы – это мелодические украшения звука. А септимы – это интервалы.
Бранделиус, Гарри Торбьорн (1910–1994) – популярный шведский певец, исполнитель шлягеров – «попсы», как сейчас говорят.
Джедерби, Тор (1913–1984) – шведский джазовый контрабасист, продюсер и радиоведущий.
Сачмо – произвище Луи Армстронга. Вероятно, это сокращение от английского
Норин, Карл-Хенрик (1920–1967) – шведский джазовый саксофонист.
Билли Холидей, она же Леди Дэй, она же от рождения Элеанор Фейган (1915–1959) – американская певица, которую трудно заключить в рамки джаза, но все же именно ей часто подражали многие джазовые исполнительницы. В 2021 году вышел фильм «Соединенные Штаты против Билли Холлидей», рассказывающий о жизни певицы. Исполнительница главной роли Андра Дей была номинирована на «Оскар» и получила премию «Золотой глобус» за лучшую женскую роль в этом фильме.
Кай Гуллмар (Гурли Мария Бергстрём; 1905–1982) – шведский композитор, певица и актриса. Иногда, сбитые с толку мужским псевдонимом (и надо бы написать «ставит пластинку с Каем Гуллмаром), о ней пишут как о мужчине. Ничего подобного, просто у нее была другая ориентация, и она одевалась как мужчина.