Муторный, беспокойный сон про черных невольников преследовал меня с детства. Сначала — по несколько раз в год, потом все чаще. В последние годы он снился мне едва ли не каждую ночь. От него я просыпалась в холодном поту, теряя ощущение реальности. Сон был настолько живой и подробный, что мне казалось, что я сама была на том проклятом корабле. Дважды тайком от матери и друзей ходила к психотерапевтам. Все они говорили примерно одно и то же:

— Ничего страшного! Это только твои комплексы и подавленные сексуальные влечения. Некоторым даже черные обезьяны снятся! Попринимай таблетки, все пройдет…

Я послушно глотала прописанные эскулапами лекарства. После этого ночами я будто падала в темную глухую яму и спала мертвым сном, без всяких сновидений, а потом все начиналось сначала… Я не знала, что делать с этим кошмаром и думала, что меня однажды сведет в могилу мой странный невроз.

— Виталий, дорогой! Ты помнишь, что скоро пять лет, как мы встретились? — вкрадчиво спросила я, обнимая моего давнего любовника и делового партнера, когда мы вдвоем сидели в известном столичном ресторане и дегустировали дорогое французское вино. Виталий был на удивление расслаблен, даже галстук снял и расстегнул ворот рубашки — верный признак хорошего настроения. Я долго и тщательно подбирала момент, чтобы задать этот нехитрый вопрос, — он требовал от меня изрядного мужества.

— Помню… — рассеянно отозвался мой визави, слегка напрягаясь. — Ты хочешь подарок? Какой?

— Да! — впервые в жизни уверенно сказала я. — Просто мечтаю о подарке! Я очень устала. Хочу немного отдохнуть, переключиться.

— Ты хочешь поехать отдохнуть? В чем проблема? Скажи, куда. Сейчас все быстро организуем! — Виталий уже взял в руки телефон.

— Подожди! Да, я хочу уехать. Но только вместе с тобой! — я вопросительно заглянула в глаза Бобровскому. — Нам надо, наконец, побыть вместе.

— Ну, ты же знаешь, у меня очень много работы в Думе и вообще… — замялся он, пытаясь уклониться от щекотливой темы. — Может, ты съездишь куда-то одна? Или с подругой?

— Виталий, это пятая годовщина нашей встречи. Пятая! — сказала я, делая ударение на числительном, и на глаза мне навернулись слезы. — Я долго ждала. К тому же, у вас в Думе каникулы, а по бизнесу нет никакого аврала. Я хочу уехать в отпуск вместе с тобой! Мы за все это время ни разу вместе не отдыхали. Ты считаешь, это нормально?

Я видела, как он недовольно завозился в удобном кресле, наглухо застегнул воротничок рубашки, потом напялил очки и почесал лысеющую макушку.

— Мне надо подумать! Ты понимаешь, это не решается вот так, в один момент…

— Подумай, пожалуйста, но не слишком долго! В нашем распоряжении всего неделя!

Вечер был испорчен. Бобровский нахмурился, сразу попросил счет и, подвозя меня в своем служебном лимузине домой, не проронил больше ни слова. Ночевать у меня он не остался.

Да и вообще, ночевать у меня он оставался крайне редко, в основном заезжал «в гости» вечером с охапкой цветов и пакетом еды «на вынос». А еще чаще мы просто шли в очень хороший ресторан.

На этот раз мне, обычно такой понимающей и мягкой, точно вожжа под хвост попала. Я, прыгая через ступени, быстро поднялась к себе, скинула туфли на каблуках и с размаху упала на диван в гостиной. Разве я не права? Мне казалось, что пять лет терпения и коротких любовных встреч, опыт довольно долгого ведения совместного бизнеса — вполне уже достаточный повод для того, чтобы провести вместе пару недель на лучшем в мире курорте и спокойно, без столичной нервотрепки, побыть вместе и поговорить о будущем. Возможно, даже сделать друг другу предложение…

По крайней мере, я уже обо всем позаботилась: заранее купила для Виталия весьма символичный подарок: тонкое золотое кольцо, где внутри были написаны наши имена. Хотя, если честно, я не верила в то, что Бобровский готов к совместной поездке на нашу пятую годовщину, тем более — к браку. Он слишком боялся все усложнять. Но больше всего мне хотелось, чтобы он проявил себя, как нормальный мужик, использовал намечающийся красивый повод и предложил мне, наконец, быть его законной женой, что вполне логично вытекало из наших многолетних отношений!

Имеет же женщина право помечтать, наконец!..

Виталий не звонил мне несколько дней. Я сидела на работе, как на иголках, мысли скакали, как горные козы. Срывалась на подчиненных, хотя они были вообще не при чем. Просто я устала смотреть и оценивать недостроенные коттеджи, ругаться с посредниками, продавцами, искать покупателей, зарабатывать немалые деньги для Бобровского, для которого я до сих была всего лишь идеальной, верной сотрудницей, притом — с вечерним интимом или без — всегда на его выбор.

Очарование первых встреч, когда он, преподаватель, приглашенный к нам в академию для чтения практических лекций о ведении бизнеса, давно растаяло. Он никогда не преподавал в обычном смысле этого слова — просто со здоровым цинизмом рассказывал о разных случаях из его бизнеса, что само по себе было увлекательно. Тогда я, как и большинство девушек у нас на курсе, была наповал сражена его блеском, обаянием, умением «держать» аудиторию.

Потом, когда мы встретились уже по работе, и он сделал мне выгодное сугубо деловое предложение, от которого я не смогла отказаться, я поразилась его способности использовать людей и делать деньги из воздуха. А еще через пару лет он стал депутатом и довольно легко акклиматизировался в политических хитросплетениях, стал мелькать по телевидению, и как следствие — сторониться излишней публичности. Бизнесом после этого он официально заниматься перестал, все его имущество и активы оказались на подставных людях, хотя он, конечно, продолжал деловой процесс лично контролировать. Отличная карьера, короче. Со стороны — просто блеск!

Я вела небольшой бизнес Бобровского в сфере недвижимости уже несколько лет. Наши отношения развивались как-то незаметно и естественно: я была его верной любовницей, консультантом, помощником. Он звонил мне по сто раз на день. Но при этом ни разу мы не ездили вместе на море. Только несколько раз мотались в командировки, там он меня представлял то секретаршей, то личным помощником — в зависимости от настроения. Как я теперь понимаю — похвастаться просто хотел, впечатление произвести. Партнеры и знакомые млели, естественно: кудрявая меднокожая секретарша, худая, с ногами от ушей, к тому же! Завидовали, восхищались, называли меня «мадмуазель Экзотика». Сначала это даже льстило, потом стало неприятно задевать.

У меня всегда было ощущение, что я не понимаю Виталия до конца. Он не подпускал к себе слишком близко, не открывал душу. Да и времени для откровенности особо не было. График депутата, у которого есть еще и бизнес, — это двадцать четыре часа в сутки нервотрепки и встреч. Когда наставал момент вроде бы относительной искренности между нами, когда хотелось поговорить о чем-то действительно важном, он всегда ускользал. И чем больше он удалялся, тем ближе мне хотелось с ним быть! А еще позже осталась привязанность, даже появился страх перед будущим.

— Я ухожу! — сказала я, однажды сорвавшись от усталости.

— Уходи! — равнодушно ответил он, отвернувшись, и закурил. — Только куда ты пойдешь? Южные женщины рано стареют. Ты только посмотри на себя — кому ты будешь нужна?..

Так я осталась, продолжая работать и встречаться с Бобровским, в глубине души уже точно понимая, что ничего не будет, но до последнего — отчаянно надеясь на чудо. Что касается бизнеса, так мне вообще давно хотелось бросить это занятие — недвижимость меня никогда не интересовала. Но общее дело крепко связывало меня с Виталием, я была в доле, у меня не было другого выхода, кроме того, как вкалывать по двенадцать часов в сутки, мотаясь по Подмосковью в поисках новых выгодных продавцов и покупателей. Был, конечно, и позитив. Благодаря этой работе я все-таки ценой неимоверных усилий купила квартиру в Москве и могла себе кое-что позволить. Я не зависела от Виталия напрямую материально, но за неделю выматывалась так, что иногда проводила выходные, тупо валяясь перед телевизором. Ничего не хотелось — ни пойти на концерт, ни встретиться с друзьями!

Общение с Виталием, правда, имело для меня еще один выраженный плюс: пытаясь разобраться в наших непростых взаимоотношениях, я прочла множество книг по психологии, оттуда как-то незаметно перетекла в мифологию и историю. Но главной душевной отдушиной для меня все последние годы была — сальса. Все началось с того, что, повинуясь внутренней потребности, втайне от матери, которая точно не одобрила бы этого моего шага, я самостоятельно взялась за испанский язык. В вечерней группе, где я обучалась, несколько девчонок занимались латиноамериканскими танцами. Так я открыла для себя сальсу.

Я не помню, как я впервые попала в ночной клуб, где танцевали этот огненный танец. Кажется, подружки из языковой группы туда меня затащили, когда я вдруг разрыдалась на занятии после очередной ссоры с Виталием.

Я долго отнекивалась.

— Как это я и пойду куда-то танцевать? Да это невозможно! Я же ничего не умею! Страшно закомплексованная и неповоротливая.

— Да кто тебе сказал такую чушь? Ты просто попробуй расслабиться, а то вся — комок нервов! — мягко сказал мне после знакомства преподаватель сальсы Энрике. — Ты же кубинка! У тебя все получится!

— Не могу! Да и какая я кубинка? Родилась и выросла в России, у меня мама русская! К тому же, даже мой близкий друг говорит мне, что я уже старая и ни на что не гожусь…

Я сопротивлялась упорно, в глубине души уже зная, что с первых аккордов я повелась на сальсу, что это мой родной танец. И дело даже не в том, что мой отец Эрнандо — чистокровный кубинец, я вдруг почувствовала в этой музыке что-то такое знакомое, близкое. Танцевальные движения поразили меня своей естественностью, я сливалась с музыкой, двигалась вместе с нею. И это, пусть ненадолго, снимало душевную боль…

— Тебе надо поехать на Кубу! — говорил мне частенько мой темнокожий учитель сальсы Энрике. Он сам был родом с Кубы, уехал учиться в Москву, да и задержался здесь, обзавелся семьей. — Там для тебя откроется новый мир! Ты хорошо чувствуешь музыку, но тебе нужно раскрепоститься. В тебе столько зажимов, комплексов! Без страсти нет сальсы! Это танец, острый и жгучий, как пикантный обжигающий соус.

— Да как я поеду! — вздыхала я. — Без меня тут работа развалится, да и Бобровский не поймет…

Энрике только хитро улыбался мне в ответ.

— Тебе нужно открыть внутренний огонь. Не забывай, что твой отец — кубинец! И ты прекрасная мулатка, наша девочка! А кубинки все такие заводные и свободные! Они не держатся за мужчин! В тебе тоже дремлет до поры страсть.

— Да какая я ваша! — продолжала я отнекиваться. — Я русская, только цветом кожи не вышла, выросла в Москве, и отца ни разу не видела. Он уехал, когда я еще и не родилась… А потом его не смогли найти. Мать его до сих пор вспоминает недобрым словом, про Кубу просто слышать не может! И меня ненавидит заодно со всем кубинским, как мне кажется. Я же — ошибка молодости! Она мне даже свою фамилию дала. Так вот я и живу — Вероника Эрнандовна Одинцова. Чем не повод для комиксов? Ты бы знал, сколько боли в школе мне принес цвет моей кожи и повышенная кудрявость на голове, как жестоко и изощренно меня дразнили… А потом в академии. Ты не представляешь, какой расизм процветает до сих пор в Москве. Просто ужасно!

— Уж мне-то можешь не рассказывать! — усмехнулся негр и состроил страшную рожу. — Меня гаишники тормозят у каждого столба, документы проверяют все время. Это ничего не значит!

— Еще как! Мне всегда хотелось быть такой, как все: обычной, белокожей…

— Это ты зря! Надо правильно мечтать. Белыми бывают и унитазы. Гордись своим родством и не забывай его! — насупился Энрике. — Наша кровь отзывается и через несколько поколений. В тебе есть дух Кубы, тебе надо обязательно поехать на родину. Ты прекрасно танцуешь, русские так не чувствуют музыку, как мы, — всем телом. Поездка на родину предков изменит твою жизнь. А там будет еще больше вдохновения, вот увидишь! Это же наша родина, она насквозь пропитана музыкой и страстью!..

Виталий все-таки нашел повод помириться и позвонил мне по работе. Была финансовая проблема, по которой он просто не мог со мной не связаться. Мы оперативно обсудили щекотливые детали продажи очередного объекта недвижимости, и в разговоре повисла неловкая пауза.

— Так что, ты все еще хочешь поехать в отпуск? — спросил он, как будто нехотя.

— Конечно, хочу! Ты разве не чувствуешь, нам просто необходимо побыть вдвоем, вдалеке от московского зоопарка!

— Можно было бы просто сходить в хороший ресторан и не заморачиваться. На пару дней снять люкс в закрытом загородном клубе, где-нибудь Подмосковье: джакузи, сауна, шампанское в номер!

— Виталий, мы с тобой вместе пять лет! Какое джакузи?

На сей раз пауза затянулась. Такие только он умеет держать, чтобы максимально действовать собеседнику на нервы. Не зря прошел курс НЛП, манипулятор чертов! Я еле сдерживала слезы.

— Ну, ладно… — наконец проскрипел он. — И какие есть предложения?

— Конечно, Куба! — не задумываясь, выпалила я.

— Куба? — скептически хмыкнул Виталий и снова помолчал. — Да ты что? Неужели нет мест получше и поближе? Что можно вообще делать, на Кубе? Там же социализм и нищета сплошная. Тогда уж лучше Маврикий… Туда хоть цивилизация дошла!

— Ты меня обижаешь… — не выдержав, всхлипнула я. — Ты же знаешь, как никто другой, сколько лет я уже мечтаю туда поехать, как я разыскиваю отца… Там же мои корни!

— Да ладно тебе! — зевнул он в трубку. — Какие корни? В Москве твои корни, ты тут выросла, училась — и точка. Твои родственники и друзья тоже все здесь. Остальное — твои выдумки. Ты про отца-то ничего не знаешь! Что с того, что кожа темная? Скажи еще, что на родину в Африку собираешься! В какую-нибудь Нигерию!

— Виталий, я тебе все сказала. Я хочу поехать на Кубу! Если ты настолько не дорожишь нашими отношениями… — я была готова серьезно взорваться, видимо, он это почувствовал.

— Ну что с тобой, такой упрямой, сделаешь! — нервно ответил он. — Сдаюсь. Едем. Но так и знай: я это делаю только ради тебя!

— Ура! Виталий, милый, как здорово! — я засмеялась, от неожиданности всплеснула руками и чуть не выронила трубку.

— Но имей в виду: организацией поездки займешься сама, у меня работы по горло! Только не хватало еще всякой фигней страдать!

Я была на седьмом небе от счастья, а поэтому — готова на все! Через пару дней я уже заказала нам билеты, трансфер и пятизвездочный отель на Варадеро. Две недели на Кубе — фантастика, лучший из возможных подарков! Я все еще надеялась, что наш совместный романтический отдых на Кубе укрепит и изменит к лучшему неприлично затянувшиеся неформальные отношения. Я давила в себе любые сомнения и старалась быть счастливой, когда занималась организацией долгожданной поездки.

— Может, проедем по всему острову? — робко спросила я Виталия, когда настало время окончательно определиться с маршрутом. — Хочу увидеть разную Кубу…

— Ты совсем сдурела? Там же опасно, дикие негры и вообще… Только через мой труп! Я же депутат Госдумы, моя жизнь стоит дорого. Ты и так должна оценить, какое одолжение я делаю, все ради тебя! Лучше бы в Ниццу поехали. Хоть лица кругом белые! Рестораны, бутики. А там что будет? Ты же никакого представления не имеешь!

— Ладно… Пусть будет только Варадеро! — скрепя сердце, согласилась я. — И это тоже очень хорошо!

Единственный, кто совсем не был счастлив оттого, что я еду на Кубу с Бобровским, была моя мать Светлана. С того момента, как отец скоропалительно уехал на родину и пропал, она поставила крест на своей женской жизни, гордо несла свой трагический крест матери-одиночки с темнокожим ребенком и занималась исключительно моим воспитанием. Все кубинское вызывало у нее немедленное и резкое отторжение, повышенное чувство опасности.

Я сказала шокированной моими новостями матери, что собираюсь разыскать на Кубе отца.

— Конечно, Вероника, ты можешь делать все, что ты хочешь! — поджав губы, холодно сказала она. — Но знай, что я категорически против. И слышать ничего не хочу об этом предателе! Впрочем, раз уж ты туда собралась с такими намерениями, я должна передать тебе кое-что!

Откуда-то из глубин шкафов была извлечена металлическая цепочка с нанизанными на нее ракушками. Я никогда не видела этого артефакта раньше.

— Это что такое? — удивилась я.

— Все, что осталось от этого негодяя! Кроме тебя, конечно! — в сердцах сказала мать. — Эрнандо сказал, что если я когда-то соберусь на Кубу, чтобы обязательно привезла с собой. Такая вот причуда у него была!

Я пожала плечами и, исполняя странноватую волю отца, положила в чемодан непонятную вещицу, тут же позабыв о ней.

До самого момента приземления в гаванском аэропорту имени Хосе Марти я не верила, что мы с Виталием все-таки поехали отдыхать вместе! Все мои главные желания исполнились разом: мы с Бобровским отправились в первое совместное путешествие — на мою Кубу!

После тринадцатичасового перелета голова у меня сразу пошла кругом от волнения, переброса часовых поясов и горячего влажного воздуха.

— Трансфер до Варадеро для вас! — подбежал к нам у выхода услужливый экскурсовод с почти белым цветом кожи. — Меня зовут Густаво. — Вероника, а вы мулатка! Какая неожиданность! Вы так похожи на настоящую кубинку! Даже больше, чем я!

Я кивнула и улыбнулась, оглядываясь. Вокруг большинство людей были с разными оттенками кожи, от лилово-черного до светло-кофейного. На меня с моим цветом кожи никто не обращал внимания, шею не сворачивал и пальцем не показывал. Это было удивительно и очень непривычно! Мне сразу стало спокойно и комфортно.

Мы загрузились в машину. Но поехали почему-то не в сторону Варадеро, а в центр города.

— Это площадь Революции, — сообщил Густаво торжественно. — На ней на протяжении многих лет ежегодно выступал Фидель. Площадь огромная — вмещает более миллиона человек! Сегодня на ней организуются митинги, проводятся демонстрации. Посередине — огромный мемориал Хосе Марти! Работы по его строительству начались еще в 1953 году. Если подняться наверх, вся Гавана — как на ладони!

— И че? — переспросил дремлющий Бобровский, который в самолете расслабился и явно выпил лишнего.

— Вам надо обязательно выйти и сфотографироваться!

— А зачем нам это надо? — нахмурился мой спутник. — Я хочу в отель скорее!

— Давай-давай, сфоткаемся! — подтолкнула я его. — Площадь Революции — это же интересно!

У меня была странная эйфория. Хотелось растянуть во времени и прочувствовать всеми клеточками тела каждое мгновение пребывания на Кубе. Мне все было интересно, любопытно, неожиданно! Как будто я впервые видела дальнего родственника и осторожно знакомилась с ним.

Мы сделали несколько кадров на фоне грандиозного памятника, странной формы башни и министерства внутренних дел.

— Теперь надо дать шоферу один евро или два, — как бы невзначай, вкрадчиво сообщил экскурсовод, — за незапланированную остановку. Ну и мне, как гиду, за неожиданную экскурсию!

— А мы просили об этом? — налился Виталий краской.

— Тише-тише! — я ткнула любовника локтем в бок, достала кошелек и высыпала евровую мелочь. — Возьмите!

— Другое дело! — обрадовался Густаво и защебетал про ожидающие нас с нетерпением красоты Варадеро.

— Мелкие жулики! — зевнул Бобровский. — Вероника, ты собираешься всех местных гидов взять на содержание?

— Да ладно тебе!

— Обещаю, у вас будет незабываемый отдых! — верещал между тем гид. — Варадеро входит в тройку лучших пляжей мира, там замечательный белый песок, очень мелкий. Пляжи тянутся вдоль всего полуострова Икакос…

— А когда Варадеро стал курортом? — спросила я.

— Очень давно! — радостно всплеснул руками Густаво. — В конце девятнадцатого века. А золотые деньки для Варадеро начались, когда тут обосновался американский миллионер Ирене Дюпон-де-Немур, это было в начале 30-х годов прошлого века. Он построил здесь роскошную виллу с взлетно-посадочной полосой и пристанью, а также частную школу, где преподавались уроки игры в гольф. После этого пришла мода на Кубу, тут развернулось бурное строительство, тогда многие богатые люди построили себе виллы на Кубе.

— Блин, какие дрим-тачки и без охраны! — причитал между тем Виталий, завистливо поглядывая в окно. — Да этот зеленый «Плимут» у нас сто штук стоить будет! Красавец! Можно его купить и привезти в Россию или у вас тут весь автопарк по-прежнему государству принадлежит?

— Вы можете купить машину по доверенности, но только для пользования на острове. И это будет не совсем законно… Вывозить авто нельзя ни в коем случае.

— А зачем она мне тут, на острове? Бананы возить? — грустно вздохнул Бобровский. — Можно было бы такое дельце закрутить! Я знаю десятки людей, кто не пожалел бы никаких бабок, только бы купить такие тачки!

Я всю дорогу с любопытством смотрела в окно. Навстречу один за другим проносились шикарные ретро-мобили. Неповторимым изумрудно-голубым цветом сверкало море. Я чувствовала себя уже почти в раю, и два часа пути с ветерком до Варадеро показались несколькими минутами.

— А правда, что для черножо… То есть, для местных, — поправился Виталий, быстро взглянув на меня, — въезд на территорию Варадеро запрещен? Что это резервация только для белых?

— Неправда! — взволнованно сказал Густаво. — На Варадеро есть несколько зон. Вот налево — отели для кубинцев-передовиков производства, их государство премирует бесплатным отдыхом тут за особые заслуги. А дальше идут международные курортные зоны. Конечно, раньше сюда для кубинцев въезд был ограничен. Сейчас — пожалуйста. Нам даже разрешили входить в любые отели, чего раньше не было! Вы увидите, в отелях сейчас есть кубинцы!

— А валюту где поменять можно? — хмуро спросил Бобровский.

— Во всех отелях можно, — услужливо сообщил Густаво. — С моей помощью курс даже будет получше.

— Я слышал, у вас тут какие-то куки ходят? — Виталий как будто не услышал последнего комментария гида.

— Да, в стране сейчас две валюты. Кубинцы получают зарплату в песо, а иностранцам их деньги меняют на конвертируемые песо, которые русские называют куками. Мы их зовем сэ-у-сэ.

— Вы хотите сказать, сами кубинцы куками не пользуются? Это — деньги для иностранцев? — уточнила я.

— Еще как пользуются, а куда деваться? — развел руками экскурсовод. — Каждый кук стоит двадцать четыре кубинских песо. Чтобы что-то купить в магазине, мы вынуждены менять деньги.

— То есть, на Кубе официально действуют две валютные системы? — удивился мой спутник.

— В общем, да, — потупился хитрый Густаво. — После того, как хождение доллара на острове официально запретили, что-то купить можно только за куки. Хотя в ходу еще евро. Ну, и доллары тоже берут, если очень надо…

— На Варадеро, наверно, только старые отели? — устало спросил Виталий. — Еще при социализме построенные?

— Отнюдь нет! — замахал руками гид. — Там полно новых гостиниц!

— А кто же сейчас строит отели на Варадеро? Неужели кубинцы? — со скепсисом взглянул Бобровский.

— Раньше сами кубинцы строили, теперь бывает по-разному. В последние годы появилось много отелей, которые испанцы построили, есть еще отели немецкие и французские. После того, как наступил «специальный период» мы были вынуждены пойти на немыслимые прежде меры, чтобы на остров пошли деньги. В большинстве гостиниц теперь 51 % долей обычно принадлежат Кубе, а 49 % — иностранцам. Они обеспечивают менеджмент, но работает исключительно кубинский персонал.

— Интересно будет взглянуть! — хмыкнул Виталий.

Когда мы подъехали к отелю, где нам предстояло провести две сладкие недели — известной «пятерке» — я с удовольствием оставила гиду щедрые чаевые. Я была на седьмом небе от счастья и верила в скорые прекрасные перемены в моей судьбе.

Первые несколько дней для меня действительно прошли, как в радостной сказке. Я не позволяла себе расстраиваться по пустякам и восхищалась всем тем, что видела вокруг: погодой, природой, океаном, музыкой!

Виталий сразу купил себе шорты, майку с Че Геварой, широкополую соломенную шляпу и рассекал днем между барами и бассейном, изображая из себя заправского мачо. В первый же день он сгорел и стал красным, как вареный рак.

У нас сразу обнаружились некоторые разногласия. Я была в восторге от океана, теплой ласковой воды невероятного изумрудного цвета, через многометровую толщу которой даже на большой глубине было видно песчаное дно с распластанными морскими звездами. Я была готова сидеть в океане часами, резвиться в прибое, валяться на белом горячем песке, гонять по волнам на каяке.

Виталия такой отдых абсолютно не устраивал. Он предпочитал лениво лежать у бассейна, время от времени призывая официанта из бара с очередным коктейлем. Если честно, мне от крепкой смеси рома, Дайкири, Мохито и текилы стало дурно уже в первый день. Закаленный алкоголем организм депутата спокойно выдерживал все перегрузки. Бобровский методично пробовал один за другим все коктейли из длинного меню бара, а потом все начиналось сначала. Я откровенно скучала.

— Раз уж мы заплатили им за «все включено», надо пользоваться нашими деньгами на полную катушку! — заявил он мне.

И вообще — вдруг неожиданно стали вылезать наружу многие другие неприятные для меня детали, о которых я прежде и понятия не имела. Оказалось, мы с Виталием по-разному смотрим на все вокруг, у нас разные привычки и желания, состыковать которые непросто. Например, выяснилось, что он может спокойно проспать полдня на лежаке, а мне хотелось активности! По ночам депутат чудовищно храпел, и перевернуть его на бок не было никакой возможности — упирался всеми конечностями!

Но особенно меня почему-то раздражало, когда он курил, лежа в ванной или сидя на унитазе. Мои романтические мечты о совместном уютном быте с любимым давали серьезную трещину.

В центр Варадеро мы выбрались только однажды: я соблазнила моего друга посещением виллы легендарного чикагского гангстера и мафиози Аль Капоне.

— И эта избушка — кубинская дача крестного отца американской мафии? — разочарованно развел руками он, скептически оглядывая скромный двухэтажный домик с красной черепицей. — Да наши клиенты с Рублевки на этом фоне просто во дворцах живут, Верка, скажи! Фуфлятина какая.

На обратном пути мы купили с рук, зайдя в какую-то подворотню, коробку сигар «Коиба». Виталий почему-то жмотничал покупать их в отеле. Считал, что там слишком дорого и можно купить подешевле! И это с его-то деньгами… Такая мелочность меня тоже неприятно коробила: уж на хороших-то вещах зачем экономить!

Вечером вся округа огласилась возмущенными причитаниями депутата.

— Фу, какая гадость! Да это же левак настоящий! Что нам продали?

Едва задымившись, сигары рассыпались в руках у исступленно кашляющего курильщика. Я понюхала порошкообразное содержимое: могу дать голову на отсечение, без всякой экспертизы ясно — пахло чем угодно, только не табаком!

Мы пошли разбираться. Виталий даже побагровел от гнева, давненько я его таким не видела.

— Просто Вам не стоило покупать сигары с рук. На улицах часто продают подделки. Никто не гарантирует их качество, — сказали нам на рецепции. — Сигары нужно покупать только в специальных сигарных магазинчиках в городе или при отелях. У нас огромный выбор. К тому же, мы поддерживаем правильную температуру и влажность. Уличные торговцы не соблюдают никаких правил! Они вам могут запросто подсунуть отраву или наркотики…

Когда мы зашли в отельный сигарный магазинчик, Бобровский круто выругался еще раз. Оказывается, коробку фальшивых сигар на улице ему впарили по цене, в три раза превышающей отельную! Коробка «Коибы» стоила тут не больше 150 долларов, а великолепные «Ромео и Джульетта» были вообще по 80!

— Чертова страна! — ругался Виталий. — В Турции сервис и то понятнее и лучше! Надо было меня слушать! Поехали бы в Сен-Тропе или в Монтре, и все было бы тип-топ, а так… Все не как у людей!

— Кубинские сигары! Страсть души! — между тем, сладострастно вздыхал стоящий рядом толстый американец в панаме, бережно поглаживая туго скатанные в идеальные веретена ароматные листы табака. — У нас в Калифорнии все есть, а таких сигар ни фига нет! Несправедливость!

— А как вы сюда въехали-то? — спросила я. — Ведь американцам, вроде бы, на Кубу въезд запрещен!

— У меня есть паспорт такой страны, которая сюда ездит свободно, безо всяких революционных проблем! — нарочито куражась и выпендриваясь, ответил тот. — Ты можешь себе представить наш Элэйский магазин, где прилавки тоже ломятся от сигар разного вида и диаметра. И называются они «гаванские». А приглядишься — эти сделаны в Колумбии, те — в Венесуэле. И крупными буквами везде написано: «потому что продажа сигар, сделанных на Кубе, в США запрещена!» Вот, отрываюсь тут…

За ужином в ресторане Виталия тоже все раздражало: невозможность найти на шведском столе нормальных красных помидоров и зеленых листьев салата, медлительность официанток, которые смотрели на него коровьими влажными глазами, демонстрировали невзначай вылезающие нескромно из-под юбки синтетические кружевные панталоны, но не торопились принести выпить…

— Ты помнишь, что завтра пять лет нашей встрече, и мы здесь именно поэтому? — спросила я, раззадоренная красным кубинским вином, желая поднять любимому настроение.

— Конечно, помню. Как такое забудешь! — криво усмехнулся Бобровский.

— Будут сюрпризы? Может, пройдемся на яхте под закат?

— Терпеть не могу яхты! — сморщился мой спутник. — Меня от них мутит. Лучше съездим в «Тропикану», поглазеем на местных телок. Они, говорят, классно зажигают!

— Ладно, я не против, в принципе, — пожала плечами я, немного обиженно. — Хотя я бы предпочла провести этот вечер только с тобой. Он очень важен для нас, то есть — для меня! А для тебя — важен?

— Несомненно! В общем, пойду я, посижу в баре, гамбургер нормальный съем, — заторопился сразу Виталий. — Насчет «Тропиканы» с мужиками перетру заодно. Может, в карты поиграем. Надоела мне уже твоя Куба! Ты тут развлекись сама как-нибудь.

— Ладно! — постаралась снова скрыть обиду я, предчувствуя одинокий печальный вечер.

Виталий, покачиваясь, удалился в бар, я еще какое-то время поборолась с желанием показательно разрыдаться, поковырялась в злосчастных макаронах, которые при некоторых усилиях хоть как-то можно было запихнуть в себя, в отличие от всего остального. Мне стало грустно, в номер идти не хотелось. От этой поездки я ожидала чего-то совсем другого — меня душило разочарование.

Я двинулась в лобби, где вечерами, как я уже знала, проходили концерты местных исполнителей. В этот вечер симпатичный темнокожий мальчик лет двадцати пяти с фигурой Аполлона играл на фортепиано. На нем была свободная белая рубашка и темные брюки. Когда он музицировал, кисти рук как будто существовали отдельно от исполнителя, то носились по клавиатуре с сумасшедшей скоростью, то замирали на взлете… При этом не было никаких нот, музыкант темпераментно играл по памяти, ловко жонглируя мелодиями разных лет и народов, импровизировал. После каждой композиции слушатели взрывались восторженными аплодисментами.

Мальчик отвечал интеллигентным полунаклоном головы и ослепительно улыбался направо и налево. Я слушала его игру, рассеянно теребя пальцами веточку мяты из давно допитого «Мохито». Неожиданно закончив играть, музыкант подсел ко мне за столик. Сюрприз! Я улыбнулась, но немного напряглась, не зная, как себя вести. Наверно, я должна заказать ему выпить? Или это способ познакомиться? Просто ко мне никогда в ресторанах еще не подсаживались музыканты. Я растерялась.

— Привет! — сказал между тем паренек очень доброжелательно по-английски. — Вы в порядке?

— Привет, — ответила я, продолжая смущаться. — Да, все отлично. Хотите выпить? Я закажу…

— Да я сам попрошу девчонок чего-нибудь мне принести! Просто Вы показались мне немного грустной, я решил поболтать с вами минутку, — улыбнулся он. — Не грустите! Вы же на Кубе! Это остров, где праздник и веселье круглый год! Кстати, меня Даниэль зовут.

— А я — Вероника.

— Откуда вы?

— Из России.

— О! Русски! — вдруг обрадовался Даниэль. — Я немного говорю по-русски! Можно, я буду говорить тебе «ты»? Нас учили, что с туристами лучше начинать общаться на «вы», чтобы показать вежливость.

— Конечно, будем на «ты»! — улыбнулась я в ответ.

— Вот и замечательно! Просто у нас говорят, многие русские обижаются, когда начинаешь с ними разговаривать на «ты». А у нас люди простые, открытые, обращения на «Вы» вообще не признают! А ты похожа не на русскую, а на кубинку. Нет, ты настоящая кубинка! — сказал Даниэль после паузы. — Я так сначала и подумал, потом засомневался…

— Мой отец кубинец. Только я его не помню совсем. Он уехал из России, когда я была еще маленькая.

— Ты знаешь его имя?

— Эрнандо Родригес. И еще у меня есть фотография… — я полезла в бумажник, где за цветной фотографией самодовольного холеного Виталия был спрятан старенький черно-белый снимок молодой счастливой пары. — Это мама и отец.

— Да… — протянул Даниэль. — У нас Эрнандо Родригес — как у вас Петя Иванов. Будет сложновато его найти, хотя — возможно, если ты захочешь.

— Ты серьезно?

— Абсолютно! Потом напишешь мне немного об истории твоего отца, что знаешь. Я отнесу, куда следует, сделаю запрос…

— Даже не знаю, как тебя благодарить! Я все время думала, к кому обратиться с такой просьбой, но в отеле мне сказали, что помочь мне смогут только в Гаване. А выбраться туда на денек у меня пока никакой возможности не было.

— Да ладно! Я как раз в Гаване живу, все сделаю. Может, и смогу чем тебе помочь. А ты одна приехала?

— Нет… — замялась я. Вопрос Даниэля вернул меня с небес на землю. Прошло уже два с половиной часа, а Бобровский так и не появился.

— С женихом? Или с мужем?

— Угу. Откуда ты так хорошо говоришь по-русски? — решила свернуть я с неприятной для меня темы.

— Не так уж хорошо! — застеснялся сразу Даниэль, хлопая ресницами. — Раньше лучше говорил, когда практика была. Мой старший брат Иван учился в России, потом вернулся на Кубу. У него было много русских друзей…

— Иван? — вдруг нервно расхохоталась я. — Почему Иван?

— Мама так его назвала, а что такого? Он родился как раз в расцвет советско-кубинской дружбы. Эх, хорошие были времена… Многие на Кубе изменили потом свое отношение к русским, а наша семья — нет. Мы любим русских! Отец Ивана тоже русский, военный, только мой брат не любит вспоминать о нем. Он их с мамой бросил, уехал в Россию. А я учил русский язык в школе, как и моя сестра Леа. Тогда еще между СССР и Кубой была большая дружба! Моя мама очень любила отца Ивана и самостоятельно учила русский, чтобы разговаривать с ним. Так что у нас вся семья немного говорит по-русски.

— А ты замечательно играешь. Я просто заслушалась! У меня даже настроение стало другим, очень люблю хорошую музыку в хорошем исполнении!

— Спасибо! — покраснел от удовольствия Даниэль. — Я тоже очень люблю музыку. Учился в музыкальной школе. Теперь в основном с детишками занимаюсь. Да еще в ресторанах играю, в свободное время.

— Я не видела тебя в предыдущие дни. Ты в этом отеле работаешь?

— Нет! Просто мой друг Диего попросил меня его подменить на несколько дней. Мне — только в радость! Я люблю играть в отелях, встречаться с новыми людьми…

— Ах, вот ты где! — как гром среди ясного неба, раздался у выхода пьяный голос. Я испуганно обернулась. В бар ввалился расхристанный Виталий, в облитой ромом майке, с бутылкой наперевес и сигарой в зубах. — Развлекаешься уже с мальчиками, значит! Стоило только оставить тебя ненадолго!

— Виталий, прекрати! — я поднялась ему навстречу. Даниэль переводил испуганный взгляд с меня на моего великовозрастного бойфренда. Тот подошел и закатил мне звонкую оплеуху.

— Сучка.

— Виталий, ты пьян. Ты не понимаешь ничего! Не позорься, пойдем в номер…

Мой любовник пробормотал что-то, обмяк и повис на мне тяжелым пьяным телом, и я, сгорая со стыда, поволокла его в номер. Такого опыта у меня в жизни еще не было!

— Помощь нужна? — нахмурившись, спросил Даниэль.

— Нет, справлюсь! Ничего страшного! — улыбнулась я, хотя в глазах стояли слезы от унижения и обиды.

Я кое-как затащила полуживого Виталия в номер, где он без памяти рухнул на кровать. Я вышла на балкон. В туманном бархатном небе стояла холодная узкая луна, напоминающая сверкающий серп. Она казалась высокой и недостижимой. В траве внизу стрекотали то ли кузнечики, то ли цикады. Я решительно бросила одеяло на лежак, и уснула под утро на балконе, наблюдая, как ранний рассвет раскрашивает сереющее небо в розовые тона.

Утром я, продолжая обижаться, решила Бобровского не будить и отправилась на завтрак одна. Хорошенькая выдалась годовщина! Я посидела в баре с книжкой, прихлебавая ароматный и крепкий кубинский кофе. Если нормального чая тут днем с огнем не сыщешь, то кофе просто великолепен — мертвого поднимет и силы вернет! Я немного взбодрилась, несмотря на беспокойную ночь.

Виталий очнулся ближе к обеду, когда я пришла в номер, чтобы переодеться для пляжа. На полу валялись полотенца, свернутые проказливой горничной в виде милующихся голубей, что было особенно некстати в этот момент.

— Я вчера слишком много выпил, да? — извиняющимся голосом спросил он, не вставая с постели, но тщетно пытаясь приподнять голову.

— Не выпил — ты нажрался, как свинья! Ввалился в бар и вел себя безобразно!

— Прости, пожалуйста. Просто так получилось… Дай рому. Голова трещит.

— Вот уж нет! — ответила я, закутываясь в полотенце. — Я на море, ты как хочешь. И вообще, ты помнишь, какой сегодня день?

— Какой? — снова рухнув на подушку, спросил Виталий.

— Праздник у нас, пять лет встречи!

— Серьезно? — неуверенно пробормотал мой любовник. — Слушай, Вероника. Ты иди на море. Я приду в себя, и вечер у нас будет такой, просто зашибись. Я тебе обещаю. Ты же меня знаешь! Я всегда отвечаю за свои слова.

— Посмотрим! — сказала я и хлопнула дверью в надежде, что Бобровский очухается, все вспомнит и устроит правильную сделку с собственной совестью.

Весь день я провела на пляже. Вокруг меня в воде и на суше назойливыми шмелями вились кудрявые кубинские юноши с зазывными взглядами, пытаясь поразить мое воображение накачанными шоколадными торсами. Стоило мне войти в воду, как рядом сразу выныривала черная голова, белозубо скалилась и говорила «хэлло!»

— Зря ты их футболишь! — понаблюдав за мной, сказала сорокалетняя подтянутая канадка Дейзи, с которой я познакомилась на пляже. — Они классные! Я их меняю по несколько на день. Очень полезно для здоровья!

— Ты не в первый раз на Кубе? — спросила я.

— Я тут бываю каждый год! — с гордостью сказала она. — От Торонто всего 3 часа лета. Тут полно канадцев потому, что Варадеро дешевле и лучше, чем Майами. Но главное — таких мужиков в Штатах днем с огнем не сыщешь! Только посмотри, какие красавцы, один лучше другого. Вот и рвутся дамочки всех возрастов сюда. Это называется секс-туризм. Мне попадалась статистика, что одна пятая туристов на Кубу — с этими самыми целями приезжает! И ты не глупи, пользуйся возможностью! Такого секса, как с кубинскими мачо, нет больше нигде в мире!

— И что же они такого особенного делают? — зевнув, спросила я. — Ты хоть расскажи, а то я понять не могу.

— Да как это можно рассказать! — взвилась та, и глаза ее сверкнули. — Это можно только пережить, прочувствовать! Просто кубинские любовники — лучшие в мире. И точка.

Я непонимающе пожала плечами и стала собираться в номер. Чтобы порадовать себя немного, я купила у местных торговцев белое кружевное пляжное платьице, которое точно будет выглядеть шикарным на любом курорте мира. Потом у отельного мачо, который ловким движением руки вскрывал кокосовые орехи, взяла небольшой кокос и, не спеша, выпила через трубочку содержимое и, затаив дыхание, вернулась в номер, когда солнце уже опускалось. Тропические закаты — это сказка невероятная! Я в такие моменты всегда жалею, что не умею держать в руках кисть. Так и хочется положить на полотно широкие алые мазки — багровые, лиловые, пурпурные!

Виталия в комнате не было. Я почувствовала неладное, но сразу подавила нахлынувшую тревогу.

— Ну, может, и правда, очнулся, сюрприз готовит! — успокаивая себя, вздохнула я и, несмотря на отвратительное настроение, стала наряжаться к вечеру. Уложила волосы, надела вечернее платье, высокий каблук. Для поддержания боевого духа поболтала по телефону с несколькими московскими подружками. Посидела еще полчаса в номере при полном параде, но Виталий не появился. Я решила выйти поискать его, все еще надеясь, что меня ждет что-то неожиданное, удивительное, очень хорошее.

Ловя восхищенные мужские взгляды, я прошлась по ресторанам, заглянула в бары. Потом увидела, что на пляже мигают разноцветные огоньки, негромко играет музыка. Я спустилась к океану, и сердце у меня забилось сильнее. Прямо на песке стояли украшенные живыми цветами столики, вдоль дорожки к ним горели свечи. За такое решение я уже готова была простить Бобровскому вчерашнюю отвратительную пьянку. Кто бы мог подумать, что он романтик в душе? В жизни бы не предположила.

— Вы на праздник? — спросил меня охранник.

— Думаю, да, — расцвела я.

Но радость моя была недолгой. Уже вступив на выложенную свечами волшебную огненную дорожку в песке, я увидела вдруг, что прямо передо мной танцует красивая пара, на хрупкой европейской девушке — развевающееся белое платье и скрывающая плечи кружевная фата. Свадьба! В поисках своего кавалера я нечаянно забрела на чужой праздник жизни! Какой ужас.

Закрыв руками лицо, я опрометью бросилась с пляжа назад к отелю. У бассейна остановилась, скинула туфли и присела на ближайший шезлонг, чтобы отдышаться. Такого позора я не испытывала никогда в жизни.

На другой стороне бассейна кто-то негромко смеялся. Я присмотрелась, потом встала, подошла ближе, все еще не веря глазам. И снова мне в лицо плеснулась горячая волна, пульс бешено заколотился в висках. Прямо передо мной в плавках на шезлонге валялся в стельку пьяный Виталий, а с двух сторон его оглаживали пышные кубинки в купальниках. На столике стояла целая батарея пустых бокалов и бутылок.

— Это что тут такое происходит? — вне себя от ярости спросила я, нависая над этой группой.

— О! Вероничка! — пьяно засмеялся Бобровский, не отрываясь от дам. — Знакомься. Справа — Хуанита, слева Марита. Или наоборот… Неважно!

Кубинки широко разулыбались и закивали, завозились, стараясь освободить место для меня.

— Да как ты смеешь, гад такой! — Повинуясь порыву, я сняла туфлю и запустила, что было сил, в Виталия. Дамочки заволновались, непонимающе защебетали, а мой любимый завопил отчаянно и стал тереть рукой ушибленный лоб.

— Ты чего буянишь? Лучше присоединяйся к нам! — томно сказала, махнув мне рукой, одна из мулаток с грудью седьмого размера.

— У нас очень весело! — подмигнула вторая, хлопая себя по бедрам.

На мгновение я потеряла дар речи. Потом пришла в себя. Все, с меня хватит! Лихорадочно сбросив вторую туфлю, я, в вечернем платье и босиком, устремилась в номер с единственным намерением немедленно уехать из этого проклятого места. Ни минуты больше тут не останусь! Гнездо алкоголизма и разврата! Кое-как запихнув в чемодан вещи, я фурией метнулась вниз с четким намерением улететь ближайшим же самолетом. Из бара между тем донеслись переливные звуки фортепиано. Как зачарованная, я пошла на них…

В баре снова играл Даниэль. Я ему коротко кивнула, закрывая ладонью распухшее зареванное лицо.

— Выпью для бодрости «Куба либре», успокоюсь, закажу такси и сразу поеду! — решила я, выискивая самый дальний и темный уголок.

Закончив первую часть «Лунной сонаты», музыкант подошел ко мне. Вид у него был весьма озабоченный.

— Вероника, что с тобой?

— Ничего! — попыталась ответить я, размазывая по лицу слезы. — Просто уезжаю домой.

— Домой? Прямо сейчас? Но почему?

— Не хочу говорить об этом! Помоги мне заказать такси в аэропорт. У меня никаких сил нет!

— Я тебя сам отвезу… — задумчиво сказал Даниэль. — Ты иди, умойся, а то у тебя краска по всему лицу размазана. Я доиграю программу, и мы сразу вместе поедем.

— Спасибо! — прошептала я.

В туалете я спустила в унитаз золотое колечко, предназначавшееся в подарок скотине-любимому. Так отчаянно-бесславно и фарсово закончился наш первый и последний совместный отдых с Виталием.

— Ой, это же «Ока»! — удивилась я, садясь в машину Даниэля. — А мой чемодан сюда влезет?

— Сюда семь человек с вещами влезает! — улыбнулся тот. — На острове всего две «Оки», одна — у друга моего брата. Вот, он дал мне ее на несколько дней, пока она ему не нужна. Всегда люди подходят, интересуются, что за машина. Думают, старый «Фиат». И полицейские останавливают — всем любопытно!

— Поехали скорее! — выдохнула я, когда Даниэль завел мотор. — Хочу в Москву, к черту на кулички, только подальше от этого места! Блин, я мобильник в номере забыла! Хотела попросить подругу, чтобы встретила…

— Из аэропорта позвонишь! — философически отозвался мой новый друг. — Тем более у нас на мобильный телефон цены драконовские. Мой брат Иван говорил, что одни из самых высоких в мире…

— И какого черта я вообще сюда приперлась? Дура! — снова начала рыдать я. — На историческую родину захотелось. С любимым годовщину встретить! Скажи, я полная дура, да? Я сама себе все испортила?

Даниэль ничего не отвечал, только гладил меня по руке.

Мы миновали шлагбаум поста оплаты въезда на вполне себе приличный по местным меркам автобан и помчались в направлении Гаваны. «Ока» похрюкивала, но довольно резво бежала вперед. Через открытое окно справа доносилось влажное дыхание моря. Чтобы успокоиться, я старалась дышать полной грудью. Глупость какая — сегодня рухнула моя личная жизнь, да и бизнес, скорее всего, а я на старой «Оке» мчусь куда-то с незнакомым мальчишкой-тапером! Даже непонятно, кто из нас кого снял в баре!

— Что ты на Кубе увидеть-то успела? — спросил вдруг мой спутник.

— Что? А, на Кубе… — с трудом оторвалась от грустных раздумий я и громко хлюпнула носом. — Да ничего, собственно. Пьяные рожи туристов! В центр Варадеро мы всего один раз вышли. Видели дом Аль-Капоне.

— А пещеры Бельямар? Тут, неподалеку от Матансаса, пещеры индейские есть, туда туристов возят.

— Мы нигде не были. Виталий, мой друг, бывший… не хотел никуда ездить. У него тяжелая работа… Он хотел просто отдохнуть.

— А хочешь, я покажу тебе ночной Матансас? — подмигнув, спросил Даниэль.

— Почему нет, — ответила я. — На вечерний самолет я, наверно, уже все равно опоздала… Придется лететь с пересадкой.

— Не волнуйся, что-нибудь придумаем! Иван работает в туризме, — успокоил меня музыкант.

Через минут пятнадцать Даниэль остановил машину и жестом пригласил меня выйти. Перед нами расстилалась красивая полукруглая бухта, в которой перемигивались огоньки.

— Где мы? — шепотом спросила я, оглядываясь.

— Матансас — крупный порт и большой по нашим меркам город. Вообще интересное место! Туристам рассказывают, что это местная Венеция, поскольку в городе мосты, их всего пять. Через Матансас две реки протекают, для Кубы необычная картина.

Мы шли по темной улочке вдоль бухты. Я вглядывалась в силуэты колониальных строений. Некоторые двухэтажные домики с резными балкончиками были деревянными. Не Венеция, конечно, но любопытно!

— А там что такое? — показала я рукой на силуэт то ли церкви, то ли монастыря, еле заметным силуэтом возвышавшегося над городом.

— Это часовня Монсеррат. Между прочим, ее близнец находится в Испании, в Каталонии. А вот там — развалины крепости восемнадцатого века, которая когда-то считалась одной из самых неприступных на Кубе.

За мостом улочки круто поднимались вверх. У меня было фантастическое ощущение, которое потом настигало меня на Кубе многократно: как будто я попала в другой, затерянный мир или брожу между декорациями к старому фильму.

— Ну что, едем дальше? — весело спросил Даниэль. — Нам до Гаваны на нашей машинке еще часа два с половиной пилить!

— Едем… — задумчиво сказала я. По крайней мере, я немного успокоилась и перестала плакать.

Дорога поднялась через город и ушла в горы. На дороге не было ни души.

— Слушай, Вероника, подумай сама, а зачем тебе сразу уезжать? Ты же, наверно, хотела посмотреть Кубу, как никак — это родина части твоих предков.

— Что ты имеешь в виду?

— Оставайся на несколько дней у нас в Гаване. Моя сестра Леа живет у жениха, а брат Иван все время в разъездах. Я живу практически один в двухкомнатной квартире в исторической части Гаваны!

Я задумалась. Собственно, что я теряю? Да ничего особенного. Даниэль показался мне очень приличным молодым человеком. К тому же, он прав: прилететь на родину предков за тридевять земель, ничего не увидеть и даже не попытаться разыскать отца… Это глупо.

— Уговорил! — объявила я. — Остаюсь на несколько дней!

— Вот и замечательно! Я так рад! — просиял мой спутник. — Завтра я покажу тебе Гавану, и ты поймешь, что это самый лучший город на свете. Сейчас ты, наверно, устала, я не повезу тебя на Малекон. Там надо погулять в хорошем настроении, когда силы будут! Наш дом находится в Старой Гаване, сразу туда поедем…

— А это что за вышки?

— Нефтяные! В этом районе у нас открытая нефтедобыча. В непосредственной близости от Гаваны. Тут нельзя купаться и ловить рыбу. Мы добываем нефть не очень высокого качества, но стараемся максимально обеспечить себя сырьем.

Я смотрела на лунную дорожку в море. У меня в душе появилась непривычная легкость. Как будто я вдруг освободилась от мучительного груза разочарования. Даже предчувствие приключений — давно забытое ощущение! — вдруг сладко заволновалось внутри.

Правда, разум тоже не дремал: пару раз, пока мы плутали по мрачным безлюдным переулкам Старой Гаваны, я на мгновение ругала себя, что пошла на такой абсурдный шаг, но тут же успокаивалась.

— Вот в этом доме мы живем! — радостно показал мне Даниэль на страшный даже в темноте, обшарпанный дом в темном узком переулке, куда еле-еле мы на «Оке» въехали. В ноздри проник сладковато-удушливый запах старости и гнили.

Из-под ног, отчаянно взвизгнув, выскочила кошка. Я вздрогнула. Даниэль легко ухватил мой чемодан и пригласил следовать за ним.

Узкая ненадежная лестница без перил вела на второй этаж.

— Осторожней! Тут ступеньки нет! — весело крикнул сверху мой новый друг. Я медленно поднималась наверх, не представляя даже, что при таком экстерьере меня ждет внутри. Даниэль громыхнул железной решеткой и отпер дверь в квартиру. Ожидая чего угодно, я вошла внутрь. На удивление, ничего страшного не приключилось.

Даниэль включил свет, и я увидела, что в квартирке две не самых маленьких комнаты, одна соединена с просторной кухней. Особенно впечатлили потолки — метра четыре с половиной или все пять — не меньше! Еще одна фантасмагорическая зарисовка сегодняшнего вечера!

— Душновато! — сказал Даниэль. — Сейчас включу вентилятор.

— Кондиционеров разве нет? — робко спросила я. — Тогда, может, окно лучше открыть?

Парень от души расхохотался.

— Жалюзи лучше не открывать, налетят ночные насекомые.

— Жалюзи?

Я удивленно подошла к окну и обомлела. Стекол в дивном старинном доме не было как класса. Вместо них висели тяжелые металлические жалюзи, сантиметров по пять-семь в ширину.

— Располагайся! — широким жестом показал Даниэль на дальнюю комнату. — Там живет Иван, но сейчас его нет. Я дам тебе чистое белье. Душ налево.

— А можно чаю или кофе? — робко спросила я.

— Чая нет, — бодро отозвался Даниэль, — кофе по карточкам будет через три дня. Но я пока могу занять немного у соседей. Ты устраивайся, я мигом.

Я огляделась в квартире. В одной комнате стоял старинный огромный комод красного дерева. Там же находилось тяжелое кресло. В комнате Ивана обнаружилась симпатичная тумбочка с резными ножками. Осколки прошлого?

Тяжело вздохнув, я направилась в душ. Он представлял из себя железную лейку на потолке и металлический поддон внизу. Горячей воды почему-то не было, сверху текла не очень уверенной струйкой вода комнатной температуры. Тем не менее, я с удовольствием сполоснулась.

— Слышишь, Даниэль, горячей воды нет! — сказала я, выходя из душа.

— А ее никогда нет, — спокойно ответил парень, отсыпая из банки кофе в турку.

— Как?

— Так. Горячая вода у нас на острове только для туристов. У простых кубинцев ее нет. Зимой не очень приятно, конечно, но зато как бодрит! На крышах бочки стоят, там вода за день здорово нагревается. Только наша бочка прохудилась, мы как раз с Иваном чинить собирались, там стенки подпаять нужно, только времени все не хватает. Поэтому напор не очень, извини. Кофе готов!

— Замечательно! — Я уселась на диванчик. Даниэль принес мне кофе в маленькой чашке. Она стояла на узорном серебряном подносе. Да и чашка тоже была необыкновенно красивая, фарфоровая.

— Угостить мне тебя особо нечем, — нахмурился он, осмотрев совершенно пустой холодильник. — Хотя, кое-что из отеля я привез.

Он порылся в рюкзачке и достал несколько измятых бутербродов с сыром и ветчиной.

— Девчонки из бара подбросили! — сказал он. — Обычно я побольше могу взять, с музыкантами делятся, но просто сегодня я торопился… Они всегда берут еду, чтобы потом продавать на рынке в Варадеро.

— Продавать?

— Ну, да, — смутился немного Даниэль. — За мостом в Варадеро есть большой рынок, это все знают. Там можно купить то, что несут из отелей: куриные окорочка, вино, ром… Все гораздо дешевле, чем в магазинах, и выбор хороший.

— Ну, теперь я понимаю, почему в отеле «все включено» время от времени то одного не было, то другого… — усмехнулась я.

— Да, есть такое дело… — потупился музыкант, терзая тарелку длинными пальцами.

— Боже мой, какая красивая посуда! — воскликнула я, пристально рассматривая чашку. — Откуда такая роскошь?

— От моего дедушки осталась! — с гордостью сказал парень. — Еще с колониальных времен! Я ее с самого детства помню. Она у нас служила для дорогих гостей! И мебель — тоже от него, он рассказывал маме, она еще испанская. Когда-то дедушке принадлежал весь дом, сейчас тут восемь семей живут. Большую часть мебели пришлось продать… Кресло, комод и тумбочка — вот, что осталось. Дерево такое крепкое, что никакой жучок не берет. И никакая влажность!

Чувствуя пиетет перед хрупкой стариной, я бережно взяла бутерброд с чудом уцелевшего в круговороте времен изящного колониального блюдца. В конце концов, и это еда, если больше ничего нет. После горячего кофе я почувствовала, что у меня отключаются последние тормоза, и от усталости и расстройства я засыпаю.

Даниэль проводил меня в комнатку, где я тут же уснула без задних ног, не раздеваясь, на чужой незнакомой постели.

Утром меня разбудил уличный шум и лучи света, бесцеремонно пробивающиеся сквозь жалюзи. Уже было жарко, и простыни казались липкими. Я осторожно встала и попыталась выглянуть в окно. Жалюзи повернулись с жутким скрипом. Я увидела, что окошко выходит во внутренний дворик, к моему удивлению — довольно просторный.

— Доброе утро! — бодро прозвучало сзади. В дверном проеме стоял Даниэль в шортах, но с голым торсом. У него была прекрасная стройная и мускулистая фигура.

— Привет, — невольно залюбовалась и сразу смутилась я. Он, казалось, не обратил никакого внимания на это. Странно. В России я слышала, что все кубинцы просто озабочены сексом! Да и в Варадеро всякого понаблюдала. Эх!..

— Сейчас позавтракаем и пойдем гулять по Гаване, пока не стало слишком жарко! Потом, как я и говорил, мне надо будет по делам прокатиться. Но тут недалеко.

На завтрак меня ждал кофе и остатки вчерашних бутербродов. Я ограничилась кофе.

— Потом где-нибудь перекушу…

— Как хочешь!

Даниэль с удовольствием слопал бутерброды. Я приняла душ, переоделась в белое льняное платьице и была готова к выходу. Видел бы меня Виталий сейчас!..

— Надо же, а ты чистоплотная! — с удивлением сказал Даниэль, возвращая меня на землю.

— В смысле? — обомлела я.

— Тут про русских наши мужчины говорят, что они грязные. А от женщин всегда пахнет потом, и они не бреют ноги, — пояснил весьма непосредственно мой кубинский друг. — Наверно, дело в том, что ты наполовину кубинка… Чистота у тебя в крови!

Я расхохоталась.

— Только ты этого русским не говори, ладно? А то обидятся, еще и побить могут, — предупредила я. — На самом деле, все обстоит немного иначе!

— Это мне знакомые рассказывали, которые с русскими женщинами еще во времена Союза встречались, — сообщил Иван. — Они говорили, когда их привозили автобусом, в него невозможно было зайти — такой был запах! Правда, что русские женщины моются один раз в неделю? И дезодорантами не пользуются?

— Байки все это! — уверила его я, продолжая про себя смеяться.

Мы вышли на улицу. Я посмотрела вправо-влево, и сердце у меня екнуло. Увиденное немного напоминало старый Неаполь, но было еще выразительнее. Мы пошли вдоль узкой улочки. Дома на ней стояли явно колониальные, причем, возникало однозначное ощущение, что они не ремонтировались непосредственно с момента постройки — всего-то пару столетий.

Некоторые дома были разрушены полностью, от других уцелели только фасады. Часть зданий выглядела разрушенной наполовину, но между перекрытиями в них явно теплилась жизнь.

— Там кто, бомжи? — спросила я с замиранием.

— Кто такие бомжи? — нахмурился Даниэль.

— Ну, бездомные, кому жить негде…

— Нет, там живут обычные люди.

— Но это же опасно! — воскликнула я. — Эти дома в любую минуту могут рухнуть!

— А что делать? Надо же где-то жить! В Гаване большие проблемы с жильем, все хотят сюда приехать. В таких старых домах, конечно, нет воды, кое-где и света. Но есть хотя бы стены и крыша над головой.

Я примолкла, потрясенная. Навстречу нам катились велорикши. У входов в дома садились, устраиваясь поудобнее, широкозадые кубинки и морщинистые старики. У многих женщин, без тени смущения деловито идущих по улице в домашних халатах, красовались на головах разноцветные бигуди.

Между тем из окна третьего этажа одного из домов на веревке было спущено помятое ведро, которое подхватил мальчуган и умчался с ним.

— Зачем ему ведро спустили? — удивилась я.

— Это его маленький мальчишеский бизнес! В этом доме нет воды, чтобы не ходить с ведром по крутым лестницам, ведра спускают через окна. А в них — монетки. Потом ребята наполняют ведра и тем же образом отправляют их наверх!

— Все так непривычно и неожиданно! — вздохнула я.

— Это Гавана Вьеха, Старая Гавана! — с некоторым пиететом произнес Даниэль. — Я горжусь, что родился и вырос здесь. В этой части города так много старых домов, в том числе деревянных. Чудо, что они сохранились. Тут почти ничего не изменилось с давних времен, на каждом шагу — памятник архитектуры! Не зря ЮНЕСКО объявило Гавану городом-музеем! И настоящих музеев тут тоже полно. Исторический, музей революции, музей рома…

— Пожалуйста, не надо рома! — попросила я, снова вспомнив Виталия со стаканом в руке.

— Зря! — искренне расстроился мой гид. — Всем туристам нравится. В этом необычном музее можно посидеть на настоящих ромовых бочках, кино посмотреть про то, как ром делают, можно и вживую весь процесс понаблюдать, а потом — и продукт на вкус попробовать… Ну, ладно! Мы выберем места поинтересней!

— Отлично! — обрадовалась я.

Петляя по переулкам, мы вышли к набережной. Справа возвышался силуэт старой крепости, прямо перед нами, на другой стороне бухты, стояла огромная статуя Христа.

— На Малекон мы еще придем вечером! Сейчас там детишки купаются, ничего интересного! — объявил Даниэль, — пока я тебе просто показываю окрестности. Все в городе когда-то начиналось отсюда! Эти крепости, Кастильо-Дель-Морро и Кастильо-де-ла-Пунта охраняли Гавану от пиратских набегов. Это был один из самых защищенных портов, дальше еще несколько фортов было построено. Даже знаменитый пират Фрэнсис Дрейк в свое время не решился напасть на наш город! Хотя, в истории города были разные страницы. Несколько раз Гавана полыхала, сожженная пиратами. Кстати, пушки в крепости все еще действуют. Каждый вечер в девять часов производятся залпы! Развлечение для туристов и — напоминание о прошлом!

Мы снова углубились в улочки, которые, к моей радости, становились чуть более ухоженными. Я заметила, что на пути стали появляться кафешки и туристы. Жизнь определенно налаживалась!

— О! — сказала я обрадованно, показывая на красивую архитектурную постройку, увенчанную флюгером. — Узнаю это здание! Я его на этикетках рома «Гавана Клаб» видела. Тьфу ты, опять ром!

— Точно! Флюгер называется Гиральдилла, а здание — дворец капитанов-генералов Гаваны. Когда-то тут заседало правительство острова. Мы сейчас на одной из старейших площадей города — Армас. Здесь когда-то стояла церковь, но вместе с испанским кораблем она была сожжена молнией.

— А почему на флюгере женщина? — спросила я, присмотревшись.

— О, это знаменитая женщина, она считается хранительницей Гаваны. Ее звали донна Инеса де Бобадилья. Она заменила на посту губернатора Кубы своего мужа, когда тот отправился в военный поход. Очень романтическая история! Супруги любили друг друга и часто писали нежные письма. Потом губернатор погиб, а его письма все продолжали приходить, и донна Инесса, вопреки всему, не верила в смерть мужа.

— А ты хорошо знаешь историю Гаваны! — удивилась я.

— У нас иногда проходят конкурсы, кто лучше знает наш город, они не совсем официальные… Но я несколько раз побеждал на них! Мне очень интересна история, культура, я стараюсь много читать. Мы сейчас на улице Эмперадо. Хочешь, заглянем в «Бодегита дель Медио»? Обычно все туристы хотят там выпить «Мохито».

Я взглянула на скромную небольшую вывеску впереди. Можно было бы пройти мимо — и не заметить!

— Там, кажется, Хэмингуэй любил бывать? — припомнила я, когда мы входили. — Бар именно этим знаменит?

— Да, старина Хэм действительно жил тут неподалеку, в отеле «Амбос Мундос». Тут пил «Мохито», во «Флоридите» — «Дайкири». Да и в казино нередко заглядывал. Раньше это местечко называлось «ля Каса Мартинес», хотя теперь об этом вряд ли кто-то помнит. Кстати, тут сейчас можно и поесть, но туристы приходят только ради «Мохито».

— А почему Хэмингуэй любил Кубу?

— Наверно, она была близка ему по духу, — пожал плечами Даниэль. — Бывает такое чувство, как любовь с первого взгляда. Он приехал сюда впервые в 1932, а потом возвращался снова и снова. Сам говорил, что ему тут пишется легко. Обстановочка у нас такая, что для него оказалась очень уж творческой! Да и порыбачить старик не дурак был — предпочитал марлинов. После победы революции Хэм и Фидель вместе их ловили на всекубинском чемпионате!

— Да, об этом роман «Старик и море»… Противостояние человека и стихии! Мне очень нравится.

— Всем на Кубе известно, что прототип героя жил неподалеку от Гаваны, в городке Кохимар. Жители все и дом его знают, и к потомкам с уважением относятся, — сказал Даниэль. — Даже памятник писателю в Кохимаре такой же поставили, как в знаменитой «Флоридите». Сами жители собирали и металл на него, и деньги! Там легенды ходят, как он любил разговаривать с рыбаками, выпивать с ними… Никто так не пил, как Хэм: он смело мешал коктейли, вино и крепкие напитки, за что его тоже уважали. Хороший человек был, простой, поэтому и дружил с кубинцами. Многие европейцы, да и вы, русские совсем не такие. Кубинцы любят открытых людей, без задних мыслей и недомолвок!

Бар был забит до отказа, но свободный столик нашелся. Даниэль заказал нам по знаменитому коктейлю.

— Цены заоблачные! — предупредил он. — Кубинцы тут — редкие гости.

— Но место-то знаменитое! — рассмеялась я в ответ.

— Тут еще работает дедок, который, как говорят, «Мохито» самому Хэмингуэю подавал. Но его сервис вон за тем столиком стоит дорого — порядка сотни баксов. Да и не уверен я в правдивости этой байки…

Я с любопытством оглядывалась. В двухэтажном баре было шумно и полно иностранцев. Стены заведения были увешаны фотографиями знаменитостей, разрисованы и расписаны благодарственными автографами. Маленький музей — да и только!

— В «Бодегите» на самом деле любил бывать не только старик Хэм! — сообщил Даниэль, когда нам принесли запотевшие бокалы с мохито. — Смотри, вот автографы Алехо Карпентьера, Николаса Гильена, даже Джейн Фонда с Тэдом Тернером, Фрэнсис Форд Коппола, Бриджит Бардо и Пьер Ришар в «Бодегите» в разные времена отметились! Только сейчас, мне кажется, тут снова слишком много туристов…

— Да, коктейли действительно не самые дешевые! — добавила я, заглянув в счет. — Хотя, смотря с чем сравнивать! Если с Москвой… А на вкус — ничего особенного, если честно!

Даниэль улыбнулся лукаво. Мы снова вышли на улицу и двинулись в сторону «центра», как анонсировал мой гид.

— А сейчас мы по главной улице города Пасео-дель-Прадо выйдем к мемориалу «Гранма». Говорят, этот бульвар очень похож на барселонскую улицу Рамбла.

— «Гранма»? — удивилась я и стала соображать. — «Бабушка»? Это тот самый корабль, на котором Фидель и другие революционеры приплыли Кубу освобождать?

— Именно! Хотя «корабль» — это сильное название. Ты все поймешь, взглянув только на это суденышко! Я сколько хожу вокруг, никак не верю, что там восемьдесят человек поместилось! И как оно в шторм сразу не утонуло! Наверно, боги помогли.

— Или выпивка! Так у нас говорят, — засмеялась я.

Мы шли по знаменитой гаванской улице. Время от времени мне казалось, что передо мной — старый Мадрид. Похожие дома в староиспанском стиле с высокими узорными балкончиками, узкие окна. Середина бульвара вымощена цветными плитками.

— На Пасео-дель-Прадо обычно проходят гаванские карнавалы. А еще любят гулять местные жители и туристы, — сообщил Даниэль. — А вот и мемориал, одно из культовых мест революции!

Старушка — «Гранма», совершившая на старости лет свое самое громкое путешествие, прославившее ее в веках, гордо стояла в стеклянном саркофаге под круглосуточной охраной солдат. Почти как Ленин в мавзолее! Я хмыкнула. Меня просто распирало поспрашивать Даниэля про хитросплетения современной кубинской политики, отношения кубинцев к Фиделю, Раулю, но я решила подождать еще немного, чтобы сначала осторожно попытаться понять, а что думает по этому поводу Даниэль.

Мы дошли до местного Капитолия. Мне захотелось обойти его, чтобы получше рассмотреть с разных сторон.

— Он что, точная копия вашингтонского? — с любопытством спросила я. — Выглядит, как будто один в один!

— Да, копия, только уменьшенная. Построен во времена Мачадо. В мире всего два Капитолия! — с гордостью сообщил мой друг.

— Наверно, там сейчас заседает ваше правительство или парламент? — предположила я.

— Да, сенат там на самом деле заседал, но сейчас здание занимает Министерство науки, техники и экологии Кубы, Национальная научно-техническая библиотека и Музей Истории. Внутри, кстати, расположена знаменитая статуя Республики. Среди скульптур, находящихся в закрытом помещении, она в тройке самых больших, уступает только статуе Будды в Японии и Мемориалу Линкольна в Вашингтоне. Она была создана итальянским художником Анджело Цанели. Тут же находится нулевая отметка расстояний на Кубе, отмеченная редким бриллиантом, который когда-то принадлежал вашему царю Николаю II!

— Чего только не бывает! — пожала я плечами. — А это кто такие?

Мое внимание привлекло несколько групп, которые совершали странные телодвижения, отдаленно напоминающие восточные единоборства.

— Сейчас на лужайке перед Капитолием собираются дзюдоисты, ушуисты — тренируются ребята, движения отрабатывают. Есть детские кружки, есть — взрослые. Короче, спортивные занятия на свежем воздухе, ничего необычного, — сообщил мой гид с таким видом словно все происходящее наблюдалось не у стен уникального строения, а на школьной спортплощадке.

Я с любопытством озиралась вокруг. Когда мы покидали Старую Гавану, у меня было ощущение, что мы вот-вот попадем в привычный суетливый европейский город с его высокими домами, супермаркетами, офисами.

Ничего подобного! Вокруг Капитолия стояли те же колониальные постройки, в большей или меньшей степени разрушенные. На обшарпанных балконах сидели люди, задумчиво уставившись в пространство. Обрушившиеся этажи некоторых зданий напоминали сгнившие зубы во рту старика. Странное ощущение от наблюдений… Как будто город только-только приходит в себя, оживает после недавних тяжелых уличных боев.

Жара между тем наступала на столицу Острова Свободы, я только порадовалась, что прихватила с собой широкополую шляпку, прикрывающую лицо. Дышать было очень тяжело: загазованность в Гаване примерно такая же, как в Москве, притом, что машин во много раз меньше. Чудеса!

— А теперь мы отправимся на кладбище Колон. Это знаменитое мемориальное кладбище! — тоном, не терпящим возражений, сообщил мне Даниэль. — И оно — действующее.

— Ну, хорошо… — неуверенно согласилась я. — Давненько по таким местам не прогуливалась! А почему именно туда?

Мой спутник взглянул на часы.

— Просто через час с четвертью там состоится повторная эксгумация останков моего дяди, мама просила быть! — спокойно сказал он. Я усмехнулась и сочла шутку не слишком удачной. Но я пока не очень хорошо ориентировалась в местном юморе.

— Пс-с-с! — свистнул мой друг велорикшу, и мы покатились в сторону Колона. На дороге была причудливая смесь старинных легковых авто, автобусов, разнокалиберных грузовиков американского советского, изредка французского производства, велосипедистов и велорикш.

— А это что еще за чудище? — спросила я, показав на горбатый гибрид огромного грузовика и автобуса.

— Это метробус! — буднично сообщил Даниэль. — Он построен на базе старого советского тягача. На нем, кажется, раньше такие здоровые ракеты перевозили. Мы называем его «верблюд», поскольку у него два горба. А еще их называют «субботними автобусами»!

— Почему «субботними»? Они разве только по субботам ездят? Так сегодня, вроде, понедельник.

— Да, ездят они каждый день! — улыбнулся мой спутник. — Просто на Кубе по субботам всегда показывали западные фильмы. Ну, там ужастики или мелодрамы. Кубинские умельцы же всегда фильмы с американских спутников воровали. А перед такими фильмами писали, что в них присутствуют секс, нецензурная лексика и насилие. Так вот, в этих автобусах с лихвой и того, и другого, и третьего. Людей же полно, они там еле дышат, такая давка… Поэтому автобусы и «субботние»!

Я хихикнула — довольно остроумный народ! Даниэль оглянулся по сторонам.

— Почти приехали! Скоро уже Сементеро-дель-Колон!

— А почему дель Колон? — удивилась я. — Разве там был похоронен Христофор Колумб?

— Нет, кладбище просто названо в его честь. Сюда планировалось переместить останки первооткрывателя из собора Гаваны. Ты, кстати, имей в виду, что называя его Христофором, ты повторяешь легенду, которую он сам придумал. Его настоящее имя — Кристобаль Колон. Но во время плаваний он себя начал величать Христофором, то есть — несущим Христа, ни больше — ни меньше!

— Ничего себе — миссионер! — присвистнула я.

— А то! Колумб сам не свой был до мифов вокруг своей персоны. Перед выходом в плавание ему даже был присвоен низший францисканский чин, так что свет христианства он нес на новые земли, вроде бы, с полным моральным правом! Хотя на самом деле он занимался поиском новых богатств для испанской короны. А с его останками тут вообще такая была свистопляска! Не позавидуешь!

— Я что-то припоминаю… Их, кажется, с Кубы куда-то увезли?

— Все было не так-то просто! — расхохотался Даниэль. — Старина Колумб и после смерти продолжил увлекательные путешествия по миру! Как известно, он скончался в бедности и отчаянии в 1506 году в Испании, в Вальядолиде. Через несколько лет его тело перевезли в Севилью, а оттуда в 1544 году — в Санто-Доминго, на открытый им в 1492 году остров Испаньола. А еще через пару столетий, после разделения острова на Сан-Доминго и Гаити, останки бедняги перезахоронили на Кубе в связи с тем, что испанские войска оставили Испаньолу. А с Кубы в 1898 году испанцы возвратили останки Колумба назад в Севилью.

— Да уж, путешественник-мореплаватель! — покачала головой я. — Кстати, ты не знаешь, а кто финансировал его экспедиции? Ведь недешевое по тем временам удовольствие было!

— Видишь ли, был расчет, что новые земли и их богатства перекроют любые расходы! По поводу изначального финансирования экспедиций есть разные мнения. Говорят, в те времена Колумбу было нужно два миллиона. Так вот, один ему вроде бы дали генуэзцы, а второй — королева Изабелла, с которой его связывали очень дружеские отношения. Моя сестра Леа говорит, это были деньги, отобранные у евреев. В те времена как раз начинались гонения в Европе. Но я точно не знаю. Говорят, королева Изабелла была сама не своя до золота, и Колумб сумел убедить ее, что его экспедиция точно добудет несметные сокровища! А потом слал необыкновенно напыщенные и красочные отчеты по поводу увиденного на новых землях, где, на самом деле, были тогда только дикие берега, полуголые индейцы-туземцы и колючий кустарник!

— Скажи, а что, вся команда была такая же фанатичная, как этот неутомимый искатель? Расстояние то они прошли немалое…

— В первой экспедиции команда была — просто сборная солянка! — махнул рукой Даниэль. — Кого в ней только не было! И евреи, и баски, и беглецы всех мастей! Конечно, моряки были недовольны: они-то не были посвящены в детали экспедиции. Вот и зрели среди команд, измотанных долгим плаванием, заговоры. Кораблей было несколько, с капитанами у него тоже не все ровно было. Например, капитан Мартин Алонсо очень критично относился к действиям Колумба. А тому — все нипочем! Ты бы только знала, какое самомнение было у командора Христофора — только позавидовать! Он себя называл и Главным Адмиралом Моря, и Вице-Королем, и еще, черте как! Ему на команду наплевать было, по большому счету. А вот местные его называли по-другому, например, инквизитором. И спасло его от неминуемой кровавой расправы, в конце концов, то, что в самый острый момент экспедиция пришла к островам, не зря первый открытый остров был назван Сан-Сальвадором — Спасителем! Однако, не повезло герою: после своей последней экспедиции он был доставлен в Испанию в кандалах, сокровища инков и майя испанцы нашли уже после его смерти. А сын Колумба стал губернатором Сан-Доминго на открытой отцом Испаньоле. У писателя Алехо Карпентьера в романе образ Колумба очень ярко и образно прописан, как будто этот моряк застрял между миров, потерпел свое душевное кораблекрушение.

— Действительно, сильный образ! Да и Колумб — персонаж неоднозначный! — согласилась я, хотя услышала о нем впервые от кубинского друга.

— Кстати, ты знаешь, что Карпентьер по матери наполовину русский? — неожиданно спросил Даниэль. — Может быть, поэтому у него так много глубокой философии и психологии в романах? Как думаешь?

— Честно говоря, не слышала об этом никогда, — устыдилась я. — У нас в последнее время вообще мало о кубинской литературе говорят.

— А еще он был дальним родственником вашего известного поэта начала прошлого века… — мой спутник задумался. — Такого, с красивой французской фамилией… Иван мне его стихи читал по-русски. Похожи на музыку — звонкие, переливные, напевные.

— Бальмонта что ли? — удивилась я такой тонкости восприятия, и порадовалась за себя, случайно угадавшую слово из кроссворда.

— Точно! Я и забыл.

— Пожалуй, почитаю Карпентьера! — воскликнула я. — Все это неожиданно. Но ты мне не дорассказал, упокоился-то этот первооткрыватель в итоге все-таки в Севилье? Или нет?

— Если бы все было так просто! Нет однозначного ответа! Теперь целый спор вокруг захоронений Колумба идет! Некоторые говорят, что его останки частично в Севилье, частично — в Санто-Доминго! Я читал, ученые даже проводили генетические экспертизы… Это Колумбу такое наказание свыше! — резюмировал Даниэль. — За то, что индейцев порубил и рабству дорогу открыл! Даже прагматичная и жестокая королева Изабелла посчитала, что работорговля — против любых религиозных заповедей и приказала закрыть невольничий рынок в Севилье. А Колумб считал работорговлю делом новым и перспективным, которое гораздо прибыльнее торговли золотом. Вот теперь покоя и не находит. Однако мы приехали.

Около кладбища было достаточно оживленно. Широкие ворота вели в смиренное царство мертвых, где на аллеях стояли красивые мраморные ангелы.

— Кладбище и вход в него, кстати, проектировал знаменитый архитектор Каликсто де Лойра, обрати внимание! Был целый конкурс по поводу дизайна Сементеро-дель-Колон! «Население» кладбища сегодня вполне сопоставимо с числом жителей Гаваны! Тут похоронено много знаменитых людей. Отец и мать великого Хосе Марти тоже на этом кладбище, — сказал Даниэль. — Ну что, ты со мной или в окрестностях погуляешь?

— С тобой! Хоть и не люблю я кладбища, но мне интересно! — я боязливо обернулась, и мы двинулись налево, в дальний кладбищенский угол. — И все же, куда мы идем?

— Я же тебе объяснил, маме прислали открытку, что сегодня повторная эксгумация останков моего дяди. Предыдущая была два года назад, но тогда он еще не разложился до конца, и пришлось еще на два года его замуровывать…

Улыбка стала медленно сползать с моего лица. Я потрясла моего спутника за рукав.

— Подожди. Ты что, шутишь так или говоришь серьезно? Черный юмор такой, да?

— Ничего подобного, все очень серьезно! — пожал плечами Даниэль. — Процедура эксгумации не из приятных, конечно, но куда деваться. Видишь, там впереди народ толпится и гробы достают. Нам туда!

— Я тебя, пожалуй, тут подожду, — заявила я, резко останавливаясь.

— Как хочешь!

Я стала нервно прогуливаться между роскошными старинными надгробиями. Прекрасные мраморные статуи, сиявшие в солнечных лучах, казались необыкновенными, располагавшими к возвышенным размышлениям о бренности мира и высших ценностях. Это кладбище похоже на музей скульптуры под открытым небом!..

Эксгумация? Чушь какая. У меня не проходило ощущение, что я стала объектом неудачного, даже жестокого, розыгрыша. В этот момент, задрав голову и заглядевшись на очередного печального ангела, я обо что-то споткнулась, и правая нога у меня поехала вперед, как на катке. Глянула под ноги — и подпрыгнула, взвизгнула, побежала прочь, что духу было. Все дело в том, что я наступила в чей-то открытый гроб, который уже явно использовался по прямому назначению. И в нем даже лежало полусгнившее тряпье.

Усилием воли я остановилась, подавила брезгливость и внимательно осмотрела аллейку. Около нескольких могил стояли совершенно одинаковые открытые коричневые гробики. Похоже, с эксгумацией меня действительно не дурили!

Минут через пять подошел Даниэль.

— Хорошо, что быстро. На этот раз все удачно прошло! Вечером расскажу маме.

— Что все значит? — потребовала объяснений я.

— А почему ты такая взъерошенная?

Я вкратце изложила мои приключения со злополучным гробом. Даниэль хохотал, держась за живот.

— Ничего смешного! — обиделась я. — Я чуть концы со страху не отдала!

— Нашла чего бояться! Подумаешь — старый гроб! Тут каждый день таких несколько десятков выволакивают!

— Но логика-то в чем? — недоумевала я.

— Смотри, — сказал парень, — большинство надгробий прикрыто тяжелыми бетонными крышками. Знаешь, почему?

— Нет!

— У нас на Колоне просто не хоронят покойников в землю, как у вас. Климат не тот, денег нет, да и пространства маловато. В земле сооружены специальные бетонные ниши. Туда один на другой ставят по восемь гробов. В день бывает примерно пятьдесят покойников. Потом крышку надгробия задвигают. Хочешь посмотреть, как все это выглядит?

— Да ни за что! — отшатнулась я. — И дальше…

— Проходит два года. Родственников приглашают на эксгумацию, крышку отодвигают, по очереди вынимают гробы… Потом из них достают останки и помещают в специальную коробочку. Коробочку замуровывают в стену. Вон там, дальше, целая стена такая. И мой дядя сегодня там тоже, наконец, оказался. Надо платить по песо в год, чтобы коробочка оставалась в стене, иначе ее перенесут в общую могилу, в cамый дальний край кладбища.

— А почему эксгумация-то была повторная? — не унималась я.

— А просто дядя болел долго, лекарства пил… Недоразложился за два года, короче. Вот его снова под землю и отправили. А мама второй раз на эксгумацию идти отказалась. Она у нас чувствительная! Хотя тут просто относятся к рождению и смерти, даже смеются над некоторыми явлениями. Мне очень нравится фильм «Смерть бюрократа», где показано, какие административные злоключения человек, бывший бюрократом при жизни, вынужден пройти после смерти. Поскольку отсутствие бумаг не позволяет признать его умершим! Нечастая удачная сатира на кубинскую действительность!

Мы шли по кладбищенской дорожке в историческую часть кладбища.

— Смотри! Это знаменитая могила, очень романтическая! — вдруг остановился Даниэль. — Сюда специально приезжают, о любви попросить. Здесь похоронены влюбленные — Маргарита и Модесто.

Я вгляделась в даты на надгробной плите. Маргарита прожила тридцать девять лет, а ее возлюбленный пережил ее почти на двадцать.

— После ее смерти он писал ей письма, признавался в любви. Еще при жизни они решили, что хотят быть похороненными вместе!

— Они были муж и жена?

— Нет. Это была высокая платоническая любовь!.. На плите, видишь, выбиты отрывки из писем.

— А это чьи склепы? — покосилась я на высокие, явно относительно современные постройки, больше напоминающие панельные домики.

— Тут похоронены пожарники. А там — электрики. В смысле, там замурованы коробочки с их останками.

— Те, кто при исполнении погиб?

— Не только. Все, кто профессионально работал в этой сфере.

— А кто оплачивает похороны? — спросила я. — И дорого ли это у вас сейчас стоит?

— Похороны целиком берет на себя государство. В день смерти тело увозят, предоставляют гроб, родственникам самим надо только венки купить. И цветы. Вот в этой церковке покойников отпевают…

— Я хочу зайти!

Внутри шел ремонт, тем не менее, священник оказался на месте. Я испуганно посмотрела на железные коляски на колесиках — на них явно перевозили гробы.

Они поговорили о чем-то с Даниэлем, и священник подошел ко мне, жизнерадостно поздоровался.

— Добро пожаловать к нам на кладбище! Правда, оно великолепно? А это очень старая церковь, — сказал он, — все первые захоронения находятся тоже поблизости. Но недавно у нас произошла беда. Я стоял вот тут, около порога. Как раз должны были подвезти трех покойников. И тут началась страшная гроза! Молния ударила через стекло прямо в центр церкви, где я обычно стою. От этого треснул даже мраморный пол. Вы только посмотрите!

Действительно, среди серых мраморных плит зияла здоровенная выбоина, как будто по полу долбанули снарядом. А по стене, от окна, пошла глубокая трещина.

— Наверно, это знак? — предположила я. — Я такое в Иерусалиме видела… На входе в Храм Гроба Господня. Только там история другая.

— Возможно… — не стал спорить священник. И радушно так продолжил, — Меня зовут Хесус.

— Подходящее имя! — съязвила я про себя и широко улыбнулась ему в ответ.

— Тут неподалеку от церкви есть несколько интересных могил, пойдем, я тебе покажу! — сказал Даниэль, распрощавшись со священником. — Вот довольно старый склеп, это единственная на кладбище могила, где покойник похоронен стоя!

— Почему стоя? — удивилась я.

— История говорит, что похороненный тут был сначала очень беден, но сумел удачно жениться на дочери сенатора, после чего стал богат и влиятелен. У нас есть поговорка про людей, которые родились стоя, что означает, что они всего добиваются. Вот его и похоронили стоя! Живая иллюстрация справедливости народной мудрости!

— А народ у вас ничего, юморной! — рассмеялась я.

— Что правда — то правда. Живем мы бедно, но весело! — кивнул Даниэль.

— А почему та могила, со статуей женщины с ребенком на руках, украшена цветами и так много народу? Не очередная эксгумация происходит, я надеюсь?

— Нет! — махнул рукой Даниэль. — Это Чудотворица, Милагроса, местная покровительница беременности и деторождения, так считается. К ней люди приезжают со всей страны помолиться. История была такая: похоронили однажды беременную женщину, а когда вскрыли гроб через два года — оказалось, у нее на груди дитя. Теперь ее просят об избавлении от недугов, о рождении здоровых детишек. А когда молитвы бывают услышаны, и люди исцеляются, они приносят живые цветы.

— Судя по количеству цветов, исцеленных немало!

— На кладбище Колон, да, наверно, как на любом другом кладбище мира, полно разных историй. Вот могила, которая в простонародье зовется «могилой собачки». Когда хозяйка Жаннетт умерла, пес пришел на кладбище и лежал на могиле, пока не умер. В итоге, собачку Ринти из уважения к преданности похоронили с хозяйкой. А вот могила заядлой доминошницы. Она умерла от инфаркта, когда в пух и прах проигралась. С ее могилы игроки периодически таскают, в качестве амулетов, на счастье каменные доминошки… А они как ты видишь немаленького размера!

— А где похоронены бывшие президенты Кубы? Тоже здесь? Мачадо, например?

— Тихо ты! — шикнул на меня Даниэль и покосился на охранника. — Мачадо точно похоронен тут, но где его могила — не знают даже те, кто на кладбище работает. Я специально разговаривал, спрашивал. Он для современных властей самый кровавый и самый запрещенный. Несколько президентов и их родственников лежат в той стороне кладбища, но лучше мы туда не пойдем. Еще тут большой некрополь революционеров, а отдельно — высокопоставленных членов партии… Там всегда охрана!

— А это мне не сильно-то и интересно! — пожала я плечами, невольно вспомнив про своего до невозможности высокопоставленного члена, брошенного мною в запале у отельного бассейна. — Ну что, движемся к выходу?

— Да, пожалуй…

— А это еще что такое? — я показала моему спутнику на большой полиэтиленовый пакет, весь облепленный мухами. — Расчлененка? Недозахороненные останки?

— Брухерия, — зевнув, ответил мой спутник. — Колдовство. «Палочники»» зарезали очередного петуха или кролика, бросили на кладбище. Обычное дело! Лучше не трогать, все же.

— Шутишь? Еще чего не хватало! Ничего себе, сюрпризы… — сказала я, ровным счетом ничего не понимая ни в его спокойствии, ни в палочниках, ни в брухерии, но на всякий случай старательно обходя зловонный мешок. — Колдовство! Надо же! У вас что, тоже верят во всю эту билиберду?

Даниэль посмотрел на меня немного странно.

— Знаешь, ты лучше на эту тему с другими людьми поговоришь, если тебе интересно! Я тебя познакомлю.

— Пойдем, съедим чего-нибудь, — сказала я, когда мы вышли с кладбища и двинулись пешком в сторону центра города. Аппетит просыпался по мере удаления от кладбища. — Я устала и проголодалась. Неслабые стрессы для девичьего организма!

— Я не против!

Мы уселись в небольшой закусочной типа фаст-фуд. Никаких международных опознаваемых брендов в заведении не было, но продовольственная корзина выглядела примерно так же, как в любой кафешке такого рода: курица фри, картошка, гамбургеры, софт-дринки. Только сильно дешевле, чем в Европе.

— Считается, что цены тут довольно высокие, — сказал между тем Даниэль. — Простые кубинцы нечасто появляются в таких заведениях.

— Не волнуйся, я плачу. Ты провел мне классную экскурсию!

— Правда? — по-детски обрадовался Даниэль. — Тебе понравилось? Здорово!

Мы поели и двинулись дальше.

— Сейчас я познакомлю тебя с моей сестрой Леа, эту ночь ты переночуешь у нее, чтобы тебе было нескучно! — сказал мой спутник. — У меня допоздна занятия музыкой. А ночью я играю в баре. Завтра мы встретимся, и я покажу тебе еще кое-что интересное.

С Леа мы встретились около здания гаванского университета.

— Моя сестра получает тут степень кандидата наук, — с гордостью сказал Даниэль. — Ей еще год учиться.

Леа была красивая, меднокожая мулатка лет тридцати с длинными вьющимися волосами, собранными в высокий хвост. Она мне сразу понравилась. В джинсах и футболке, с прекрасной стройной фигурой, она была очень похожа на европейку африканского происхождения. Таких красоток можно встретить в Лондоне или Париже.

— Все, оставляю вас наедине и удаляюсь! А то опоздаю! — поспешно сообщил Даниэль, чмокнул меня в обе щеки и исчез.

— Я сейчас иду в синагогу, на вечернюю службу, — неожиданно заявила Леа. — Пойдем вместе. Думаю, тебе будет интересно! Даниэль никогда не ходит… И мама не ходит, хотя наш дедушка Мигель до последнего дня ходил.

— А почему в синагогу? — удивилась я. — Ты разве еврейка? Я и не думала, что на Кубе есть евреи!

— Даниэль тебе не сказал? Наша мать Лючия — кубинская еврейка, — поделилась Леа. — Старший брат Иван — от русского отца. А сейчас Лючия замужем за известным бабалао из племени йоруба… Так что у нас с братьями много кровей намешано. Впрочем, как и у всех на Кубе.

— Замужем за кем, извини?

— За бабалао! Колдуном высокого посвящения, последователем африканского культа йоруба, — буднично сообщила Леа. — В переводе с их языка бабалао — «отец тайны».

— А ты замужем?

— Пока нет! Мой бойфренд Алекс — тоже немного еврей, но только по отцу. Это у нас не считается. Ему предстоит гиюр, принятие иудаизма. После этого он будет считаться настоящим евреем. А вообще представителей народа Книги на Кубе сейчас немного — примерно полторы тысячи, большинство живет в Гаване. Раньше было гораздо больше, только уехали все.

— А синагога тут одна? — полюбопытствовала я.

— Нет, в Гаване их сохранилось три. Но наша — самая крупная, в ней еще находится большая библиотека и общинный центр. Мы собираемся там на праздники. Тогда наши друзья-евреи из благотворительных организаций Канады и других стран присылают нам кошерную еду и религиозные принадлежности. К Песаху приходит целый контейнер мацы!

Мы подошли к замечательно отремонтированному, почти игрушечному на общем фоне зданию синагоги «Бет Шалом» в центре Гаваны. На широких белых дверях сверкали барельефы всех колен Израилевых. Символы не вполне понятные, но какие красивые!

— А меня пустят? — заволновалась я.

— Не волнуйся, у нас всех пускают! Это консервативная синагога.

Мы прошли в синагогу и сели на скамейки на первом этаже.

— У вас что, мужчины и женщины вместе сидят? — изумилась я. — Женщины разве не должны подниматься и сидеть этажом выше? Я слышала, у евреев так обычно бывает…

— Да, — пожала плечами Леа, — раньше это была ортодоксальная синагога, теперь — консервативная. На втором этаже сейчас комнаты для занятий. А мужчины и женщины во время служб сидят вместе на первом этаже. У нас это считается нормальным.

— А где же раввин? — спросила я. По моему примитивному представлению, на еврейской службе должен был обязательно быть седовласый ребе в кипе.

— У нас нет раввинов, — развела руками девушка. — Только хазаны. Семейная пара — приезжают по линии еврейских организаций на два года. А для особо важных ритуалов приглашаются раввины из Аргентины. На Кубе невозможно содержать своего раввина — слишком дорого…

На службе, как я заметила, было человек пятьдесят — все разного возраста.

— А вы соблюдаете кашрут? — спросила я шепотом.

— Да что ты! — отмахнулась Леа. — Какой кашрут, когда людям есть нечего? В Гаване всего одна лавка, где можно получить кошерное мясо. А у нас карточки, по которым дают куриные окорочка. По Галахе, еврейскому закону, их есть категорически нельзя. Но куда деваться? Не умирать же с голоду! Кто может — соблюдает кашрут, остальные по-разному.

После службы мы медленно побрели по темнеющей Гаване, продолжая разговор про евреев.

— А откуда на Кубе вообще взялись евреи? — с подозрением задала я дурацкий вопрос. — Куба же так далеко… И остров к тому же!

— Странная вообще получается ситуация, нам об этом на занятиях в общинном центре рассказывали, — задумчиво отозвалась Леа. — Несмотря на то, что первые евреи появились на Кубе еще во времена Колумба, вместе с его первыми кораблями, мало, кто сегодня знает, что мы вообще здесь есть! И были настоящими первыми поселенцами! Это произошло после позорного декрета королевы Изабеллы от 1492 года, когда евреев выгнали из Испании и они вынуждены были бежать из Европы. Потом приезжали те, кто спасался от еврейских погромов, войн. И ашкенази, и сефарды — Куба всем давала приют. Строились синагоги и еврейские кладбища, работали еврейские международные организации. По иронии судьбы даже основатель Коммунистической партии Кубы Фабио Гробарт был евреем! А сегодня нас совсем мало. Особенно на фоне китайцев, африканцев, выходцев с Антильских островов или с Гаити. Евреев на Кубе — меньшинство!

— А почему так получилось?

— Печальная история, — ответила Леа. — На занятиях нам рассказывали, что, несмотря на то, что евреи сыграли большую роль в экономике Кубы, в частности — в налаживании текстильного производства, торговли, после революции они должны были уехать. А ведь их было так много и в Гаване, особенно в Ведадо и Мирамаре, и в других городах! Они приезжали в разные времена отовсюду! Все жили мирно, поддерживали друг друга, хотя были синагоги разных направлений. Есть даже такая история, что в 1939 году, когда в Гавану зашел корабль с еврейскими беженцами из Европы, власти не разрешили им сойти на берег. Так вот, богатый еврей, владевший на Кубе многими казино, добился того, чтобы им разрешили сойти. И лично уплатил за каждого кругленькую по тем временам сумму! Даниэль до сих пор живет в доме, который когда-то считался еврейским. Там была продуктовая лавка нашего дедушки!

— А сейчас на Кубе вообще нет игровых заведений?

— Нет! Вообще! Даже скачки запрещены.

— А что так изменилось после революции, что заставило евреев уехать?

— Национализация! — произнесла, как отрезала Леа. — Большинство евреев не приняли перемены и революцию, у них все отобрали, поэтому они уехали, кто куда. Большинство, конечно, эмигрировало в США, остальные разъехались по Латинской Америке: Мексика, Пуэрто-Рико, Венесуэла. Знаю, что были те, кто репатриировался в Израиль. А мой дедушка, патриот Кубы, — наша мать — его идеальная копия! — решил остаться. В итоге, потерял все, кроме этой небольшой квартиры в Старой Гаване и старой американской машины. На ней сейчас Иван ездит.

— А как у вас с национальной рознью? Мусульмане-то есть на острове?

— Ага, есть. Из Африки, с Ближнего Востока, даже арабов из Палестины можно встретить. В последнее время их все больше становится, — пожала плечами Леа, — но для нас это ничего не значит. Хотя у Кубы с Израилем нет дипломатических отношений, а с Палестинской автономией — есть. Мы все живем мирно. И про то, что где-то евреи воюют с арабами, только иногда по телевизору слышим! Простые кубинцы все мирные, живут дружно. Нет у нас таких проблем.

Вечером я познакомилась с Эухенио, женихом Леа, и Лючией, матерью моих новых друзей. Лючия мне тоже сразу понравилась. Немного полноватая, доброжелательная, энергичная темнокожая кубинка, которая выглядела гораздо моложе своих лет, широко мне разулыбалась и поцеловала в обе щеки.

— Ну, входи скорее! Дай я посмотрю на тебя. Какая хорошенькая! — затарахтела она жизнерадостно. — К сожалению, мой муж Леонардо не смог прийти, он сейчас ритуал делает! Но потом вы обязательно познакомитесь.

— Непременно! — улыбнулась я.

Эухенио рассматривал меня исподволь и держался немного настороженно. Я оценила его возраст лет на сорок: зубов во рту у него уже было немного, да и волос на голове, впрочем, тоже.

— Чем ты занимаешься? — спросила я.

— Я сантехник! — с гордостью ответил он. — Работаю в нескольких гаванских отелях. И езжу на предприятия в аварийных бригадах.

— Очень полезная и нужная специальность! — одобрительно закивала головой Лючия. — И главное, всегда при деньгах. Ведь всем нужно чинить краны и водопровод! Особенно, такой гнилой как у нас!

— Главное, что можно не только на основной работе дела решать, но и еще много всего делать! — самодовольно сказал Эухенио.

— Он у нас молодец! — подтвердила Лючия.

Получился весьма симпатичный семейный ужин. Квартира, где жили Леа и ее парень, была совсем крошечная: одна комнатка и кухня, соединенные между собой коридором. Как раз в этом коридоре мы и уселись на диванчик, Эухенио принес столик для еды, Лючия разлила по стаканам мутноватого цвета жидкость.

— Что это? — удивилась я.

— Самогонка! — рассмеялись хозяева. — Но хорошая. Мы всегда у одних и тех же людей ее покупаем, они не обманывают. Не бойся, не отравишься.

— А почему вы ром не пьете?

— Потому, что дорого, — пожала плечами Лючия, ставя на стол дымящееся блюдо с едой.

— Это традиционная кубинская еда, — прокомментировала Леа и положила мне на тарелку несколько больших ложек кушанья. — Называется «морос и кристианос» — «мавры и христиане». Очень вкусно и питательно!

Я попробовала необычную еду с романтическим названием. Оказалось — хорошо знакомый рис с черной фасолью.

— Правда, вкусно, спасибо!

Мы еще посидели, выпили. Стало совсем просто и весело. Я рассказала историю нашего похода на кладбище с Даниэлем и эмоции, которые я испытала, узнав, что эксгумация — это не шутка. Все долго и весело смеялись.

— Просто у кубинцев другое отношение к смерти, чем у русских. У меня был русский любимый, Владимир Иванович, военный, я знаю, — улыбнувшись, сказала Лючия. — Он мне рассказывал, что у вас принято оплакивать покойников несколько дней, горевать, тосковать. У нас — нет.

— Если человек уже умер — что толку горевать? Надо отпустить его с миром, — поддержала ее Леа, — ведь вернуть его нельзя. У нас похороны — это повод для родственников и друзей собраться, поговорить о жизни, увидеться друг с другом. Конечно, никто не радуется смерти, но никто сильно и не горюет, жизнь-то продолжается.

— Владимир Иванович мне еще говорил, вы ходите потом часто на могилы, приносите цветы, даже еду. У нас такого нет. После эксгумации мы больше почти не ходим на кладбище. Мы предпочитаем помнить человека, думать о нем.

— Может, это и правильно… — задумалась я.

Под конец даже настороженный Эухенио повеселел и разговорился.

— Вообще-то я не очень хорошо раньше к русским относился, — заявил он. — А теперь вот смотрю на Веронику, а она ничего! Не такая, как многие другие.

— Это почему ты русских не любишь? — захотела узнать я.

— Потому, что вы нас кинули в 1991, и у нас был «специальный период»!

— А что такое «специальный период»? — удивилась я.

— О! Это ужасное время! — эмоционально хлопнула в ладоши Лючия. — Даже вспоминать страшно. Благодарю богов, что мы все это пережили! Вдруг после развала социалистической системы прекратились все поставки еды и товаров на Кубу. Мы стали голодать, не было топлива, одежды, да ничего не было! А крестьянам нельзя было привозить продукты на продажу в города. Гавана страшно голодала!

— Я помню, как ходила в школу в рваных туфлях, — вздохнула Леа. — Ни зубной пасты, ни лекарств, правда, ничего! Мама варила суп из травы.

— Но русские тут не при чем. Я уверена, что хороших людей среди вас — большинство. Мой милый Владимир Иванович, отец Ивана, дарил мне такие красивые заколки и платочки привозил, шоколадными конфетами угощал. Никогда не забуду! — вдруг вспомнила Лючия.

— А я все равно считаю, что русские неправильно поступили! — снова вмешался Эухенио. — Они нас кинули в первый раз с ракетами в 1961, когда Фидель последним узнал о том, что их вывозят. У детишек даже была такая частушка: «Никита, ты не мужик! Потому, что мужики не забирают того, что дают!» А второй раз — когда прекратили разом все поставки, фактически, поставили Кубу на грань выживания. И Владимир Иванович твой также тебя кинул! Оставил беременную и не помог ничем!

— Наверно, он просто не мог иначе, время такое было… Я не злюсь на него. Хороший он был человек! До сих пор его вспоминаю! — снова вздохнула она. — А в «специальный период» я собирала банановую кожуру, перемалывала на мясорубке, добавляла соль и жарила, чтобы детей чем-то накормить.

— А на улицах проходимцы продавали такие ужасные бутерброды! Вытаскивали войлок из половых тряпок, пропитывали их кровью животных, жарили и клали в разрезанную булку. И люди покупали! Всем нужно было хоть что-то есть, чтобы выжить! — вспомнила Леа.

— Машины тогда все встали! — сказал Эухенио. — Потому, что ездить было не на чем. Бензина никакого не было. Люди пересели на велосипеды, как в Китае.

— Не вспоминай! — всхлипнула Лючия. — У меня однажды случился сердечный приступ, я упала в обморок, а скорая помощь не могла приехать. Мой муж через пол-Гаваны ехал за мной на велосипеде, взятом у полицейского, потом еще полтора часа вез меня в больницу. Меня едва откачали.

— Люди съели весь скот. Кошек в Гаване не было потому, что и их съели! И сельское хозяйство вообще все рухнуло, — покачала головой Леа.

— Я же говорю, русские виноваты! — распалился Эухенио. — Бросили нас на произвол судьбы!

— А я считаю, что мы сами, кубинцы виноваты, — ответила ему Леа довольно жестко. — Вместо того чтобы использовать, что нам дают, строить производство, мы все проедали. Никто не думал, что социалистический лагерь развалится и бесплатная поддержка для нас так быстро кончится.

— Многие не выдерживали свалившихся бедствий, — покачала головой ее мать. — Бежали с Кубы от голода и нищеты, спасались, как могли: на плотах, на шлюпках, просто на сколоченных досках. Сколько людей погибло!.. А моя близкая подруга Ольгита вообще сошла с ума. Завтра мы с Леа идем в больницу ее навещать.

— Многие наживались на наших бедах, — сказал Эухенио. — Я вот слышал, что в нашем районе фирма была, которая за большие деньги людям обещала сделать документы для выезда в Штаты. Люди приносили деньги — по три, пять тысяч долларов, все, что у них было, а потом бесследно исчезали. В их семьях думали, что они уехали и терпеливо ждали от вестей из-за границы. А потом в водопроводе появился странный запах…

— Когда открыли трубы, — продолжила Леа, — там нашли полусгнившие останки. Мошенники так не меньше тридцати человек убили!

— Ужас. А вы-то почему легально не уехали? — спросила я Лючию. — Я слышала, по еврейской линии была открыта эмиграция…

— Да куда ж я уеду! — всплеснула руками женщина. — Тут вся моя жизнь, мои трое детей. Мой нынешний муж, который никогда не пойдет на гиюр, поскольку он бабалао… Да он об отъезде и слышать не хочет! Я бы, может, и хотела что-то изменить, но шансов нет. Хотя мой бывший муж, Рикардо, уехал. Теперь вот немного помогает нам из Майами. Леа вот когда-нибудь, наверно, уедет. Ей проще.

— Да… — задумчиво сказала девушка. — Если Эухенио гиюр пройдет, мы поженимся. И, наверно, уедем в Израиль. Мы знаем, там несколько десятков семей с Кубы живет. Одна семья в кибуце, несколько — в Тель-Авиве, Иерусалиме, Беэр-Шеве. Мы тоже попробуем, наверно. Или поедем в Майами к моему отцу. Если жизнь тут, конечно, не улучшится. Мы надеемся еще. Ведь уже и так стало получше, правда?

— Правда! — закивали Эухенио и Лючия. — Куба поднимается, мы верим, что у нас еще все будет хорошо!

— Может, и останемся тут… — с надеждой сказала девушка.

Ночевала я на том же диванчике у Леа и ее жениха. Лючия ушла к себе, а меня положили спать в коридоре. Духота была кошмарная, я задыхалась от влажного запаха старости, сон не шел. Старый дом скрипел и вздыхал на все лады, как будто по стенам и потолкам гуляли столетние призраки. Хотя, как знать, может, это и правда были призраки.

С утра мы с Леа и Лючией отправились навещать их больную подругу. Она уже десять лет находилась в гаванской психиатрической больнице «Масорра». По дороге я купила для нее кое-что: бутылку колы, бутерброды с сыром и колбасой, шоколадки, чипсы. Ни фруктов, ни овощей в магазине я не нашла.

— Такого королевского обеда у моей подружки Ольгиты точно давненько не было! — радостно сказала Лючия и благодарно поцеловала меня.

— Страшное место! — поежилась Леа, когда мы ехали туда на велорикше. — Я боюсь туда ходить одна. И маму одну тоже не отпускаю.

— Вообще-то, заведение образцово-показательное! — хмыкнула Лючия. — Бывают и пострашнее. Туда даже водят иностранные делегации. Поэтому все более-менее пристойно. Если только в палаты не входить.

— А меня туда пустят? — озабоченно спросила я.

— Конечно, иностранцев с частными визитами не пускают! С этим строго! — сказала Леа, — но ты очень похожа на кубинку, тебе проще. К тому же, с нами… Увидишь еще одну сторону жизни Кубы.

— В советские времена в психушки сажали диссидентов, тех, кто мыслил по-другому, чем большинство, и, по мнению власти, был социально опасен. Тут тоже так?

— Не думаю. Раньше, конечно, всякое было. Говорят, в Масорре и электрошок включали. И диссидентов, как ты говоришь, туда сажали. Но сейчас, вроде бы, этого нет. Диссидентам по-другому кислород перекрывают.

Я очень хотела вернуться к этой теме, но мы уже подошли к больнице, и Леа примолкла.

— Имей в виду, — инструктировала меня Лючия перед входом. — Что бы ни происходило, ты молчишь. От кубинки тебя никто не отличит. Главное — не заговори на пропускном пункте, у тебя сильный русский акцент. Мы сами все объясним.

На шлагбауме стоял ленивый охранник. Лючия быстро затрещала с ним о чем-то, показывая на нас. Тот лениво махнул головой, мол, пусть проходят.

— Первый барьер взят! — с удовлетворением сказала Лючия. Она быстро и уверенно шла по дорожке, мы с Леа старались не отставать.

Я оглядывалась вокруг, и сердце у меня замирало от брезгливости и жалости. Вокруг сидели, лежали, бессмысленно бродили оборванные, грязные люди. Иногда они подходили к нам, заглядывали в лица, и сердобольная Лючия раздавала им мелочь и сигареты.

К моему удивлению, дорожку к главному корпусу пересекала железная дорога.

— Она, надеюсь, недействующая? — на всякий случай спросила я.

— Отнюдь. По ней поезда ходят! — ответила Лючия.

— Но как же… Это же психиатрическая клиника! Тут же больные люди кругом!

— Да. А в полнолуния они часто бросаются под поезда, если за ними не уследят, — продолжила она мою мысль. — Просто никому до этого нет дела. И нет денег, чтобы что-то поменять. Смотри, вот как раз сюда обычно и приводят делегации. Это музей клиники. Можем зайти.

Мы зашли внутрь. На стендах были развешаны старые фото. Изможденные люди. Страшные лица. Страдающие глаза…

— Вот так плохо тут было до революции, рассказывают иностранцам, — сказала кубинка шепотом, показывая на фотографии, — видишь, люди, как скелеты тощие, в цепях. А потом стало гораздо лучше, тем более, что руководил клиникой известный революционер, там, во дворике, даже памятник ему стоит. Но о масштабных улучшениях — полное вранье. Сейчас ты сама все увидишь. Мы идем к Ольгите в корпус.

Как только мы отошли от основного здания, картина стала еще страшнее. Люди прятались от солнца в тени, сидели и лежали вповалку в переходах, кричали, стонали, бились головой о камни. На них были рваные одеяния, похожие на мешки с дыркой для головы и рук. Никто обращал на них никакого внимания, они были предоставлены сами себе.

— А что, другой одежды для больных нет?

— Есть, отчего же, сюда гуманитарная помощь часто приходит, — шепнула Лючия. — Только к несчастным больным ни еда, ни одежда не попадают. Ее персонал ворует и перепродает, как, впрочем, везде происходит на Кубе. Это называется тут «решать вопросы». Бедолаг кормят такой дрянью, что представить страшно. Чтобы они с голода не померли, их выпускают иногда на окрестные помойки поживиться. Поэтому вокруг «Масорры» в одиночку женщинам бродить не рекомендуют: кругом копошатся буссос, «водолазники».

— Кто, прости?

— Так тут называют тех, кто опустошает мусорные баки!

— Дааа… — протянула я. — А мужчины и женщины в «Масорре» раздельно лечатся?

— В теории — да, на практике нет, конечно. Когда следят плохо, тут в кустах всякое тоже бывает, мы видели, — сказала Леа.

Мы подошли к женскому корпусу. Оборванные, нечесаные, страшные женщины с тяжелыми лицами вызывали почти животный ужас.

— А где Ольгита? — спросила Лючия, поздоровавшись с одной из больных.

— Лежит в палате… — показала та на корпус.

— Пошли к ней! У нее, наверно, опять депрессия! — покачала головой Лючия. — Леа, иди вперед. Я буду с Вероникой.

Мы благополучно миновали охрану на входе в корпус. В ноздри ударил тошнотворный запах болезни, мочи, затхлости, немытых тел. Палаты представляли из себя выгородки без дверей, с невысокими стенами, в которых стояли по четыре-пять кроватей без белья. Грязные изодранные матрасы вызывали омерзение.

— А почему постельного белья нет? — спросила я испуганным шепотом.

— Да потому же! — немного раздраженно сказала Лючия. — Все воруют! И белье, и полотенца! У Ольгиты каждый раз крадут, когда она забывает его на прогулку с собой вынести. А вот и она!

Лючия, щебеча преувеличенно радостно, впорхнула в одну из выгородок. Там на кровати, лицом вниз, без движения лежала худая длинноволосая женщина.

— Ольгита! — Лючия принялась теребить ее и целовать. — Вставай, дорогая! Мы к тебе пришли!

Женщина с трудом села на кровати и посмотрела на нас мутным взглядом. Если она и была мулаткой, то очень разбавленной. Ее редкие длинные волосы были совершенно седыми. Беззубая, сморщенная, она походила на ведьму.

— Кто это? — Ольгита показала на меня крючковатым пальцем.

— Наша подруга! Я тебе сейчас все расскажу! Пойдем на улицу, посидим. Мы тебя накормим… Леа, помоги же!

Вдвоем они кое-как подняли больную и поставили на ноги. Опираясь всем телом на Лючию, она медленно заковыляла к выходу.

Мы вышли на улицу и сели на скамеечку, в стороне от других больных. Увидев еду, Ольгита ожила, набросилась на нее с жадностью узника концлагеря, глотала пищу, не пережевывая, оглядываясь по сторонам, и не отрывалась от еды, пока не съела все.

— Вкусно! — сказала она, вытирая рот.

— Это тебе Вероника купила, — сказала ей Леа, улыбаясь.

— Она из России! Ее отец — кубинец, — шепнула Лючия Ольгите. Та подняла на меня глаза. И в них вдруг появился живой, осмысленный интерес.

— Расскажи там всем, как нас тут держат в грязи и смраде, а лучше напиши! — громко зашамкала она. — У нас вши и чесотка. Вода есть не всегда. И за решетку в одиночки сажают, чуть что. А вчера приезжал иностранный шишка, нас всех по палатам заперли, и корпуса на замки закрыли, чтобы мы вдруг не выскочили. Так мы из форточек кричали, как нам тут плохо. И пока Фидель сидит, тут все так и будет!

— Тихо-тихо! — закрыла ей рот Лючия. — Не шуми, а то сама снова попадешь за решетку.

Ольгита испуганно посмотрела на нее и замолчала.

— Ты говорила в прошлый раз, тут русская есть…

— Есть! — закивала больная. — Ее Марина зовут. Она тут давно. Да вон и она, сама к нам идет…

Из-за угла здания вышла худая, как тень, белая женщина с бесцветными глазами, очень похожая на старуху-смерть.

— Марина! — окликнула ее Ольгита. Та подошла.

— Дай сентаво! — сказала она и протянула руку. Я хотела дать больной несколько куков, но Лючия остановила меня.

— Отберут, а она все равно не понимает, что к чему.

Лючия вытащила из сумки сигареты и угостила больных. Те радостно закурили.

— Привет! — негромко сказала я Марине. Та вздрогнула, как от удара, и впилась в меня взглядом.

— Ты говоришь по-русски? — спросила она.

— Я из России, только не говори никому.

— Господи! — вдруг зарыдала женщина и попыталась меня обнять. — Я тут столько лет, и впервые слышу русскую речь.

— Как ты очутилась в «Масорре»? — спросила я, глубоко тронутая происходящим.

— Меня бросил муж… Я когда-то в Питере была в институте лучшей студенткой, за мной ухаживал кубинец, Хуанито. Ах, как он ухаживал! Какой был кавалер! — Марина рассказывала, и глаза у нее вспыхивали воспоминаниями. — У меня в жизни таких ухажеров не было. Всегда целовал и пиропас, комплименты, день и ночь говорил. Я вышла за него замуж и переехала на Кубу, родила дочь. Мы замечательно жили. А потом он привел в дом эту молодую чернокожую стерву, Мануэлу. И она пообещала, что житья больше мне не будет. Я знаю, что она колдовала… Я не верила в эту чушь, а потом стала болеть по-женски. Муж меня бросил, развелся.

— На Кубе половина браков распадаются! — прошептала мне Лючия. — Многие женщины не выдерживают такого стресса и попадают в такие заведения!

— Я осталась одна, без всего… — продолжала Марина, глядя перед собой. — И потом попала сюда. С тех пор живу тут. Плохо мне! Но не гонят — и ладно…

— А в России родственники у тебя есть?

— Не знаю. Мать умерла давно… Ко мне пришли! Наконец-то меня навестили. Ко мне никогда никто не приходил! Надо всем рассказать, что меня навестили!

Глаза Марины снова стали пустыми и бесстрастными. Не прощаясь, она встала и пошла прочь, что-то бормоча по-русски.

— Хорошо, что ты с ней поговорила, — сказала Ольгита. — Она такая дикая, буйная. Часто сидит за решеткой. Говорит только по-русски, по-испански отказывается, ее никто не понимает, часто бьют.

— Ты уже не в первый раз про «за решетку» упоминаешь. Это как?

— Обычная одиночка, крошечная. Страшная, дверь решетчатая, каменный пол с грязным тюфяком. Могут не подойти целый день, больные там бьются и воют, как звери. А всем — хоть бы хны! — сказала Ольгита. — Некоторые там по несколько дней сидят, выходят в очень плохом состоянии.

— Ну, мы пойдем! — сказала наконец Лючия. — Пора нам. Леа еще хотела Веронике румбу показать. Их у Сальвадора будут Даниэль с Иваном ждать.

— А я посижу тут еще, на воздухе, пока внутрь не гонят… — ответила та. — Дай еще сигаретку. И приходи, не забывай… А ты, Вероника, напиши, про все напиши!..

Мы расцеловались с больной и двинулись к выходу. Когда мы вышли за больничную ограду, я почувствовала, что от увиденного у меня нестерпимо болит сердце.

В центре Гаваны мы распрощались с Лючией и двинулись с Леа вниз, мимо Гаванского университета, полуразрушенными улочками к следующей цели нашего пути.

— Смотри, — говорила Леа, показывая на дома. — В них во всех запрещено жить. Они аварийные, могут рухнуть в любой момент! Но людям деваться некуда. И они живут, даже детей нянчат. В этом квартале полным-полно проституток, алкоголиков, художников, музыкантов, в общем, тех, у кого не сложилась жизнь. Но это творческие люди! Сейчас все увидишь.

Вдруг между двумя домами образовался широкий проход, из которого доносилась африканская музыка. Толпа народу танцевала, кричала, двигалась ей в такт.

— Это особое место, хотя в последнее время оно становится все больше туристическим. Но все равно, остается в нем особая энергетика… Когда-то тут жил художник Сальвадор, к нему приходили другие художники, музыканты, поэты, в основном, — с африканскими корнями. Образовался такой очаг африканской культуры прямо в центре Гаваны. Властям это не нравилось. Многократно они пытались бороться с Сальвадором, а потом — плюнули. Видимо, решили разрешить хоть что-то, чтобы пар выпустить.

— А как интересно тут все оформлено! — удивилась я, проталкиваясь в пестрой толпе и глазея по сторонам. — Так неожиданно! Какие палки прикольные! Что это?

— Проходи скорее мимо и не глазей на всякую ерунду! — отрезала Леа. — Эти палки — колдовские орудия колдунов-палерос. Добра от них не жди!

Дворик на самом деле был оформлен на редкость креативно. Стены — расписаны яркими граффити, причем не только в этом дворе. Окружающие дома с внутренней стороны тоже были разрисованы необычно и талантливо.

Посередине дворика стоял непонятного назначения столб бело-красного цвета. Именно там нас ждали Даниэль и еще незнакомый мне загорелый молодой человек с зелеными глазами и атлетической фигурой. Его выгоревшие кудрявые волосы были собраны в хвост. На кубинца он вообще похож не был. Живущий на Кубе иностранец?

Увидев нас с Леа, Даниэль радостно бросился к нам с поцелуями.

— Привет, мой марикончик! — поцеловала его Леа.

— А это Иван, наш брат, — представил Даниэль мне своего зеленоглазого спутника.

— Неожиданно! Но очень приятно! — улыбнулась и одновременно удивилась я. Они все трое — темнокожий Даниэль, молочно-шоколадная Леа и светловолосый загорелый Иван меньше всего были похожи на близких родственников. — А что этот столб означает? Такой высокий!

Ребята переглянулись и прыснули.

— Это не столб! — со знанием дела сказал Даниэль. — Это символ бога Чанго.

— Чанго… Красивое имя! — нараспев произнесла я. — Судя по красному цвету, это мужественный бог?

— Более чем! — с пиететом ответил Даниэль. — Чанго — бог мужского начала, войны, сексуальной энергии, покровитель грома и молнии! Если молния попадает в дом — считается, его посетил Чанго!

— Вероятно, в таком случае, он недавно он посетил Сементеро-дель-Колон! — съязвила я.

— Однажды, устав от перебранок своих жен и слуг, — продолжил Даниэль увлеченно, — Чанго ушел в лес, а когда его люди достали и там — по цепи он забрался на небо. Оттуда ориша и управляет теперь своими детьми! Говорят, что в Нигерии посвященные ему жрецы могут носить на голове горящее пламя…

— Правда, есть и другая версия событий, — сказал Иван ехидно. — По ней Чанго, который был четвертым царем династии йоруба, увлеченный демонстрацией своих сверхспособностей, нечаянно спалил свой дворец вместе со всеми домочадцами. После чего повесился на дереве.

— Вечно ты все испортишь! — обиделся романтик-Даниэль.

— Меня тут гораздо больше ванны впечатляют! — усмехнулся Иван и показал мне в сторону. — Вероника, ты только взгляни на это кладбище ванн! Где еще увидишь такое?

Справа явно полностью обрушилась стена дома, и ее снесли. На этом самом месте образовалась выставка старых ванн.

— Смотри, — сказал Иван, подходя к одной из них, — видишь, тут еще по-английски написано. До революции дело было!

— То есть, тогда у людей были ванны, значит, и горячая вода была?

— Ну, была, но не у всех людей, допустим, а у тех, кто привык к комфорту: у американцев и прочих иностранцев. А потом горячей воды не стало, люди начали избавляться от ванн. Они стали не нужны! А Сальвадор и сотоварищи — люди творческие, устроили тут отличную инсталляцию! Даже несколько скамеек из ванн сделали. Присядем?

— Зайдем лучше в музей Сальвадора! — предложила Леа.

Мы спустились по ступенькам в подвальное помещение. Первое, что нас встретило, был большой портрет товарища Ленина. Того, что с ходоками встречался. Я просто остолбенела от неожиданности.

— А этот-то тут откуда взялся? — спросила я у хранителя музея.

— Ребята на помойке раскопали и притащили! — белозубо осклабился он.

— Мне так на помойке собрание сочинений Цветаевой недавно нашли! — шепотом сказал по-русски Иван. — Было время — люди выбрасывали все, что связано с Россией и русскими.

— А ты как к русским относишься?

— Как ко всем людям! — усмехнулся он. — Они мне очень интересны!

Картины Сальвадора и его учеников были своеобразными. В основном, очень яркими красками на них были изображены африканцы, их богини и боги. Я почувствовала горячее тяжелое дыхание чужой непонятной мне культуры.

У Ивана зазвонил мобильный телефон. Это было очень неожиданно. Все окружающие вздрогнули и покосились на него — кто с любопытством, кто с завистью.

— Извини, мне надо поговорить! — Иван вышел на улицу.

— Вероника! Ты лучше иди, музыку послушай! — подошел ко мне сзади и окликнул Даниэль. — Там настоящая румба!

— И что такого? — пожала я плечами. — У нас румбу в ночных клубах танцуют, это один из бальных танцев…

— Румба — танец религиозный! Запомни, пожалуйста! — ласково, но твердо сказал Даниэль. — Это часть африканской религии, причем — важная. Слышишь, как ускоряется ритм барабанов? У меня от него просто дрожь внутри идет. Говорят, только темнокожие могут по-настоящему чувствовать румбу! Когда-то наши предки собирались и танцевали ее. А танцорам аккомпанировали на ложках и кастрюлях! Румба — глубоко народный танец, поднявшийся из глубин Кубы.

— То есть, румба может быть разной? Как гимны разным богам? — сделала для себя умопомрачительное открытие я.

— Естественно! Румба напрямую связана с африканскими религиями! У каждого святого — свой ритм, свои движения. Только послушай, ребята сейчас играют гимн Чанго. Его ни с кем не перепутаешь! Этот святой покровительствует танцу, сам является ненасытным танцором и любовником! У него несколько жен. Как у нас говорят, война с Чанго всегда заканчивается плохо. Помимо прочего, Чанго является покровителем барабанов! Отсюда — столько страсти. С рождения до смерти жизнь каждого кубинца связана с богами. Румба говорит об этом! У многих танцоров есть маски, костюмы и другие предметы, которые переходят из поколения в поколение!

Мы подошли поближе к музыкантам. Все они были темнокожими. Находясь в состоянии транса, они самозабвенно молотили по барабанам, хором пели на неизвестном мне языке, а несколько человек с полузакрытыми глазами кружились рядом под аплодисменты и музыку. Они были то ли в трансе, то ли под кайфом, то ли одновременно. Мужчины были в африканских раскрашенных масках, женщины — без.

— Почему так? — спросила я.

— Танцоры вроде посредников, в них вселяются духи разных оришас, божеств! — разъяснил мой спутник. — При этом женщины не могут надевать маски, им нельзя в них общаться с мужчинами, даже трогать их — опасно. В масках есть особая сила, переходящая через предков! Есть особая категория женщин, которая следит за мужскими масками в обычное время. Другим недозволенно их трогать и примерять.

— А кто сейчас танцует? — спросила я, показывая на нескольких ряженых мужчин.

— Это танец предков-эгунгунов. На Кубе во всех религиях очень развит культ предков, к ним обращаются по важным вопросам, их обожествляют. Они могут приходить и передавать послания умерших членам их семей. Эти танцоры представляют обожествленных предков, возможно, совершенно конкретных покойников, чтимых в роду!

Затаив дыхание, я смотрела на странный танец смерти.

— А теперь — стряхнем с себя чертей! — громко объявил один из музыкантов, когда предыдущее действо завершилось.

— Это тоже своеобразный ритуал, смотри, я сейчас его исполню! Чисто мужской танец! Женщины его вообще не танцуют.

Гибкий, высокий Даниэль, грациозно двигаясь, вышел на середину площадки. В его руках оказался носовой платок. Мой приятель обмахивался им в такт музыке, как будто на самом деле сбрасывал с себя что-то. Или парился в бане. В любом случае, выглядело это действо весьма любопытно!

Навстречу ему сразу выдвинулся другой высокий темнокожий парень. И началось! Это был танец двоих — одновременно страстный поединок, утверждение своего превосходства и горячий диалог двигающихся, на животном уровне понимающих друг друга тел.

Завелись и остальные. Я заметила, что и сама начала двигаться в такт музыке, покачивать бедрами, извиваться. Стоящая рядом Леа делала то же самое. И вообще, одновременно вдруг пришло в движение все вокруг: растаманы в дредах и цветных шапках, респектабельные негры — все в белом, молодые темнокожие девчонки, почтенные донны с попами-балконами. Подошедший Иван задумчиво отстукивал ритм ладонями. Стихия африканского ритма не оставила равнодушным никого.

— Классно! — только и могла сказать я вернувшемуся после танца Даниэлю.

— Тебе бы в Сантьяго! Вот, где настоящая румба и настоящий сон еще остались! — вздохнул он, пытаясь отдышаться.

Мы медленно двинулись к выходу. Я заметила сидящую толстую негритянку в пестрой юбке и парике из длинных косичек. Она провожала меня долгим тяжелым взглядом. Около нее горкой были сложены то ли палки, то ли сучья.

— Не смотри на нее! — шепнул Даниэль.

— Это почему?

— Она колдунья, гадает тут на картах. Но она из «палочников» — плохих колдунов. Может наслать порчу.

— Ты, правда, веришь в эту чушь? — засмеялась я. — Я думала, ты прикалывался на кладбище!

Даниэль ничего не ответил, только нахмурился и за руку потащил меня на улицу. Следом торопилась Леа. Замыкал нашу разноцветную процессию Иван.

— Давайте выпьем чего-нибудь! — предложил он на выходе. — Тут делают классный медовый напиток — негрон.

— Давай! — кивнул Даниэль и повернулся ко мне. — Считается, что нельзя пить пальмовую водку, а тростниковую — запросто. Попробуй! Хотя вообще-то, ее надо пить из деревянной посуды. Но как уж есть…

У меня голову сразу повело от одного глотка крепкого сладкого напитка. Мои спутники легко осушили по пластиковому стакану и смеялись, глядя друг на друга.

— Может, дойдем до парка Джона Леннона? — предложила развеселившаяся Леа. — А потом я домой, иначе вечером обеспечена нешуточная сцена ревности в исполнении Эухенио, а рука у него тяжелая! Вы можете вечерком на Малекон прогуляться.

Ребята переглянулись и кивнули.

— А при чем тут Джон Леннон? Он что, разве на Кубе бывал? — изумилась я.

— На самом деле, парк так называют в народе, — засмеялась кубинка. — Там поставили или посадили… даже не знаю, как правильно сказать, памятник великому «битлу». Туристы любят с ним фотографироваться. Иногда в парке проходят концерты. А был ли Леннон на Кубе — я понятия не имею.

— Может, и был, раз памятник поставили, — задумчиво протянула я.

— Есть сомнения! — сказал Даниэль.

— А еще в Гаване памятники рок-музыкантам есть?

— Есть одно местечко, это не памятник, конечно, но тоже прикольно! — сказал Даниэль. — Я бываю там иногда. Называется — Патио Марии.

— Это нечто вроде рок-клуба, как они выглядели в советские времена, — уточнил Иван для меня.

— В обычном гаванском доме жила простая, но очень продвинутая кубинка, Мария, — продолжил Даниэль. — Она любила современную музыку и превратила дворик своего дома в место встречи музыкантов. Они там собирались, слушали европейскую и американскую музыку, играли, устраивали концерты. У Марии были проблемы с режимом: к ней, как и к Сальвадору, регулярно наведывались полицейские, устраивали облавы, подкидывали наркоту, запрещали тусовки. Но смелая женщина, вопреки всему, опять принимала музыкантов. Она стала местной легендой, а в ее дворе и сегодня встречаются рокеры!

— Там я однажды встретил мужика-кубинца лет пятидесяти, музыканта, — улыбнувшись, сказал Иван. — У него была огромная борода лопатой, как у русских богатырей. Он сказал, что дал обет не стричься, пока не будет свергнут режим Кастро!

— Я думаю, у него борода еще отрастет до колена!.. — язвительно отозвалась Леа.

Мы шли по улочкам Гаваны вверх, в сторону университета. Повсюду кипела обычная жизнь. Дородные донны в пестрых халатах стирали и развешивали на балконах белье. Детишки наперегонки носились по тротуару.

— А почему многие женщины ходят по улице в бигуди? — спросила я, когда навстречу попалась десятая уже дамочка с «дулями» на макушке. Особенно прикольно они смотрелись на и без того от природы кудрявых негритянках.

— А что такого? — удивилась в свою очередь Леа. — Женщины у нас всегда хотят быть красивыми. Накручивают волосы, чтобы была хорошая прическа. У многих женщин проблемы с волосами, паса на голове становится редкой и короткой, поэтому они носят парики. А там, глянь, педикюр делают! Наши женщины следят за собой!

Я посмотрела, куда показывала Леа, и тихо вздрогнула. На пороге одного из домов сидела шумная компания женщин. Ноги у них были погружены в большие, помятые временем, жестяные тазы. Посередине на коврике восседала ловкая тетка, которая ловко орудовала опасной бритвой и по очереди споро срезала у дамочек мозоли с пяток, при этом не закрывая рта ни на минуту. Мимо шли люди, не обращая никакого внимания на это странное зрелище.

— И что… у вас всегда так… педикюр делают?

— Да! — с гордостью сказала Леа. — Хочешь, и тебе сделаем? У меня есть прекрасная мастерица!

— Не, спасибо большое, лучше не надо! — торопливо ответила я.

— Мы пришли! — между тем объявил Иван.

Парком это самое местечко можно было назвать только при очень хорошем воображении. Посередине пятачка, занятого парой десятков деревьев, чья-то веселая рука воткнула скамейку с сидящей фигурой Джона в натуральную величину. Интересно, сам оригинал, будь у него такая возможность, отличил бы себя от этого, бронзового?.. Похож!

— Тут раньше был пустырь, — пояснил Даниэль. — Потом его переделали в парк. В двухтысячном году открыли памятник Джону. Тогда еще в честь дня рождения Леннона на центральной площади был классный концерт его памяти, я ходил!

Мы приблизились к памятнику, и откуда ни возьмись, перед нами нарисовался пожилой мужичок в кепке, который бережно положил картонку на скамейку.

— Фотографироваться будете? — деловито спросил он. Я кивнула.

Мужичок тут же вытащил из кармана обычное пенсне и водрузил музыканту на нос.

— Просто раньше очки фанаты все время на память воровали, — пояснил Иван, — так теперь тут специальный человек и днем, и ночью дежурит. И старик не обидится, если ему кто-нибудь даст денежку за его труды. Думаю, что сегодня это будешь ты, — продолжил, он, хитровански подмигивая.

Я положила было весьма фамильярно свой правый голый локоток на левую руку Джону, и тут же ойкнула, отдернув ее! Памятник раскалился на жаре так, что прикоснуться к нему без последствий для здоровья не было никакой возможности. Я тут же в полном объеме оценила объемный смысл картонки под пятой точкой и с благодарностью вручила смотрителю два кука.

— Так все-таки Джон Леннон был на Кубе? — спросила я у смотрителя.

— Нет, не был! — отрицательно замотал головой тот. — Но он — голос кубинской революции, настоящий революционер, даром, что англичанин! Кубинцы его любят и чтят.

— А кто автор памятника? Кубинец?

— Да, большой поклонник творчества Леннона и «Битлз» Хосе Вилья Соберон. Он хотел, чтобы к Джону могли вот так запросто прийти и кубинцы, и европейцы, посидеть, поболтать…

— Вот это новости! — сказала я, когда мы распрощались со смотрителем, который оперативно снял с носа Джона пенсне и подхватил под мышку картонку. — А разве «Битлз» на Кубе не были запрещены, как в Советском Союзе?

— Да, их запрещали, я такое слышал, — закивав, ответил мне Даниэль. — Но это было давно, в шестидесятые-семидесятые. В последнее время ситуация изменилась. Леннон стал символом свободолюбивого мечтателя, искателя, борца с несправедливостью мира. Таким он близок кубинцам! Сам Фидель об этом сказал в своей речи на открытии памятника. Он назвал его «человеком прогрессивных антиимпериалистических идей»! Он сказал еще, что они с Ленноном мечтали об одних и тех же вещах.

— Ничего себе! — хмыкнула я. — А я и не знала, что Кастро — такой мечтатель и большой поклонник творчества «Битлз». На каждом шагу неожиданности!

Мы не спеша двигались в сторону Малекона. На улицах к вечеру становилось оживленней, появились пестрые толпы молодежи. Они шумно кучковались около кинотеатров.

— И какие фильмы у вас показывают? — полюбопытствовала я.

— Разные, — пожал плечами Даниэль. — Обычно кубинские, но бывают фестивали латиноамериканского кино, это действительно интересно. Тогда могут один раз показать какой-нибудь фильм, который потом днем — с огнем не сыщешь. Я всегда хожу на фестивали.

— Тут в кино другая система, не такая, как была в Союзе, — включился в разговор Иван. — Фильм или два могут идти нон-стопом целый день, нет обозначенных в афишах сеансов. Ты приходишь в любое время, покупаешь билет и сидишь в зале, сколько хочешь.

— Только не все в кино за фильмами приходят! — парировал Даниэль. — Многим парням и девчонкам просто негде встречаться, вот и целуются там часами на задних рядах! И для чего, скажите, существуют на Кубе кинотеатры?

Время от времени нас окрикивали очень нарядные по местным меркам фигуристые девицы в мини и на высоченных шпильках, но ребята улыбались, шутили и отмахивались.

— Кто они? — спросила я.

— Хинетеры, из-за белой кожи и одежды они принимают меня за туриста! — рассмеялся Иван. — И пытаются отбить у тебя с Даниэлем.

— Хинетеры? Наездницы? — наморщила я лоб. — Разве это не обычные проститутки?

— Проститутками они себя предпочитают не называть, — пояснил Иван. — Это вроде бы унизительно, а хинетеры — очень даже ничего. Для некоторых — предмет личной гордости. Сейчас на Малеконе все увидишь!

Вечерний Малекон — место фантастическое! Я порадовалась за архитекторов и градостроителей прошлого: какое счастье, что им пришло в голову построить в Гаване такую широкую многокилометровую набережную! Я жадно полной грудью вдыхала морской воздух.

— У нас говорят, кто был на Кубе, но не гулял по Малекону — на Кубе не был!

— Это историческое место? — спросила я, с любопытством разглядывая пестрые компании.

— Истории на самом деле — никакой! — заявил Иван. — Зато тут происходит самая бурная в Гаване жизнь. Сейчас мы за ней понаблюдаем! Не зря Малекон называют у нас «самой длинной скамейкой любви»!

В это время Даниэлю издалека замахали руками молодые парни, он подошел к ним. Все были как на подбор — загорелые, мускулистые, молодые! Я невольно залюбовалась.

— Не смотри на них так выразительно! Бесполезно, это мариконы! — усмехнувшись, покачал головой Иван, но, тем не менее, кивнул им приветственно. — Дружки нашего Даниэля, художники и музыканты.

— Что значит — мариконы?

— Птички земные! — рассмеялся Иван. — Гаванские геи. На Малеконе их всегда полно. Тусуются они тут, общаются, клиентов снимают. Сюда часто пожилые иностранцы заглядывают — мальчиков выбирают.

— Я смотрю, тут и семейных пар много! — огляделась я.

— Впечатление обманчиво! Некоторые и вправду семьями прогуливаются, но многие своих дочек в люди выводят, — ухмыльнулся Иван.

— Это как?

— Очень просто! Проституция на Кубе официально запрещена. Поэтому приходится вертеться. Вот родители и приводят сюда несовершеннолетних дочек, чтобы они тут иностранных клиентов находили. Ты присмотрись: вот они вроде бы вместе прогуливаются, а только турист на горизонте появляется — девочка сразу одна оказывается. И улыбается недвусмысленно обольстительно!

— И правда! Но смотри, и с обычными парочками та же история! — удивилась я.

— У многих кубинок друзья или мужья — по совместительству сутенеры, чулос, — вздохнул Иван. — Небогатая наша жизнь вынуждает людей идти на такие шаги. Вот и приводят сюда своих женщин в поисках заработка. Вот стоит моя знакомая хинетера Мария, хорошая девчонка, давай подойдем, поздороваемся, пока Даниэль все равно со своими мариконами застрял!

Рядом несколько ребят играли на гитаре и пели великолепно. Я заслушалась, не сразу обратив внимание на то, что на тротуаре поближе к проезжей части стояла высокая красивая мулатка. К ней-то и подошел мой друг. Взглянув на нее, я просто охнула от восхищения: длинные ноги, оттопыренная попа, покруче, чем у Джей Ло, большая грудь, яркие глаза. Красотка — одно слово!

— Иван! — приветственно замахала она ему рукой и радостно бросилась к нам с поцелуями.

— Как дела, Мария? Что-то давно тебя тут не видел.

— Хорошо! Очень хорошо! — во весь белозубый рот улыбнулась она. — Весь месяц много работала. Приехал из Голландии мой прошлогодний друг Рони, мы с Дианой его везде сопровождали. Роскошная у нас была жизнь! Рони за все платил, кормил нас, был таким добрым и ласковым. В конце купил нам по стиральной машине! Я была так счастлива. Мечтаю, чтобы он снова приехал!

— Мария, а ты училась где-то? У тебя что, все так плохо, что ты только хинетерой работать можешь? — осторожно спросила я.

— Я закончила школу, как и все. Еще в школе этим начала заниматься. Надо было помогать семье. Как бы мои родители без меня выжили, а? А сейчас у меня ребенок без отца, надо его кормить. Вот и работаю. К тому же, мне нравится это дело. Я страстная! Не бесчувственная проститутка какая-нибудь. Особенно хорошо, когда мужчины щедрые попадаются, такие, как Рони. Смотри, какое он мне колечко подарил! — Мария продемонстрировала нам дешевенькое серебряное колечко. — А еще он купил мне одежду!

— А ты не хочешь выйти замуж, создать семью?

— Хотела бы, еще как! Мечтаю за границу уехать! — эмоционально ответила Мария. — Но пока не складывается. К тому же, столько страшных историй вокруг… Недавно одна девочка из наших, с Малекона, вышла замуж за такого респектабельного немца, ей все завидовали! Он ей очень дорогие подарки дарил. А потом вернулась обратно, без почки, вся больная и изуродованная. Оказалось, он женился на ней, чтобы воспользоваться ее органами.

— Ужас какой! — скривилась я.

— Но много и счастливых историй! — продолжала Мария. — У меня несколько подружек удачно вышли замуж за иностранцев. В принципе все мы, стоящие на Малеконе, мечтаем только об этом. Тут — никакого будущего! Но вот у меня пока не получается… Ой, кажется, клиент! Чао, друзья!

Мария, что было сил, рванулась к проезжей части — там притормозило роскошное ретро-авто, на заднем сиденье которого восседал немолодой иностранец. Около него сразу выстроилось несколько женщин. Клиент выбрал Марию. Сияя от радости, она махнула нам рукой и проворно забралась на заднее сиденье машины — прямо в объятия пожилого лысого господина.

— Скажи, а сами хинетеры как свою профессию оценивают? — спросила я.

— Не говори так никогда — обидишь! Для наших женщин это не профессия — призвание! — поправил меня Иван. — У кубинок секс в крови. А кровь — бешеная, смешанная! Когда-то белокожие колонизаторы просто с ума сходили по негритянкам, а многие вообще бросали своих белых жен. Для кубинок в сексе нет никаких запретов, это многим нравится. Европейки гораздо более закрытые, скованные, чопорные на кубинском фоне. А тут есть даже поговорка такая: женщина должна быть, как кофе, — черная, горячая и сладкая. В те времена негритянки получали от белых мужчин богатые подарки, шали, украшения. Видимо, вошло в привычку.

— Но это было давно! У негритянок в период рабства, наверно, не было другого выхода, как спать с белыми господами. А что сейчас? В Европе вот феминизм процветает…

— Да ничего особенно не изменилось. Хинетерами становятся сознательно и довольно рано, причем многие — по велению сердца! Девочки отлично понимают, что так они заработают себе на жизнь гораздо проще, смогут и сами приодеться, и семье помочь. Подрабатывают некоторые школьницы, многие студентки. Хвастаются потом, у кого подарки лучше, клиенты щедрее… Берут все, ничем не гнушаются. За 20–30 долларов иностранец может бурно и весело провести ночь!

— Псс-с, — вдруг громко обратился ко мне поддатый щетинистый мужик. Я вздрогнула и отпрянула. Он нахально приблизился ко мне.

— Привет, девочка! Отдохнем с тобой вечером? — дохнув смесью рома и табака, вальяжно обратился он ко мне на русском с характерным хохляцким акцентом.

— С ума сошел, что ли? — ответила я. Мужик вздрогнул и посмотрел на меня ошалело.

— Ты говоришь по-русски? — еще больше завелся он. — Сколько будет стоить ночь с тобой, красотка? Меня Вовой зовут.

— Ты ошибся, она моя подружка! — встрял Иван. — Шел бы ты, Вова, своей дорожкой!

— О! Прости, прости! — замахал руками претендент. — Виноват!

— Ты откуда такой, Вова? — спросила я.

— Из Львова я. Гавана — лучшее место на земле! Тут самые красивые и дешевые бабы на свете!

— А чем же они отличаются от украинских? Стоило так далеко ехать? — спросила я насмешливо.

— Еще как стоило! — не почуяв подвоха, убежденно ответил Вова. — Тут женщины ласковые и добрые. А у нас такие крали — и то им не то, и это не так, и денег мало, и ростом не вышел. Перебирают, роются! А тут я — падишах! Со мной все возятся, меня холят и лелеют. За какие-то смешные тридцать куков такую румбу на тебе исполнят, только держись! Где еще найдешь такое отношение? Была у меня тут одна Эсперанца, ух, мулатка — огонь! Чего она только со мной не выделывала! Как вспомнишь, даже уши встают! Так она меня на второй день с родителями познакомила, а когда я ей утюг купил, только что на руках меня не носила. И ни с кем мне не изменяла, даже когда ей туристы большие деньги предлагали. Наши бабы — вредные, балованные. Им «Гуччи-Муччи» подавай и бриллианты! У кого кошелек — к тому и уйдут. А тут — совсем другое дело… Жаль, что ты не работаешь, цыпочка! Я бы тебя!..

— Но-но! — пригрозил Иван, сжав в кулак тяжелую ладонь.

Испуганный Вова, рассыпавшись пьяными извинениями, тут же растворился в малеконских сумерках. Я переваривала услышанное.

— Смотри, там торговцы кокаином, около них туристы вертятся. А вон мамита стоит! — показал мой друг. — Она вроде сутенерши. Справа — ее девочки. Она предлагает любую на выбор. А те девочки, которые стайкой держатся, работают сами, на свой страх и риск.

— Но все-таки, как к хинетерам в обществе относятся? — спросила я. — Я и в России слышала, что тут проституция развита, но чтобы настолько…

— Всем надо жить! — пожал плечами Иван. — Я лично никого не осуждаю. В деревне мачизм развит больше, там к женщинам вообще и к хинетерам в частности относятся свысока. А в Гаване, Варадеро проституция — это обычное явление. Началось все это широким порядком, наверно, с американцев, они Кубу пытались превратить в бордель США. А потом просто женщины поняли, что так можно довольно легко заработать на жизнь.

— И в семьях тоже к этому нормально относятся?

— По-разному, конечно, но я тебе говорил уже, сюда часто отцы дочерей приводят, а мужья — жен. По прежним временам иногда вся семья на одной проститутке жила: муж искал клиентов, мать обеспечивала комнату для встреч, а отец стоял на стреме… Ведь до последнего времени кубинцев в отели вообще не пускали. Это сейчас за взятку можно девушку спокойно в номер провести и на ночь оставить. В Гаване многие студентки выходят на панель. А что делать? В Гаванском университете стипендии мизерные, а за ночь можно не слабо заработать! Девчонкам же хочется одеваться, хорошо выглядеть…

— Слушай, а как тут при таком сексуальном разгуле тогда с разными интересными болезнями? Со СПИДом?

— В принципе, женщины у нас грамотные, презервативы — дешевые. Но, конечно, всякое бывает. Потом лечатся. И СПИД на острове тоже есть, для больных открыты две лечебницы.

— А те, кто начинают на панели, они потом могут создать семью, устроить для себя какую-то другую жизнь?

— Конечно! Многие устраивают. Предел мечтаний девчонок с Малекона, ты Марию слышала, уехать за границу, вот они и ждут чуда. Но если клиент хотя бы стиральную машину подарит — это уже праздник!

— А вот и я! — задорно прозвучало рядом. Это к нам присоединился Даниэль. — Я с ребятами поговорил, это художники.

— Павы они махровые, твои художники! — подмигнув мне, проворчал Иван.

— А что, «птички» тут встречаются или тоже… — осторожно спросила я.

— Да, они тут себя предлагают, — кивнул Даниэль. — На картинах-то много не заработаешь! На Кафедральную площадь их творения не берут…

— Там вечерами проходят вернисажи, — пояснил Иван. — А значит и туристов с толстыми кошельками полно.

— Но чтобы выставляться на Кафедральной площади официально, надо вступить в местный союз художников, регулярно платить взятки… — запальчиво продолжил его брат. — У них же в союзе — мафия! Таланту очень трудно пробиться. Молодых не пускают. Вот мой друг, Хосе, однажды договорился с художником знакомым, чтобы тот его картины на вернисаже левым образом выставил, а тут нагрянула проверка, Хосе оштрафовали на безумные деньги… Вот они и стоят тут. А днем рисуют!

— Тут есть разные мариконы, — сказал Иван. — Одни молодые ребята в поисках богатых туристов, другие — местные богатенькие геи, которые сами выбирают мальчиков. Сюда даже солдаты иногда приходят, которые прожить на свое жалование не могут, тоже вынуждены подрабатывать… А еще у нас есть транссексуалы! Мужики, чтобы больше заработать, вшивают себе грудь.

— У вас разве такие операции можно каждому официально сделать? — поразилась я.

— Нет, конечно. Но врачам тоже надо зарабатывать. Вот и делают операции подпольно!

— Среди гаванских геев полно образованных интересных людей, диссидентов и интеллектуалов! — уверенно сказал Даниэль. — Режиссер Алеа замечательный фильм снял. «Клубника и шоколад» называется. Не видела его?

— Нет! — призналась я.

— Жалко! Посмотри обязательно! Фильм номинировался на премию «Оскар» и получил много международных наград. К тому же, — Даниэль выразительно посмотрел на Ивана, — не стоит забывать, что среди геев разных стран всегда были замечательные люди. Александр Македонский, Гарсиа Лорка, Оскар Уайльд, Сальвадор Дали! Гении! Таланты! Авторитеты! — распалялся Даниэль.

Иван ничего не ответил, но посмотрел на музыканта уж очень выразительно. М-да. Похоже, в этом вопросе между братьями пролегла линия конфликта.

— А как здесь к геям гетеросексуалы относятся? — решила разрядить обстановку я.

— Нормальные люди — нормально. Одни такие, другие — другие. Все люди и имеют право быть такими, какие они есть! — сказал Даниэль. — Главное, чтобы человек был хороший. Это раньше у геев были огромные проблемы с властью. Сейчас общество становится более терпимым. Конечно, есть некоторые ограничения, но я надеюсь, что и они будут сняты!

— А это что за великолепный дворец? — спросила я, круто меняя тему. Меня вдруг осенило, что два кубинских красавца всерьез выделываются передо мной! Не хватало еще, чтобы эти орел и голубь начали выяснять, кто резвее летает.

— Это «Националь», наш самый знаменитый отель. Вот и я всегда говорю, что он на дворец похож! Его американцы построили. Там такая роскошь, еще от прежних времен осталась, мебель, люстры хрустальные… В баре можно посидеть на стуле, на котором сиживал Аль Капоне. И поглазеть на бассейн, в котором Джонни Вайсмюллер, знаменитый пловец и первый кино-Тарзан, тренировался. Там обалденная фотогалерея знаменитостей, которые в отеле останавливались! А за «Националем», видишь, чуть подальше высокое здание — отель «Гавана либре», бывший «Хилтон». Там тоже многие американские звезды в свое время перебывали! А потом победила революция, и в ней был штаб-квартира Фиделя. А еще немногим позже наше правительство национализировало имущество. В этой гостинице интересно: сначала фото знаменитостей в вечерних туалетах и бриллиантах, а дальше вдруг сразу Че Гевара, сидящий в военной форме на мраморном полу с автоматом!

— Говорят, в этих отелях кондиционеры и канализация еще со времен американцев остались! — рассмеялся Иван. — Поэтому там часто бывают небольшие проблемы с большими запахами.

— А как кубинцы сейчас к американцам относятся?

— Все по-разному, — пожал плечами Даниэль. — Некоторые полагают, что при них было бы лучше. Куба когда-то была очень продвинутой: именно здесь провели первое электричество в Латинской Америке. У нас была первая железная дорога и первые телевизоры.

— Среди кубинцев есть несколько взглядов, — подвердил Иван. — Одни мечтают, чтобы американцы вернулись в надежде на то, что у Кубы появится новый спонсор и все опять будет хорошо. Другие, и их немало, ни за какие коврижки американцев тут видеть не хотят. Поскольку речь пойдет о возврате имущества, а его тут много осталось. К тому же, свежи еще воспоминания о том, что Куба была когда-то не более, чем самым крупным американским злачным местом!

— Ой, а эти люди там что делают? — удивилась я и показала братьям на двух взрослых людей, которые за парапетом набережной пели негромко и выпускали в океан кораблик.

— Это колдуны, — спокойно ответил Даниэль. — Сейчас они делают приношение богине Ямайе, чтобы чья-то дорога была удачной.

— Ямайе? — переспросила я. Это странное имя показалось мне знакомым, но я не помнила, где я его слышала. — А наводнения у вас тут случаются?

— Еще как! — хором ответили братья. — Особенно осенью, когда начинается сезон тропических ураганов.

— Тут два года назад такое было, ты не представляешь! — эмоционально жестикулируя, воскликнул Даниэль. — Волны были метров пять в высоту, они перекатывались через парапет, заливали всю набережную, даже все ближайшие улицы были затоплены. Людей эвакуировали. Было так страшно!

— А чуть раньше вообще всю Гавану чуть не снесло. Ты же видела, Старая Гавана почти вся деревянная. А на остров надвигался страшный ураган, мой тезка «Иван Грозный», — сказал Иван. — Мы уцелели чудом!

— Я расскажу тебе все, как было! — подключился, перебивая брата Даниэль. — У Кубы на самом деле не было шансов. Ураган шел прямо на нас и должен был пройти по центру Гаваны. Это было бы национальное бедствие! Тогда Фидель разрешил всем колдунам собраться на площади Революции и читать молитвы и заговоры. Собралось несколько тысяч колдунов со всей Кубы, муж нашей матери Леонардо там тоже был. Они молились несколько дней подряд, и случилось настоящее чудо: ураган круто изменил курс, прошел океаном и ударил по Мексике.

— Это что, правда? — повернулась я к Ивану. — Или так, байка?

— Ты лучше у Леонардо спроси, — уклончиво ответил он.

— А еще у нас упорно поговаривают, что десятки покушений, которые были организованы американцами на Фиделя, не сработали потому, что его защищали наши бабалао! — эмоционально продолжил музыкант.

— Уж ты бы помолчал, знаток политических хитросплетений! — укоризненно прервал брата Иван.

Рядом с «Националем» были натянуты тенты, под которыми гуляющим продавали фастфудные «деликатесы» и местную колу-пиво.

— Какие планы на завтра? — спросил Даниэль брата.

— В ближайшие дни — сплошные разъезды. Утром встречаю русских, потом едем с ними в Сьенфуэгос. Там я должен выйти с ними в море на яхте. Вероятно, они любители дайвинга. Если из турагентсва позвонили мне, наверно, — экстремального.

— Я тебе говорил, Иван у нас занимается бизнесом, работает с туристами. Эксклюзивными! Его турагентства разные просят, когда надо что-то сложное провернуть, необычные поездки и экскурсии, — уточнил Даниэль.

— Кстати, Вероника, — вдруг спросил Иван, глядя на меня выразительными зелеными глазами из-под темных ресниц. — Ты не хочешь, случайно, со мной в Сьенфуэгос прокатиться, страну посмотреть? Русские платят! Притом, не торгуясь.

— Хочу! — не раздумывая, кивнула я.

— Вот и замечательно! — улыбнулся Даниэль. — А то я завтра занят целый день. Сьенфуэгос — интересное местечко, да и море там замечательное! К тому же, история в лицо дышит — там, в относительной близости — меньше ста километров! — на полуострове Сапатос находится знаменитый на весь мир залив Кочинос — залив Свиней.

— Это место, где американцы, кажется, в 1961 году, пытались высадиться на Кубу? — припомнила я. — Чтобы свергнуть правительство Кастро?

— Точно. Только у них ничего не вышло! Говорят, поражение в заливе Свиней повлияло на будущее Америки похлеще вьетнамской войны! На плайя Хирон высадились кубинские эмигранты, которые прошли подготовку в американских спецслужбах. За глаза их еще там называли «бригадой самоубийц». Разведка заранее предупредила наше руководство: эффекта внезапности не получилось, американские ВВС не смогли уничтожить кубинскую авиацию. В район залива Свиней были направлены кубинские военные силы, которые за несколько дней отразили атаку американцев. В результате президент Кеннеди потом выкупал у кубинского правительства пленных! Это было одним из самых страшных провалов в истории спецслужб США! И как поговаривают, стоило американскому президенту жизни! У нас поговаривают, что его смерть — месть за плайя Хирон!

— Дани, я же просил, хватит политики! Залив Кочинос — то еще местечко! Мангровые заросли, топи и крокодилы. Кроме всего прочего, в заливе Свиней неплохой дайвинг. Там роскошные кораллы, рыбы и красивые подводные пещеры. Ну, о завтрашнем дне мы, кажется, договорились! Остальное решим по ходу, — подмигнул мне Иван. — Я переночую у матери. Завтра утром будь готова к выезду! Скучно со мной точно не будет!

На следующий день Иван заехал за мной с утра, как и обещал. Видок такой, словно он и есть реальный европейский турист, а не кубинский экскурсовод: белая футболка с надписью «Куба», джинсы и разноцветная бандана. Я наконец-то увидела пресловутый дедушкин «Форд», который на самом деле смотрелся просто великолепно! Лазурного цвета, со светлой кожей внутри и никелированными обводами, автомобиль впечатлял даже развращенное роскошью московское воображение! Настоящая машина мечты! На крыше у нее торжественно красовалась запаска.

— Ну, как тебе авто? — спросил кубинец с плохо скрываемой гордостью.

— Класс! — честно ответила я. И загрустила немного, вдруг припомнив о Виталии.

— На самом деле, тут только корпус родной, — продолжал хвастаться Иван. — Двигатель уже дважды меняли, сейчас там агрегат от «Волги» стоит. Колеса от разных машин… Но зато какой зверь!

— А где ты его ремонтируешь?

— У соседа, дяди Луиса. У него руки золотые! Все сам переберет, перешпаклюет, покрасит. И машина — как новая!

— А детали где берешь?

— А где придется! Иногда удается что-то фордовское достать от тех авто, которые уже приказали долго жить. А обычно — делаем на месте. Дядя Луис и его помощники сами перепаивают все, подгоняют. Я же говорю — золотые руки у мужика! А вообще у нас машины и краской для домов красят, и сиденья десятилетиями не обновляют, так и ездят, бросив коврики на торчащие пружины и поролон. У некоторых дырки вместо панелей. Но я считаю это неправильным! За своим авто надо следить, хотя это и недешево обходится. Но мои доходы позволяют!

С ревом мы выдвинулись в сторону аэропорта. Машина оказалась довольно жесткой, периодически я подпрыгивала на широком сиденье. В открытые окна вместе с ветром врывались удушливые запахи улицы.

Мы встретили российских гостей, которые оказались на редкость неразговорчивыми, озабоченными и вообще мало походили на туристов. С собой у них были огромные рюкзаки и еще какое-то громоздкое оборудование, которое с трудом разместилось даже в довольно объемном багажнике «Форда».

— Костя.

— Антон.

Ребята представились сухо и коротко. Им было не больше тридцати пяти-сорока: оба спортивные, коротко стриженые, неэмоциональные. Не обращая особого внимания на роскошную тачку, они забрались на заднее сиденье и погрузились в свои бумаги, изредка что-то обсуждая между собой полушепотом.

Иван начал было рассказывать им что-то о Кубе, но ребята довольно резко его прервали.

— Помолчи, браток! — сказал Антон. — Будет нужно твоя помощь — мы спросим. Когда будем в пункте назначения?

— Через пару часов, — ответил растерянный Иван.

— Спасибо, друг.

Меня туристы и вообще в упор не замечали. Мы с Иваном переглянулись и замолчали.

— Мне сказали, это туристы, дайверы… — прошептал мне мой спутник и пожал плечами непонимающе.

На Сьенфуэгос вело довольно приличного качества шоссе. По обочине на невысоких лошадках гарцевали веселые чернокожие наездники в лихо заломленных шляпах. Время от времени мы обгоняли повозки, запряженные горбатыми волами или усталыми от жизни лошадьми, тракторы с веселыми трактористами, грузовики с поднятыми бортами, битком набитые людьми.

— А куда едут эти люди? — показала я на одно из таких тяжело груженных транспортных средств непонятного назначения.

— Это кубинские междугородние перевозки! — ухмыльнулся Иван. — Ты еще много такого увидишь по пути. Людей возят, на чем придется: в повозках, на тракторах и прицепах, в телегах, в грузовиках, в старых советских автобусах…

— А что, нормального транспорта совсем нет?

— Есть, почему же! — кивнул Иван. — Не так давно Китай подарил Кубе хорошие автобусы, вон, смотри, нам навстречу как раз один такой едет, синего цвета. Но на них очень тяжело купить билеты, надо в кассах стоять несколько ночей подряд, и то, не факт… Просто автобусов мало! Да и денег у людей нет. Вот и ездят, кто как может.

Я наблюдала краем глаза за «туристами» в зеркало заднего вида. Парни не поднимали голов, озабоченно копались в бумагах, Костя включил маленький компьютер и что-то там сосредоточенно изучал. Красотами и видами за окном они совершенно не интересовались. В отличие от меня.

Чем дальше мы отъезжали от Гаваны, тем больше по обочинам было расставлено и развешано политагитации. Я хихикала про себя, читая по десятому разу про то, что «революция — это строительство» или «борьба», или «сельскохозяйственный труд». Именно на автобане стало совершенно очевидно, что на Кубе революция — продолжается! И захочешь, а не забудешь о ней: на кадом километре — по несколько напоминаний. Иногда на пути нам попадались недостроенные развязки в никуда, которые нависали над дорогой уродливыми монстрами, заставляя задуматься о сути этой самой революции.

— Тут неподалеку была единственная на Кубе атомная электростанция, которую после Чернобыля Фидель распорядился закрыть. Лучше с электричеством на острове от этого не стало.

— Возможно, стало безопасней…

Наконец мы въехали в Сьенфуэгос.

— Город ста огней! — шепотом сказал мне Иван и подмигнул. — Сейчас мы его пересечем и выедем к пристани. Ребята, обедать будете?

— Перекусить не помешает! — не отрываясь от бумаг, сухо бросил Костя.

— Отвезу в хороший ресторан, — кивнул наш проводник. — А как насчет достопримечательностей? Триумфальная арка не интересует? Музей провинции Сьенфуэгос? Или местный Малекон, или Пасео-дель-Прадо? Когда-то тут было казино, которое держал сын диктатора Батисты. Хотите взглянуть на окрестности?

— Обойдемся сегодня без экскурсий, — отрезал Антон.

Поначалу Сьенфуэгос напомнил мне Старую Гавану: те же полуразрушенные колониальные домики с облупившейся краской, узкие балкончики, красивые когда-то коллонады, праздно сидящие на тротуарах люди… Но по мере того, как мы приближались к морю, картина менялась. Появились просторные ухоженные виллы, переделанные в отели. Каких только архитектурных изысков тут не было! И готика, и мавританский стиль, и итальянский!

— Сьенфуэгос — город относительно молодой, его в девятнадцатом веке в основном строили, стиль — неоклассика и модерн. Поэтому встречаются такие современные шикарные дома, — кивнул Иван на симпатичные здания. — А есть настоящие дворцы, как дворец Феррер или дворец Валье, некогда принадлежавшие богатым сахарозаводчикам.

Мы остановились около большого открытого ресторана, со всех сторон продуваемого морским ветром.

— Пошли! Времени мало, — сказал нам Костя и быстро занял свободный столик.

— Ребята, что будете пить? Ром, коктейли? — спросил Иван.

— Воду! — категорично ответил Антон.

— Тут отличные лобстеры и морепродукты… Туристам нравится!

— Мы будем нежирное мясо, курицу, креветок или говядину. Не имеет значения, что именно. И овощи! — сообщил Костя, по диагонали глянув в меню, как будто не услышал вопроса.

— Хорошо! — снова растерялся Иван и удивленно взглянул на меня, пожал плечами.

Мы быстро перекусили. Я была в восторге от местных креветок в чесночном соусе. В нашем отеле в Варадеро таких и в помине не было! Жаль, что была такая спешка — я бы с удовольствием продолжила праздник живота, нечастый на Кубе. Костя расплатился кредиткой и оставил хорошие чаевые.

— Теперь на яхту! — скомандовал он.

— Через десять минут будем на месте! — по-военному четко отозвался Иван.

Мне стало очевидно, что цели у парней совсем не туристические. И на обычных расслабленных дайверов-отдыхающих, которых я с избытком наблюдала на Варадеро, они тоже не были похожи.

На небольшой пристани нас уже ждала небольшая моторная яхта. Ребята с помощью Ивана оперативно разгрузили свои вещи и перетащили их на борт. Вся команда состояла из одного здоровенного, под два метра, детины, с которым при встрече обнялся Иван.

— Карлос, морской волк! — представил он его. Негр показал свои почти тридцать два молочно-белых зуба. Наверное, по его мнению, это и была улыбка радушного хозяина.

Парни придирчиво осмотрели наш кораблик.

— Пойдет, нормальная посудина, не надули! — кивнул Костя. — На судне есть еда и вода, как мы договаривались?

— Все в полном порядке. Она приготовит, — кивнул на меня Иван.

— Годится. Отплываем прямо сейчас. Я буду в рубке, Карлос пойдет под моим руководством. Антон пока вздремнет в каюте. Не волнуйся, я профессиональный штурман, — Костя поймал обеспокоенный взгляд Ивана. — Ты с женщиной оставайся на палубе. Отдыхай пока. Потом я скажу, что тебе делать.

Мы отдали швартовы и двинулись в открытое море. На мое счастье, сильного ветра не было, и наша яхта довольно резво запрыгала по волнам.

— Наверно, они хотят увидеть рифы… — задумчиво предположил Иван, раскуривая сигарету. — Или выйти на подводную охоту, но экстремальная подводная охота обычно проводится в других местах… Как и экстремальный дайвинг! И зачем они просили меня, чтобы я взял оружие?

— А что тут считается экстремальным дайвингом?

— То, что официально запрещено, но можно попробовать, если постараться, — подмигнул Иван, растянувшись на солнышке. Он снял футболку. Я невольно задержала взгляд на накачанном загорелом теле, как будто из глянцевого рекламного журнала.

— Например?

— Ну, погружения в опасных или запрещенных местах, на большие глубины. Или дайвинг с акулами…

— Как это возможно? — всплеснула я руками. — Страшно боюсь этих хищников!

— Все не так страшно, Вероника, поверь, я однажды сам погружался с русской группой. Почему-то именно русские любят пощекотать нервишки! — хмыкнул Иван. — Акул выпускают в акваторию уже сытыми, а по ходу бросают им здоровые куски тунца. Ощущения запредельные: дайверы плещутся в облаках крови, а рядом — хищники!

— Удовольствие — ниже среднего! — поежилась я.

— Это уж кому как! Некоторые тетки от восторга потом визжат и по второму, третьему разу приезжают! Интересно, что такого особенного на уме у этих двоих? — мой друг показал в сторону рубки. — Я так и не понял пока. Но, судя по тому, что они за обедом не пили, это не любители глубоководного кайфа! Мне уже легче.

— Глубоководный кайф? Кажется, я немного отстала от жизни…

— Среди дайверов тоже есть извращенцы! — махнул рукой Иван. — Некоторые торчат только, когда на глубине азотом травятся. Я сам не пробовал и не собираюсь, но имел дело с такими. Так вот они говорят, что если незадолго до погружения еще и пива выпить, то глючить начинает не по-детски. Многие потом не поднимаются наверх потому, что полностью теряют ориентацию. И идут наоборот, прямиком на глубину. Я с такими не связываюсь, хоть и выгодные туристы, но потом проблем не оберешься. Вот и от этих тоже не знаю, чего ждать… Неспокойно мне!

Яхта какое-то время шла на хорошей скорости, потом движение замедлилось, мы легли в дрейф. Русские парни поднялись на палубу и сноровисто установили неизвестное мне оборудование, часть которого была спущена за борт. Довольно долго они разбирались с приборами и обсуждали их показания. Потом они спустились в рубку и надолго уставились в компьютер.

— Точно! Все совпало. Мы будем в этом месте погружаться! — наконец объявил Костя, выходя к нам на палубу.

— Почему именно тут? — забеспокоился Иван. — Коралловый риф находится в сторону от этого места. До острова Хувентуд далековато. На местных глубинах вы решили поохотиться на морских хищников, наверно?..

— Браток, давай по-мужски начистоту, — ответил ему Антон. — У нас есть информация, что где-то здесь лежит затонувший испанский галеон, который недавно обнаружили наши разведчики. Поскольку место, как ты сам сказал, в сторону от обычных дайверских маршрутов, есть подозрение, что им еще никто не занимался.

— Ребята! — нахмурился Иван. — Я правильно понимаю, что вы собираетесь спускаться к затонувшему судну?

— Ты все понял правильно, молодец. Сообразительный!

— Но это же запрещено нашим законом! Правительство Кубы совместно с испанцами начало программу по подъему на поверхность затонувших ценностей. Они принадлежат государству.

— За твое молчание тебе и платят, и твоему морскому волку тоже, — спокойно ответил Костя. — Готовимся к погружению! Нам сказали, что ты редкий по местным меркам профи, будешь контролировать погружение.

— Вы из американской ассоциации охотников за подводными сокровищами?

— Нет. Мы работаем на частных лиц. К делу!

Я видела, что Иван напрягся, на скулах у него заходили желваки. Я сообразила, что намечается непонятная мне авантюра.

— Это незаконно, что они собираются делать? — спросила я.

— Абсолютно! — нервно закурил Иван.

— А что, вокруг Кубы много сокровищ, раз за них государство решило взяться?

— Да тут между Штатами, Багамами, Испаньолой и Кубой в прямом смысле просто золотое дно! Я точно знаю! Около Матансаса море само до сих пор иногда вымывает драгоценные слитки. Неподалеку от острова Пинос лежит галеон «Санта Паула» с грузом серебра, только не подступиться к нему, хотя многие пытались. Рядом с Кубой были затоплены сотни кораблей с грузом, который тянет на сотни миллионов долларов! Пираты свирепствовали, топили испанские и португальские суда, выясняли отношения между собой. Да и не только в пиратах дело: дно тут сложное, много коварных рифов. К тому же шторма — не редкость. Так что, под водой действительно спрятаны сотни затонувших судов и настоящие сокровища!

— И много желающих поживиться? Таких молодцов, как наши друзья?

— Конечно! Про Барталомьо Португальца, Олонэ или Моргана многие наслышаны! Пираты много куролесили в наших краях: грабили корабли, которые шли из Гаваны в Испанию. Всем хочется легких денег, хотя на деле они не такие уж и легкие. Много непрофессионалов имеют серьезные проблемы. Редко, кому удается действительно обогатиться. Ставка в этой игре — жизнь! Сильные донные течения, большие глубины, сложный рельеф дна. Я хорошо знаю эти места, но без специального оборудования не сунулся бы туда ни за какие миллионы! А для одного моего друга такой опыт закончился очень плохо…

— А что, правда есть целые объединения тех, кто ищет сокровища?

— Да, — уверенно кивнул Иван. — Есть ассоциации, членов которых я тут нередко встречаю. Они собирают материал по затонувшим кораблям, а потом организуют поисковые экспедиции. Есть маленькие и большие компании, которые только на этом и специализируются. Один знаменитый смельчак-подводник, Ризберг, из американской ассоциации добрался даже до «Санта Паулы» и поднял один сундук с сокровищами, но потом у него приключился неразрешимый конфликт с кубинскими властями. Он прекратил свой опасный эксперимент. А еще он занимался сокровищами Банка-Силвер, что около Гаити. Там в шторм напоролись на дно и затонули сразу пятнадцать кораблей, груженных серебром и золотом! Говорят, Ризберг готовится поднять часть сокровищ! Я слышал, некоторые особо горячие головы даже взрывают корабли, лишь бы добраться до золота любой ценой!

Через полчаса дайверы были готовы к глубоководному погружению.

— Первый заплыв — сорок минут, — сказал Костя.

Мой друг тоже переоделся в гидрокостюм. С палубы он наблюдал, как в полном водолазном снаряжении друг за другом русские хладнокровно опустились в воду. Иван заметно нервничал, засекая время.

— Тут довольно большая глубина и течения, — бросил он мне. — Почему я снова обо всем узнаю последним? Риск неслабый!

Время тянулось медленно, Иван курил и не сводил глаз с часов.

— Возможно, мне тоже придется погрузиться, — сказал он, — проверить ситуацию. Но я не смогу уйти на большую глубину. У меня нет с собой тяжелого снаряжения, такого, как у них.

Волнение Ивана передалось и мне, я тоже начала нервничать и уставилась на море. Наконец над водой появился один водолазный шлем, следом — второй. Мой друг помог дайверам подняться на палубу. Некоторое время они приходили в себя.

— Ужин — через час! — сказал мне Антон.

С помощью Ивана ребятам удалось освободиться от тяжелого снаряжения.

— Ну как? — спросил кубинец.

— Кажется, что-то есть, — уклончиво ответил Костя.

— Я недооценил ситуацию. Это реальные профессионалы! — шепнул мне Иван, когда они спустились в каюту.

Я наскоро приготовила еду: несколько свежих рыбин, овощи, макароны. За ужином все молчали, погруженные в свои мысли.

— Завтра раннее погружение, будьте готовы! — сообщил нам Костя. — Легкий завтрак, и мы уходим в море.

— Договорились.

Меня распирало любопытство. Мне отчаянно хотелось расспросить ныряльщиков о том, что они увидели там, на глубине, но я чувствовала, что обстановка к задушевным беседам явно не располагает.

В четыре утра дайверы вновь ушли под воду. И опять Иван наверху лихорадочно считал минуты. Прошло сорок минут. Потом пятьдесят. Ребята не поднимались.

— У них запасной баллон, — шептал побледневший Иван, вглядываясь в волнующуюся поверхность. — У них еще есть резерв!

Наконец на поверхности появилась одна голова, следом — вторая.

— Слава всевышнему! — выдохнул он, вытаскивая ребят. — Что случилось?

— Большая глубина — декомпрессия дольше, — хладнокровно ответил Костя.

— Как успехи? — не выдержала я.

— Во второй половине дня снова опускаемся.

— Вот это выдержка! — вздохнула я, когда они ушли отдыхать. — Мне так интересно!

— Не нравится мне все это, — нахмурился Иван. — Чувствую: тут что-то не то!

Со следующего погружения дайверы вернулись через полчаса, усталые и нервные.

— Уходим отсюда! — бросил Костя, как только отдышался, сняв шлем. — Отдыхаем пару часов, едим — и быстро уходим! Утром должны быть в аэропорту.

— Почему? — спросил Иван.

— Место паленое! Мы не были первыми.

За ужином парни сидели, мрачнее тучи. Я вопросов уже не задавала по другим причинам. В воздухе висело напряжение.

— Парни! Что все-таки произошло? — спросил Иван хмуро. — Поймите, мне надо знать. Чтобы неприятностей потом не было.

— Смотри! — вдруг сказал ему Антон. — Вот и весь наш урожай!

Он принес из каюты мешок и бросил на стол небольшой слиток желтого металла и странную золотую цепь.

— Мы рассчитывали на миллионы. По нашим данным, на этом галеоне был большой груз золота и серебра.

— Вы, и правда, хотели поднять сокровища? — спросила я, чувствуя, как учащается мое сердцебиение.

— Нет, только подтвердить их наличие, доступность и состояние… Для начала! — снисходительно объяснил Костя.

— Все больше тех, кто интересуется только золотом! — процедил сквозь зубы Карлос, который в этот момент поднялся на палубу и увидел добычу дайверов. — Скоро на дне ничего не останется! Колдуны тут говорят, Ямайя не оставит этого так!

— Кто-то успел до нас! Сундуки уже были вскрыты… Предшественники хорошо поработали. Чтобы очистить нужную часть трюма от ила и донных отложений, нужна была хорошая техника. Работали профессионалы, несомненно! Любители бы просто не смогли этого осилить, — добавил Костя. — На этом корыте есть что-нибудь выпить?

— Конечно! — засуетилась я. — Ром подойдет?

— Отлично.

Мы выпили. Русские немного расслабились. Я со страхом и интересом смотрела на странные находки.

— Единственное, что мы нашли в отсеке, где должен был находиться груз, был этот слиток, явно случайно оброненный. Он даже не успел покрыться илом.

— А это что такое? — показала я на странную цепь.

— Возьми, посмотри. Это сюрприз из капитанской каюты, — грустно ухмыльнулся Костя. — Там тоже все вычищено! Только это и осталось… Вынули из рук предшественника! Хороши были его товарищи — бросили тело!

— Вы что, нашли труп? — вздрогнула я.

— Да, похоже, наш коллега, совсем недавний. Оборудование крутое! Непонятно, что с ним случилось. Но это не наше дело.

— Не надо было это брать! — мрачно сказал Иван, показывая на цепь.

Я взяла цепь в руки и покрутила. По обеим сторонам висели кусочки золота, напоминающие ракушки — выпуклые и вогнутые.

— У меня есть почти такая же! — вдруг воскликнула я, пораженная внезапным открытием. — Только простенькая. Из металла, а на нее ракушки нанизаны. Мой отец оставил ее в России и сказал, если мать поедет однажды на Кубу, чтобы она обязательно взяла ее с собой! Мы с мамой думали, это просто дешевая безделушка.

— Так ты не кубинка разве? — изумился Костя.

— Только наполовину. Я выросла в России, — улыбнулась я, продолжая крутить цепь в руках.

— Ну, дела! — изумился Антон. — А как ты тут оказалась?

— Она моя помощница, — отрезал Иван. — Ты сказала, у тебя есть похожая цепь? Где она? Покажи мне!

— В чемодане, дома у Даниэля, — ответила я беззаботно.

— Покажи мне ее потом непременно, — взволнованно попросил мой друг. — Только обязательно покажи!

— Ладно! — пожала плечами я.

— А эту вещицу все же, лучше не трогай! — посоветовал Иван.

— А что это на самом деле такое? — с интересом спросил Костя.

— Это цепь, которая принадлежала колдуну. Или была скопирована с магической ритуальной цепи. Обычно такие вещи не делают из золота. В любом случае, до добра она не доведет! Я не очень суеверен, но всякого уже насмотрелся. Вот и морской волк наш явно занервничал…

Костя с Антоном хмыкнули, да и только.

— Мы люди чисто конкретные, не верим в сказки!

Обратный путь дался нам непросто. Вдруг, откуда ни возьмись, налетел ветер, и нашу утлую яхточку швыряло по морю, как перышко. В рубке дежурили Костя, Карлос и Иван. Я лежала в каюте плашмя и молилась о том, чтобы мы все-таки доплыли.

— Просите все прощения у Ямайи! — вдруг, перекрикивая шторм, заорал по-испански Карлос. — Вы потревожили ее сегодня!

— Что ему надо? — спросил Костя.

— Он говорит, молитесь Ямайе! — сказал Иван. — Богине моря!

— Да ладно тебе! — отмахнулся Антон. — Вырулим как-нибудь! И не в таких передрягах бывали!

Шторм усиливался. Несколько раз волны перекатывались через борт, я слышала их шум у меня над головой. Нашу яхту крутило и бросало из стороны в сторону. В каюте мне на голову летели карты, кружки, бутылки.

— Бросайте все, что взяли, обратно в море! Просите прощения у Ямайи! — орал Карлос.

— Он прав. Верните цепь и золото обратно в море! — приказал Иван.

— Да ладно, успокойся! — крикнул в ответ Антон, по лицу которого пронеслась легкая тень страха. — Сейчас брошу!

Кое-как, прижимаясь к стенам, он выполз наверх и выбросил цепь и золотой слиток.

— Молитесь! — не унимался Карлос.

Мы с русскими сидели, как мыши, настороженно переглядываясь. Карлос громко молился на испанском. Вполголоса ему вторил Иван. Мне кажется, на всякий случай все мы давно попрощались с жизнью. Через полчаса шторм стал понемногу утихать, мы определили свое местоположение.

— Нас едва не бросило на рифы! — вытирая со лба пот, сказал Карлос. — Еще бы чуть-чуть… Это все ваше золото! Нельзя было его брать.

— Да ладно тебе! Это был всего лишь шторм, — к Косте быстро вернулось самообладание. — Идем к берегу. Потом двигаем в аэропорт. Хватит с меня Кубы. Клиент будет недоволен, но что делать! Через неделю летим в Латинскую Америку! Может, там больше повезет. Есть данные об обнаружении одного корабля, который давненько искали у берегов Венесуэлы!

— С нас причитается, — сказал Антон и торжественно вручил Ивану конверт. — Надеюсь, это скрасит все неприятные впечатления!

Иван, не глядя, сунул конверт в карман. Потом вышел, рассчитался с Карлосом, который сидел на палубе, благоговейно перебирая в руках овальные синие камни. Мы пришвартовались у пристани.

Когда мы сели в машину и Иван включил фары, я заметила на дороге хаотичное движение: прямо перед машиной метались по асфальту какие-то существа размером с кулак.

— Это кто еще под колесами бегает? — неуверенно спросила я.

— Крабы! Ночные жители, — усмехнулся Иван. — Считают приморскую дорогу своей территорией, вот и шустрят туда сюда. Жалко давить!

Обратную дорогу до аэропорта я спала, как суслик. Сзади о чем-то тихо переговаривались Антон с Костей.

— А часто бывают такие «холостые» выезды? — спросила я, протирая глаза, когда мы прощались в аэропорту.

— Часто! — махнул рукой Антон. — Но это наша работа. Нам хорошо платят, мы знаем, почему мы рискуем. Подводное золотоискательство — тоже бизнес, не более того.

— Берегите себя! — попросила я ребят на прощание.

— И Ямайю все же поблагодарите! — прошептал Иван. — Она не любит вмешательств извне! Вам крупно повезло сегодня ночью!

Еще несколько дней я провела в Гаване. Меня развлекали то Даниэль, то Леа, то Иван. Мы обошли пешком, наверно, добрую половину города. Даниэль отвез меня в музей Эрнеста Хэмингуэя. Когда-то именно тут, в своем доме на окраине Гаваны, он написал свои знаменитые романы. А после самоубийства писателя, в 1962 году, официально стал музеем. Здесь все еще хранятся книги из его библиотеки, рабочие принадлежности, любимые вещи Хэма. А в саду — кошачье кладбище. Оказывается, великий писатель был страшным кошатником, у него было несколько десятков кошек!

— Неужели ему было всего 53 года? — спросила я, с недоверием глядя на фото Хэмингуэя.

— Удивительно, что он при такой бурной жизни прожил столько! — хмыкнул мой спутник. — Он был любителем одиноких опасных рыбалок. Загружал в свою посудину под названием «Пилар», вон она там стоит, посмотри, столько рома, что она едва не тонула. И шел в открытое море! И все это один выпивал! Могучий организм! Но Хэмингуэй использовал лодку не только в качестве рыболовецкого судна. Я слышал, у него на ней был радиопередатчик, а также оружие — на случай выявления на острове или в прибрежных водах нацистских шпионов в годы войны!

— Старик и вправду был экстремал! — согласилась я.

Однажды вечером Даниэль повел меня на встречу с друзьями.

— Мои приятели учатся в Теософском институте, наверно, тебе будет интересно с ними пообщаться!

— Конечно!

Мы сидели в небольшом гаванском баре в пестром даже по кубинским меркам окружении: писатели, художники, философы. Они пили неразбавленный ром и непрерывно курили дешевые сигареты. В воздухе топор можно было вешать!

— Ты знаешь, что среди кубинской интеллигенции очень высокий процент самоубийств? — спросил меня художник Николас.

— Нет! А почему? — удивилась я.

— Интеллигенцию режим Кастро сводит с ума! — запальчиво сказал художник. — Мы не можем выставляться, продаваться. Поэты и писатели не могут легально публиковать свои произведения, если они идут вразрез с господствующей идеологией. Мы задыхаемся от цензуры! Поэтому иногда проще бывает повеситься или застрелиться, чем противостоять государственной машине.

— Я писатель, — сказал хрупкий длинноволосый парень болезненного вида. — Мне не на что жить. Ни одно издательство никогда не возьмет моих произведений.

— Почему? — спросила я.

— Потому что они оказывают жизнь такой, какая она есть. Я не заискиваю перед государством, не пишу о преимуществах фиделизма. Я просто правдиво описываю то, что вижу в Гаване, среди моих друзей. Они живут в разваливающихся домах, им нечего есть, они спиваются оттого, что никто не знает их творчества, и они не могут влиять на политическую ситуацию. Существующий режим душит интеллигенцию!

— Тише ты! — сказал Даниэль, оглянувшись по сторонам. — С нами иностранка! Одного русского журналиста недавно с острова выдворили за то, что он материал про хинетер собирал!

— Мне нечего бояться! — парировал Николас. — И терять мне уже нечего! Это позор, но наша интеллигенция — самая забитая в Латинской Америке! А когда-то она была ее гордостью!

— Многие поэты и художники становятся шизофрениками, — добавил поэт Стило. — Для власти легче сделать нас такими!

— А диссиденты у вас есть? — осторожно поинтересовалась я.

— Мы все — диссиденты! — ответил Николас, глотая ром и пьянея на глазах.

— В Советском Союзе диссидентов высылали из страны, сажали в психушки… — сказала я. — А вы вот сидите спокойненько, и стаканчик достойного рома у вас в друзьях.

— У нас тоже раньше в психушки сажали! — хмыкнул Стило. — Только это дела прошлые. Теперь в ходу случайные смерти. Диссиденты просто погибают: в автоавариях, или их сбивают автомобили, или еще что-то происходит… Так проще! И никаких следов.

— Те, кто могут себе это позволить, уезжают. Или уже уехали. Публикуются в Америке. Продают там свои работы! Хотя мне известны разные случаи. Одну художницу, Мириам, очень талантливую, увез канадский бизнесмен. Она стала его рабыней: не только была вынуждена спать с ним, но за сто долларов в месяц копировала полотна известных художников. А он продавал их, как оригиналы, за бешеные деньги. Потом лавочка накрылась. Мириам была вынуждена вернуться, поскольку ни языка не выучила, ни контактов никаких не устроила.

— А вообще, интеллигенция просто спивается! — шепнул Даниэль, красноречиво показывая на аудиторию. — Хотя тут собрались очень умные люди. Но страшные пьяницы! Куба ведь занимает первое место в Латинской Америке по потреблению спиртных напитков.

— Неправда! — сказал доселе тихо сидевший в углу Грэг. — Я — член общества анонимных алкоголиков. Допился до чертиков, теперь — завязать стараюсь. Хожу на занятия. Все еще пью, но уже гораздо меньше!

— У вас есть общества анонимных алкоголиков? — удивилась я.

— Есть. Только государство нас не слишком жалует, хотя Куба в целом действительно спивается. Интеллигенция — от одного, простой люд — от другого. Многие травятся разной гадостью. Официальные доктора пьяниц в наше общество не направляют — запрещено. Приходят только самые сознательные, по «сарафанному радио». Те, кто хотят вылечиться, — действительно вылечиваются.

— А каким образом в обществе лечат? — поинтересовалась я.

— В случае алкоголизма обычная медицина часто бессильна, — объяснил Грэг. — В обществе анонимных алкоголиков лечат не тело — душу! Человек начинает понимать свою духовную природу, общаться с высшими силами, через это он осознанно бросает пить. И еще. У нас в обществе никого не отталкивают. Некоторые бедолаги приходят, продолжая еще пить по-черному, как я, но главное — что приходят. Иногда нужно достать до дна, чтобы начать движение наверх.

— А я — свидетель Иеговы, — сказал вдруг Стило. — Пять лет просидел в тюрьме. Со мной сидели мои братья по вере. По вымышленным обвинениям, естественно! Не все дожили до освобождения. Потому, что свидетели Иеговы, наравне с еще несколькими религиозными обществами, были запрещены на Кубе. Я думал, уже не выйду на свободу. Это были настоящие политические преследования! Три недели назад мне разрешили уехать из страны. Я и моя жена собираемся в ближайшее время эмигрировать в Америку, к нашим товарищам по вере. Я не верю в то, что на Кубе что-то изменится, пока правит клан Кастро и их приспешники! У людей нет живой веры…

— Наша жизнь насквозь фальшива, состоит из двойных стандартов и вранья! — запальчиво сказал Грэг. — Творческому человеку тяжело, невыносимо так жить!

— Надо же! — вздохнула я. — Я вообще-то до недавнего времени думала, что все на Кубе верят в революцию!

— Это совсем не так, — сообщил мне Николас. — Думающая часть общества уже давно пережила сильнейшее разочарование, связанное с Фиделем. Нам понятно, что он достигал своих личных целей и не сильно заботился об интересах народа!

— В девяностых годах, — сказал Стило, — разочарование было настолько сильным, что даже самым недалеким правителям стало понятно, что народных волнений избежать не удастся. Тогда у нас разрешили кое-какие религиозные течения, которые не сильно поощрялись раньше. Народ буквально хлынул в разные группы, секты, церкви. Так свидетели Иеговы набрали сотни новых адептов!

— К нам пришли не только европейские, но и индийские верования, — пояснил мне Даниэль. — В Гаване есть общество Саи Бабы, где собираются продвинутые интеллигенты. Есть кружки Ошо. Я уже не говорю про кришнаитов или индуистов — их много! На испанский перевели и распространяют на улицах «Бхагават Гиту».

— Многие вернулись к традиционным верованиям, — закурив нервно, поведал Николас. — Прибавилось тех, кто верит в сантерию и прочие африканские культы, вуду, например. Это происходит от большого отчаяния и необходимости найти хоть какую-то опору в жизни!

— На Кубе есть вуду? — изумилась я. — Я думала, вуду только в дебрях Африки осталось…

— А как же! — выдохнули в одни голос мои собеседники.

— Вуду особенно распространено как религиозный культ в восточных провинциях, где традиционно селились выходцы с Гаити, — сообщил Стило. — Там живут сегодня самые сильные вудуистские колдуны Кубы!

— Ты интересуешься вуду? — вдруг лукаво спросил Даниэль. — А не хочешь проехаться в Сантьяго? Мне утром звонил Иван, у него турист, какой-то французский профессор, собирает информацию о вудуистких ритуалах. Завтра они выдвигаются в Сантьяго! Поедешь с ними?

— Поеду! — не задумываясь, ответила я в восторге от нового неожиданного поворота событий. — Наверно, после нашей последней морской эпопеи, когда Иван и его золотоискатели меня чуть не утопили, я уже вошла во вкус новых приключений!

— Я сегодня вечером поговорю с Иваном и узнаю, что и как! — сказал Даниэль. — Почему бы тебе вправду не посмотреть и город, и страну? Надеюсь, в данном случае не будет такого экстрима, как с дайверами!

— Хорошо бы!

Вечером к нам с Даниэлем присоединился Иван.

— Только что отвез этого французского профессора в отель! — вытер он пот со лба. — Очень непростой кадр! Ужасно пафосный и занудный. Сноб страшный!

— Мы подумали, — сказал Даниэль, поглядывая на меня, — почему бы Веронике не поехать с вами в Сантьяго? Страну посмотрит! И восточные провинции, туда немногие из туристов добираются.

— И, правда: почему бы нет? — задумчиво ответил Иван и снова посмотрел на меня долгим глубоким взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже. — У нас уже есть опыт совместных путешествий! Да и мне с эти олухом не так скучно будет. Как представлю, что с ним через всю страну ехать, оторопь берет! Спрашивается, о чем говорить?

— Вы едете на поезде? — спросила я.

— Нет, конечно! — посмотрел на меня с удивлением Иван. — У нас на поездах только последние придурки ездят! Или те, кому совсем уж деваться некуда.

— Это почему так?

— А представь, если поезд на двое суток опоздает, а то и на трое? Ты сильно обрадуешься?

— Нет, конечно! А что такое бывает? Революция ведь, порядок и все такое.

— А потому, что железные дороги у нас почти вымерли. После того как Куба перестала продавать сахарный тростник, необходимость в них резко снизилась. Никто за ними особенно не следит. Что уж говорить о тепловозах! Это старые машины, советского производства. Ломаются по пути постоянно. Когда я несколько лет назад по глупости поехал на поезде в Сантьяго, локомотив ломался по пути раз десять.

— Ничего себе! — присвистнула я.

— Так что лучше обойтись без экспериментов! Поедем на моей старой доброй тачке! Я за ней слежу хорошо, она надежней, чем советский тепловоз. Хоть и постарше будет.

— Как скажешь! — ответила я. — А это не опасно? Все-таки, расстояние приличное. Как у вас с бандитизмом?

— Не волнуйся, со мной проблем не будет! — заржал Иван. — А так туристы действительно боятся ездить в одиночку: дело даже не в бандитизме. У нас тут если что с иностранцем не так — виновного кубинца сразу в тюрьму отправят. Полиции у нас очень боятся! Дело в том, что указателей мало, или их просто нет. Или они есть, но не очень точные… мягко скажем!

— Ладно, убедил!

— Вот и отлично! — потер руки Иван. — И мне не так будет скучно с этим снобом. Ничего в вуду не понимает, а делает вид, что самый умный!

На следующий день мы двинулись в Сантьяго. Роберт, тот самый француз, мне тоже сразу не понравился.

— Это еще кто? — буркнул он, презрительно глядя на меня.

— Вероника, она будет нас сопровождать! — отрезал Иван.

— Это еще почему? — занервничал тот. — Она разве в вуду разбирается?

— Это моя помощница.

Роберт повел носом и уткнулся в свои записи, что-то неодобрительно бурча себе под нос.

— Мы, правда, встретимся с настоящими носителями вуду? — спросил он, наконец, скептически.

— Конечно!

— И на Гаити настоящие ритуалы увидим?

Иван кивнул, взглянув на меня испытующе. Наш спутник на заднем сиденье удовлетворенно зевнул и задремал.

— Вы собираетесь на Гаити? — подняв брови, спросила я. — Думала, вы едете в Сантьяго!

— Мой дядя Модесто уже год работает на Гаити, я у него был уже дважды, — пояснил Иван. — Он там хорошо ориентируется. К тому же врач, интересуется нетрадиционными методами лечения, свел контакты со многими местными колдунами. Они его уважают. Роберт пишет научную работу и хочет увидеть оригинальное гаитянское вуду! В Сантьяго нас возьмут на корабль, на котором плывут кубинские медики и инженеры.

— А что им делать на Гаити? — изумилась я.

— О! Тут вокруг этого — целый бизнес! Кубинские врачи и учителя считаются одними из лучших в Латинской Америке. Наша медицинская школа по-своему уникальна!

— А разве кубинцы медицину не в советских вузах изучали? — спросила я.

— В том-то и дело, что нет. Медиков Куба всегда готовила сама. Мы считаем, медицина на острове всегда была на очень высоком уровне! Врачи делали самые сложные операции. У нас очень низкая детская смертность — всего 7 детей на тысячу! Даже сам футбольный король Диего Марадона лечился на Кубе от наркозависимости и, пройдя эффективный курс, хотел получить кубинское гражданство! У него на плече — татуировка с Че Геварой, а на ноге — с Фиделем! Вот такой он: хоть и футболист, а все ж революционный романтик…

— И при чем тут Гаити? — подал голос Роберт.

— А при том! — вздохнув, сказал Иван. — Ситуация резко меняется и в медицине, и в образовании. Лучшие врачи и педагоги получили контракты за рубежом. Теперь уже не только на Гаити, но в Венесуэле: наше государство отрабатывает таким образом нефть, которую друг Фиделя Уго Чавес везет на Кубу почти за бесценок. Контракты долговременные — на три года, на пять лет. А оставшиеся врачи вынуждены работать в две смены, обслуживать десятки человек в день — без существенных надбавок! А когда-то на Кубе была система семейных докторов…

— Профессионалам за границей больше платят, да?

— Намного! Тех, кто уезжает, можно понять: когда специалисты за границей, им идет оплата в валюте. На кубинскую зарплату еле-еле концы с концами можно свести да и то с трудом. А так за несколько лет можно скопить на машину, например. Вот мой дядя Модесто, первоклассный хирург, уже второй год трудится на Гаити. И ничуть не жалеет, хотя местечко не самое сладкое! Та же ситуация с нашими инженерами — они тоже стремятся уехать.

— А что это за особняки кругом? — подозрительно спросил Роберт. — Почти как на юге Франции!

— Это гаванский район Мирамар. Правда, красивый? Вероника, если остановят, я скажу, что ты — моя жена. А то проблем не оберешься.

— Ладно! А тут на редкость зелено! — удивилась я. — И какие красивые виллы!

— Тут находятся резиденции посольств, — объяснил Иван. — Раньше здесь жили зажиточные американцы. Вы заметили, что мы въехали сюда через туннель? В те времена простых людей сюда не допускали даже. А теперь мы с вами поиграем: кто быстрее найдет российское посольство?

Мы с французом начали смотреть в разные стороны.

— Швейцария, Бельгия, Казахстан… — бубнил он, разглядывая аккуратные симпатичные виллы с колоннами, — надо же — Палестина!

Среди зелени и изящества мой взгляд вдруг неожиданно уперся в колоссальную по местным меркам постройку из серого бетона. Она угрожающе возвышалась над остальным благолепием, напоминая грубый нож, воткнутый глубоко в кубинскую землю.

— Неужели это? — с дрожью в голосе спросила я.

— Так точно! — ответил Иван. — Впечатляет?

— Еще как… — вздохнула я. — Поезжай-ка помедленней! Такое надо рассмотреть.

Территория посольства действительно производила впечатление: кроме собственно уродливой многоэтажки, там было несколько панельных строений поменьше.

— Говорят, при посольстве когда-то был даже причал для подводных лодок, — со смехом сказал Иван. — Только никто не знает, так ли это на самом деле.

— А зачем России сейчас такое большое здание для дипмиссии? Ведь отношения уже не те…

— Отношения — не те, а собственность осталась! — пожал плечами наш гид.

Некоторое время мы ехали молча. Миновав крупную развилку, выехали из Гаваны на автобан. Иван стал притормаживать, забирая вправо.

— Почему мы остановились? — недовольно спросил Роберт недовольно.

— Чтобы ехал господин, нужно нам залить бензин! — речитативом выдал Иван.

— А… — ответил вудуист успокоенно и снова растянулся на широком кожаном сиденье.

Я посмотрела на заправочную колонку и ахнула от неожиданности.

— Это год постройки или марка бензина? — спросила я Ивана.

— Ты про шестьдесят восьмой октан? Хороший бензин! Для мопедов, моторикш, — ответил кубинец так, что я и не поняла, ерничает он или нет.

— А какой бензин у тебя в машине?

— Семьдесят шестой.

— Но я тут вообще не вижу ни девяносто второго, ни тем более — девяносто пятого!

— Захотела! — усмехнулся он. — Такой бензин есть далеко ни на каждой заправке, особенно — в провинции! Туристы на автобане часто с бензином впросак попадают. На Кубе правило такое: заправь своего коня там, где видишь правильный бензин! А то будут проблемы!

— А можно я немного порулю? — осмелела я. — Автобан хороший, машин мало! Француз дрыхнет.

— Попробуй, если не боишься! — пожал плечами Иван. — Но гляди, я с тебя не беру двести куков за страховку. Если что…

— Все понятно! — весело ответила я, пересаживаясь на водительское сиденье. Трогаясь с места, я подумала о том, что у Виталия был представительский «Мерседес» класса S. Черный, длинный, престижный, с глубокой тонировкой и кожаным салоном — все, как заведено в депутатских кругах. Ни разу он не позволил мне порулить этим чудом немецкого автомобилестроения. А простой кубинский парень Иван не испугался после нескольких дней знакомства доверить мне раритетный «Форд», который был по возрасту в два раза старше меня и не дешевле навороченного «Мерса» при этом!

По московской привычке, я включила фары и надавила на газ. Ощущение было, как будто я управляю крейсером! Машина мощно и вальяжно покатилась по дороге. Состояние эйфорическое!

— А почему мне все встречные машины мигают? — удивленно спросила я.

— Может, предупреждают, что полицейские поблизости, — задумчиво ответил Иван. — Сбавь скорость!

Я отпустила педаль газа, но встречные водители продолжали нервно мне мигать фарами. Даже гаучо в ковбойских шляпах отчего-то недобро махали руками в мою сторону со своих лошадиных высот.

— Что за черт?

— А фары у тебя не включены случайно? — спросил Иван обеспокоенно.

— Конечно! А как же, мы ведь на автобане…

— Все понятно! — рассмеялся он. — Выключи немедленно!

— Почему? — я послушно щелкнула переключателем.

— У нас жесткий режим экономии электроэнергии. В том числе — на авто. Фары включать не рекомендовано до глубоких сумерек. Ты увидишь еще, едут ночью грузовики, у них горят только габариты, их издалека вообще не видно. Не люблю из-за этого ездить ночами! А еще прикол есть. На новых авто ближний свет бывает ярче, чем дальний на старых машинах. Водители злятся, когда видят яркие фары, думают, их нарочно слепят. На Кубе — свои правила вождения! Если ты их нарушаешь, добрые люди тебе сразу подскажут. Особенно в таких городах, как Сантьяго: указателей никаких, а движение преимущественно одностороннее. Если въехал на одностороннюю улицу, тебе любой пешеход сразу громко сообщит об этом!

— А зачем на многих машинах CD-диски спереди и сзади прилеплены? Мода что ли такая?

— Все очень просто! — объяснил Иван. — У многих машин габариты либо очень слабые, либо вообще не работают. Чтобы в темноте их было видно в свете фар, лепят диски!

— Круто! — оценила изобретение я. — Вот уж правду говорят: голь на выдумки хитра!

— А почему мы до сих пор не обедали? — очнулся Роберт на заднем сиденье. — Эй, Иван, скажи своей подружке, чтобы она остановилась, нам надо поесть!

— Легко сказать! — усмехнулся тот. — Просто закусочных на дороге немного. Как увидим — остановимся.

Нам повезло часа через полтора. Мы свернули в закусочную с надписью «Оазис», стилизованную под ранчо. Роберт не понимал, как на дороге не может быть кафе или ресторанчиков, и пыхтел от злобы.

— Мне большой зеленый салат и телятину на гриле! — озвучил он официантке, не взглянув в меню. — А сначала — чашку американо со сливками!

— Салат есть только с авокадо. Есть свиные ребрышки. И кубинский кофе эспрессо! — флегматично ответила официантка, почесываясь. — Ром и пиво. А еще можете купить у нас настоящий берет с Че Геварой!

— Да какой еще Че Гевара? Какой берет? Вы что, издеваетесь? Да как может в кафе не быть салата? Мы немедленно едем в другое место! — взорвался побагровевший от негодования француз.

— Другого кафе не будет долго, дружок! До самого Сантьяго, — смеясь одними глазами, примирительно сказал Иван. — Так что выберем что-то здесь. Например, девчонки могут сварить нам рис или пожарить яичницу, правда?

Официантка закивала.

— И морепродуктов или любой рыбы на гриле тоже нет? — упавшим голосом спросил Роберт.

— Нет! — хмыкнула официантка недобро.

— Тогда мне рис с яйцом! — бодро сказала я. — А еще эспрессо и бутылку колы.

— А я и от свиных ребрышек не откажусь! — сказал Иван.

— Мне рому! — обреченно сказал француз. — Салат из авокадо, рис и яичницу!

— Вот и славненько! — похлопал его по плечу Иван.

Неспешно качая пышными бедрами, невозмутимая официантка скрылась на кухне.

— А где они будут готовить? — тихим голосом спросил француз. — Мне кажется, на их кухне не самые хорошие санитарные условия…

Кухня находилась за фанерной перегородкой. Оттуда раздалось подозрительное шипение и пополз не самый приятный запах.

— Лучше тебе не думать об этом! — расхохотался Иван. — Выпей-ка рому, дружище Роберт! Расслабься.

Еду принесли минут через сорок. К этому времени наш герой уже сильно укушался.

— Надо же, а не все так плохо! — сказал он, ковыряясь в комочках риса. И яичница не так уж сильно пережарена… Давайте мне еще рому и берет с Че Геварой!

Под белы ручки мы отвели Роберта, который тут же криво напялил на голову берет, к автомобилю, где он уснул сном довольного младенца, сладко причмокивая. Иван ухмыльнулся.

— Вива Команданте!

— Слушай, а я почему-то в Гаване ни одного кубинца не видела ни в берете, ни в майке с Геварой, — сказала я. — А сейчас едем — столько плакатов висит, мол, следуйте примеру героя. Вроде бы, он и не забыт вовсе. Как ты можешь такое объяснить?

— У кубинцев не принято напяливать на себя береты и майки, это туристические штучки. Если идет по Гаване мужик в майке с Че — на 99 % турист!

— А еще 1 % — кто? — лукаво спросила я.

— Тот, кто работает с туристами, снимает их или впаривает им сигары из банановых листьев! — засмеялся Иван.

— Ну да, как раз на Варадеро и навешали нам банановой лапши! — мрачно сказала я. — За две сотни баксов.

— Да это везде так, где есть туристы! А вот что мне интересно: возил я как-то голландцев. Они мне рассказали, что в Европе, в том числе и в России, существует движение, вроде новых геваристов. Это правда?

— Правда, — кивнула я. — Но для большинства тех, кто называет себя геваристами в России, товарищ Че — просто модная сказка. Такая возможность изобразить из себя подобие крутого бунтаря. Но без каких бы то ни было последствий в виде революции при этом. У нас и клуб такой есть в центре Москвы, и в майках с Че ходить прикольно. Про героя революции снимают фильмы, издают книжки. Реально про Гевару как революционера, личность такие его фанаты не знают. Им просто нравится его фотка в берете, и они слышали что-то о том, что Че Гевара был очень смелым, безбашенным и везде делал революцию. Он стал символом протеста, свободы, бунта… Но не более того.

— А вот ты знала, например, до приезда сюда о том, что Че Гевара бывал в Советском Союзе? — спросил Иван.

— Я что-то слышала, но не знаю ничего толком, — честно призналась я.

— У Че Гевары было на Кубе довольно сложное положение. Он, аргентинец, приехал сюда как активный участник герильи, а потом получил гражданство Кубы «по рождению» (кроме него, такой чести удостоился только генерал Гомес), стал второй фигурой в политическом руководстве. Мечтал ли он о таком будущем для себя? Навряд ли. Мне кажется, что для него революционный процесс был важнее любых политических должностей. Он действительно думал о свободе для народов Латинской Америки, все делал для того, чтобы ее приблизить, говорил о том, что революция должна опираться на моральные принципы. Жил революцией! Но при этом был назначен на государственную должность Фиделем. Так вот, Гевара дважды был в России. После знакомства с сельским хозяйством СССР он был в шоке.

— Да ты что! — удивилась я. — Неужели в Союзе тогда было еще хуже, чем тут?

Мы как раз проезжали мимо очередной заброшенной и полуразрушенной фермы. Чуть поодаль зеленело небольшое рисовое поле, по которому лениво бродили цапли.

— У Че был быстрый ум, и он не боялся говорить правду, это его и погубило в конечном итоге, — задумчиво сказал Иван. — Говорят, он был уверен в неминуемом крахе СССР и в том, что советские вожди исказили марксизм. Он не боялся открыто критиковать Советы за сельское хозяйство, экономику, нарушение договоренностей — иногда даже с высоких трибун. Это стало вредить отношениям Кубы с Союзом… И Фидель, и Рауль были не только революционерами, но политиками, дипломатами, государственными деятелями. Че — нет! Он всегда был в первую очередь правдорубом-революционером! В ранней молодости он был моим кумиром. Но чем больше я читал и узнавал о команданте, тем сложней для меня становился его образ, тем больше я в нем противоречий видел.

— Ну, расскажи о чем-нибудь, что ты такого узнал? Вот Сартр считал Эрнесто Гевару «самым совершенным человеком нашей эпохи», — проявила я свои познания.

— Например, Че в молодости работал на бойне. А потом командовал расстрелами на Кубе. И это при том, что он — врач, хирург! И первоначально руководил медслужбой повстанцев. Мой утонченный брат Даниэль говорит, что Че Гевара — мясник по природе, романтик-убийца. Иногда я соглашаюсь с ним. У меня сложилось такое мнение, что у Гевары не было конкретного плана действий — ему все время надо было делать революцию, воевать, как будто он не находил своего места в жизни и все время бежал от чего-то… Ты меня понимаешь?

— Пожалуй… А что у вас говорят о его смерти?

— Я не хотел бы очень распространяться на эту тему, — Иван покосился на француза, — но у нас говорят, что просто рядом с Фиделем не могло быть другого команданте. И это понимал не только он сам, но и его брат Рауль.

— Я тоже слышала такие разговоры в России.

— Придет время — все вскроется! Пока никто не знает доподлинно, что случилось в Боливии. Да и вообще, на Кубе от нас много лет скрывали многие письма, дневники Че Гевары… Как раз для того, чтобы его образ пламенного революционера вдруг не исказился и не усложнился чрезмерно из-за внутренней противоречивости. Зато до сих пор, когда надо подкрепить действия власти, вдруг публикуют какое-нибудь письмо Че на эту тему: для народа он продолжает оставаться авторитетом и героем!

— Че Гевара! — хмыкнул вдруг сзади проспавшийся немного Роберт. — Мой старший брат участвовал в парижских волнениях 1968 года. Вы знаете, что студенты шли на баррикады с его именем? «Будьте реалистами — требуйте невозможного!» — кричали они. Это был настоящий «Красный Май», кровавый!

— Да, я читал об этом, — кивнул Иван. — Я больше скажу — несколько студентов, которые участвовали в беспорядках в Париже, потом по своей воле присоединились к герилье в Латинской Америке. И погибли там…

— Нет, московские геваристы — совсем не революционеры, они не собираются погибать! — сказала я. — Они в лучшем случае фанаты Че, а так — обычная тусовка по интересам, фан-клуб. А в других странах настоящие геваристы-революционеры сегодня есть?

— Представь себе, да! — сказал Иван. — Я уже не говорю о крайних формах почитания. Кое-где в Аргентине и Боливии Че причислен народом к лику святых. Там его частенько называют Санто Гевара, молятся ему, просят о чем-то!

— Да, это покруче, чем царя Николая II святым представить! — вздохнула я. — Или адмирала Ушакова!

— В Латинской Америке, в разных странах еще есть настоящие революционеры-геваристы — в Колумбии, Венесуэле, Перу, Мексике… Только иногда это движение больше терроризм напоминает!

— А где похоронен Че Гевара? — вдруг спросил снова очнувшийся Роберт. — На Кубе, я слышал?

— В Санта-Кларе, это город, где произошла решающая битва повстанцев с солдатами Батисты, там был спущен под откос военный бронепоезд. Че Гевара командовал сражением, — кивнул Иван. — На площади сделали огромный монумент и музей его памяти. Все туристы спрашивают, почему бронзовый мужественный Че стоит с рукой на перевязи. Очень просто: в бою под Санта-Кларой он сломал руку! Поэтому скульптор Деларра так и воссоздал этот эпизод в памятнике! В мемориальном комплексе находится и мавзолей героя. Останки Че Гевары нашли не так давно в Вальегранде, в Боливии — в 1997 году. Там работала специальная экспедиция. Останки Че и его товарищей привезли для идентификации на Кубу. Когда все подтвердилось, была проведена торжественная церемония похорон. Народ стоял по обе стороны дороги до самой Санта-Клары, так кубинцы всех возрастов отдавали дань его памяти. На Кубе он остался легендой…

Между тем человек-бренд Че Гевара в берете, с винтовкой и без оной, с сигарой в зубах, в обнимку с Фиделем и неизвестным мне мужиком в черной шляпе, и даже с фотоаппаратом смотрел на нас насмешливо и немного устало с плакатов, развешанных по обеим сторонам автобана.

— А что это за хасид? — поинтересовалась я, показывая на очередной плакат, где рядом с мужественным Че был изображен улыбающийся брюнет-бородач в черной широкополой шляпе.

— Ой, не смеши ты меня так! — захохотал Иван. — Хорошо сказала! Надо запомнить. Это не хасид, а один из популярных революционеров, команданте, Камило Сьенфуэгос.

— А чем он так славен для кубинской истории?

— Сначала Камило был активным участником повстанческого движения, потом вместе с другими барбудос воевал в Сьерра-Маэстре. Под его командованием был взят город Ягуахай, поэтому в народе Сьенфуэгос известен еще как «герой Ягуахай». Человек был простой, народ его очень любил.

— А что с ним случилось? Он уже умер?

— Погиб! Это была одна из первых громких смертей после революции. Самолет, в котором летел Камило, разбился над морем. Тело революционера так и не нашли. Темная история, о ней разное поговаривают. И про то, что это американцы взрыв на борту самолета устроили. И про то, что Камило был первым из тех, кого убрали в интересах революции… За несколько лет до того, как погиб Че. Народ вспоминает Сьенфуэгоса: в день его смерти 28 октября каждый год в воду бросают живые цветы…

«Родина или смерть!» Жизнь погибших при непонятных обстоятельствах революционеров на Острове Свободы продолжается, хотя, быть может, и вне зависимости от их революционной воли и реального отношения к Фиделю, Кубе, революции.

К ночи мы добрались до провинции Сантьяго. За разговорами время пролетело незаметно. Да и Роберт донимал не сильно — посапывал себе на заднем сиденье. Я с увлечением следила за указателями, изредка показывающимися на трассе. Чего тут только не было: Никарагуа и Ямайка, Гватемала и Флорида! Ничего себе, топонимика населенных пунктов!

Вдоль дороги время от времени мелькали фигуры, предлагавшие автопутникам то гирлянды красного лука или чеснока, то чудовищного размера цвета венозной крови бруски повидла и даже, — о, ужас! — слегка запылившиеся кремовые торты. Чем дальше на восток — тем больше появлялось убогих деревянных лачужек с занавесками вместо дверей и тростниковыми крышами.

Последние километры пути были не самыми простыми.

— А где же автобан? — спросила я, с изумлением увидев впереди перегороженную вдруг асфальтовую дорогу. — В карте написано: ремонт дороги, а ее же там просто нет!

— Не волнуйся, ее и не было никогда! Автобан строили еще при Батисте, то есть в середине двадцатого века. Говорят, сделали дорогу на пятьдесят сантиметров уже с каждой стороны, чем было предусмотрено в плане. Денег прилично украли.

— Мы в Москве тоже знаем таких талантливых дорожных строителей! — недобро засмеялась я.

— В общем, что успели построить тогда — то и наше! До остального руки просто не дошли у революции! — усмехнулся Иван. — И вряд ли дойдут в ближайшее время. Поэтому придется немного проехать проселками, но это будет недолго.

Старая американская машина с чувством собственного достоинства подпрыгивала на ухабах. Вдруг я услышала негромкий хлопок, и Иван дал по тормозам. Роберт проснулся и встревожено поднял голову.

— Что случилось? — спросили мы с ним в один голос.

— Ничего страшного! Просто колесо опять лопнуло! — оскалился Иван. — Сейчас все исправим!

— Надо вызвать техпомощь! — озабоченно сказал француз и потянулся за мобильным.

— Положись на меня, друг! Я — твоя техпомощь! — весело ответил ему кубинец.

Я вышла из машины и смотрела, как он резво снимает с крыши авто видавшее виды совершенно «лысое» колесо.

— У нас тут такое часто бывает! — пояснил он. — Колеса старые, проклеены тысячу раз. Вот и лопаются на таких дорогах. Выезжать без запаски нельзя!

Роберт ходил рядом кругами с мрачным видом и все твердил про техпомощь. Наш водитель никак не реагировал на его стенания. Довольно лихо и с выраженным профессионализмом Иван поднял машину видавшим виды домкратом, сменил колесо, а старое водрузил на крышу.

— Готово! В Сантьяго заменим. Едем дальше! Осталось уже недолго. Мы — в Палестине!

— Это почему в Палестине? — переспросила я.

— Гаванский юморок: выходцев с востока острова мы зовем палестинцами! — усмехнулся Иван.

— А что вон те мужики в тростнике делают? — поинтересовалась я, увидев, что в тростниковых зарослях стоит хилая лошаденка, а пара дюжих кубинских хлопцев споро нарезает тростник большими железными ножами и грузит на телегу.

— Тростник тырят! — усмехнулся Иван. — Всем надо жить!

— А что у них в руках такое?

— Мачете! Самое распространенное на Кубе орудие труда — или холодное оружие, как тебе нравится больше, другого у населения почти нет со времен герильи. Это нож для рубки тростника.

— Страшная штука! — поежилась я.

— Да. Многие преступления совершаются тут как раз при помощи мачете. Традиция такая!

Около развязки на Эль-Кобре ученый Роберт вдруг странно оживился.

— Это тот самый городок Эль-Кобре, где находится Пресвятая Дева Милосердия, она же Очун? — спросил он.

— Да, — кивнул Иван.

— Очень любопытно! Мы сможем до отплытия на Гаити посетить это место?

— Вряд ли, — ответил Иван. — Корабль отходит завтра утром.

— Я уже слышала что-то про эту самую Деву… — сказала я задумчиво. — Расскажешь потом?

— Да тут тебе все только про нее и расскажут! — улыбнулся Иван. — Главная достопримечательность этих мест!

— Роберт, а чего вы ждете от поездки на Гаити? — спросила я.

— Думаю, это будет фантастическое путешествие! — улыбнулся он. — Хочу углубить европейские познания о вуду, побывать в тех местах, где давненько не ступала нога белого человека, взять интервью, провести фотосъемку. У меня большой грант на глубокое изучение вуду непосредственно в ареале распространения! Знакомые из Голландии порекомендовали Ивана как отличного проводника… Вернемся с Гаити, еще по востоку Кубы поездим. Тут тоже много вудуистов.

— А не боитесь ехать на Гаити? Я в России что-то не очень хорошие вещи про этот уголок слышала.

— А чего мне еще бояться? — усмехнулся француз вальяжно. — Я же исследователь! Вот уже Кубу мужественно выдержал. К тому же, на Гаити производят апельсиновые корки для моих любимых ликеров «Гран Марнье» и «Куантро». У меня маленькое винное хозяйство в Провансе, надеюсь обогатить таким образом мой винный продукт…

— Ну-ну! — скептически буркнул Иван.

На последних нескольких десятках километров шоссе снова стало широким, нормальным, асфальтовым, и мы довольно быстро домчались до Сантьяго.

— Далеко еще до центра? — спросила я, поеживаясь. Старые полуразрушенные здания и одинокие фигуры прохожих на неосвещенных улицах производили жутковатое впечатление — как будто я снова попала в мистический триллер о том, что бывает после конца света.

— А мы уже в самом центре! — радостно сообщил Иван. — Высаживаем у отеля Роберта и едем к месту нашей ночевки!

Роберт, боязливо оглядываясь, ухватился за свой чемодан и вприпрыжку направился к сверкающему огнями входу в отель.

— Едем! — весело сказал мне Иван и посмотрел на меня. — Нам недалеко. Надо купить немного еды на заправке…

Я поняла намек, и на ближайшей открытой заправке приобрела, что было: бутылку рома, несколько бутербродов с сыром, жареные куриные ножки, чипсы.

Дом, в который мы направлялись, был немного в стороне от центра города. Когда мы притормозили около полуразрушенной трущобы, я уже ничему не удивилась.

— Нам сюда! — сказал Иван. — Только ты Катерину про мужа не спрашивай: она сама не своя делается.

— А что с ним?

— Погиб трагически лет пятнадцать назад. Никто не знает, что было на самом деле! Возможно, самоубийство. Но она после его смерти чуть с ума не сошла. Насилу выкарабкалась. Хотя в последнее время у нее новая любовь!

На пороге, вглядываясь в темноту, появилась стройная высокая женщина с русыми волосами. На ней был домашний халат. Она немного походила на привидение из «Масорры».

— Катерина! — расцеловал ее мой спутник. — Знакомься, это Вероника. Она русская, я тебе говорил!

— Какая радость! Наконец-то по-русски с настоящей русской, из России, поговорю! У меня столько вопросов! Я семнадцать лет не была в стране.

Я заметила, что на улицу, несмотря на поздний час, высыпали соседи, с любопытством разглядывая нас с Иваном.

— Ко мне гости из Гаваны приехали! — прокричала им Катерина.

— Тут это целое событие! — пояснил Иван.

Женщина поцеловала и меня и пригласила войти. Я огляделась. Как и многие другие домики и квартиры на Кубе, этот дом тоже оказался проходным и продувался насквозь. С внутренней стороны он выходил в небольшой дворик, где стояли здоровые баллоны с газом, вместо двери болталась занавеска. Обстановочка внутри была та еще: чувствовалось, что к этому дому давно не прикладывались мужские руки. Потолок был весь в разводах, стены — серовато-грязного цвета. Из всей мебели — только стол и пара грубых старых стульев на кухне, диван в гостиной да кровать в спальне.

— Садитесь! — захлопотала Катерина. — Будете суп из бониато?

— Будем! — уверенно ответил Иван. — Но и мы не с пустыми руками!

Я выложила скудные приобретения на стол. Катерина просияла.

— Сегодня у нас будет роскошный ужин! Как давно такого не было! Эх, соскучилась я по гостям!

Откуда-то она вытащила банку соленых огурцов, разлила суп по тарелкам. Для рома сгодились старые граненые стаканы.

— Ну, за встречу! — мы дружно выпили. Я почувствовала, что после долгого дня ром сразу пошел мне в голову. Стало тепло, спокойно, я расслабилась.

— Катерина! А не страшно ночью вот так, с открытой дверью? — полюбопытствовала я.

— Закрою — душно будет, а так хоть воздух свежий! — отозвалась она. — Да и кого бояться? Хищников на Кубе никаких нет, змей тоже. Район у нас спокойный, только если пьяный сосед на огонек забредет.

— А огурцы-то соленые откуда? — спросила я, аппетитно похрустывая.

— Моих рук дело! — с гордостью сообщила хозяйка. — Я всю округу научила солить огурцы, квасить капусту и есть свеклу! Представляете, кубинцы «селедку под шубой» называют почему-то «лысой обезьяной»! Соль, в отличие от остального, достать можно, вот мы и развлекаемся. Опять же, память о родине!

Мое внимание привлек цветной телевизор «Дэу», примостившийся в уголке.

— Катерина! Хоть ты мне объясни, — сказала я. — Вот, сколько я на Кубе, столько понять не могу. Почему стоит дом без окон-без дверей, минимум мебели, но при этом всегда есть телевизор?

— Это у нас государственная политика такая! — махнула рукой Катерина. — Надо же народу мозги промывать — вот и дают телевизоры. Мне вот тоже недавно поменяли…

— Поменяли? — не поняла я.

— Ну, да! У нас же социализм. Все дают и меняют, — усмехнулась та, но, видя мое искреннее непонимание, продолжила. — У нас тут проводятся время от времени кампании по обмену старых вещей на новые. Меняют телевизоры, холодильники…

— Только для того, чтобы твой электроприбор поменяли на новый, он должен работать! — встрял Иван. — Так, телевизор должен и говорить, и показывать. В этой связи даже анекдот есть. Про Пепито.

— Пепито — наш кубинский национальный герой анекдотов, вроде русского Вовочки, — пояснила, ехидно улыбаясь, Катерина.

— Так вот, анекдот. Приходят к Пепито менять телевизор, просят его продемонстрировать, что его телек работает. Пепито включает его, оказывается, что изображения нет, только звук. «Не будем его менять, он не показывает, а только говорит!» — сообщают ему. «Почему?» — обижается Пепито. — «Ведь Фиделя тоже не видно — только слышно, но при этом его меняют»…

— А холодильник что, забыли поменять? — спросила я, показывая на огромную пузатую махину неизвестного года выпуска, стоящую грозно в углу и время от времени выдающую утробные звуки.

— Сама не дала! — сказала Катерина. — Холодильник — моя гордость! Я его купила за сто долларов восемь лет назад. Это старый американский холодильник из особого толстого железа, как их машины. Почти не ломается. Мой сосед Оскар его починяет время от времени, как кот Бегемот — примус: паяет, — вот и все проблемы.

— А чем же новые холодильники хуже?

— Всем! — уверенно ответила хозяйка. — Наше правительство закупает всю электротехнику преимущественно в Панаме, берет дешевый лежалый товар, у которого уже все сроки прошли. Качество — ниже среднего! Вот и гниют они тут от нашей влажности и от апагонов сгорают быстро! А за новый еще кучу денег заплатить надо! Откуда они у меня? У двух соседок после обмена через год холодильники полетели. А мой пашет, как вол, — несмотря на влажность и отключения электричества.

— Тут тоже проблемы со светом? — поинтересовалась я.

— А как же! Не так, как было, конечно. Но раз или два в неделю точно перебои бывают. А какая эпопея была с переходом с газа на электрические плиты, это же просто умора!

— Расскажи! — попросила я.

— Это была настоящая катастрофа для правительства! Вот уж когда анекдотов появилось… Короче, раньше мы готовили на газе, в «специальный период» керосинки были в ходу, а потом нам всем поставили плитки электрические. И заставили народ купить «электронабор хозяйки»: скороварку, электрический чайник, кастрюлю… Все такое блестящее, новенькое! Радовались женщины Кубы, правда, недолго! Поскольку у населения денег на такую роскошь не было, то разрешили за эту красоту платить в рассрочку из каждой зарплаты. У кого она побольше — успели больше выплатить. У кого поменьше — и заплатили меньше. А кто не работал — вообще не заплатил. В итоге, вся эта чудо-техника начала через полгода сыпаться и ломаться. У нас вода очень жесткая, накипи много образуется. Ко мне толпой ходили мастера, сварщики-паяльщики, но толку — мало. И так у всех. А цены-то на электричество выросли в три раза! Тут на наше счастье у Фиделя контакты с Чавесом наладились, в страну газ пошел. В итоге, снова нас на газ перевели и стали баллоны выдавать.

— Ты их сама таскаешь? — спросила я, вспомнив про стоящие во дворике внушительные баллоны.

— Да, а что такого? Своя ноша не тянет. Хорошо, что я заплатить за эту электрическую дребедень почти ничего не успела — я в больнице тогда полы мыла, зарплата просто мизерная была. Вот так оскандалилось наше правительство в очередной раз!

Мы дружно рассмеялись.

— Смело, однако! — сказала я.

— У нас сейчас, как в старые советские времена: полно анекдотов про политику и вождей. И за них тоже наказывают, случается.

— Не боишься, что к тебе завтра из CDR придут за объяснениями? — спросил, подмигивая, Иван.

— А что мне их CDR? — ответила Катерина весело. — Меня в места покруче вызывали, и ничего!

— Расскажите мне, наконец, про этот загадочный комитет защиты революции! — попросила я и налила еще рома. — Это что, местный клон КГБ? И почему он повсюду?

— Не совсем! — засмеявшись, ответила Катерина. — По-моему, в СССР в прямом виде аналогов не было. Если коротко, это инициативная служба внутренней безопасности.

— Не поняла!

— У многих населенных пунктов даже нет названий, только номера комитетов! — усмехнулся Иван. — Поэтому туристы, кто в горы едет, ориентируются часто по рекам и мостам! Им эти номера ничего не говорят.

— Я сейчас все подробно объясню! Вот, возьмем наш дом! — отхлебывая ром, весело сказала Катерина. — В нем десять квартир. И в соседнем — еще четыре. Два наших дома объединены в один комитет. У него есть председатель, а у председателя — два заместителя. Они должны следить за всем, что происходит в наших домах. Кто приезжает из другого города, первым делом должен зарегистрироваться в отделении CDR. Там накапливается вся информация о тех, кто уезжает и приезжает, вообще обо всех событиях в жизни и делах жильцов.

— То есть, если я хочу найти отца или хотя бы узнать о нем, я должна пойти в CDR? — спросила я.

— Однозначно! — заверила Катерина.

— По-моему, Даниэль туда как раз и пошел с его фотографией и данными, — спокойно сообщил Иван. — Нужно время, чтобы они его нашли. Уж очень фамилия распространенная.

— Я все-таки не до конца поняла, — продолжила я. — Комитет — это организация типа нашего ЖЭКа или добровольной дружины? Или домкома?

— Все обстоит гораздо хуже, — вздохнул Иван. — Члены комитета должны следить не только за порядком, но и за жильцами: кто к ним приходит, что они делают…

— Если я, например, несколько дней подряд буду приносить домой большие сумки, ко мне придут с проверкой, не занимаюсь ли я бизнесом, — подхватила Катерина. — Примерно так меня в свое время поймали, когда я в «специальный период» пыталась привозить вещи из Мексики и продавать тут. Ничего особенного — майки, платья, брюки. Из CDR на меня после второй поездки в соответствующие органы настучали, потом затаскали в полицию, налоговую… Но доказательств не было, поэтому просто запретили мне выезжать — и все.

— То есть в комитете — стукачи? — громко спросила я.

— Тише! — приложил Иван палец ко рту. — Не делай проблем Катерине. Тут такие стены — все слышно. Они — такие. Они — хорошие. Они кругом — осведомители на добровольных началах. Сомбреро с мачете, как на эмблеме.

— Не сомневайся, — продолжила хозяйка со смехом, — председатель комитета Уго уже переписал номера машины Ивана, а завтра у меня уточнит, кто поименно был у меня в гостях. Но я ничего не боюсь. К тому же, все знают, что я русская. Но у CDR есть еще одна важная функция: они распределяют некоторые дефицитные товары подешевке. Поссоришься с председателем комитета — не видать их, как своих ушей!

— Ох! Уже три часа ночи! — вздрогнул Иван, взглянув на часы. — Как все бывает с вами, с русскими, бесконечные ночные пьянки и разговоры за жизнь! Я — пас. Мне вставать через несколько часов и ехать в отель за лягушатником.

— Француз? — оживилась и повела плечами Катерина. — Красивый?

— Толстый, вредный, в очках. Изучает вуду, но ничегошеньки в этом деле не понимает! — зевнул Иван. — Кажется, даже пишет статью о том, что вуду — примитивное явление, свойственное слаборазвитым культурам. Посмотрим, что он запоет, когда я его на ритуал там отведу! Не знает, дурак, куда суется.

— Значит, надо ему это — пусть едет! — философски рассудила Катерина. — Марш по кроватям! Вам вместе стелить?

— Нет. Конечно, нет! — вспыхнула я, в очередной раз поймав зеленый долгий взгляд Ивана.

— Да? — переспросила Катерина. — Странно. Впрочем, дело ваше. Ты, Вероника, тогда будешь спать на диване. А Ивану на полу постелю. Извините, простыни у меня, мягко говоря, не новые…

— А вы что будете делать в эти дни? — спросил, уже укладываясь, Иван. — Меня, возможно, неделю не будет!

— Найдем, чем заняться! — уверенно ответила Катерина.

Я слышала, как вставал и уходил Иван, но сил проснуться окончательно у меня не было. Катерина разбудила меня часов в девять утра.

— Вставай, скоро любопытные соседи потянутся! Потом не отвяжешься от них! — сообщила она. — Хорошо, если мы уйдем пораньше. Пока не жарко, пройдем по городу. Я познакомлю тебя с моей дочерью Розой. И моим внуком Марко.

— У тебя есть дочь? — удивилась я.

— Да! Роза Кострова-Мендес, Розита моя. Она говорит по-русски, правда, в последнее время — все меньше, а с малышом и вовсе только по-испански разговаривает. Несколько раз мы с ней вместе бывали в России.

— А Кострова-Мендес — двойная фамилия? Твоя и ее мужа?

— Нет, моя и моего мужа! — уточнила Катерина. — На Кубе женщины не меняют фамилии, когда выходят замуж. Мне кажется, это правильно. Мужья меняются, родители — остаются. Надо про них помнить. Знаешь, как кубинцы часто пишут мою фамилию?

— Нет, — мотнула я головой отрицательно. — И как же?

— Кастро-Ва, — довольно захохотала женщина. — Думают, у меня мать кубинка, а отец китаец. Кастро для Кубы — подходящая фамилия.

— А тут разве китайцы есть?

— Полно! Они с давних времен тут толкутся, а в последнее время их все больше. Ползучую осаду Штатам делают. Но это, имей в виду, — шутка!

— А сколько лет твоей дочери?

— Двадцать девять. А внуку еще и годика нет.

Я одела бейсболку, и мы вышли на улицу, где жара уже начинала раскалять мостовые и стены. Катерина приветливо махнула нескольким мгновенно нарисовавшимся поблизости соседям.

— Буенос! Мы пошли Розу навестить!

— Привет передавай!

Они помахали в ответ, с любопытством разглядывая меня.

— А почему на тебе нет головного убора — панамки или кепки? — спросила я. — Так можно и солнечный удар получить! Легко!

— Ты заметила, тут не принято носить панамки, это удел туристов, — хмыкнула Катерина. — У нас многие даже возмущаются. Мол, понаехали всякие иностранцы, ходят по нашим городам в шортах и кепках! Я привычная уже. Хотя провинция Сантьяго и считается самой жаркой на Кубе.

— Но у тебя на руках солнечные ожоги! — я обратила внимание, что на смуглой и веснушчатой коже женщины неровные светлые пятна.

— А что делать? У нас-то кремов защитных нет. Это ты, избалованная, с утра лицо мазала, я все видела. У нас нет такой роскоши. Если приглядишься, тут даже у негров на коже ожоги есть. Солнце такое яростное!

Мы шагали по узкой, мощеной булыжником улице. Старые каменные постройки чередовались с деревянными домишками, многие из которых были полуразрушенными. Я столько дней уже на Кубе — а все не могу привыкнуть к этому зрелищу. Мороз по коже. В таком-то пекле.

— Пока мы идем, я немного расскажу тебе про Сантьяго. Живу я тут уже больше тридцати лет, кое-что узнала.

— А как ты вообще на Кубу попала?

— Как большинство женщин, которые тут себя совкубинками называют! — громко засмеялась Катерина. — Все любовь проклятая! Училась я в Ленинграде в университете, познакомилась с кубинцем. Он очень выделялся среди других ребят. Мне сразу понравился! Во-первых, старше нас, желторотых, лет на пять. Во-вторых, солидней, что ли. Остальные ребята просто пацанвой на его фоне казались. Все девчонки в него сразу влюбились.

— А он влюбился в тебя?

— Ну, не сразу, конечно, — сказала Катерина, кокетничая немного, и глаза ее просияли, — со временем. Я была на курсе самая длинная, худая и натуральная блондинка при этом. Комсомолка, спортсменка, как обычно. Играла в университетской команде в волейбол. Половина парней мне до уха не доставала! А потом мне комитет комсомола ответственное поручение дал: позаниматься с товарищем Родриго Хименесом русским языком.

— Вижу, дозанимались…

— Ага, — лукаво подмигнула Катерина. — А как он ухаживал! Да таких мужиков я в жизни не видела. Такой страстный, пылкий, так красиво говорил по-испански, а пел еще лучше! Короче, не устояла я. Так образовалась новая социалистическая ячейка общества. Родриго увез меня на Кубу, я была счастлива первый месяц. А потом начались проблемы…

— Трудно привыкала?

— Не то слово! Все казалось чужим, непонятным, жара с ума сводила! Учила язык. Родила дочь. Оказалось, тут мое гуманитарное образование никому не нужно. Сидела дома с ребенком, пока муж работал. Он у меня партийным деятелем был. А потом он умер, и все у меня покатилось к чертям… — вздохнула Катерина. — Но это другая история, как-нибудь расскажу тебе.

Мы шли по улочкам, напоминавшим одна другую, как две капли воды. Из открытых настежь дверей выбегали дети, играя тут же, в пыли мостовой. У некоторых из них были самодельные каталки, сделанные из старых подшипников и досок от ящиков. Других игрушек я не заметила. Тут же женщины в тазах стирали белье. Мужики располагались в тени под навесами и раскладывали домино.

— А почему на Кубе многие играют в домино? — поинтересовалась я.

— Потому что бездельники! — довольно резко ответила моя спутница и тут же рассмеялась. — Это национальная игра, такой местный спорт. Когда пришел Че Гевара, он пытался привить гражданам любовь к шахматам. Но домино пальму первенства не уступило! А в Сантьяго к костяшкам особая страсть. На кубинских чемпионатах наши команды часто выигрывали!

Я исподтишка наблюдала за Катериной. Эта женщина заинтриговала меня. Было видно, что в жизни она пережила немало, но несла себя по кубинской земле с почти королевской осанкой. Она говорила громко и активно жестикулировала, как это делают все кубинки, курила одну сигарету за другой, затягиваясь глубоко, по-мужски. В ней не было мягкости и грации, но в каждом движении сквозила выстраданная уверенность в себе, которую не умаляли ни ожоги на руках, ни давно не крашенные волосы, ни глубокие морщины на загорелом лбу. Женщина с прошлым — интересным и непростым!

— Я же хотела рассказать тебе про Сантьяго! А все опять туда же съехала! — вдруг, выйдя резко из минутной задумчивости, сказала она. — Честно говоря, особых достопримечательностей тут нет, хотя Сантьяго второй по величине город Кубы. Туристы его не очень-то жалуют — далековато из Гаваны добираться. Хотя Гарсиа Лорка, который тут был проездом, просто влюбился в него, даже стихи написал!

— А когда он был основан?

— Сантьяго был основан испанцами в 1514 году и даже первой столицей успел побывать! Вот так он и разбросан по холмам, чем дальше от центра — тем больше халуп и население беднее. Главная достопримечательность тут — это кладбище Санта-Ифигения, где герой всея Кубы Хосе Марти похоронен. Ему мемориал, точнее мавзолей, еще при Батисте сделали. Не хуже, чем у Ильича! И караул тоже дежурит. И другой знаменитый деятель освободительного движения, которого тут «отцом нации» величают, — Карлос Мануэль де Сеспедес — тоже там упокоился. В его честь назван парк в центре города. Революции нужны герои и культовые места, с ними связанные, ты, наверно, уже успела это заметить! Если тебя покойные революционеры интересуют, можно это знаменитое кладбище посетить.

— А можно как-нибудь без кладбищ обойтись? — поежилась я, припоминания эксгумации на кладбище Колон. — Лучше что-нибудь другое! А знаешь, на что я внимание обратила? Вокруг — ни одного белого лица! Только твое! — удивленно сказала я. — Почему тут одни негры живут?

— Так сложилось исторически. На самом деле, это не негры, а мулаты. Их в последнее время все чаще называют афрокубинцами. В восточных районах всегда была очень высокая миграция: сюда привозили рабов, сюда прибывали те, кто в разное время бежал с других Антильских островов, например, после очередной революции с Гаити… Многие из них работали на сахарных плантациях и рудниках. Потом тут и осели. Сантьяго и соседняя Гуантанамо — бедные провинции…

— А что еще можно увидеть в Сантьяго?

— Что-то мне в первую очередь в голову лезет все, связанное с революцией! — засмеялась Катерина несколько саркастически. — Просто места тут сплошь исторические, революционные. Сантьяго же — город-герой! Рядом Сьерра-Маэстра — горы, где почти два года барбудосы бродили. Знаешь местную любимую байку? Когда революционеры высадились на Кубе, они разбились на несколько отрядов и ушли в горы, причем без продовольствия и воды. Питались сахарным тростником. Один из отрядов вел Че, ориентируясь на Полярную звезду. И только позже он с удивлением узнал, что звезда была вовсе не Полярной, и его отряду сильно повезло, что направление оказалось верным!

— Наверное, многое тогда делалось на энтузиазме, интуитивно, — предположила я.

— Да уж! Сила есть — ума не надо! Хотя иногда стоило бы все детально продумать, рассчитать и взвесить хорошенько! — усмехнулась совкубинка. — Именно в Сантьяго повстанцы в 1953 году под руководством Фиделя на казармы Монкада нападали. Результат нулевой, полно народу погибло, а патетики и шуму и до сих пор много! В Монкаде сейчас музей. Как и в усадьбе Сибоней, где революционеры собирались перед штурмом казарм. Еще есть дом-музей генерала Масео, который неподалеку от Сантьяго родился, и музей подпольной борьбы тоже есть! А еще здесь причалила «Гранма»…

— Да. Я видела этот славный кораблик в Гаване! — подхватила я привычную уже для меня строку из песни. — Как только они вообще могли на нем доплыть?

— Колдуны, наверно, помогли.

— Ты, советская женщина, тоже веришь в кубинских колдунов? — изумилась я. — Как так?

— Еще как верю! В этих местах поживешь — еще не в то поверишь. К тому же, я видела результаты колдовских дел и сама несколько раз к сантере обращалась. Мне кубинские колдуны стали помогать, когда я поверила. Если серьезно, самая главная местная достопримечательность — храм Святой Девы Милосердия в Эль-Кобре.

— Да, я уж не один раз про него слышала… — кивнула я. — Считаешь, стоит съездить туда?

— Несомненно! — с жаром ответила совкубинка. — Очун всем помогает. А еще, если тебе интересно, я отведу тебя к моей знакомой сантере. Ты сможешь с ней о религии поговорить.

— Замечательно! Так и сделаем.

— А потом мы съездим еще в крепость Моро, в парк Баконао, сходим на Фестиваль Огней, он как раз на днях начинается, музыку послушаем… Еще в Сантьяго есть дом-музей кубинского поэта Хосе Мария Эредиа, там он родился, — нараспев сказала Катерина. — Но внимание, мы уже пришли!

Через сквозной проход в полуразрушенном снаружи доме мы вышли во внутренний дворик, в котором происходила жизнь. Под самодельным навесом сидела молодая темнокожая женщина с маленьким голопопым ребенком. Увидев нас, она приветливо вскрикнула.

— Ола!

— Привет, дочь! — обняла ее моя спутница. — Знакомься, это Вероника из Москвы. Постарайся поговорить с ней по-русски.

— Но я все забыла! — почти без акцента сказала Роза и расцвела в улыбке. На ее коленях радостным басом заголосил ребенок.

— Это Марко, мой внук! — сказала Катерина. — Иди к нам, малыш.

Черноглазый кудрявый мальчуган с интересом взглянул на меня, расхохотался и, переваливаясь, с помощью Розы сделал несколько шагов босиком по камням.

— Пойдем лучше в дом! — сказала бабушка строго. — Ребенку нельзя быть на таком солнце, смотри, кожа и так шелушится!

— Мама, перестань меня воспитывать, ты не в России! — довольно резко ответила дочь. — Вы тут посидите с ним под навесом. Я суп сварю.

— Ладно! — обиженно проворчала Катерина, провожая глазами дочь. — Вот. Полюбуйся, настоящая кубинка выросла у меня! На первых порах молока было совсем мало, я пыталась ее научить сцеживаться. Куда там! Мне к местному воспитанию детишек непросто было привыкнуть!

— А что, такие существенные отличия? — поинтересовалась я.

— Еще какие! — вздохнула Катерина. — Я поначалу часто в Россию ездила, перед родами у меня целый склад был разных пеленок-распашонок-чепчиков. Сама Розиту в роддоме запеленала, вышла на крыльцо, стоит там Родриго и говорит мне укоризненно: — Это что за сверток? Немедленно распеленывай! — И пришлось мне распеленать. Да много по детству всего было: у нас детей на бочок всегда кладут, а тут — на животик, чтобы голову раньше держать начинали. В целом, дети тут крепкие, погляди только на этого богатыря!

Богатырь между тем терпеливо пытался снять с меня босоножку и громко сопел, увлеченный процессом.

— Какой спокойный ребенок! — удивилась я. — Даже не испугался меня.

— Кубинцы гораздо проще ко всему относятся. И к рождению, и к смерти, и к жизни. Говорят в любых ситуациях: «все устроится само собой» и не психуют понапрасну! Не то, что русские! Там мамки своего ребенка даже показать кому-то боятся, в период беременности тоже по минимуму общаются. А тут беременная женщина живет своей обычной жизнью, спокойно рожает, через год максимум выходит на работу. Потому что только год матери платят пособие, а потом прекращают. Моя вертихвостка тоже давно бы уже на работу пошла, скучно ей, видите ли, дома, но я ей пригрозила, что не буду с ребенком сидеть!

В этот момент на пороге появилась Роза с чашкой и стаканом в руках.

— Обедать, каро! — строго сказала она малышу и уселась в старое, рассохшееся в нескольких местах плетеное кресло.

Катерина посадила малыша на колени к дочери. Тот сразу ухватил мать за вырез халата.

— Вот чего ему хочется! — с упреком сказала Катерина. — Не будь садисткой, дай грудь.

— Всего понемногу! — ответила Роза и сунула малышу ложку с густой смесью.

— Что это? — спросила я.

— Суп из маланги, — ответила молодая мама, стоически вытерпев обратный плевок и повторив попытку впихнуть в сына суп. — Отлично для пищеварения ребенка, много витаминов.

Потом Роза передала ложку мальчику и терпеливо наблюдала, как он ковыряется ею в чашке и пытается засунуть ее в рот обратным концом.

— Тут очень рано начинают подкармливать детей, — пояснила Катерина с некоторой горечью. — Некоторые матери вообще ведут себя, как зайчихи. Кормят три месяца, а потом перевязывают грудь, чтобы она форму не потеряла.

— И чем же кормят малыша? Есть же какие-то смеси, детское питание? — спросила я.

— Кормят разведенным сухим молоком, малангой, компотом — это такая смесь, вроде нашего киселя. Ее по талонам дают. После полугода многие мамаши, — совкубинка покосилась на дочь, — начинают добавлять в малангу лук, у кого есть — чеснок, чтобы ребенок с самого начала привыкал к взрослой пище и у него не было никаких кишечных расстройств. Делают иногда пюре из гуавы, бананов… В общем, ребенок ест практически за общим столом.

— И это очень хорошо! — резюмировала Роза. — У нас очень здоровые дети, с отличным иммунитетом. Мой сын ничем не болел! Марко сделали несколько прививок — и все.

Я наблюдала, как, поев супа из маланги, ребенок жадно пил воду из стакана.

— А почему не из бутылочки?

— У нас нет бутылочек! — ответила Роза. — И сосок тоже. Ребенок сразу после рождения входит во взрослую жизнь. Вот Марко через два месяца в садик идти. Он должен сам уметь кушать, иначе его не примут.

Перекусив, ребенок довольно рассмеялся и показал целый рот зубов. Он практически ничего не говорил, только шумно пыхтел и пускал пузыри. Мать опустила его на землю, и он весело пополз в мою сторону.

— А какие игрушки он любит? — спросила я, пытаясь переключить внимание Марко с заклепок на моих шортах.

Роза пожала плечами и вошла в дом, вернувшись с одноухим пожелтевшим зайцем, который по возрасту выглядел как минимум ее ровесником, и старыми деревянными счетами.

— И все, что вокруг! — добавила она, показывая на разбросанные палочки и камни.

— Игрушки тут просто очень дорогие, — шепнула мне Катерина. — Не каждый может их себе позволить. Как и памперсы.

Между тем Марко, наигравшись, свернулся калачиком около кресла матери и задремал.

— Очень хорошо! — констатировала Роза. — Отнесу его в дом. Вероника, можешь тоже зайти, посмотреть, как мы живем.

Я набралась мужества и зашла. В этой квартире тоже давно не было ремонта, стояла старая полуразваленная мебель, телевизор да холодильник. Роза положила ребенка в обычную односпальную кровать и подоткнула одеялом со всех сторон.

— Где ты его купаешь? — спросила я.

Роза показала на небольшую пластмассовую ванночку, которая, по всей видимости, сменила уже нескольких владельцев.

— Тут! Закаляется с детства малыш. А еще мы иногда ходим купаться на пляж, когда не так жарко. Видела, у входа стоят бочки с водой. У нас тут бывают перебои, поэтому мы всегда в бочки набираем.

— А стираешь ты где?

— Мне мама свою старую машинку отдала! — сообщила кубинка. — Она у нас в подвале стоит потому, что тут ее поставить некуда. Когда надо много постирать, достаем ее и стираем. А так, по мелочам, сама стираю. У моего мужа хорошая работа, он в гостинице трудится, поэтому у нас всегда есть туалетная бумага, шампунь и стиральный порошок.

— Пойдем, Вероника! — позвала меня шепотом Катерина. — Пусть Розка тоже приляжет, отдохнет, пока малыш уснул. У него сейчас такой возраст — глаз да глаз, ни на минуту оставить нельзя без присмотра.

Я попрощалась с Розой и в глубокой задумчивости вслед за Катериной вышла на улицу. Солнце палило нещадно.

— Пойдем куда-нибудь, перекусим! — предложила я и, увидев сомнение на ее лице, улыбнулась. — Не волнуйся ни о чем!

— Но тут ничего нет поблизости… — обвела растерянно глазами совкубинка пыльные улицы. — Только в центре. А туда идти далеко по такой жаре…

— Возьмем извозчика! — сказала я. — Договаривайся, и едем перекусывать в какое-нибудь хорошее место!

Катерина быстренько остановила извозчика, у которого из вышедших из строя водопроводных труб была сооружена небольшая повозка с натянутым разноцветным тентом.

— Отлично! — сказала я, с трудом забираясь на нее. — По пути не развалится?

— Нет! — оскалился возничий в широкополой соломенной шляпе.

Мы, покачиваясь, тронулись. Лошадка побежала на удивление резво. Приглядевшись, я увидела, что под хвостом у нее был привязан загнутый по краям большой кусок плотного материала, в который, собственно, и поступали отходы лошадиной жизнедеятельности. То-то я в городах нигде на улицах навоза не видела! Отличное изобретение!

— Как ты растила Розу? — спросила я, продолжая думать о дочери Катерины и ее внуке. Я все еще была под неслабым впечатлением от увиденного.

— Трудно растила! — вздохнула совкубинка и достала из заштопанной пластиковой сумочки сломанный черный веер. — Первые годы легче было: у мужа была зарплата, мы купили машину. И еды хватало вполне. Мы с дочкой летали в Союз к моей матери, там покупали одежду. А вот после того, как мой муж погиб… у нас начались проблемы. Дочь пошла в школу, меня на работу никуда не брали. По молодости неплохо шила, так что пришлось вспомнить. Я продала автомобиль, купила швейную машинку, принадлежности. Деньги разлетелись, как вода. Тогда их приходилось менять на доллары и покупать все в валютных магазинах. Это сейчас полегче стало.

— Ты работала портнихой?

— Да, причем понемногу дело пошло. Стала шить для знакомых. Они все удивлялись, что у меня так дело наладилось! До того момента, пока «специальный период» не приключился. Тогда уж как только мы не выкручивались! Я, например, держала цыплят. А все мои соседи — поросят! Но я такая брезгливая, не могла вытерпеть дома поросенка.

— А это было разрешено официально?

— Нет, конечно. Но власти смотрели сквозь пальцы. Если бы они еще тут гайки закрутили — вообще весь народ бы или сбежал, или перевешался. Одна моя подруга до сих пор разводит кроликов — почти в промышленных масштабах. Конечно, часть мяса она вынуждена сдавать государству, но другую часть продает на рынке — все жизнь получше! Мы можем купить у нее мясо подешевле. Так и выходит — у нее крольчатина, у Рамона — масло пальмовое, он на плантации работает, у моего зятя — стиральный порошок из отеля, у его друга — курятина. Мы можем меняться продуктами и товарами, которые у нас в избытке. Я считаю, что я нормально продержалась и держусь, благодарю бога. Но в одном хорошо — в другом плохо. Пока билась, как рыба об лед, упустила дочь. Кубинская школа — это не советская, я только не сразу поняла такую простую истину.

— Я слышала, в ней двенадцать классов…

— Да, но это совсем не главное отличие. Кубинцы гордятся, что у них почти стопроцентная грамотность, и минимальное школьное образование — девять классов. В Гаване даже есть музей борьбы с неграмотностью, туда туристов водят.

— А что же остальные три года обучения?

— Остальные три — форма трудового обучения!

— Как это? Расскажи!

— Это был кошмар моей жизни! — артистично заломила руки Катерина. — До сих пор не могу вспоминать спокойно. Моя дочь вместе с остальными поехала трудиться в деревеньку в горах. Ты можешь себе представить, какие там были условия, окружение? Я несколько раз к ней ездила, сердце кровью обливалось.

— То есть, — уточнила я, — фактически последние годы обучения — это не учеба, а труд?

— Причем бесплатный! — погрозила в пустоту пальцем совкубинка. — Детей просто эксплуатируют.

— И что, все дети так учатся? И дети министров, и партийных бонз?

— А иначе никак. Чтобы поступить в университет, надо пройти такую трудовую повинность. Иначе светит только техникум. Значит, никакой дороги дальше. Но эта порочная система приводит к тому, что ни широты взглядов, ни глубины знаний в итоге школа не дает…

— Как будто советская давала! — не удержалась я.

— Видишь ли, советская школа копала глубже по разным направлениям. И детей держала в относительной строгости.

— А разве кубинские пионеры учатся не по законам революционной дисциплины? — подняла я брови.

— Дело в том, что кубинцы гораздо свободнее русских смотрят на многие вещи, мы с тобой говорили об этом, — вздохнула Катерина. — Теперь я с высоты своего возраста и опыта, который тут у меня приключился, я не знаю точно, хорошо это или плохо. Дети очень рано начинают жить половой жизнью. Когда моей дочери было 12, она была единственной девственницей в классе…

— Ничего себе! — обалдела я.

— Да, секс пронизывает всю жизнь на острове! Подростки не менее сексуальны, чем их родители. Ты только послушай, какие песни звучат по радио. Об этом тебе мой любовник Фелипе лучше меня расскажет. Он на местном радио ди-джеем работает, хорошо в музыке разбирается.

— И у Ивана брат Даниэль музыкант. Я несколько раз слышала, как он играл. Мне очень понравилось!

— Правда, Даниэль талантливый парень, я с ним знакома! — подтвердила Катерина. — Тем позорнее слышать по радио песенки типа «у меня падают штаны, когда я вижу тебя». И детишки это в младших классах распевают. Обычно у таких песенок очень простые запоминающиеся мелодии, а народ у нас музыкальный, заводной — только дай волю попеть да поплясать. А дети потом на таком уровне и воспринимают действительность: по телевизору тетки крутят попами в клипах, а поющие мужики этим восхищаются. Чем раньше начнешь заниматься этим — тем лучше! Поэтому даже секс с педагогом не считается нарушением местной морали!

— Одного не могу понять… — решилась я озвучить с самого начала занимавший меня вопрос. — Как у вас при такой активной и разнообразной сексуальной жизни численность населения относительно небольшая. Одиннадцать миллионов для такой площади — совсем не много! Это как одна Москва.

— Все решается просто! — обмахнулась веером Катерина. — Девочка, как только начинает жить половой жизнью, приходит к врачу и ставит внутриматочную спираль.

— В двенадцать лет? — едва не потеряла дар речи я.

— Да. За счет государства. Это единственная действенная мера по сдерживанию рождаемости. Она позволяет сократить число абортов. И социальных выплат, разумеется.

— А как же здоровье? — всполошилась я. — Спираль нерожавшей женщине — это же издевательство какое-то! А что, презервативами и менее радикальными средствами кубинцы совсем не пользуются?

— Здесь презервативы есть, стоят дешево, но считается, что их надо использовать не в семейной жизни, а прежде всего, чтобы от СПИДа защититься, согласись, это другой коленкор, вроде как удел хинетер, — мягко возразила мне Катерина. — И рожать на Кубе женщины стали тоже позже, как во всем мире. В семьях один-два ребенка, многодетные семьи — редкость. Живем ведь небогато. А кроме того, люди понимают, что они ответственны за их жизнь. Когда женщина хочет родить, она идет к врачу, он ей снимает спираль. После родов устройство возвращают обратно. Правда, иногда забеременеть не сразу получается. Не знаю уж, связано ли это как-то со спиралью, но Розита пыталась зачать два года. А потом мы пошли к знакомой сантере, о которой я тебе говорила, она делала ритуал. Розка вместе со мной несколько раз ездили в Эль-Кобре. И она забеременела!

— Не знаю, как к этому относиться… — засомневалась я.

— Это твой российский ум говорит. Тут все иначе! Другая действительность — другая правда. К этому непросто привыкнуть. К рождению детей относятся спокойно, врачи женщин тут ничем не пугают. Знаешь, как на Кубе рожали крестьянки?

— Понятия не имею. А что, и в этом есть какие-то особенности?

— Есть! Кубинки в провинции раньше рожали без всяких врачей: садились на табуретку без середины, хватались за веревку, что сверху свисала, тужились… И при этом надевали на голову сомбреро, чтобы родился мальчик!

— Вот это да! — искренне восхитилась я.

— Но если говорить о женском здоровье, тут есть очень серьезные проблемы с опухолями, с раком. У многих женщин после тридцати рак проявляется, а к пятидесяти часто все женские внутренние органы вырезают. Вот и со мной такое случилось три года назад… Весь живот располосовали!

— Ой, что-то у нас разговор не в ту степь пошел! — попыталась деланно улыбнуться я, заметив, что моя спутница хлюпнула носом. — Лучше потом покажешь, где тут у вас магазин, мы Розите для Марко игрушек купим.

— И книжку для ребенка, если можно, — попросила Катерина. — А то она ему ничего не читает. Я беспокоюсь.

— Купим, конечно! — заверила я. — Давай в ближайший магазин заедем.

— Да он тут всего один, можно сказать, — хмыкнула Катерина.

Мы зашли в небольшой магазинчик, где на полках стояли вполне привычные глазу Барби, сидели плюшевые зверюшки. Небольшой выбор, однако! Я растерялась.

— Ты лучше мальчишке ходунки купи! — подсказала совкубинка. — Чтобы он пошел скорей.

Мы так и сделали. Я не удержалась и купила еще большого смешного медведя.

— Это ты Розите игрушку купила! — засмеялась совкубинка.

— А теперь — все-таки кушать! — объявила я, когда мы с покупками вышли из магазина. — Расскажи, где мы находимся. Похоже это уже центр!

— Да, — подтвердила совкубинка. — Мы в двух шагах от хорошей гостиницы. Там ты точно сможешь поесть, как тебе привычно. А то я тут больше закусочных не знаю — не хожу просто.

— Отель — так отель! Хорошо! Кажется, я уже тут была! — сказала я, вглядываясь в высокое бетонное здание. — Точно! Мы же с Иваном сюда Роберта, француза, привозили ночевать.

Здоровенный охранник посмотрел на нас с подозрением и преградил дорогу.

— Куда вы?

— Мы только перекусить… — непривычно-заискивающе сказала вдруг Катерина. — Это Вероника, она из России, иностранка. Пропустите, пожалуйста!

Охранник посмотрел на меня с сомнением, но посторонился.

— Почему ты так с ним говорила? — спросила я, когда мы уселись в итальянском баре. — Ведь ты и любой другой кубинец теперь имеет полное право входить в отели, жить в них, сидеть в ресторанах сколько угодно. Когда я была на Варадеро, с нами в пятизвездочном отеле отдыхали кубинцы!

— Это другое, богатые кубинцы — вроде ваших новых русских, — продолжая стесняться, сказала Катерина. — А мы… еще не привыкли!

— Привыкай! — сказала я решительно. — И перестань вжиматься в стул. На самом деле, ты — королева!

— Ты права, — грустно улыбнулась совкубинка. — Просто я очень давно не была в таких шикарных местах.

— Бери меню, заказываем! — распорядилась я.

— Да ты что! — всплеснула руками та, едва глянув в меню. — Это же безумные деньги! Я мою полы и получаю в месяц около десяти куков, а тут одно блюдо столько стоит!

— Выбирай! — настойчиво сказала я. — Или я тебе сама закажу.

— Нет, это все неправильно, неправильно… — шептала она, читая меню. — А можно я рыбу возьму? Так давно не пробовала хорошей рыбы!

— Бери, не сомневайся! Все нормально! — объяснила я ей. — Я же у тебя живу. И имею право тебя угостить.

— Ладно! — сдалась она.

На адаптацию в ресторане у Катерины ушло минут двадцать. Потом снова в ее темно-зеленых глазах появился привычный блеск, и осанка стала горделивой. Мы пили итальянское вино и болтали.

За соседний столик уселась любопытная кубинская компания — два мачо, примерно мои ровесники, и их фигуристо-увесистые спутницы. Наблюдать за ними было более, чем интересно. Мужики были одеты по местным меркам невероятно круто. На одном был светлый пиджак в черную полоску и такие же бриджи, на другом — белый мятый костюм из непонятной ткани. Оба в бейсболках и темных очках. Причем на очках — огромные лейблы «Версаче» и «Дольче Габбана». И неважно, что эмблема «Версаче» немного искорежена, а «ДГ» и вообще, по всей вероятности, прикручена в домашних условиях. Мужики чувствовали себя королями жизни, развалившись на пластиковых стульях. Я уже успела к этому времени посмотреть по телеку несколько кубинских видеоклипов с местными и, конечно же, крутыми рэпперами, похожими на пародию своих американских собратьев. Именно так создатели кубинских рэп-клипов представляли себе красивую жизнь!

Спутницы при кубинцах выглядели не менее колоритно. Одна попыталась утянуть пышное тело в блестящие черные леггинсы, отчего лишние килограммы свешивались широкими складками, начиная с низа спины и дальше. На другой красовалось умопомрачительное джинсовое мини, обнажая могучие черные ляжки. Но что особенно поразило мое воображение, на каждой из дам висело не меньше¸ чем по кило желтого золота. С любопытством я насчитала у одной из кубинок восемь разного калибра золотых цепочек. Другая звенела многочисленными браслетами при каждом движении.

Вся четверка разговаривала преувеличенно громко, привлекая всеобщее внимание. К ним сразу же выбежал шеф заведения, пожал мужикам руки, а официант, проявляя невиданные чудеса расторопности, притащил каждому по бокалу запотевшего шампанского.

— Это наши новые кубинцы! — вздохнув, показала на них глазами Катерина. — Мы зовем их масетами — по названию монетки.

— Немного напоминает конец восьмидесятых в России, — кивнула я понимающе. — Тогда, я помню, тоже было хорошим тоном носить малиновые пиджаки с золотыми пуговицами и демонстрировать бренды…

— Бренды? Это что? — удивилась совкубинка.

— Ну, «Версаче», «ДГ», «Феррэ»… — растерялась я.

— А это что еще за звери такие? — продолжала искренне удивляться Катерина.

— Имена европейских модельеров, ставшие названиями модных марок, — разъяснила я. — Их лейблы было одно время хорошим тоном выставлять напоказ, демонстрируя свое благосостояние. Теперь этого приличные люди не делают. В Москве, по крайней мере.

— А, тогда понятно, — кивнула моя спутница. — А эти шмотки, которые на них, они никакие не итальянские, конечно. В лучшем случае их из Мексики, Панамы или Гватемалы везут. А то и прямо тут на заказ шьют. И хвастаются потом. Эти ребята, скорее всего, — из местной мафии. Надо же, как интересно, я всегда знала, что рядом где-то есть богатые люди, но никогда с ними не пересекалась. У нас много слухов ходит, что у кого-то есть дома с бассейнами, кожаные диваны в доме… Только я такого никогда не видела, и не представляю даже, где такие богатеи живут!

— Скажи, — спросила я, — а это хороший тон навесить на себя столько золота? Чтобы на каждом пальце — по кольцу, а то и по два!

— Это старая кубинская традиция, — усмехнулась Катерина. — Видишь, у меня в ушах маленькие старые сережки с бриллиантовой крошкой, еще от бабки достались. Все мои подруги никак понять не могут, как можно носить такие неказистые украшения. Они не видят разницы между стеклом и бриллиантом. Главное, чтобы всего было много! Поэтому навесить на себя побольше золота — продемонстрировать свое богатство, успешность! Посмотри, ведь и у мужиков на руках золото!

Я пригляделась к активно жестикулирующему кубинцу. Действительно, на каждой руке у него было по печатке, на запястье болтались толстые золотые часы и браслет.

— Да, это все очень что-то напоминает… — вздохнула я. — А это настоящее золото или поддельное, цыганское?

— Настоящее, местное! Просто проба невысокая, — заверила горячо Катерина. — Куба — остров сокровищ! Когда-то на нем было много золота. У моей подруги дед был скульптор. Так вот у нее дома стояло несколько золотых статуэток! В «специальный период» правительство организовало скупку золота по бросовой цене. Взамен давали купоны на дешевые вентиляторы и прочую дребедень. Так у населения выманили кучу золота… Я сама продала обручальное кольцо, деваться некуда было. Смотри, жара спадает понемногу. Пройдемся немного по центру? Своя ноша не тянет! — она показала на покупки.

— С радостью.

Мы вышли из отеля и пошли вверх по длинной улице. Вокруг была та же разруха, только в центре дома были повыше. Мы вышли на площадь к старинному собору, где чувствовалось одновременно дыхание колониальности и последующей реставрации.

— Сантьяго — необычный город! Мало того, что он две части, верхнюю и нижнюю, разделен улицей Падре Пико со ступеньками, и сверху красивейшие пейзажи открываются. Эта улица названа в честь священника, который бедным помогал. Тут еще чувствуется влияние не только испанское, но и французское, поскольку много народу после революции с Гаити сбежало. Когда бродишь по городу, видишь, что здания есть причудливые! Смотри, на этом пятачке кругом достопримечательности! Это дом первого губернатора, Диего Веласкеса, — сказала вдруг моя спутница, указывая на отремонтированное строение. — Наверно, это самый старый дом в городе. Рядом кафедральный собор, он был освящен в 1522 году! А вот тут сейчас заседает администрация провинции. Это историческое здание! С его балкона выступал Фидель и говорил о приходе революции.

— А как тут народ, кстати, эту самую революцию воспринял?

— Освободительное движение было на Кубе народным, многие хотели освобождения от американцев, так говорят, по крайней мере, — ответила совкубинка лукаво. — Только я и другую историю знаю. Жил тут в Сантьяго один замечательный дед, местная легенда. Его называли князем. Бывший дворянин, после революции в России он бежал сюда на одном из кораблей. То есть, он собирался добраться до Америки, но оказался тут, задержался, влюбился в наш остров да и остался. Пользовался большим уважением, поскольку был врачом, а врачей в этих краях не хватало. Так вот, когда Че Гевара и его бойцы были в Сантьяго уже как победители, этот князь пришел на встречу, подошел к Че и горько так сказал: — Ну что ж ты, милок, наделал! Я от революции из России бежал, полжизни на Кубе прожил, людей лечил. А ты и сюда революцию приволок. Не будет ведь добра, как и в России не было!

— Да, интересная история…

— В ту сторону — Дом Культуры, деловой центр города, вниз порт…

— Там красиво? — спросила я.

— Да как сказать! — пожала плечами Катерина. — Вряд ли тебе будут интересны прогнившие причалы для сухогрузов. Поехали домой, поболтаем, а завтра отведу тебя к сантере.

— А у тебя из дома позвонить можно?

— Нет. У нас вообще в районе мало телефонов. Но мне повезло. У соседей есть, которые через дворик живут. От них звонит весь дом. И у председателя комитета, но это отдельная история. Если хочешь позвонить за границу, лучше делай это из центра города.

Я позвонила маме и подружке, и мы пешком прогулялись обратно. На одном из перекрестков Катерина резко вильнула вправо.

— Давай обойдем это место! — сказала она, показывая на огромное дерево.

— А что в нем такого? — удивилась я.

— Это дерево сейба! Оно магическое.

— В каком смысле? — продолжала недоумевать я.

— Все окрестные «палочники» сюда брухерию приносят. Считается, если не очень сильный человек пройдет мимо, или перешагнет, не дай Бог, к нему прицепится болезнь или проклятие. От этого даже умереть можно.

— Брухерия? — я припомнила облепленный мухами вонючий пакет на кладбище. — Это то, что с животными колдуны делают? Черномагические штучки?

— Да, — кивнула совкубинка. — Некоторые такие подарочки по три недели лежать могут, если их не убирают!

— Обойдем, пожалуй, — согласилась я.

Когда проходили мимо одного из старых домов, нас окрикнула старая негритянка. Она была совершенно беззубая.

— Хочешь увидеть, как живут палерос? — шепотом спросила Катерина. — Чтобы завтра по контрасту лучше Мартину оценить?

— Палерос? Это колдуны-»палочники», что ли?

— Они самые! Тут их несколько. С ними лучше дружить. Я для матери Нагимбы, которая нас окликнула, тоже кое-что шила. Она ко мне благоволит. Приготовь пару песо. Надо будет оставить, чтобы зла не набрать!

Совкубинка приветственно махнула рукой старухе, и мы вошли в дом. Мне эта затея сразу не понравилась. В нос ударил резкий запах табака, алкоголя и еще чего-то гнилого и приторного.

Внутри дом выглядел чудовищно, как будто в нем не убирались несколько лет. На полу валялись окурки, огрызки. У лампочек сновали полчища мух.

— Колдуны пало могут наслать порчу или даже смерть на кого угодно, — шепотом сказала мне Катерина.

— А это что за котел? — спросила я, показывая на здоровенную жестянку в коридоре.

— Это ритуальный предмет, нганга, Нагимба его сама мастерила для колдовства. Там хранится кладбищенская земля, кости, волосы, останки животных — все, что ей нужно для работы.

— У Нагимбы спиритический сеанс! — прошамкала негритянка.

— Посмотри, тебе будет интересно. Ты была когда-нибудь у спиритов?

— Нет.

— Тем более! На Кубе это очень распространенное явление! Одна бывшая русская стала на Кубе после революции известным спиритом!

Через занавески я заглянула в комнату, и мне стало еще хуже, чем было. По углам лежали перекрещенные палки, которые подозрительно напоминали человеческие кости. На стенах были развешаны чучела животных, головы петухов. Мне показалось, я увидела даже человеческий череп. Посередине комнаты без окон стоял стол, за которым сидела довольно молодая темнокожая женщина, вся в черном, и весьма благообразный пожилой мужчина. На столе горела свеча. Рядом лежали восковые фигурки и сладости.

— Это Луис из соседнего квартала, он все горюет о смерти жены, хотя пять лет уж прошло! Не смотрит ни на кого, — сообщила мне Катерина шепотом. — Как соберет деньги — так сразу приходит вызывать ее дух и разговаривать с ней. Бедняга! Мы его все жалеем.

Мне стало жутко. Я видела, как негритянка, хлебнув чего-то из чашки и, неприлично высоко задрав юбку, лихо закинула ногу на ногу.

— Что она пьет? — спросила я совкубинку.

— Для того, чтобы войти в состояние транса, ей нужно выпить не меньше семи чашек ядреного кофе, такого, чтобы ложка от его крепости стояла. Другие спириты пьют самогонку. Все принадлежности должен принести клиент. Потом она закурит… Смотри!

Я увидела, как Нагимба запалила толстенную сигару и сунула ее в рот, причем — не тем концом. В ту же секунду она бросила на пол лежащие на столе кусочки хлеба.

— Хочу, чтобы тут было грязно! Мне неуютно! — сказала она вдруг громким мужским голосом.

— Что это? — прошептала я.

— Пришел один из ее духов, пират Джо. Он страшный сквернослов и любит, когда кругом грязно, — со знанием дела сообщила Катерина.

Нагимба между тем изрыгала такие ругательства, что даже само упоминание о них становится непечатным. Вдруг она вскочила, лихо нацепила соломенную шляпу и начала кружить вокруг стола, вращая бедрами. Пожилой мужчина сидел, ни жив-ни мертв, вцепившись в стул.

— Это мне не нравится, — озабоченно сказала Катерина.

— Кто тут? — страшным басом произнесла между тем Нагимба. — Кто вторгся сюда, посланец другой силы, и мешает мне работать?

— Первый раз такое вижу… — протянула совкубинка. — Наверно, еще какой-то дух вклинился!

Нагимба, вращая залитыми кровью глазами, вдруг случайно встретилась со мной взглядом и издала нечеловеческий крик. Через мгновение, лишившись чувств, она упала на пол. К ней бросился мужик и старуха-мать.

— Пойдем отсюда! — потянула меня за рукав Катерина. — Сегодня необычный сеанс. Может, у Нагимбы много клиентов, и она устала. Может, вторгся незнакомый дух и перебил силу Джо — такое бывает.

Выйдя на свежий воздух, я вздохнула полной грудью и еще несколько минут приходила в себя от увиденного.

— Все иногда приходят к колдунам, — рассказывала невесело моя спутница, пока мы шли к перекрестку. — Вызывают духов, насылают порчи… Человек слаб.

— А ты зачем к ней ходила?

— Я не знала, что делать после смерти мужа. Я была в отчаянии, без денег, с ребенком на руках, не могла встречаться с другими мужчинами потому, что горевала о Родриго. Мне казалось, я умираю, — честно призналась совкубинка. — Нагимба вызвала мне его дух. И он сказал, что отпускает меня, чтобы я была счастлива. Мне стало легче…

Когда мы подошли к дому, около него стояло несколько человек.

— Кто это? — спросила я.

— Кажется, проверяльщики опять! — усмехнулась Катерина. — Ничего, пусть проходят!

Незнакомые люди вошли во внутренний дворик, внимательно приглядываясь, обошли все помещения.

— Чего они ищут? — спросила я.

— Это вроде нашей санэпидемстанции, — разъяснила совкубинка. — У нас летом частенько бывают вспышки эпидемии дэнге. Она переносится москитами. Вот они и проверяют, нет ли у меня открытых емкостей с водой или иных мест, где москиты могут отложить яйца. Если вдруг найдут — будет большой штраф. Ежегодно от дэнге умирают десятки, а иногда и сотни человек. Это первое более-менее спокойное лето! Но все равно: воду для питья лучше кипятить! На всякий случай.

Проверяльщики ничего не нашли, и мы, усталые, спокойно легли спать.

На следующее утро мы направились к многократно упоминавшейся сантере. Она жила в деревеньке, неподалеку от Сантьяго. Мы снова поехали кубинским общественным транспортом — гужевым. На сей раз повозка была довольно большая, и с нами ехало еще четыре человека — им было по пути.

Кругом красовалась наглядная агитация: казармы Монкада и погибшие герои, страдалица «Гранма» и молодой Фидель, Че Гевара в берете и пятеро некогда погибших революционеров, возвращения которых, по утверждению плаката, вполне стоит ждать в будущем. Весьма двусмысленный лозунг!

Настроение у меня было ниже среднего. Я всю ночь не спала — вспоминала бурный день накануне и все, что произошло в доме у колдуньи. Мне почему-то казалось, дело было не во вторгшемся невесть откуда духе, а в чем-то ином, но в чем именно — я не могла объяснить. От этого на душе скребли кошки. К тому же, я снова вспоминала о Виталии со смешанным чувством обиды, горечи и разочарования. Что я буду делать после возвращения в Москву?..

С утра я еле встала. И никакой сантеры видеть мне не хотелось. Но Катерина настаивала, расписывая ее превосходные личные качества, да и мое врожденное любопытство тоже не дремало. В общем, выхода не было, пришлось сдаваться и собираться в путь.

Над дорогой кружили хищные черные птицы, похожие на грифов. У них были голые головы и большие крылья. Жутковатое зрелище!

— Катерина! Я уже через всю страну проехала. Кругом эти страшные птицы кружат… — поморщилась я.

— Да, на Кубе их полно. Это птица-аура, гриф-индейка, кубинский падальщик. В основном этих пташек много там, где забивают скот. Да и помойками они тоже не брезгуют. Еще население их для ритуалов использует. Выпускают таких пташек, чтобы они беду из дома унесли.

Мы ехали мимо очередной разрушенной фермы. Видимо, когда-то тут был огромный коровник, о былом величии которого свидетельствовал изъеденный непогодой бетонный скелет.

— Катерина, почему вокруг столько заброшенных ферм, а людям есть нечего? Почему никто не занимается сельским хозяйством? — искренне удивлялась я. — Тут же климат такой благоприятный!

— Это памятник российско-кубинской дружбе стоит! — флегматично ответила, обмахиваясь веером, совкубинка. — СССР для сельского хозяйства острова сыграл очень хреновую роль. Смотри, какая тут роскошная трава! Раньше коровы паслись себе и горя не знали. А Союз стал поставлять комбикорм, строить животноводческие хозяйства и птицефермы. И забросили прежнюю систему хозяйствования. В итоге, когда помощь перестала поступать, все рухнуло. Потребовались годы, чтобы что-то возобновилось. И сейчас коров больше не на молоко выращивают, а на мясо. За убийство жены тут дают 2 года тюрьмы, за убийство коровы — все 15. Коровы принадлежат исключительно государству, мясо идет в отели преимущественно. Населению держать коров не позволено, только домашнюю мелочь всякую: коз, овец, свиней, птицу. Да и то, если соберешься свинью закалывать, надо сообщить в местный комитет. Такой порядок!

— А на рынках-то мясо можно купить?

— Поскольку уже несколько лет, как частные рынки действуют, можно. В «специальный период» было нельзя. Да и сегодня говядину — нигде свободно не купишь, свинину, курятину, баранину — можно. Курятину иногда тащат из ресторана отеля мой зять со своим другом, мне тоже перепадает. Сам наш председатель CDR, что греха таить, тоже с рук мясо берет у тех, кто в отеле работают. А что делать? Такая система. Как в Союзе было — воровать у государства — не грех, а почетная обязанность!

— А это что такое? — спросила я, вглядываясь в другое разрушенное строение с забавными яркими картинками на стенах — детишки играют, занимаются спортом, идут в горы…

— Когда-то был пионерлагерь. Потом деньги у государства кончились, пионеры теперь отдыхают, кто как может, — усмехнулась совкубинка. — А лагерь стоит в разрухе, денег на его восстановление нет. Такая же картина с домами творчества… Мы приехали!

Катерина попросила извозчика остановиться на перекрестке и бодро соскочила на землю, задирая длинную юбку. Мы подошли к двухэтажному домику, около которого на цепи сидела здоровенная псина — смесь овчарки с дворнягой — нечастое для острова зрелище! Увидев нас, она встала в стойку и громко залаяла.

— А многие кубинцы собак держат? — спросила я, пока мы, с опаской поглядывая на зверя, ждали хозяев.

— Нет, их же кормить надо, а собачьих карточек Фиделем не предусмотрено! Некоторые выпендриваются, держат породистых псов. Чау-чау очень популярны среди тех, кто побогаче. Бедные собачки! Они тут просто изнывают на жаре в своих шубах. А постричь такого — значит всю картину испортить. Кто тогда оценит? И крадут хороших псов, потом перепродают. Целый бизнес на Кубе связан с животными. Но это ты еще увидишь!

Дверь нам открыл мальчуган лет пяти. Он успокоил собаку, обняв ее, а мы, между тем, резво прошмыгнули в дом. Он выглядел примерно так же, как и большинство домов, которые мне уже довелось посмотреть: старенький и бедненький.

Нас встретила очень полная красивая темнокожая кубинка неопределенного возраста. Она была в ярких желто-красных одеждах, а голову изящно обвивал платок с вычурным африканским орнаметом. Целуя меня, она ослепительно улыбнулась. Я обратила внимание, что в ее белоснежных ровных зубах сверкают непонятного происхождения золотые вкрапления.

— Это Мартина, сантера, я знаю ее уже пятнадцать лет! — радостно сообщила Катерина. — А этот наряд я ей сама шила!

— Красиво получилось! — улыбнулась я. — Главное — ярко!

Пока Мартина и совкубинка болтали между собой, я осматривалась. Обычная комната, такая же кухня. Ничего особенного. Разве что гирляндой чеснок у дверей да странный горьковатый запах в доме.

— Сначала я разложу тебе карты, — сообщила сантера, подойдя ко мне.

Я с сомнением посмотрела на Катерину.

— Просто мы вчера случайно оказались у Нагимбы, а там как раз попали на спиритический сеанс, не самый удачный, духи себя вели плохо, — объяснила сантере моя спутница. — Вероника теперь немного боится.

— Нашли тоже, куда ходить! — хмыкнула Мартина и обратилась ко мне. — Ты не бойся, я не отношусь к «палочникам». Я сантера, у меня совсем другие задачи! Я не делаю плохо. Никаких порч, вреда другим людям. Я только помогаю!

— Думаешь, стоит гадать? — спросила я Катерину еще раз по-русски. — Я никогда этого не делала — боюсь.

— Не сомневайся! — ободрила меня совкубинка. — Мартина все видит. Может, она тебе посоветует что-то или предостережет…

— Мы будем заняты час! — сообщила ей сантера.

Мы с Мартиной уединились на кухне за холодильником. Катерина пошла смотреть телевизор. Сантера достала из ящика карты, перемешала и начала раскладывать. Какие это были карты — я так и не поняла. Вроде бы, Таро, но необычные. С первых минут у Мартины что-то пошло не так.

— Ты из России? — спросила она удивленно-задумчиво.

— Да! — кивнула я энергично.

— И никогда не была на Кубе?

— Нет, впервые.

— Странно…

Чем дальше ложились карты, тем более вытягивалось недоуменно лицо колдуньи.

— Подожди. Я сейчас!

Она сбегала куда-то и вернулась со странным предметом, напоминающим конский хвост на длинной ручке. Громко повторяя заклинание на неизвестном мне языке, она начала обмахивать меня этим хвостом сверху вниз так энергично, что свист в ушах стоял. Потом отдышалась и снова села за карты.

— Ничего не понимаю! — сказала она наконец. — Ты занималась сантерией?

— Никогда в жизни! — честно ответила я. — Я крещеная православная христианка!

— Я ничего не могу тебе сказать… — после долгой паузы вдруг произнесла Мартина, глядя на меня округлившимися глазами.

— Почему?

— Мне запретили.

— Кто запретил?

— Они, — она показала куда-то наверх. — Духи. Оришас. Они сказали мне, что твоя судьба выше предсказаний!

— Ну и хорошо! — облегченно вздохнула я. — Мне и знать-то ничего не хотелось, это все Катерина. Значит, и не надо! Говорила я ей…

Мы вышли из кухни. Катерина вскинула на нас удивленный взгляд.

— Что-то вы быстро!

— Так получилось! — ответила я и увидела, как Мартина растерянно развела руками.

— Наверно, духи не хотели говорить с иностранкой. Конфликт цивилизаций, так сказать. Ну и ладно! Ты покажешь нам свой алтарь? — обратилась к ней совкубинка.

Негритянка, продолжая таращиться на меня озадаченно, кивнула и пригласила следовать за собой по коридору. Мы вошли в небольшую комнату, которая выглядела более, чем странно. По всему периметру в несколько рядов стояли разных размеров горшки. Перед ними была рассыпана еда, сладости, стояло несколько бокалов с алкоголем. Между горшками находились и совсем уж неожиданные предметы. Африканские маски и изображения, морские раковины разных размеров, рога, окруженная собаками статуя неизвестного мне католического святого со скорбным выражением лица, коронованная тыква, биллиардный шарик и здоровый кусок железнодорожного рельса. Посередине лежал сухой корень, из которого выстрелил к потолку мощный зеленый побег.

Раньше я представляла себе алтари немного иначе.

Я посмотрела за окошко. Там висела довольно больших размеров клетка, по которой носился, как помешанный, и орал благим матом черный петух.

Катерина вошла последняя и сразу охнула, юбкой зацепив большую куклу в наряде цыганки. Кукла упала на пол, а Мартина рассмеялась.

— Опять ты за свое! — сказала она совкубинке с легким укором.

— Просто я, когда тут бываю, всегда ее роняю, сама не знаю, почему, — начала оправдываться Катерина.

— А это кукла что-то обозначает? — спросила я. — Или так, для красоты сидит?

— Тут каждый предмет что-то обозначает, случайных просто нет! — шепнула она. — Эта кукла — испанская цыганка. Они были превосходными гадалками!

— Просто у Катерины есть цыганская кровь, — усмехнулась сантера, — вот она ее и цепляет! Все соединяется неслучайно!

— Что это за горшки? — спросила я.

— Это не простые горшки, — пояснила Мартина, усаживаясь в углу на огромный барабан, — в них живут духи. Сейчас мы посмотрим, что они скажут… Возьми бумажные деньги и положи туда, куда захочешь.

Я растерялась и вновь посмотрела на Катерину беспомощно.

— Ты не торопись, ничего страшного, — успокоила она, — просто посмотри вокруг, походи. Куда захочешь — туда и положишь!

Мартина и совкубинка стали болтать о чем-то своем, не обращая на меня внимания. Я рассеянно бродила между горшками. Вдруг в грудь мне ударил импульс, и я положила бумажку достоинством в 1 кук прямо на красивую желтую тыкву в золотой короне из фольги.

— О! — моментально переглянувшись, хором сказали обе женщины.

— Ты дитя Очун! — уверенно произнесла Мартина. — В Эль-Кобре была?

— Нет.

— Поезжай обязательно! Очун тебя ждет.

— А причем тут Очун и тыква? Связь какая?

— А притом! — улыбнулась сантера. — Очун — богиня женственности, красоты…

— Распутства! — вставила, ухмыльнувшись, Катерина.

— Ну, да, — спокойно согласилась негритянка, — и разврата тоже, хинетеры ее считают покровительницей. А что такого, если Очун не получала сексуального удовлетворения с мужем и искала других пылких любовников? Такое даже с оришами случается! Еще она любила танцевать голой, перед этим густо обмазавшись медом.

— Это вроде греческой Афродиты получается? — спросила я у совкубинки.

— Похоже, но не совсем, — сообщила Катерина.

— Но самое главное, Очун — покровительница беременности, женского чрева, зачатия и родов. Ей соответствует Пресвятая Дева Милосердия в Эль-Кобре.

— Очун — негритянка?

— Нет! — отрицательно замотала головой сантера. — Она мулатка. У нее такой дивный цвет кожи, похожий на твой… Медовый! Это самая сладкая наша богиня, ей всегда приносят в подарок мед и сладости.

— Слышала немного уже об этом, только так ничего толком и не поняла про вашу Очун! — смеясь, ответила я. — Лучше расскажите мне про горшки, это ближе и конкретнее. Очень интересно! Что там?

— Это не горшки! — серьезно сообщила Мартина, не слезая с барабана. — Это дома, где живут божества! А вообще — перед тобой священный канастийеро, алтарь! Тут я работаю. Каждое утро делаю ритуал кормления оришас, они тоже любят поесть, поэтому тут лежат сладости. Еще я поливаю горшки алкоголем…

— Подождите, а о какой религии мы вообще говорим? — смутилась я, глядя на странные предметы, которые никак не состыковывались для меня в единую систему.

— Сантерия! — хором ответили женщины, переглянувшись.

— Регла де Оча, — добавила негромко сантера.

— Это какая-то африканская религия? Простите за глупые вопросы, я просто ничего об этом не знаю! Я прежде считала, на Кубе только революционеры и католики!

— Африканская, — кивнула Мартина, — только на Кубе она слилась с католицизмом, и получилась такая смесь.

— Как неожиданно! — не удержалась я. — А я-то смотрю, что тут христианский святой делает! Да еще и в окружении собак! Забавная инсталляция!

— Это святой Лазарь, — пояснила сантера. — Он соответствует нашему Бабалу Айе, высокому божеству, «отцу мира»! Святой Лазарь считается покровителем немощных и собак. Но при этом он управляет эпидемиями и заразными болезнями!

— Подождите! — попыталась уяснить суть вещей я. — Имеется в виду праведник Лазарь, друг Христа, брат Марии и Марфы, который жил в Вифании и умер? А Иисус пришел и его оживил потом?

— Да, это он, — кивнула Мартина. — Его день — 17 декабря. Дети, которые рождаются в этот день, получают его имя и покровительство. Святой Лазарь сам страдал, поэтому он хорошо знает, что такое боль и несет людям утешение и сострадание.

— Удивительные дела! Я думала, он после чудесного воскрешения просто нес в мир христианство и проповедовал на Кипре! А оказывается, он еще и стал частью сантерии…

— Да, это так! Ничего удивительного не вижу, — сказала колдунья. — Посмотри на вот этого бело-красного бога с топориком на голове…

— Чанго? — с радостью узнала я покровителя войны и мужественности.

— Именно! — просияла та. — В сантерии он напрямую соотносится со святой Варварой.

— А это как получилось? Все-таки, он сексуальный и мужественный бог, а она — великомученица…

— Святая Варвара — прежде всего воительница! — строго ответила Мартина. — Ее символ — меч, она по силе родственна Чанго. Покровительница молний и грома! Ее всегда рисуют, как и Чанго, в бело-красных одеждах. Даже иногда мужчиной-воином. Такие вот перевоплощения святых! Кстати, жена Чанго — Ойя — соотносится с католической святой Терезой. Об Ойе надо вспоминать, когда видишь радугу! Хотя она еще и кладбищам покровительствует. Ее цвет — белый. Она живет в этом горшке.

— А рога что обозначают?

— Это символ мужественности и мужской удачи, они помогают мне в лечении мужских проблем! Также как и биллиардный шар. Он сделан из слоновой кости. Придает мужчине силу и мощь слона!

— А это кто? — спросила я, показывая на стоящее среди горшков фото чернокожего морщинистого старика.

— Это мой дедушка, семейный предок, эгунгун! — с гордостью пояснила сантера. — Он тоже был колдуном. К нему я часто обращаюсь с вопросами. Он жил праведно и состарился, уважаемый всеми в округе! В том горшке, в форме рыбки, — Ямайя, покровительница морских вод. Она может успокоить океан или человеческую душу. Она очень мудра, поскольку в глубинах моря скрыты многие тайны. Ямайя может управлять черной магией и колдовством!

— Да, про Ямайю я уже знаю кое-что… — ответила я, припомнив экстремальную морскую прогулку. — Но рельс-то что тут делает?

— Это просто символ, — пояснила сантера, — для нас большую роль играют стихии, материи, отсюда — культ железа и других металлов. Один из наших главных богов — Огун — кузнец, покровитель железа, кузниц, охотников. Он первым выковал железный меч! Правда, люди после этого стали воевать и уничтожать друг друга. Он отвечает за все, связанное с техникой, даже — за высокие технологии! Сегодня его считают покровителем водители авто!

— Огун соответствует святому Антонию из католичества, — вставила Катерина. — И еще жестоко карает клятвопреступников!

— Ясно! На самом деле, кузнецы есть в разных мифологиях. Вот я сразу Гефеста вспомнила из греческой мифологии, Вулкана из римской, Илмаринена из карело-финской «Калевалы»…

— С Огуном вообще интересная история вышла, — сказала Катерина. — Это мне однажды Лючия, мать Ивана, рассказывала, а ей в свою очередь ее последний муж, бабалао Леонардо. Оказывается, некоторые индусы приняли культ Огуна. И даже отождествляют его с Хануманом, человекообразной обезьяной, богом-помощником Рамы. Кстати, и Чанго индусы тоже принимают.

— Ну, дела! А может, детская песенка «Чунга-Чанга» — это тоже про африканских богов? — обратилась я к совкубинке.

— Почему нет? — ответила Катерина. Мартина только улыбалась загадочно.

— А что это за растение? — спросила я, показывая на зеленый побег.

— Это мы ритуал одному бизнесмену, Альфонсо, делали, — сказала Мартина. — Он хотел знать, стоит ли ему уезжать с Кубы в Венесуэлу и начинать бизнес там или нет. Принес мне сухой корешок, я прочитала молитвы и оставила его тут. Через пару дней — побег выстрелил! И как пошел в рост… Когда придет Альфонсо, скажу ему, чтобы ехал и не сомневался — все пойдет!

В этот момент за окном снова начал громко и беспокойно кукарекать петух.

— Чувствует птаха! — торжественно сказала сантера. — Вечером предстоит важный ритуал, надо будет помогать одной больной женщине.

— А петуха… — начала я.

— Будем резать! — невозмутимо продолжила Мартина. — Он поможет ей выздороветь. Конечно, было бы хорошо принести в жертву козу, но женщина совсем бедная, у нее нет таких денег. Но и петух — тоже неплохо! Ей станет легче.

— Пойдем, Катерина, — шепнула я совкубинке. — Что-то у меня информационный перебор приключился, голова кружится.

— Такое бывает после местных колдуний! — успокоила та. — Ничего страшного! Сейчас уже пойдем.

Я поблагодарила сантеру за интересный рассказ, мы расцеловались и двинулись с совкубинкой обратно в Сантьяго.

— Ну, как она тебе? — допытывалась Катерина. — Что сказала? Почему вы так быстро вышли?

— Ничего внятного она не сказала, наверно, правда, духи и тут не в духе сегодня, — пошутила я. — А ты сама к ней с чем приходила?

— Да с чем может женщина приходить? — всплеснула та руками. — С личной жизнью, конечно. После смерти мужа у меня пошла череда любовников, но все бросали, никто не задерживался.

— А твой муж тоже верил в сантерию?

— Наверно, верил, — нахмурившись, ответила Катерина, только никогда об этом мне не говорил. — В те времена в партию не принимали верующих людей, неважно, во что они верили. Да и я приехала на Кубу абсолютной атеисткой. Мне казалось, в бога могут верить только слабые люди. А я себе казалась очень сильной, верила в то, что смогу выстроить жизнь так, как захочу.

— Но как же ты после этого пришла к сантерии?

— Я тебе уже говорила, когда тут живешь, многое видишь по-другому, — сказала Катерина. — Я же девушка общительная, подруг-афрокубинок полно. Они меня давно уговаривали, да как-то побаивалась. А потом в моей жизни произошла очень странная история. Я вдруг стала сама не своя, хотела руки на себя наложить, металась, как бешеная. Врачи ничего определенного сказать не могли. Я по совету соседки пришла к Мартине, та сразу выдала, меня приворожил колдун-палеро из соседнего района. И пока я с ним не пересплю — приворот не снимется.

— И ты…?

— Да, переспала с ним. После этого сделала все, как сказала Мартина, и колдун перестал меня донимать. Он вообще умер вскорости…

— Ничего себе!

— А однажды я целый час сидела, рыдала над горшком, в котором сила Очун. Сантера просила, чтобы на камнях были слезы. После этого ритуала я встретила Фелипе, мы вместе уже три года! Отношения не самые простые, но очень страстные!

— Уже хочу с ним познакомиться! Интересно, какой он — твой избранник?

— Познакомишься… — добродушно ответила Катерина. — Просто я его немного воспитываю. Раньше мы встречались каждый день, и он чересчур привык ко мне, стал воспринимать наши отношения, как должное. Я решила немного изменить ситуацию, и теперь он с трепетом ждет каждой встречи! Мучаю я его. Когда хочу увидеться — сама ему звоню. Думаю, мы пойдем вместе послушать музыку на Фестиваль Огней. Только не удивляйся ничему!

— Так и быть — не буду! Но скажи, — помялась я. — А что означает странный запах в доме Мартины?

— Она известная сантера, у нее разные люди бывают каждый день. У многих серьезные проблемы. Надо очищать помещение и защищать жилище. Я знаю, что Мартина часто сжигает по вечерам травы, смешанные с чесноком и сахаром. Говорит, это помогает.

— А можно я тебе еще дурацкий вопрос задам?

— Нет дурацких вопросов. Спрашивай, о чем хочешь. Мы на Кубе обычно говорим свободно и открыто на любые темы. Только с друзьями! — подмигнула Катерина.

— Что у Мартины такое… с зубами?

— А, это ты золотые вставки имеешь в виду? — засмеялась совкубинка. — По местным меркам это верх крутизны, вроде как сразу десять браслетов надеть. Все очень просто. У кубинцев от плохого питания зубы выпадают довольно рано.

— Я обратила внимание!

— И потом им делают мосты, искусственные челюсти. Кто может — вставляет золотые зубы. Кто нет — по искусственным зубам делают инкрустацию золотыми пластинами, узорчато так…

— Ясно! — помолчала немного я. — Катерина, а что если нам завтра, и правда, поехать в Кобре? Я уже столько слышала о Деве Милосердия, что мне стало любопытно!

— Вот и здорово! — обрадовалась Катерина. — Не зря ты у Мартины из всех святых именно медовую Очун выбрала. Кого бы попросить нас отвезти? Я подумаю. В крайнем случае, доберемся общественным транспортом. Если судьба — обязательно будет возможность!

Когда мы, купив немудреной еды, добрались до дома, нас поджидала неожиданность в виде дремлющего на диванчике Ивана.

— Ты чего это явился — не запылился? — всплеснув руками, обеспокоенно спросила его Катерина. — Вы же собирались пробыть на Гаити неделю. Все в порядке?

— В порядке! — захохотал Иван. — Еще в каком! Клиент уже на пути в Париж!

— Как это? — спросила я.

— Очень просто. Для знакомства с вуду на месте оказалось достаточно суток! — продолжал скалиться Иван.

— Расскажи! — потребовала я.

— Давай, рассказывай обо всем, не таись, я пока ужин приготовлю. Мы с Вероникой макарон купили! — поддержала меня совкубинка. — И манго-бискочо! Самые сладкие манго на Кубе!

— Здорово! Жду ужина с нетерпением. Начинаю пока рассказ… Приплыли мы в Порт-о-Пренс, столицу Гаити, без опозданий, море было на удивление спокойным, — начал Иван, давясь от хохота. — Наш ученый еще на пароходе пытался с народом умные беседы водить. Ему юмористы-кубинцы на корабле рассказали, что на подходе к Гаити всегда отрубленные негритянские головы в воде плавают. Так он по трапу на берег сходить боялся, все в небо смотрел!

— Вас хоть встречали? — спросила я.

— А как же! В такой стране без охраны белому человеку находиться вообще нельзя. Убъют — глазом не моргнут. И трупа никто не найдет. Это же не мирная Куба! На Гаити хоть рабство раньше, чем в других местах отменили, беспорядки до сих пор продолжаются. Можно в любой день проснуться и узнать: на дворе опять революция и новая власть! Дядька мой сам приехать не мог, прислал знакомого негра-аборигена, на местной старой машине, чтобы не выделяться особо. Мы загрузились и поехали. Роберт, бедолага, в окна с самого начала смотрел с ужасом, а потом в сиденье вжался и побледнел весь! А еще мужик! Хотя, его понять можно. Кругом все очень напоминает помойку или общественный туалет, на кострах еду готовят, вонь висит страшная. Едем по столице Гаити Порт-о-Пренсу — вокруг все черные, кроме военных-иностранцев, движение еще хуже, чем тут, мопеды, повозки, «тап-тапы», разваливающиеся на ходу автобусы, правил никаких, светофоров нет вообще, короче, — Гаити! Все гудят-свистят! Кто самый большой и железный — того и дорога!

— Как в Каире! — вздохнула я. — Или в Дели!

— Думаю, гораздо хуже! — бодро возразил Иван. — В Порт-о-Пренсе еще, кроме всего, кругом здоровенные мужики в форме и с автоматами! В Гаити много разных военных, и «голубые каски», и иностранцев полно. Военным там вообще все позволено. Несколько раз машину останавливали, но наш водитель им разъяснял ситуацию, и они нас отпускали. Профессор Роберт сидит и так тихо-тихо спрашивает: — А где же полиция? Водитель так чуть со смеху и не умер. Нет там у них полиции как класса. Всех давно перестреляли, наверно!

— Ничего себе, дела! А Порт-о-Пренс большой город?

— Очень! — заверил меня кубинец. — Там несколько миллионов человек живет, на улицах — не протолкнуться. Хотя, я знаю, что в пригородах даже гостиницы недурные есть. Но у нас в планах не было в столице останавливаться — задачи-то поставлены совсем другие!

— И куда вы потом поехали?

— Нам надо было пересечь остров, попасть на север. Дядя предупредил, что дороги хреновые, планировали заночевать по пути, чтобы не пилить в темноте, — опасно во всех смыслах. Я видел, что нашему Роберту захотелось убраться с Гаити хоть куда-нибудь еще в первые полчаса в Порт-о-Пренсе, но никуда не денешься — надо вуду изучать! Грант отрабатывать! В общем, поехали.

— А что значит хреновые дороги? Такие, как у нас в горах, или еще хуже? — подала голос Катерина, накрывая на стол.

— Да у нас на Кубе, если с гаитянскими дорогами сравнивать, идеальные автострады даже в горах! У наших соседей дорог просто нет. Скорее, обозначены направления туда-сюда, с огромными ямами, выбоинами, размытыми обочинами. Если попал — так уж пропал! Я бы там за руль никогда не сел, несмотря на то, что вожу неплохо. Скорость движения на свободной дороге — пятнадцать километров максимум. Хотя вокруг такие тропические красоты, зелень буйная, кактусы в рост, домишки глиняные, храмы вудуистские! Только деревьев вообще нет — все повырублены, жить-то народу надо! Роберт в окно таращился, все по началу фотографировал, записывал.

— Так что стряслось-то с вами, если поначалу была такая идиллия? — спросила я.

— Началась страшная заваруха! Вдруг в несколько минут накрыла нас туча грозовая, такая низкая, темная, страшная, хлынул ливень, фары вперед не пробивают вообще, грязь летит до крыши, видимость — ноль. Что поделаешь — тропики! При такой погоде реальная угроза зарулить в канаву — процентов 150! Водитель попытался притормозить, нас сильно повело, едва не перевернулись. Короче, увязли мы в грязище по самое днище. Эту так сказать дорогу вообще размыло, а мы застряли непонятно где, темень, дождь хлещет. И тут Роберт как завопит…

— Да ты поешь, поешь! — совкубинка пододвинула рассказчику тарелку с короткими толстыми макаронами, заправленными пальмовым маслом.

— Угу! Спасибо! А то голодный, как волк! — Иван продолжал рассказывать, с жадностью набросившись на еду. — Думаю, что такое. Оказывается, наш француз разглядел в окно подозрительные кресты в непосредственной близости от машины. И блуждающие огоньки, несмотря на дождь. Что тут началось! Он орал, как резаный, сучил ножками, требовал увезти его отсюда немедленно, потом разрыдался, как ребенок. Я пригляделся — прямо у дороги кладбище, и там действительно кто-то бродит. Представь картинку — молнии через все небо, кресты и темные фигуры! Водитель тоже перепугался, верещит: Легба! Легба!..

— Кто такой Легба? — перебила его я. — Или такая?

— Это он, один из главных вудуистских богов, покровительствует перекресткам, дорогам, открывает врата для всех высших сил и духов-лоа! Могучий солнечный бог, гаитянцы зовут его Отцом! Никакое божество или дух не может участвовать в церемонии, пока Легба не откроет для него дверь. Кстати, в некоторых местах на Гаити из-за этого своего свойства он соответствует святому Петру и изображается с ключами в руке. Также он в этом проявлении родственен нашему орише Элегуа. В общем, помолились все вместе Легбе, для очистки совести. А дождь все льет! Потом мы с водителем решили кладбищенских бродяг на помощь позвать, чтобы они машину подтолкнули. А бедолага Роберт подумал, что его сейчас вытащат, живьем в могилу закопают и превратят в зомби. Как он кричал, чтобы мы его пожалели и колдунам не отдавали, что у него старуха-мать, жена и дети, обещал, что в вуду не сунется больше никогда, только бы его пощадили… В общем, у водителя была бутылка какой-то браги жуткой, он ему ее дал, Роберт успокоился, только когда половину высосал.

— Несчастный! — пожалела я француза. — Он же гурман, «Куантро» любит! А кто все-таки бродил по кладбищу в неурочный час?

— Колдуны, скорее всего, — не очень уверенно ответил Иван, — а может, родственники недавно похороненных дежурили. Чтобы тела из могил не таскали, на Гаити в каждой семье свою защиту для умерших родственников придумывают. Могил нет — есть склепы с множеством запоров, но даже их в первые дни лучше все же охранять, а то неровен час. Для колдунов свежие трупы — самые желанные. Но это все лирика. Роберт же ученый, и ехал именно вуду изучать, ему университет грант оплатил! Если боишься — сиди дома и не лезь, куда не следует. Логично?

— В целом, да, — согласилась я. — Только мне все равно жаль бедолагу Роберта!

— Короче, толкал машину в итоге водитель, я сидел за рулем, а исследователь со страху задрых сзади, с головой накрывшись ветошью. Кое-как из заварухи выбрались, но было понятно, что дальше двигаться нельзя, на счастье рядом деревенька оказалась, а в ней — вроде гостиницы нечто. Мне-то не привыкать, я спокойно лег и уснул в одежде. Наплевать, что света нет, а по полу огромные тараканы носятся так, что свист стоит!

— Как хорошо, что меня с вами не было! — поморщилась я. — Я бы точно скончалась на месте. И что француз?

— Ну, загрузили мы его на второй этаж в комнатенку, уложили в кровать. Утром просыпаемся от дикого вопля и сумасшедшего стука в дверь. Вскакиваю, бегу узнавать, что стряслось. Оказалось, наш храбрый исследователь вуду обнаружил, что проснулся в незнакомом месте, дверь снаружи заперта. А на подоконнике — восковая кукла стоит, пучок волос в ней, кровью облита, иглами утыкана…

— Так там что, правда вуду везде процветает, как говорят? — охнула я.

— Проклятые «палочники»! — отозвалась Катерина.

— Вуду на Гаити везде, правда, страна такая — все на крови! Там вообще первый гаитянский президент-диктатор был, так по его приказу при строительстве крепости в раствор для скрепления камней бычью кровь заливали… Он всех уверял, для того, чтобы цемент крепче был, но все, кому надо, знали, что на самом деле — чтобы враги не одолели!

— Дикость какая! — вырвалось у меня.

— Не говори так, это их образ жизни, — нахмурился Иван. — Его можно не принимать, но надо уважать. Иначе бывают неприятности. Вот Роберт думал, что приедет, такой весь чистенький, возьмет с умным видом пару интервью у известных колдунов и уедет себе спокойненько в Париж научную работу писать. Не бывает так! Не прочувствуешь — не напишешь. Он, скорее всего, теперь уже ничего не напишет!

— А что вообще означает вуду? — спросила я.

— Считается, что название вуду — от исконного «воду» африканской народности фон, что обитала в Дагомее. Означает в переводе «дух» или «божество».

— Ясно, сродни нашим «оришас». Что же случилось с вами дальше? — взволнованная Катерина хлебнула неразбавленного рома и не поморщилась.

— Французу нашему померещилось, что это на него проклятие наложили, хотя к нему кукла эта никакого отношения не имела. А потом еще на дверях оберег увидел — в панцире черепахи высушенные внутренности каких-то животных. И раскрашенную вудуистскую маску на стене! Вот тут началось самое интересное! Я много, чего в жизни видел — у моей матери муж бабалао, — но такое впервые! Мужик бах в обморок, у него температура прыгнула так, что до лба не дотронуться — весь пылает! Пульс сумасшедший! Рухнул, как подкошенный, — ноги у него, видите ли, не идут, глаза не видят. Мы его плюхнули обратно в кровать, думаем, что делать. Мы же у черта на рогах, врачей нет, лекарств тоже!

— И что ты предпринял?

— Единственное, что можно было в подобной истории. Позвали колдуна из соседнего дома, он пришел, обкурил француза травами, потряс над ним амулетами и попросил денег, естественно, сказал, если даст, то с него все сразу снимется. Роберт слабой рукой в кошелек — и оттуда пачку евро! Колдун даже плясать на месте от счастья начал, уходить не хотел, предлагал еще кого-нибудь подлечить, мы еле выпроводили его. Короче, встал француз на ноги, бледный, трясется весь, говорит: — Родился заново! Мы с водителем ржем, естественно.

— И, судя по всему, на этом ваша этнографическая экспедиция завершилась… — произнесла Катерина, хихикая.

— Естественно! Роберт сказал, что ни минуты больше на этой проклятой черной земле вуду не останется. Мы рванули в аэропорт. По пути он раздавал деньги всем, кого видел, на всякий случай, — только бы не сглазили его снова и не прокляли.

— Он что, даже в храмы не зашел? — изумилась она.

— Да какие храмы! Он только ехал и молитвы на французском по памяти вслух читал. Каждые пять минут спрашивал, сколько еще ехать осталось.

— А ты сам в вудуистских храмах бывал? — спросила я. — И почему храмы? Разве вуду это не черная магия?

— Черной магией вуду считают только рафинированные и далекие от реальности европейцы! — заявил Иван. — На самом деле, вуду на Гаити — это настоящая религия. Там есть боги, священники, храмы. Одним из главных богов считается Бондье или Гран-ме, в его подчинении находятся остальные божества и духи — лоа. Кладбищами, кстати, бог Барон Самеди вместе с Маман Бриджит заведует, это очень уважаемое божество, отвечает в том числе за контакты с предками! У него шляпа с полями, седая борода и костыль.

— Это страшное вуду всегда было гаитянской религией? — спросила я.

— Вовсе нет, очень долго вуду даже на Гаити не считалась официальной религией. Ее же привезли рабы из Африки — Конго, Дагомеи… Хранили ее, как могли, собственно, на Кубе похожая история была. Я на Гаити уже бывал, в вудуистские храмы заглядывал. Ничего особенно ужасного, надо сказать.

— Там, наверно, головы мертвых петухов по стенам развешаны? — предположила я.

— Ничего подобного! Вполне приличный интерьер. Даже на христианские храмы немного смахивает, в некоторых картины вроде икон есть. Жрецами вуду могут быть не только мужчины-унганы, но и женщины-мамбо.

— А кто может стать жрецом вуду? — спросила я. — Вот у нас иногда газету откроешь, а там в рекламном объявлении черным по белому написано: прием ведет посвященный жрец вуду. Такое бывает? Для белых людей, русских?

— Теоретически, да, — сказал Иван. — В любой латиноамериканской религии могут быть жрецы с разным цветом кожи. Белый может приехать на Гаити, изучать вуду и принимать посвящения. Но что-то про россиян я такого не слышал!

— В вуду на самом деле та же ситуация, что и в сантерии, — уточнила для меня Катерина. — Африканские божества отождествляются с христианскими святыми. В 1492 году остров был порабощен, началось насильственное насаждение христианства. После этого черные рабы только могли сберечь свою религию, только приспосабливая ее под новые религиозные реалии, маскируя своих богов под видом христианских. Людей заставляли насильно креститься, принимать чужую веру. Тех, у кого находили культовые предметы другой религии, жестоко избивали или показательно казнили. Во многих латиноамериканских странах в итоге выжила такая синкретическая традиция. В Бразилии — макумба, кандомбле — в Сальвадоре… Даже в Новом Орлеане и Майами по сей день под названием майомбе очень сильно вуду! Жрецами могут быть разные люди! В любом случае, тебе надо спросить его религиозное имя и выяснить, где именно он проходил посвящение и кто его крестный отец. Все сразу встанет на свои места!

— Значит, правда и про то, что вудуисты людей превращают в зомби, и про то, что внутренности у своих жертв вынимают… — сказала я испуганно.

— Зомби, как я понимаю, больше придумка западной культуры! — усмехнулся Иван. — На самом деле, это слово происходит от конголезского нзамби, что означает «дух мертвеца». К реальному трупу это имеет весьма далекое отношение. Просто при создании зомби жрецы вуду часто используют наркотики и сильные яды, которые не убивают человека, но делают его зависимым от чужой воли. Некоторые жертвы входят в состояние комы и действительно умирают, с ними колдуны уже ничего не могут сделать. В других случаях людей просто фактически хоронят заживо, а потом возвращают в сознание при помощи специальных препаратов. У людей при этом часто страдает головной мозг, они теряют рассудок и больше не осознают происходящего, хотя продолжают физическое существование. Часто такие полулюди работают на самых тяжелых работах — на стройках, полях. Иногда любящие родственники, чтобы удостовериться в настоящей смерти близкого человека, на всякий случай протыкают его сердце ножом. Зомби — страшный сон любого жителя Гаити.

— Часто дело даже не в зомби, а в том, что похищают внутренние органы покойников. Правда, даже на Кубе с этим есть проблемы, — сказала Катерина. — Это ужасно, но факт. Несколько лет назад в нашем районе был чудовищный случай. Пропал младенец, мальчик. Искали его три года. Потом отчаявшийся отец пошел к сантеро. Тот ему сказал, что мальчика украли для ритуала, и даже показал на карте города место, где находятся его останки…

— И что?

— Нашли в итоге мумию, из которой были вынуты все внутренности! — вздохнула совкубинка. — А в том, что осталось от ребенка, была всякая ритуальная гадость. Но самое страшное, это дядя ребенка так решил подлечиться, за счет молодой крови.

— Ужас! Услышала бы такую историю в России, сказала бы — полный бред!

— Не спеши ничего говорить и судить там, где ты не понимаешь ситуацию! — ответил мне Иван. — Вот Роберт. Всю дорогу хвалился, что он один из признанных специалистов по вуду, уважаемый в мире ученый. В итоге улепетывал с острова так, что только пятки сверкали. И никакой Кубы ему даже после этого не надо, хотя у нас — цивилизация по сравнению с Гаити!

— Как ты оттуда выбрался-то в итоге, искатель приключений? — спросила Катерина. — Корабль-то обратно не пошел.

— Роберт напугался так, что заплатил двойную цену за билеты на ближайший рейс до Сан-Доминго, а оттуда — до Парижа. А меня подобрал катер, на котором плыли военные. Мне француз оставил столько денег, что я вполне мог себе и не такое позволить!

— Хорошо, что жив остался! — укоризненно вздохнула совкубинка. — Ищешь вечно себе приключений, не живешь, как нормальные люди!

— И родился я, не как нормальный человек, и живу соответственно! Мне терять нечего! — парировал Иван. — Русская кровь бурлит, ничего не поделаешь! Вот, Вероника меня должна понимать!

— Иван, кто был твой отец? — осторожно спросила я.

— Толком ничего не известно, — ответил тот, немного нервничая. — Знаю, что военный, радиоэлектронщик, Владимир Иванович, мать его и по сей день так уважительно называет. Он служил на базе в Лурдесе. Русские военные там американские сигналы перехватывали. Часто бывал в Гаване по делам. А у моей матери приятельница тогда в баре посудомойкой работала… В общем, случайно познакомились, стали встречаться. Чаще всего встречались по пятницам. Мать еще смеялась: у тебя что, раз в неделю стоит? Все оказалось банально. Просто у него была жена, а в пятницу он мог более-менее легально сваливать с базы по делам в Гавану, а потом свободно проводить время, как будто общаясь с другими военными. Мать говорит, он ее очень любил, дарил ей подарки. Она до сих пор хранит как драгоценность пластмассовую заколку и пару платков, которые он ей презентовал! И часто говорит до сих пор по-русски, что он — настоящий полковник.

— И что же не сложилось?

— Когда мой отец узнал о беременности, страшно испугался, умолял ее никому не говорить. Дал денег, просил, чтобы она аборт сделала. Она пообещала, но только не захотела убивать ребенка от любимого мужчины. А еще через несколько месяцев отца срочно перевели в Россию. С матерью люди в погонах провели строгую беседу, ей настоятельно рекомендовали записать сына на свою фамилию и никому не говорить о том, кто его отец. Хотя, все и так знали, у нас ничего не скроешь! Вот и имя у меня русское, в честь деда. Так она отца больше и не искала, вскоре познакомилась с отцом Даниэля и Леа и вышла за него замуж. А теперь и саму базу в Лурдесе закрыли… Концы, как говорится, в воду!

— Ты сам тоже не пробовал его искать? — с замиранием сердца спросила я.

— И не буду! — отрезал Иван. — Зачем говорить с человеком, который отказался от меня еще до моего рождения? Значит, я ему не нужен.

— Кубинцы в этом плане — добрые люди, — присоединилась Катерина. — Детей никогда не бросают. Неважно, есть ли у женщины дети или нет, если мужчина ее любит, он все принимает. Даже поговорка такая есть: хозяин коровы — одновременно и хозяин телят!

— А мой отец меня никогда не искал… — вздохнула я невесело.

— Он просто не знал, о том, что ты есть на белом свете! У тебя другая история! — обнял меня Иван. — Вот увидишь, мы его сами очень скоро отыщем! Представляю, как он обрадуется.

— Представляешь, он, уезжая, даже не знал, что мама беременная. А ей гордость не позволила его искать потом, хотя она очень страдала. Представляете, что такое родить в Союзе в конце семидесятых мулатку без мужа? Меня иначе как «дитя дружбы народов» и не называли! Дразнили во дворе и в школе. Мать все вытерпела мужественно. Только в последние годы стала сдавать, ушла в православие с головой, об отце и о мужчинах вообще с тех пор слышать не хочет!

— Хорошо, что ты отдала Даниэлю цепь, — задумчиво сказал Иван. — Возможно, она тоже поможет в поисках.

— Да чем она может помочь! — вскинулась я. — Это просто безделица. Единственное, что от него осталось! Как мать ее не выкинула — вот, что удивительно!

— Не спеши с выводами, они могут быть неожиданными! — урезонил меня Иван.

Катерина легко забросила в себя еще стакан рома.

— Как ты пьешь! — изумилась в очередной раз я, разбавляя непривычно крепкий напиток колой.

— Как большинство русских! — хмыкнула та. — Ром тут прекрасный! Это не обычный «Гавана Клаб», в Сантьяго есть своя алкогольная история и специфика! Наш «Каней» или «Матусален» везде славятся! Знаменитый дон Факундо Бакарди, который потом в Майами переехал и оттуда уже на весь мир прославился, основал в Сантьяго производство еще в 1862 году. Тут теперь есть музей имени Бакарди!

— Да, «Бакарди» и вправду знаменитая марка, — сказала я. — И семья Бакарди, как я слышала, и сегодня одна из самых состоятельных в алкогольном бизнесе.

— А на самом деле, в основе «Бакарди» — крепкий тростниковый самогон, который тут везде пьют. Поэтому у нас говорят, что любой ром тут имеет привкус «Бакарди»! Но дон Факундо додумался пропускать самогон через угольный фильтр, это открытие изменило вкус самогона до неузнаваемости. А еще он придумал яркую броскую эмблему — летучую мышь в круге — с ней «Бакарди» и завоевал мир! Но настоящий «Бакарди» всегда был только в Сантьяго. Кстати, Вильма Эспин, покойная ныне жена Рауля Кастро, была дочерью управляющего «Бакарди! Она отучилась в Массачусетсе, но примкнула к кубинскому освободительному движению! А еще она была главой Федерации кубинских женщин, в которой состоит большинство местных дам, — с гордостью сказала совкубинка, — а я — не состою. В народе Вильму считали неофициально первой леди Кубы, поскольку она активно участвовала в общественной жизни. Но в Сантьяго и сегодня пьют не только ром! Самогон у нас самый лучший на острове, это факт!

— А с кубинцами на спор ты никогда не пила? — пошутила я.

— Еще как! — рассмеялась Катерина. — Да я тут однажды кубинцев по-русски пить учила. С одним из любовников, он такой настоящий мачо гуахиро был, но страстный, правда, поехала в его родную деревню. А там — полный мачизм, деревенские женщины готовят еду на дровах и открытом огне, выполняют всю тяжелую физическую работу по дому, но за стол с мужчинами не садятся. Нельзя! Я возмутилась, понятное дело. Сама села и остальных привела. А потом еще на спор залпом стакан самогонки выпила — ничего особенного, обычная русская закалка. Ни один местный мужик там такого не мог повторить, сидели, позорники, по глоточку отпивали! Меня сразу зауважали. И даже женщин за столом стерпели. Правда, любовник мой потом сбежал, ему родные объяснили, что женщина не должна быть такой свободной. Вот так-то!

— Это точно, нашей Катерине палец в рот не клади! — захохотал Иван. — Откусит!

— Ты знаешь, а мы с Вероникой завтра в Эль-Кобре собрались! — сказала между тем железная Катерина. — Отвезешь нас?

— Конечно! — отозвался Иван. — После этой поездки я и сам с удовольствием Очун навещу, за себя и того профессора, который уже в Париже! Давненько я в Эль-Кобре не был!

— Я тебе говорила, если чему быть — все сложится! — обращаясь ко мне, торжественным тоном совкубинка подытожила впечатления дня.

На следующее утро мы отправились в паломничество в Эль-Кобре. Совкубинка встала задолго до меня, с тщательностью выбирая одежду для поездки.

— Почему ты вся в белом? — спросила я, продирая глаза. — Мне надо одеться так же?

— Тебе — нет! — отвтила Катерина. — Одевайся, как хочешь. Мы с Розитой несколько раз ездили к Очун, просили о беременности для нее. Священник, который говорил с нами, сказал, если моя дочь забеременеет, нам надо будет приехать в Эль-Кобре, обеим в белом. И потом все время приезжать так. Розка родила мальчишку, поехала к Очун, оставила сладости и чистую гигиеническую прокладку. А я с тех пор езжу к Святой Деве, вся в белом, благодарю ее за помощь.

Дорога в Эль-Кобре приятно удивила живописностью. Мы медленно поднимались в горы, по обеим сторонам дороги дышали свежие после дождя зеленые лиственные леса. Время от времени на обочину, похрюкивая, выбегали удалые пятнистые поросята. Сельские жители не держат свиней дома — все равно кормить нечем! — и отпускают на вольные хлеба. Что нашли — то и их!

Белый храм Святой Девы Милосердия просиял куполами издалека.

— Слава тебе, Господи! — Катерина размашисто осенила себя православным крестом. — Снова свиделись.

Около храма было полно народу. Я увидела нескольких католических священников, явно европейских, в полном облачении. Многие кубинцы, как и моя приятельница, были одеты во все белое.

— Они тоже исполняют обеты? — спросила я.

— Скорее, это посвященные, дети божеств, — сказал Иван.

— Что это значит?

— В сантерии существует обряд посвящения в дети того или иного ориши. В основном сюда приезжают те, кто посвящен Очун. Но бывает по-разному, Очун — великая богиня!

— Они всегда должны ходить в белом после ритуала?

— Нет, только год. Обрати внимание, у них и обувь, и головные уборы — все белое! Так надо.

— А эти разноцветные браслетики и ожерелья? Что это значит?

— Это тоже знак детей оришас! Так они узнают друг друга.

— Понятно…

— Купи венок из цветов в знак приношения Деве! Молись о том, чтобы ты почувствовала себя женщиной и стала матерью! — посоветовала мне Катерина.

Я купила венок и статуэтку на память. Мы вошли в храм, поднявшись по высоким ступеням.

— Многие карабкаются сюда на коленях, даже ползут из города, особенно в день Святой Девы, — сказал Иван.

После всех рассказов я ожидала увидеть нечто неожиданное, потрясающее, огромное и яркое. На первый взгляд — ничего особенного. Обычный католический храм. Распятие Христа. Свечи. Алтарь.

Катерина подвела меня к небольшой — сантиметров тридцать! — фигурке в желтом платье. Она стояла за стеклом на возвышении между колонн так, что люди могли смотреть на нее с благоговением снизу.

— И это Очун, знаменитая Пресвятая Дева Милосердия в Эль-Кобре? — спросила я, немного разочарованно.

— Это она! — восторженно выдохнула Катерина. — Правда, Очун прекрасна?

— На Кубе ей поклоняются все, — вторил Иван, — католики, последователи сантерии, вудуисты. Даже Папа Римский Иоанн Павел II, который приезжал на остров в 1998 году, хотел ей поклониться. Вера многих, кто приезжает сюда, неформальна, но очень сильна! Она не принадлежит конкретной религии, скорее — вечности!

— Да ты философ! А как сама статуэтка появилась тут?

— Существует много легенд. Одни говорят, она приплыла морем и открылась в бухте Нипе местным мальчикам-индейцам и креолу, плывущим на каноэ в поисках соляных месторождений. Они принесли статую управляющему рудников. В руках она держала крест и табличку «Я — Дева Милосердия». Сначала для Девы Милосердия был построен скромный скит, только потом — храм! Маленькая девочка во сне увидела, что храм Пресвятой Девы Милосердия должен стоять именно в этом месте, на холме, и рассказала священнику. Он счел сон указанием к строительству. Нынешний храм был построен в 1927 году.

Я положила цветы. И снова подняла глаза на Очун. Казалось, она замерла в прекрасном танце, а через мгновение подол пышного платья взметнется, и продолжится румба! Мне еще померещилось, что Очун ослепительно улыбнулась мне. Наваждение!

Мы перешли в специальную комнату, где верующие оставляют приношения богине.

— Настоящий алтарь Очун! — сказал Иван. — Фантастика, правда?

Я посмотрела на подношения богине. Среди них — серебро и золото, простенькие украшения, срезанные пряди волос, письма, детские игрушки, сладости, майки с названиями спортивных команд. Рядом за стеклом — раритеты времен революции, погоны солдат армии Батисты. Тут же — инвалидные коляски, копии спасательных плотов.

— Кто тут только не бывал, несмотря на все распри и разногласия! Очун — тот универсальный символ, который реально объединяет кубинцев. Здесь люди молятся об освобождении политических узников, видишь тот плакат? А там стоят фотографии тех, кто сейчас томится за решеткой. Разве можно такое представить в России, в известном православном храме?

— Навряд ли! — Я с сомнением представила себе плакат с молитвой о Ходорковском в Елоховском храме.

— Раньше все дары Очун были выставлены для общего обозрения. Жаль, теперь из-за попыток воровства из храма увидеть многие из них невозможно!

— А кто был среди дарителей? — поинтересовалась я.

— Большинство из тех, кто были на Кубе и любили ее! Хэмингуэй оставил тут большую золотую медаль Нобелевского лауреата. Он считал, она принадлежит кубинскому народу. Именно ее и пытались в последний раз украсть злоумышленники!

— Революционеры, барбудос, — включился Иван, — принесли деве Очун в знак обета свои бороды. Они обещали не бриться до той поры, пока революция не одержит победу! Потом они сдержали обещание, побрились, а результаты принесли в храм.

— А когда они сражались в Сьерра-Маэстре, мать Фиделя, молясь о сыне, отдала Очун свой любимый золотой медальон…

— Богиня рек, звезд и полнолуний, покровительница крокодилов и голубей, куриц и павлинов, она всегда помогает женщинам!

О чем я попросила тогда Очун, поддавшись общему возвышенно-молитвенному настроению? Скорей забыть Виталия и нашу неудавшуюся пятую годовщину, перестать горевать по поводу рухнувших отношений… И обязательно встретить нового замечательного мужчину, с которым все будет по-другому!

Вечером к нам на огонек заглянул Фелипе. Я даже не сразу поняла, что именно этот невысокий коренастый парень, очень колоритный, в штанах хаки и пестрой майке, с длинными, ниже плечей дредами, постарше меня, от силы, на несколько лет, и есть — последний кавалер Катерины.

Он тоже немного смутился, покраснел и испуганно замер в дверном проеме, вдруг увидев меня.

— Ты к кому? — весело спросила я.

— Филиппок! Ты, что ли? Ну, заходи, дорогой, привет! — певуче произнесла совкубинка, приглашая его войти. Сладкая парочка страстно поцеловалась.

Мы познакомились. Я все еще не могла прийти в себя, глядя на эту немного странную для моего восприятия картинку.

— Я пришел, чтобы пригласить тебя на Фестиваль Огней! — между тем, сказал он. — Это хороший повод завести моторы! Но я не знал, что у тебя гости!

— Гости тоже пойдут с нами! Вероника из России, ей будет очень интересно, она никогда не видела местных карнавалов…

— Ну, это не карнавал совсем! — возразил Фелипе. — Это просто праздник, где люди поют, танцуют, гуляют. Настоящий карнавал будет в конце месяца!

— Он всегда со мной спорит, даже иногда по делу! — рассмеялась Катерина. — Не обращайте внимания! Я переоденусь только и мигом вернусь!

Я наблюдала за быстрой метаморфозой, которая произошла с этой взрослой, немного уставшей и потухшей женщиной, как только на пороге появился ее молодой герой. Катерину как подменили — смеяться стала звонче, говорить громче, как будто летала по дому!

Иван отправился мыть посуду, а я присела на диван рядом с Фелипе, настороженным, как нахохлившийся воробей на жердочке.

— Наша радиостанция освещает сегодняшний праздник. Я знаю, что на нем будут несколько очень известных танцоров и музыкантов, даже из Гаваны! — наконец сказал Фелипе.

— Жаль, Даниэль не мог приехать! — услышав его реплику, громко посетовал Иван. — Он бы тут зажег!

— Скажи, Фелипе, как профи, — спросила я у продолжающего немного стесняться меня парня. — А по какому признаку выбирается музыка для кубинского радио? Мы сколько ехали на машине из Гаваны до Сантьяго, я слышала не так уж много революционных и патриотических песен. Это правильное наблюдение?

— Да, — сразу оживился молодой человек, глаза его заблестели. — Сейчас народ уже не хочет слушать революционные песни! Особенно это молодежи касается. У кубинцев есть свое диско, рэп и, конечно, много музыки с местным колоритом — и медленной, и быстрой! Кубинские группы хотят быть похожими на все остальные музыкальные коллективы в мире, они тоже поют о любви, грусти, одиночестве… О том, что всех волнует! А не только о революции.

— В эфире я и западную музыку слышала, а в Гаване мы вообще в парке Джона Леннона были! Для меня это такое откровение…

— Да, западная музыка в нашем эфире есть, но ее все еще мало. У нас на радио есть квоты. В эфире должно быть не меньше 60 % кубинской музыки. Остальное — по-разному, американская музыка, конечно, не приветствуется. Ставим старую европейскую или испанскую. Часто крутим «Битлз», поскольку Леннона сам Фидель любит!

— А тебе какая некубинская музыка нравится?

— Очень разная! — ответил Фелипе. — Я настоящий меломан, и Катерину вот понемногу приучаю. Она в музыке совсем плохо разбирается! Обычно молодежи нравится попса — вроде Агилеры или Шакиры. А я предпочитаю «Пинк Флойд», «Линкин Парк», «Скорпионс».

— А иностранную музыку где достаешь? Разве она есть в свободной продаже?

— Конечно, есть! Правда, не вся. Но чего нет — то по Интернету с ребятами скачиваем и переписываем друг для друга. Ты не думай, ди-джеи на Кубе полностью в курсе всех последних музыкальных новинок и тенденций!

— Здорово! — восхитилась я. — А из российских музыкантов знаешь кого-нибудь?

— Конечно! — уверенно ответил парень. — Алла Пугачева! И Верка-Сердючка!

— Боже мой! — ахнула я. Вот это набор!

— Алла Пугачева на Кубе — большая звезда. Она сюда приезжала. Ее песня про «Айсберг» долго была хитом.

— Но про Сердючку-то ты откуда слышал?

— Все очень просто! — ответил Фелипе. — Как-то мы встречались с российскими туристами, я попросил у них послушать что-то из современной русской музыки. Они мне диск подарили с Веркой Сердючкой. Всем нашим друзьям нравится! Такой веселый трансвестит! Под его музыку танцевать весело. Вообще, редкий случай, когда из России приходит что-то веселое!

— Ну, это не совсем Россия, если уж быть совсем точными, это Украина! — сказала я.

— Да какая разница! Все одно — Союз! — махнул рукой Фелипе. — Я еще старые русские мультики видел. Мне Катерина показывала. Это самые грустные мультики на свете! Я даже несколько раз плакал. Не понимаю, как для детей можно снимать такие печальные мультфильмы!

— Ты Даниэля в Гаване попроси, он тебя отведет в музыкальный магазин, все увидишь своими глазами! — вернул нас с российско-украинской границы на территорию Кубы подошедший к нам Иван. — У нас огромный выбор музыки!

— Фелипе, ты сказал, вы скачиваете музыку на компьютеры? — удивилась я. — А разве, кроме курортных зон, ими можно еще где-то пользоваться на острове, выходить в Интернет?

— Конечно, можно! — обиделся Фелипе. — Вот у меня дома есть компьютер. Мне его друг и коллега с работы, компьютерщик, помог собрать. Правда, выхода в Интернет пока нет… Но мы с работы музыку на флэшки качаем, там у нас можно. А потом переносим дома в компьютеры.

— Уже несколько лет, как на Кубе активно идет компьютеризация, — объяснил Иван. — Раньше на самом деле все жестко запрещено было. У нас дома компьютера пока нет, но обязательно будет, мне он по работе нужен. Раньше мы выходили в Интернет от друзей через модем, но потом нас застукали, были большие проблемы. Хорошо, удалось договориться, отделались штрафом, а могло быть гораздо хуже! Некоторые сидели за такие дела!

— Проблема в том, что для кубинцев и сейчас не все сайты открыты. Мы даже с работы можем далеко не везде попасть, — сказал Фелипе. — Есть сайты, которые просто заблокированы для доступа с Кубы — американские в первую очередь. Но я думаю, открытие всей сети и для нас — дело времени. Процесс пошел, его уже нельзя остановить.

— Есть еще проблема, — добавил Иван, — тотальная перлюстрация входящих и исходящих как бумажных, так и электронных документов!

— Как это? — изумилась я. — У нас в России тоже какие-то аналогичные службы есть, но не могут же они отслеживать все! По-моему, ищут по ключевым словам: ну, там наркотики, оружие.

— У нас пока все иначе! — возразил Иван. — Служба внутренней безопасности не дремлет: читается любое письмо! Поэтому будешь писать на Кубу — лучше не упоминай Фиделя, революцию, армию. Письма задерживаются, а иногда и вовсе пропадают. Плюс с американскими почтовыми серверами контакта действительно нет. Но я тоже думаю, что так или иначе, на Кубе, как и везде, будет доступное информационное пространство.

— Мальчики, девочки! Вот и я! — из комнаты выпорхнула Катерина в легком эротичном платьице, с невесть, откуда взявшейся прической и ярким макияжем. — Идем?

Она взяла своего Филиппка под руку, и они пошли вперед вдоль дороги, останавливать извозчика. Мы с Иваном поотстали, чтобы дать им пообщаться. Пара смотрелась интригующе: рослая Катерина была на целую голову выше своего друга!

— Ну, как тебе эти голубки? — спросил он.

— Какая у них разница в возрасте? — очень волновавшим меня вопросом ответила я.

— Ну, не знаю… — замялся Иван. — Лет двадцать-то точно есть. А что?

— А для Кубы это нормально? Как люди относятся к таким парочкам?

— Вероника, пойми, у нас на острове — свобода личной жизни. По этому поводу тут говорят: «Каждый может сделать из своей задницы хоть барабан!» Это на самом деле так. Если людям хорошо — почему бы и им не быть вместе? Какая разница, сколько им лет?

— Сплетничаете про нас, небось? — прервала его раскрасневшаяся Катерина. — Давайте, садитесь! Я сама вам все расскажу.

— Честно говоря, я просто не ожидала… — сказала я, смутившись немного.

— А я предупреждала! — игриво отозвалась совкубинка.

— Ничего страшного, многие сначала удивляются! — поддержал меня Фелипе, — а потом привыкают. Почему-то мужчина, который старше женщины на двадцать лет, воспринимается нормально. А почему не может быть наоборот?

— Ты это своей маме Сесилии скажи! — огрызнулась Катерина.

— А что мама? — вздохнул тот. — Мама — и сейчас убежденная коммунистка. Она считает, что с распадом СССР были преданы идеалы социализма и революции. И на Кубе надо обязательно построить счастливое коммунистическое будущее, вопреки всему. Мы с ней сначала на этой почве поссорились, а потом уже — по всем другим поводам.

— Просто мама — везде мама, — вздохнула совкубинка. — Я Сесилию в принципе понимаю. Смотрит на меня, думает, что за старуха Изергиль, когда ее сын принцессы достоин! У меня у самой такая же история. Да, я не в восторге от выбора дочери. Но разве я могу что-то изменить? Остается — только принять.

— Не все такие мудрые! — вздохнул Иван. — Меня вот мать Лючия тоже иногда достает, что я до сих пор не женат. Думает, вдруг со мной что-то не так. Пытается знакомить с разными девушками. А я просто пережил очень сильное разочарование и не хочу больше страдать и мучиться. Я не виноват, что у меня русская кровь, и я все чересчур усложняю!

Между тем, мы прибыли в центр города. Первое, что бросилось в глаза, — толпы людей разного возраста, перемещающиеся по улицам.

— Сейчас тут проедут повозки с музыкантами, — сообщил Фелипе. — Все этого ждут.

— А не выпить ли нам пока еще рома? — спросила Катерина.

— Почему все русские так много пьют? — меланхолично спросил Иван. — А, давай!

Нам налили ром в пластиковые стаканы, на закуску мы взяли жареную свинину и сушеных бананов.

Между тем, представление началось! Под громкие крики разогретой ожиданием и алкоголем толпы по улице торжественно проехали несколько разукрашенных повозок, запряженных лошадьми. Люди на них были одеты в карнавальные костюмы, танцевали, стучали в барабаны. Всем вокруг сразу стало очень весело.

— Сам город похож на сцену для представления! Правда? — спросила я, немного пританцовывая.

— Подожди! Это еще только начало! — сказал Фелипе, нескромно обнимая совкубинку за талию. — Самое интересное еще впереди!

— Будут танцы и много огней в ночи! — сообщила та радостно.

— Это совсем не то, что просто пойти вечером в «Каса ди Трова» на представление для туристов! — кивнул Иван. — Там такой искренности и страсти никогда не увидишь!

После того, как веселая процессия проехала по центру города, начались народные гуляния. Из разных концов улицы зазвучала ритмичная музыка.

— Здесь можно увидеть музыкантов, которые представляют самые разные музыкальные направления, — сообщил Фелипе. — Сейчас мы пройдемся, и я тебе расскажу немного подробнее.

— Замечательно! — обрадовалась я. Кубинская музыка меня всегда заводила и радовала.

— Вот эти ребята играют кубинское болеро! Послушай, как потрясающе звучит эта музыка! — сказал Фелипе, когда мы подошли к одной из групп исполнителей.

— Даниэль говорит, так, как играют болеро в Сантьяго, не играют нигде, — шепнул мне Иван.

— Я знаю испанское болеро. И «Болеро» Мориса Равеля… — сказала я. — Но эта музыка не имеет отношения ни к тому, ни к другому!

— Так и есть, — кивнул возлюбленный Катерины. — Считается, что кубинское болеро появилось в Сантьяго в 1883 году, а его родоначальник — Хосе Пепе Санчес, наш земляк, музыкант. Он оригинально переосмыслил средневековую испанскую музыку, наложил ее на африканские ритмы и получился двудольный ритм с синкопами — кубинское болеро.

— Это немного похоже на фанданго! — неожиданно для всех выдала я.

— Так и есть, — поддержал меня Фелипе. — Но в кубинском болеро присутствует еще и сегидильяс болерос!

— Я думаю, в основе любой кубинской музыки все равно сон и трова… — сказал Иван. — Ритм медленный, стихи пронзительные! Ощущение — глубоко задушевное!

— И ты прав! — кивнул тот. — А болеро в свою очередь дало начало кубинской песне, которая известна в мире как филинг.

— Куба вся — смешение! — воскликнула Катерина, отбивая ритм ладонями. — И кубинская музыка романтична и прекрасна, одна форма перетекает в другую, и неясно, что и откуда. Я ничего не понимаю в музыке, но я обожаю кубинские песни! Послушайте! Это же знаменитая «Гуантамера»!

— Одна из немногих кубинских песен, которые знают в России. Да и только по временам советско-кубинской дружбы. Гуахира Гуантанамера… — стала подпевать я. — Правда, у нас объясняли, что это музыка протеста, многие ее так и воспринимали. Знали в основном в исполнении Джо Дассена. Я даже слышала версию, что это народный протест кубинцев против американской военной базы. Никто не думал, что песня посвящена крестьянке из Гуантанамо.

— Автор стихов — Хосе Марти! — со знанием дела сообщил Фелипе.

— Стихи мне не нравятся, они слишком нудные, — скривила губки Катерина. — А вот музыка и припев — классные!

Мы прошли немного дальше, где играл другой коллектив музыкантов.

— Послушай, это трова Сантьяго! — сказал Фелипе. — Нигде в мире такой музыки нет. Я знаю этих ребят — плоть от плоти этого города!

— Есть новая трова, есть новейшая, — пояснил Иван. — Смысл и предназначение одно — продолжение лиричной традиции трубадуров!

— Хотя и музыкой протеста трову тоже называли, не стоит забывать об этом, — уточнил ди-джей. — Но это просто потому, что люди поют о своих проблемах и печалях, о том, что видят вокруг. Новая и новейшая трова — совсем другое явление, там нет революционных текстов. Это очень лиричная музыка с текстами о любви! Я тебе подарю диск Пабло Миланеса, ты почувствуешь трову!

— А здесь играют сон… — потянул нас Иван в сторону. — И танцуют!

— На Кубе часто говорят, вся музыка вышла из сона! — сообщила Катерина. — В соне так много Африки, ее чувственности, ритма, огня!..

— В начале прошлого века американские композиторы специально жили на Кубе, чтобы только погрузиться в эту музыку, записать ее в местном исполнении! — с гордостью сказал Фелипе.

— Я слышала, сальса тоже вышла из сона? — спросила я осторожно.

— Конечно! Сон танцуется на слабую долю, остальное — вариации! И сальса, и ча-ча-ча, и даже румба. Хотя последняя сохранила религиозные корни больше, чем все остальные. Нене Манфугас сделала сон популярным среди иностранцев!

— Послушай только, сколько тут неожиданных музыкальных инструментов! — мягко сказал мне Иван. — И европейских, сказывается испанское влияние, и арабских, и африканских. Вот этот музыкант сейчас играет на оригинальных маракасах! Даже на Кубе настоящий маракас — сегодня редкость! В основном в ходу пластиковые инструменты, вроде сдвоенных погремушек.

— А из чего сделан настоящий маракас? — спросила я, приглядываясь к инструменту.

— Это высушенная тыква, а чаще — кокосовый орех, куда добавлены камешки. Отсюда неповторимый глубокий звук! Говорят, маракас пришел от индейцев, которых давным-давно нет на Кубе. А у этих ребят много настоящих инструментов! Обрати внимание на трес и бонго!

— Трес — этот тот, что похож на гитару? А бонго, это два барабана? По ним парень в бейсболке руками лупит!

— Точно, трес — струнный инструмент, только поменьше обычной гитары, — сказал Иван. — Когда-то он представлял собой деревянный ящичек с тремя струнами, отсюда и название. Сейчас иногда используют шесть струн. А бонго — это два барабана, соединенных деревянной колодкой. Они задают ритм. Слышишь их голос? Он глухой и короткий. А исполнитель играет на клаве. Неповторимый набор инструментов!

— Клаве — это две палочки — потолще и потоньше?

— Именно! Они олицетворяют женское и мужское начало. Во многих африканских инструментах — парный принцип. Но ты лучше посмотри, как танцуют зрители! Это едва ли не интереснее, чем выступление ансамбля.

— И правда!

Забыв обо всем, я загляделась на танец. Мужчина, весь в белом, и женщина в бело-красном танцевали, то приближаясь друг к другу, то удаляясь. Они были поглощены только друг другом.

— В кубинской музыке мне по душе скрипка! Она делает музыку пронзительно-нежной. Вообще-то у нас сальса — клубная музыка, я не представляю, чтобы ее играли или танцевали на площади, — сказала я, восхищенная увиденным. — Сальса зачастую — только повод познакомиться поближе. Иногда в обычной жизни мужчина или женщина в силу комплексов и социальных рамок просто боятся подойти друг к другу. Сальса дает им шанс…

Я увидела, как Иван посмотрел на меня при этих словах коротко и пронзительно. Меня вдруг осенило, что его зеленые волнующие глаза похожи на море — не знаешь, чего ожидать в следующее мгновение! И вдруг искра страсти молнией ударила в мое тело.

— Потанцуем? — спросил он, почувствовав перемену во мне и уже не ожидая отказа.

— Да! — вспыхнула я, как порох.

Этот танец был, как схватка. Иван пытался догнать меня, но я каждый раз ускользала, изворачивалась из его объятий, чтобы в следующий раз он кидался на меня еще более ненасытным хищником.

— А у этих ребят что-то будет! Я это сразу заметила! — сказала Катерина любовнику и поцеловала его крепко. Они тоже начали свой танец.

Между тем, наши с Иваном тела уже слились в музыке и движении. Я положила нечаянно руку ему на грудь, и почувствовала под футболкой плотные, упругие мышцы. Как они непохожи на ватное, мягкое тело Виталия!

Я внезапно очнулась только в тот момент, когда наши губы уже слились в глубоком неожиданном поцелуе… И снова провалилась в беспамятство.

Еще через некоторое время я отпрянула, но земля продолжала кружиться под ногами. Иван тоже на время отстранился, лукаво поглядывая на меня из-под густых ресниц. Только сейчас я почувствовала, как может говорить тело. Оно двигалось отдельно от моего сознания! Сознание растворялось в музыке.

— Там танцуют «французскую могилу»! — сказала в пространство Катерина, которая была снова со стаканом рома. — Мы пойдем посмотрим! Я не понимаю, зачем люди ходят в Музей Карнавалов, когда надо просто попасть на сам карнавал…

— Это не карнавал — фестиваль! — строго поправил ее Фелипе в очередной раз.

— Какая разница! Все равно здорово!

Как только они с Фелипе отошли на несколько шагов, мы с Иваном снова прильнули друг к другу в огненном танце. Я не знаю, сколько он продолжался, пока не перестали призывно стучать барабаны. Мы расцепили руки, как будто позади у нас была долгая ночь безумного секса.

— Тебе понравилось? — спросил Иван, дыша тяжело.

— Это было слишком нескромно!

— Нет, это было великолепно! — вставила подошедшая к нам Катерина. — Я издалека наблюдала за вами. В этом танце был огонь!

— Ты великолепно двигаешься! — сказал Фелипе, обращаясь ко мне. — Мужчины вокруг просто голову потеряли. Я видел, как они на тебя пялились! А наши мужчины чувствуют настоящую женщину!

— Так… — протянула Катерина, испытующе глядя на него.

— Вот нам только сцен ревности не хватало! — рассмеялась я. — Это был только танец!

— Не только! — тихо ответил Иван. — Теперь ты точно будешь моей!

— Что? — протянула я насмешливо и немного испуганно.

— Вот увидишь!

Вчетвером мы пошли вдоль улицы, где через каждые двадцать метров танцевали и пели. Время от времени мы с Иваном тоже падали в объятия друг другу. Я думала, дело только в роме, который мы пили без конца.

— Какие красивые женщины кругом! — наконец призналась я. — Если бы я была мужчиной… наверно, я не уехала бы из Сантьяго!

— Если бы я был женщиной, я выбрал бы только кубинца! — уверенно вторил мне Фелипе.

— Какие у ваших мужчин прекрасные фигуры! — сказала я, с дрожью вспоминая, как моя рука скользила по телу Ивана. — Вы что, все поголовно занимаетесь в тренажерных залах?

— Отнюдь! — рассмеялся Иван. — Это просто хорошая генетика.

— Нет, это фантастика! — заявила полупьяная Катерина и задрала майку Фелипе. — Вы только гляньте на этот торс!

— Супер! — сказала я, глядя на накачанное смуглое тело с черными завитками волос.

— Вот и я так считаю! — ответила мне совкубинка. — Поэтому я не уехала с Кубы, несмотря на то, что меня звали обратно мать и сестры. Что толку в обеспеченной жизни, когда в ней нет страсти! Тут все говорят, что русские женщины приезжают на Кубу за длинными членами. Но это не так. Вероника, скажи. Есть страсть, перед которой меркнет все остальное богатство и самые прекрасные блага мира оказываются ненужными!

— Смотрите, наступает апофеоз праздника! — сказал нам Иван. Он тоже, похоже, пребывал в непонятной эйфории и смотрел на меня долгим, как будто потемневшим взглядом.

На улицах, кроме музыкантов и танцоров, появились факиры. Они зажигали огни и играли с ними в темном влажном воздухе южного Сантьяго. Это было волшебство, феерия, сказка!

— Поэтому фестиваль называется праздником Огней! — легко прикасаясь губами к моему уху, сказал Иван. Я ответила ему легким, скользящим по влажной коже поцелуем. Держать себя в руках становилось все труднее.

Кругом развернулось феерическое огненное шоу. В вечернем воздухе плавали тысячи огней. В этом было что-то фантастическое, волшебное, индийское. Перед нами полыхал мистический восток. В звездное небо возносились языки огня. Там и тут факиры глотали их, впуская в себя первобытное пламя.

Завершилось необычное действо салютом. Он искрами рассыпался над темным городом, как будто старый Сантьяго огромным факиром тоже глотал всполохи праздника.

— Это была настоящая феерия! — сказала, покачиваясь, Катерина. — Я давно так не танцевала!

— Мы идем ко мне домой! — заявил Фелипе.

Совкубинка не сопротивлялась.

— Вероника, возьми ключи… Я сегодня пойду ночевать к моему любовнику! Чует мое сердце, нас ждет безумный секс!

Мы с Иваном переглянулись. В этот момент я уже точно знала, что судьба намеренно оставляет нас наедине с ним. Я не помню, как мы доехали до дома Катерины. По-моему, все началось еще в повозке, когда мы целовались, как безумные.

Это была долгая необыкновенная ночь. Я настолько привыкла, что русским мужчинам приходится все объяснять, растолковывать, просить их об одолжениях, активно действовать самой, что эта налетевшая незнакомая страсть была для меня полной неожиданностью. Не спрашивая меня ни о чем, Иван уложил меня на кровать и с головы до ног медленно растер ароматным пальмовым маслом. Никогда еще мужчина не прикасался ко мне так! Его руки скользили по мне то с замиранием, то быстрее, высвобождая мое разгорающееся внутреннее пламя. Наконец оно полыхнуло так сильно, что к концу массажа я почувствовала, что я готова на все… И даже еще на большее!

Это была первая ночь, когда я не думала о Виталии. Я просто вообще ни о чем не думала, плавясь убывающей луной в сильных и страстных руках кубинца. В моем теле не было ничего, что не принадлежало бы в те мгновения ему.

Я вспомнила о бессовестно позабытом мной депутате лишь наутро: это была моя первая настоящая измена за пять лет! Но и сейчас Иван отвлек меня поцелуем, принес мне ароматный крепкий кофе в постель.

— Я помню, русские женщины это любят! — сказал он.

— Откуда ты знаешь? — я была глубоко тронута.

— Я все-таки наполовину русский! И пожил в России!

Я маленькими глотками пила горьковатый крепкий кофе, а кубинец покрывал мне ноги долгими поцелуями.

— Как ты прекрасна!

— Да перестань! — засмущалась я. — У меня далеко не идеальная фигура, ты просто не присматривался…

— Я присмотрелся давно!.. Нет. Я увидел с первого взгляда! Ты настоящая русская женщина, но с кубинской кровью. И я сразу почувствовал в тебе скрытый огонь!

— Почему не сказал?

— Видел, что ты не готова. И Даниэль рассказал мне твою историю… Мне было так жалко тебя! Хотелось начистить этому Виталию морду!

— Ах, Даниэль, мерзавец… — на минуту рассердилась я. — Теперь все позади! Благодаря тебе!

Я обняла Ивана за шею и притянула к себе. Мы занимались любовью до полудня, пока солнце не стало прямым и ослепительно-жарким. Находиться в раскалившемся доме дольше не было никакой возможности. Я приняла прохладный душ, мучительно пытаясь остыть то ли от повисшей в воздухе жары, то ли от зноя кубинских ласк. И то, и другое — тщетно!

— Поехали, проветримся немного. И посмотрим заодно пиратскую крепость Кастильо-де-Сан-Педро-дель-Морро! Это местная достопримечательность, — торжественно провозгласил Иван. — Наши друзья, наверно, до вечера не вернутся… А если и вернутся — у Фелипе есть ключи!

— Едем! — сказала я, все еще до конца не приходя в сознание от прошедшей ночи.

Не помню, сколько раз мы останавливались по пути в крепость. Иван гладил мне руки и целовал меня, и я не могла ему отказать. Я таяла и тонула в его ласках. Проезжающие мимо машины весело сигналили, но нам не было до них никакого дела.

— Я никогда не занималась любовью в машине! — сказала я наконец.

— Я тоже! — весело отозвался Иван. — Но как это классно!

В итоге к крепости мы добрались, когда солнце палило особенно нещадно. Хорошо, что я прихватила с собой тонкую белую шаль: спасла плечи и руки от неминуемого солнечного ожога. При таком яростном солнце никакой защитный крем не выдержит.

— А эту крепость построили, чтобы защищаться от пиратов, как в Гаване? — спросила я, когда мы поднимались к величественной постройке.

— В Сантьяго с пиратами всегда было немного проще, чем в других местах! — ответил Иван. — Они боялись приближаться к городу чересчур близко — тут всегда была мощная береговая артиллерия. Поэтому разбойники караулили галеоны подальше, в море. Хотя, и пушки не всех останавливали. Был такой безбашенный морской волк Франсуа ле Клерк, ему все нипочем было. Он захватил город и почти месяц в нем хозяйничал, пока ему не предложили приличный выкуп. Только после этого он покинул Сантьяго и снова вышел на разбойную морскую дорогу!

— А в каком веке крепость была построена?

— В семнадцатом, по приказу губернатора Педро де ла Рока; не уверен, но по-моему, датой завершения строительства называют 1669 год. Когда-то эта крепость считалась очень передовой и защищенной с военной точки зрения: в ней два трехъярусных бастиона, бойницы, перекидной мост, она окружена рвом. Чего только не повидала старушка на своем веку! Тем не менее, она сохранилась лучше всех крепостей в Карибском бассейне. Несмотря на то, что и англичане ее разгромить пытались, и от землетрясений она неоднократно страдала. А потом и вовсе превратилась в тюрьму! Такая вот история…

Мы прошли через ряды торговцев африканскими статуэтками, майками с Че Геварой и поднялись высоко на холм, где торжественно возвышалась крепость. Боже мой, какой оттуда был вид! У меня просто дыхание едва не остановилось. Непередаваемая изумрудно-голубая глубина Карибского моря играла в солнечных лучах целой гаммой оттенков. Высокое кубинское небо в легких облачках казалось продолжением моря. Причудливая изломанность рельефа берега придавала пейзажу неповторимое своеобразие. И только неистребимо вьющиеся у всех туристических достопримечательностей продавцы паленых сигар портили природно-архитектурную идиллию. Отвязаться от них было не так уж просто.

— Сигары свернуты на бедрах молодой мулатки! — бежал за Иваном, истошно крича, торговец.

— Да, ладно! — отмахнулся Иван. — Знаю я, в каком грязном партикуляре вы их крутите! И какая вонючая второсортная трипа, начинка, у них внутри!

Парни заворчали недовольно, но сразу отстали.

— А что, хорошие сигары правда крутятся у молодых женщин-мулаток на бедрах? — переспросила я.

— Это в принципе невозможно, хотя сворачивается каждая сигара действительно вручную! Есть даже специальная профессия — торседорес, она требует таланта и навыка. Край табачного листа обрезается острым лезвием, так что бедра и другие части тела молодых мулаток исключены, — успокоил меня мой гид. — А так — очередная байка для охмурения доверчивых туристов, но звучит заманчиво, правда? Многие туристы ловятся именно на это. Кстати, название самых известных кубинских сигар «Коиба» переводится с индейского наречия очень просто: табак. Именно индейцы научили весь мир курить сигары. Самая старая марка сигар на острове — «Монтекристо», самая романтичная, воспетая Гарсиа Лоркой, — «Ромео и Джульетта». А вообще, табачное производство — дело, точнее искусство, очень тонкое. Сначала табак растят на специальных плантациях, преимущественно на западе Кубы, потом собирают вручную и сушат по особой технологии. Важна каждая деталь процесса! Как и хороший алкоголь, табак требует выдержки!

Мы перешли через мостик и по прохладному коридору прошли внутрь крепости. Наши шаги гулко отдавались в старинных переходах.

— Сейчас в крепости открыт музей пиратства. До недавнего времени это был единственный такой музей в мире!

— Как замысловато меняется жизнь! — вздохнула я. — Когда-то эта крепость служила защитой от разбойников моря, а сейчас в ее стенах находится музей, им посвященный!

Показывая на старинные карты, Иван довольно долго рассказывал мне о моделях кораблей и судьбах испанских галеонов, сотни из которых в разное время стали жертвами пиратских набегов. В оружейной палате мы рассматривали порыжевшие от времени старинные пушки.

— А посмотри, каким оружием сражались пираты! Это абордажные сабли и топоры, пистолеты, — пираты всегда были вооружены до зубов! Здесь еще есть их одежда, они носили просторные рубахи и штаны, а голову повязывали платком. Взгляни, как интересно, это немногое уцелевшее из пиратских сокровищ…

Похоже, Иван мог часами рассказывать о море, сокровищах и пиратах — явно то был его конек! Если честно, я слушала вполуха, все еще находясь в состоянии блаженной эйфории, в которую меня погрузили прошедшие сутки. Кто бы мог подумать, что все перемены произойдут так быстро? Только десять дней назад я собиралась замуж за Виталия…

— Я вижу, тебя мои рассказы не слишком вдохновляют! — сказал Иван и приобнял меня. — А мне всегда было интересно море и все, что с ним связано! В морской стихии всегда живет дух приключений, это меня вдохновляет! В детстве я очень любил книжки про пиратов, а уж когда стал с искателями сокровищ общаться… Попадая в старинные крепости, я всегда представляю себе, какие события развертывались тут, какие бои шли в море! Кстати, забыл тебе сказать, десять лет назад крепость была объявлена ЮНЕСКО культурным достоянием человечества! Может быть, ты хочешь посмотреть пыточные камеры или тюремные?

— Нет-нет! — поспешила заверить я. — Лучше заглянем в здешнюю часовню. А потом поедем еще куда-нибудь. Я немного побаиваюсь старых крепостей. В них есть что-то не от мира сего. Мне кажется, в холодных каменных переходах бродят не успокоившиеся духи…

— Какая ты впечатлительная, однако! Каждый вечер, как и в Гаване, в местной крепости стреляют из настоящей пушки. Не будем дожидаться этого события?

— Думаю, с нами может приключиться кое-что и поинтереснее! — подмигнула я моему спутнику. Перспектива провести в крепости еще несколько часов мне совершенно не улыбалась.

— Тогда поедем мы с тобой в заповедник Баконао и проведем вечер на природе, на закат посмотрим, идет?

— Там так же красиво, как тут?

— Местами даже красивее, хотя в это трудно поверить! — сказал Иван.

— Тогда едем скорее!

Когда мы вышли из полутемных коридоров крепости, где, несмотря на изматывающую уличную жару, было неуютно и сыровато, я с радостью вдохнула обжигающий воздух и подставила лицо солнечным лучам.

Мы поехали в Баконао. По пути мой друг показал мне небольшую бухточку, где плескалась пара десятков кудрявых негритят.

— Один из местных излюбленных пляжей. Детишки его очень любят. Недалеко от города и мелко…

Пока мы ехали, я не уставала поражаться количеству топорной наглядной агитации вдоль дороги в заповедник. От физиономий пяти мучеников-героев, погибших в этих местах и ставших почти иконами, скоро стало подташнивать.

— Ничего не поделаешь! Революционные места! — улыбнулся Иван. — Провинция Сантьяго — испокон веку революционная и свободолюбивая, все национально-освободительные движения отсюда, здесь же долго и кровопролитно бились фиделисты с батистовцами.

— Просто агитация совсем не вписывается в романтику сельского пейзажа и роскошного моря! — сэмоционировала я.

— Скоро начнется Баконао, картина изменится! Мы едем в самый настоящий биосферный заповедник. И к тому же, самый крупный на острове! — заверил мой гид.

И действительно, через несколько минут наша машина стала кружить на дорожном серпантине, мы поднялись в горы, как будто оказались в другом мире. Кругом — зелено и красиво! Мирно пасутся козы с козлятами.

— Это уже заповедник, — пояснил Иван. — Он поделен на несколько частей. Думаю, нас не сильно интересует доисторическая часть, где стоят динозавры, хоть и железные, но в натуральную величину. Я лучше отвезу тебя к морю. Ты увидишь прекрасные дикие пляжи, где можно побыть только вдвоем!

Он игриво погладил мне коленку, я замурлыкала, как кошка. Почему я так много лет не могла изменить Виталию, даже думать не хотела о том, что представляли из себя на деле наши отношения, упрямо тянула под венец против его воли, а тут без тени смущения отдалась случайному знакомому шальному кубинцу?

— Ты снова задумалась? — спросил он, заглядывая в глаза. — Ты вспомнила о нем?

— Да, так, накрыло немного… И как только ты все чувствуешь?

— Просто мой близкий родственник — новый муж матери — бабалао! — расхохотался Иван.

— Это все объясняет!

— В Баконао можно провести весь день — и на лошадях покататься, и погулять, и на скульптуры посмотреть, и на животных. А еще — сходить в аквариум и дельфинарий на берегу!

— А перекусить можно? — спросила я, чувствуя, что настало время подкрепить силы.

— Мы сделаем это на берегу моря.

— А вот уже и оно! — воскликнула я.

— Здесь самые массовые пляжи, поэтому тут обычно многолюдно, мы не будем останавливаться. Отъедем немного подальше, в сторону Гуантанамо.

— Гуантанамо? — удивилась я. — Это знаменитая американская база?

— Не только! Это еще и провинция, соседняя с Сантьяго. Тут до нее рукой подать.

— А ты мне все-таки объясни, откуда взялась американская база на Острове Свободы?

— Долгая история, — ответил Иван. — Территория была передана американцам по договору концессии задолго до революции 1959 года, в самом начале века — в 1903 году, когда островом перестала управлять американская военная администрация. Гуантанамо — старейшая база США за пределами страны, к тому же расположенная всего в 400 милях от Майами. Между ними беспрерывное паромное сообщение действует. На базе есть несколько школ, включая воскресную, ведь живут там не только военные, но и их семьи.

— Я никак понять не могу, как кубинское руководство терпит чужое военное присутствие у себя на территории!

— Закрыть базу, если соблюдать договор концессии, можно только по обоюдному согласию сторон. Понятно, что у американцев желания уходить с Кубы нет. Фидель пытался применить силу, бороться с американцами, но ничего не вышло. Перекрыл им воду — так они свой опреснительный завод и водопровод построили… Электричество отключил — они и тут перешли на самообеспечение. До истечения срока действия договора ничего нельзя сделать! Американцы не хотят договариваться и уходить с острова по-хорошему. Поэтому пока сохраняется вооруженный нейтралитет: кубинские и американские военные пока круглосуточно следят друг за другом.

— А на базе действительно есть тюрьма, о которой часто в прессе жуткие истории рассказывают?

— Есть, одна из самых страшных тюрем в мире, там содержатся люди, обвиняемые в терроризме: «Талибан», «Аль-Каида» и все такое. Многие заключенные не выдерживают, голодают в знак протеста, кончают жизнь самоубийством. Говорят, там просто нечеловеческие условия, пытки, жестокое обращение с людьми.

— Против изуверств и бесчеловечности тюрьмы Гуантанамо постоянно борются правозащитники в мире, — сказала я, припомнив несколько телевизионных сюжетов.

— Только пока у них ничего не выходит… А еще база в Гуантанамо служила резервацией для бежавших гаитянцев, а потом туда свозили кубинцев, которые пытались вплавь добраться до США. Пока они оставались на базе, американцы решали, кого они готовы принять в Штатах, а кого надо вернуть обратно Кубе. Всего через Гуантанамо больше 40 тысяч беженцев прошло!

— Тебе не доводилось там бывать?

— Нет, туда близко не подойдешь. Военные посты начинаются примерно за сорок километров. Можно только с окрестных холмов, если взять хороший бинокль, крыши построек разглядеть. Есть такие естественные смотровые площадки, самая близкая — в десяти километрах от базы. Туда даже туристов за деньги на экскурсии водят. Слово «Гуантанамо» звучит для них притягательно! Но попасть на саму базу невозможно: там все под током, колючая проволока, противотанковые рвы. И сбежать оттуда тоже нереально…

Страшный рассказ о местах не столь отдаленных резко контрастировал с восхитительно-мирным окружающим пейзажем и казался от этого почти фантастикой. Дорога по краю моря была очень хороша: справа открывались то коралловые обрывы, то маленькие песчаные пляжи.

Мы перекусили в небольшом ресторанчике с морской кухней. Здесь впервые за все время моих странствий по острову мне привелось отведать нормальной свежей рыбы! Я была просто на вершине гастрономического блаженства.

— Не понимаю! — в сердцах сказала я. — Как у страны, окруженной теплыми водами, с такой длинной и доступной береговой линией вообще могут быть проблемы с нехваткой рыбы? Почему населению даже по талонам дают всего одну мороженную рыбину, да и ту — без головы?

— Все очень просто. В «специальный период» Куба практически потеряла весь рыболовецкий флот: средств для ремонта кораблей не хватало. Да и всегда существовала опасность, что такой вот кораблик поплывет совсем не рыбу ловить, а в соседнее недружественное государство, где команда немедленно попросит политическое убежище. Рыба у нас, как и многое остальное, — эксклюзивная еда для туристов. Вот так, в морских ресторанчиках, можно и лобстеров отведать, и разных других морских гадов. Но это — места не для всех…

— Я понимаю.

— Минут через пятнадцать мы будем в замечательной бухте! — сказал Иван. — Так жарко было днем, нам не мешает освежиться.

— Но у меня нет купальника! — сказала я, смеясь.

— Какое совпадение: у меня тоже!

— А на Кубе можно быть нудистом?

— В принципе, нет, но, если очень хочется, как всегда, есть исключения. Считай, что мы окажемся на нудистском пляже для двоих!

Припарковавшись, мы вышли на берег. Заросли невысокого кустарника скрывали полоску пляжа от дороги, к тому же бухточка оказалась изогнутой, прикрытой от чужих глаз скалой из мертвых кораллов.

— Ну, будут офицеры разглядывать обнаженных купальщиков в бинокль с ближайшей военной базы, но это нас вряд ли беспокоит, правда? — пошутил Иван.

Мы разделись наперегонки.

— Как же я буду купаться? — спросила я, с ужасом поглядывая на дно, усеянное острыми мертвыми кораллами. На них пышными колониями гнездились разноцветные водоросли. — Тут же сильный прибой, мы разобьем ноги!

— Есть небольшой секрет! Отойди чуть правее. Сделай осторожно несколько шагов… Что перед тобой?

— Углубление в дне, — сказала я, с опаской приглядываясь.

— Естественная природная ванна! — усмехнулся мой друг. — Садись в нее, не бойся! Теперь море сделает тебе массаж!

Я с опаской сначала поставила одну ногу в ямку, потом вторую. Дно было мягким, песчаным. Осторожно я села, держась руками за коралловые выступы. Море накатило волны мне на грудь. Вода была очень соленой и почти горячей! Джакузи — ни дать, ни взять! Только стократ лучше, поскольку природное. Тело слегка покачивалось в воде, словно в невесомости. Над моим животом время от времени бабочками скользили маленькие разноцветные рыбки. При желании их можно было взять в ладонь…

— А ведь, правда, классно! — сказала я, расслабляясь окончательно и подставляя садящемуся солнцу лицо.

— А я что говорил? В тесноте — не в обиде!

Иван забрался ко мне, и мы закачались на волнах вдвоем.

— Наверно, издалека мы тоже похожи на коралловые выступы! — сказала я.

— Нет, скорее — на водоросли, — улыбнулся Иван, крепче обнимая меня всем телом.

В воде можно было плескаться бесконечно. Отрываясь от поцелуя, я видела, что солнце опускается все ниже, краски на горизонте становятся все ярче. Вода меняла цвет вместе с небом, из пронзительно-бирюзовой становясь нежно-розовой и ярко-алой.

Когда над горизонтом остались только широкие цветные полосы и в кустах отчаянно заголосили ночные птицы, Иван осторожно, на руках вынес меня из воды. Наши тела обсыхали очень быстро — то ли от прибрежного ветра, то ли от бесконечных поцелуев.

Я стала танцевать на огромном плоском камне, еще горячем от дневного долгого зноя. Мокрые волосы развевались по ветру.

— Ты похожа на дикарку из племени, что жили когда-то в этих местах. Места тут сплошь индейские! — задумчиво сказал мой спутник, который смотрел на меня, не отрываясь. — Или на Очун! Твоя кожа божественна. Она кажется медовой!

К Катерине мы добрались глубоко за полночь. Она дремала в плетеном кресле-качалке у порога, на улице. Заслышав мотор, она вскочила с места и едва не бросилась к нам под колеса.

— Ну, явились — не запылились! И где вы, спрашивается, шлялись весь день? Мы уже не знали, куда на поиски отправиться! — проворчала она, внимательно приглядываясь. Увидев наши в темноте сиявшие лица, обрадованно расхохоталась: — Все с вами ясно, так я и сказала Филиппку моему еще вчера! Проходите, так уж и быть.

— Завтра нам надо уже уезжать, Катерина, — сказал Иван. — Хочу еще Тринидад Веронике показать! А то меня и дела в Гаване ждут.

— Жаль, весело мне с вами было! — сказала Катерина. — И очень я за вас рада. Оба вы такие, немного странные… Я уж сомневалась, что и поцеловаться-то решитесь!

— А как вы с Фелипе?

— Замечательно! — торжествующе сообщила совкубинка. — Понятно, до очередной ссоры, она не за горами, но все равно! А еще думаем о том, чтобы начать жить вместе. Наверно, на следующей неделе Филиппок ко мне переедет! А на выходные, после того, как мой мачо зарплату получит, мы собираемся на Плайя Эсмеральда, в Ольгин. Там редкая красота и романтика, да и людей немного. Хочется новых ощущений!

Утром мы распрощались с Катериной почти по-родственному.

— С кем я буду теперь говорить по-русски? — сетовала она. — Вот Филиппка выучу, будет у меня полиглотом!

— Приезжай на родину как-нибудь!

— Может, и приеду! — уклончиво ответила совкубинка. — Правда, не знаю, когда.

— А вернуться окончательно не думаешь?

— Ни за что! — уверенно воскликнула Катерина. — Что я там делать буду? Я уже вросла в эту жизнь. Когда говорю «у нас», сама не знаю, что имею в виду — Россию или Кубу. Я чувствую себя здесь своей! А новой России — совсем не знаю. К тому же там нет таких мужчин, как мой Фелипе! Так что уж лучше — вы к нам!

Мы посмеялись и с легким сердцем двинулись в сторону Гаваны.

Возвращались в Гавану мы весело, обсуждая местную жизнь, которая удивлять не переставала. Изредка навстречу попадались междугородние грузовики и трактора. Вдруг нас обогнал шикарный новый «БМВ» с оранжевыми номерами.

— Ничего себе! А я и не знала, что у вас на острове такие машины есть! И почему у «Бэшки» такие странные номера?

— Есть разные! — заверил Иван. — На Кубе номера, как и люди, тоже разноцветные, если ты заметила. Этот «БМВ» принадлежит иностранному предприятию. А у меня номера — желтые, что означает — частная машина.

— А какие еще есть? — заинтересовалась я.

— С синими номерами ездят государственные машины. Если приглядишься, их тут больше всего. Еще есть зеленые номера — это военные, черные — дипломатические, коричневые — туристические. Очень удобно — едешь и знаешь, кто с тобой рядом.

— И какие, например, привилегии у туристических номеров по сравнению с частными?

— Что позволено Юпитеру — не позволено быку! — хмыкнул Иван. — К туристам наши полицейские обычно без дела не цепляются, прощают им многие нарушения, за которые на моей машине оштрафовали ли бы однозначно. Ну, скажем, парковки в неположенных местах или превышение скорости. Если ты заметила, я езжу очень осторожно, несмотря на то, что у меня есть специальная бумага-разрешение, позволяющая возить туристов и тоже дающая кое-какие преимущества.

— У меня еще вопрос назрел! — сообщила я, когда мы проезжали по одному из небольших городков. — Повсюду на Кубе, в какую глушь мы бы ни забирались, расставлены бюсты Хосе Марти. На бумажных песо — все то же знакомое до боли лицо! Я, конечно, понимаю, что это герой национального освобождения и все такое. Но почему его так много? Даже больше, чем Фиделя и Че?

— Говорят, Марти был великий человек, даже гений. Уже в пятнадцать лет он написал несколько поэм, а в шестнадцать — создал газету! Потом был выслан с Кубы, учился в Испании, странствовал по миру, занимаясь формированием идеологии освободительного движения Кубы. В 1892 году Марти создал Революционную Партию Кубы. Но что лично меня поражает, у него, пламенного революционера, была удивительная тонкость восприятия. Например, однажды он, под впечатлением от увиденного, написал удивительную статью «Выставка живописи русского художника Верещагина», где потрясающе подметил многие особенности русского характера и души. Хосе Марти был знаком с творчеством Пушкина и посвятил ему яркие, проникновенные строки. Увлекающаяся романтичная натура! Он очень тонко чувствовал искусство! Хотя наша с тобой знакомая Катерина иначе как нарциссом и пьянчужкой его не называет. Марти ведь и погиб очень по-дурацки, зачем-то доказывая всем, что он настоящий мужчина, в первом же бою у Дос Риос, в 1895 году. Хотя мой брат Даниэль величает его не иначе, как «наш апостол».

— Все понятно, но апостол-то причем?

— Просто Даниэль — масон, — просто ответил Иван. — У них есть свои понятия обо всем.

— Масон?! — обалдела я. — А разве на Кубе не запрещены масоны?

— Похоже, ты разве не обращала внимания на большое количество зданий с масонской символикой везде, где мы были? — вопросом на вопрос ответил мой друг.

— Нет, честно говоря. Видимо, я была поглощена другими вещами… Так на Кубе правда есть масоны?

— Да. А что тут такого? — удивился Иван.

— Я думала, революция и масонство — понятия несовместимые!

— Ошибаешься! Масоны на Кубе и до революции были, и после. Они тут как кружок по интересам, — пожал плечами мой друг. — Приедем в Гавану, попроси Даниэля, он тебя отведет в их Великий Храм!

— Здорово! — обрадовалась я. — Никогда не общалась с живыми масонами. В России их не жалуют. Это вроде как нехороший ярлык. Афишировать себя как масона не очень-то удобно.

— В провинции Санкти Спиритус и городе Тринидаде, куда мы сейчас въезжаем, тоже несколько масонских лож.

— Даже несколько! — удивилась я.

— Да их на острове десятки! Даниэль потом тебя просветит на этот счет. А я тебе лучше про Тринидад пару слов скажу. Городок интересный!

Мы въехали на улочку, поднимающуюся вверх от моря. Вдалеке размытыми в облаках силуэтами стояли горы. Как во многих других кубинских городишках, кварталы были нарезаны четкими квадратами. По обе стороны дороги стояли разноцветные домишки с колоннами времен пиратства, а то и первых конкистадоров. На большинстве строений краска основательно облезла, другие и вовсе казались полуразрушенными. Черепичные крыши давно выцвели под безжалостным тропическим солнцем.

Все, что представало глазу, больше походило на остановившийся сон, чем на реальную жизнь. Вот любопытствующие лица, замершие в высоких окнах обветренных стен. А вот женщины на балконе неспешно беседуют и разглядывают редких прохожих. У дверей, в тени навесов, в дремоте тропического дня в экзотических позах застыли ленивые мужчины, и даже сигаретный дым растворяется в пространстве чересчур медленно.

Минут двадцать мы простояли на дороге без движения, мучительно ожидая, пока на узкой улочке впишется в поворот слишком крокодилистый для местных перекрестков туристический автобус.

Как и на гаванском Малеконе, некоторые дома ближе к центру города активно реконструировались: стояли в лесах, перекрашивались. Но это не портило общей неспешной, расслабленной тринидадской атмосферы.

— Знаешь, — поделилась я своими наблюдениями, — у меня такое ощущение, что я очутилась то ли в восемнадцатом, то ли девятнадцатом веке! Скажи, этот город уснул? Или его законсервировали злые палерос? Если бы не туристы на каждом шагу, я бы так и полагала.

— А ты права! Тринидад — в некотором смысле застыл во времени! Именно поэтому он тоже — среди культурного наследия ЮНЕСКО, эта организация выделила средства, чтобы сохранить его необычность. Тринидад — настоящий колониальный город-музей! Если Сантьяго называют самым Карибским городом Кубы, то Тринидад, пожалуй, самый испанский. Его основал все тот же неутомимый Диего Веласкес в 1514 году, дав ему название Вилла де Сантиссима Тринидад. Вот здесь, в тупичке, мы оставим машину и пройдемся пешком.

Вверх по улочке нас вела старинная булыжная мостовая.

— Собственно, главные достопримечательности сосредоточены на этом пятачке, — сказал Иван. — Это Плаза Майор, тут — главная приходская церковь, чуть поодаль — музеи. Не зря Тринидад называют городом музеев — здесь они на все вкусы — архитектурный, археологический, естественных наук имени Александра Гумбольта…

— Слушай! — перебила я Ивана. — А причем тут Гумбольт? Мы еще когда по Гаване гуляли, я встречала его имя на улицах.

— Видный ученый Гумбольт посещал Кубу в начале XIX века, оставил записи, посвященные ее экономике и политике. Его у нас уважают! А еще в Тринидаде есть даже романтический музей!

— Романтический? — улыбнулась я ехидно. — Это очень интересно! Может, сходим?

— Это не то, о чем ты подумала, — почему-то покраснев, сказал Иван. — В бывшем особняке плантатора, владельца двух сахарных фабрик, графа Брунета выставлены редкие коллекции мебели, картин, антиквариата. Но мне лично нравится музей борьбы с бандитизмом! Он расположен в монастыре Святого Франциска, когда-то там монахи-францисканцы жили, потом стоял испанский гарнизон. Колокольня монастыря, кстати, — символ города!

— То бандиты, то пираты! — вновь усмехнулась я. — И с какими же бандитами тут боролись? Кто устраивал набеги на бедный провинциальный Тринидад-Троицк?

— Ну, бандиты — это не совсем верно. Правильнее, противники революции. Несмотря на то, что «Движение 26 июля» во главе с Фиделем сначала получило поддержку не только нищих и обездоленных, но и крупных промышленников, которых не устраивала экономическая зависимость от США. Но после революции ситуация изменилась. Экономическая политика новой власти, национализация имущества, сближение с СССР тоже многих не устраивали. Поэтому стихийно образовались движения противников революции. Многие из оппозиционеров укрылись в местных горах, в массиве Сьерра-Эскамбрей. То есть, создали нечто вроде новой герильи. Кстати, именно здесь, а не в заливе Свиней по первоначальному плану должны были высаживаться американские войска в 1960. В горах оппозиционеров долго и героически ловили сторонники победившей революции! Этому-то и посвящена экспозиция музея.

— Музей революции, значит, очередной! Только вид с боку, — вздохнула я немного разочарованно. — Ну, ладно, понятно. Сейчас Тринидад — город-музей. Но он же не всегда был таким! Что тут было раньше?

— У города интересная история! Раньше Тринидад был крупным экономическим центром: сюда свозили рабов, в округе разрабатывались огромные сахарные плантации. Вот в этом как раз квартале селились богатые плантаторы-сахарозаводчики. Фасадом на площадь выходит бывший особняк семьи Санчес-Иснага, ныне — музей колониальной архитектуры. И еще интересная деталь. После революции некоторые населенные пункты и улицы в городах были переименованы.

— Как везде! — хмыкнула я.

— Так вот, в Тринидаде в ходу и старые, и новые названия. Кому как больше нравится — так улицы и называют. Кое-где на домах даже оба названия написаны!

Как это бывает на Кубе, тяжелые грозные тучи подкрались незаметно, и за считанные минуты город-музей накрыл мощный тропический ливень. Я нигде не видела таких дождей! Капли настолько большие и тяжелые, что кажется, это град, а не дождь. Людей с улиц как ветром сдуло. Иван сдернул с себя рубашку и накрыл меня. Мы бросились к машине.

— Подождем немного, ехать нельзя, видимости никакой! — сказал мой персональный водитель. — Да и ветер мне не нравится. Что-то уж очень порывистый и сильный. Не пригнал бы чего! Мы тут с тобой от действительности совсем оторвались…

— Ладно, посмотрим, что будет! «Титаник» смотрел? — спросила я, сделав серьезное лицо.

— Да, только давно. А что?

— Да есть там одна сцена…

Под гул водопада тропического дождя мы, промокшие насквозь, занимались любовью прямо в центре исторического города-музея. Иван отпрянул от меня, только заслышав приближающиеся детские возгласы и смех. Ливень ослабел, на улицу высыпали ребятишки. Они носились, по колено в глубоких лужах, играли в мяч и, жизнерадостно хохоча, брызгались дождевой водой.

Вниз по улице вихрями уносились могучие мутные потоки. Воздух стоял густо, тяжело, влажно, затрудняя и без того давно сбившееся дыхание.

— Ну что, кажется, уже и дождь кончается. Едем? Я должен в целости доставить тебя в Гавану, нас Даниэль ждет.

— Едем! — весело кивнула я мокрой головой, с трудом настраиваясь на страноведческий лад. — И не забудь поведать, почему прекратился расцвет этого города? Кажется, мы на этом остановились?

— Все дело в экономике: изменились приоритеты! Когда рабство отменили, в Тринидад перестали завозить рабов. Дела зачахли, активные да богатые переместились в Гавану и другие города. Вот и все. Сто лет Тринидадом никто не интересовался, его не ремонтировали по-серьезному, не перестраивали. Поэтому он и сохранился таким!

Как настоящий крейсер, машина разрезала корпусом водяные потоки, поднимая тучу брызг, что приводило полуголых ребятишек, бегущих вдоль дороги, в неописуемый восторг. Мы вырулили на шоссе, ведущее в сторону Гаваны.

В этот момент у Ивана зазвонил мобильник.

— Даниэль! Наверно, потерял нас! — сказал он, снимая трубку. — Как ты, братишка?

По мере того, как он слушал Даниэля, лицо его вытягивалось от неожиданности.

— Что такое? — спросила я.

— Две новости, — сообщил мой друг. — Хорошая и плохая.

— Давай плохую! — помрачнела я.

— Гавану тоже заливает! Плюс штормовое предупреждение, волны уже — три с половиной метра. Плохой прогноз. Из примыкающих к Малекону домов всех эвакуируют. Если так пойдет и дальше — у нас тоже есть шансы ночевать, непонятно где.

— Может, обойдется?

— Будем надеяться!

— Ну, а какая хорошая новость?

— Кажется, Даниэль выяснил, кто твой отец. Только я пока толком ничего не понял… Связь плохая.

— Да ты что!.. — всплеснула руками я и замерла.

— Ты же этого хотела! — Иван потрепал меня по голове. — Теперь держись! Да не дрожи ты так. Вот приедем — и все выясним!

Дорога до Гаваны пролетела для меня в параллельном измерении. Мое сознание было похоже на окружающую природу — рваные серые облака, проблески света, дождь и туман, полностью перекрывающие видимость. Тусклые фары встречных машин казались плавающими в воде светляками.

— Хочешь издалека посмотреть на волны над набережной? — из полусна меня вывел вопрос Ивана. — Сильное зрелище! В Москве такого не увидишь.

— Что? Да, хочу, конечно!

— Только из машины не выходить. Скорость ветра, наверно, километров сто двадцать, не меньше. Чувствуешь, как нас швыряет по дороге?

Он остановил машину на одной из довольно высоких улиц, откуда просматривался Малекон. Увиденное поразило меня. Куда исчезло ласковое бирюзовое море, котенком мурлыкавшее у моих ног? Перед нами свирепствовала штормовая стихия, грознее которой разве Библейский потоп. Огромные пенные валы мощно накатывали на берег, разбивались о парапет набережной и с шумом двигались дальше. Весь Малекон был залит водой.

— При таких штормах набережную для машин и пешеходов перекрывают. Передвигаться по ней становится действительно опасно! — пояснил Иван. — Но я вижу, что пока ситуация под контролем. Воды по нашим меркам немного.

— Ничего себе, немного! — восторженно воскликнула я, впившись взглядом в картину, которую творили ритмично и мощно перекатывающиеся через широкую набережную гигантские волны. Зрелище страшное и восхитительное одновременно! Наверно, я была бы способна смотреть на шторм еще долго, если бы не новости от Даниэля.

— Едем! — наконец сказала я, найдя в себе силы оторваться от грозного великолепия шторма.

— Придется добираться в объезд, — вздохнул Иван.

Когда мы попали в Старую Гавану, Даниэль не спал — сидел со свечкой и ждал нас на кухне: электричество вырубили с началом усиления ветра.

— Ну, наконец-то! — радостно поцеловал он нас по очереди. — Я волновался. Сильный ветер и шторм… У меня в термосе горячий кофе.

— Рассказывай, не томи! — с порога завелась я. — Что там слышно про моего отца? Это не шутка?

— Ты сядь, отдохни, выпей кофе. Вам надо согреться! Мне еще богатый ученик сегодня подарил бутылку виски, — задумчиво сказал Даниэль, переводя взгляд с меня на Ивана. — А что у вас было-то?

— У нас? — переглянулись мы и захохотали. — А что, так заметно?

— Твой загар менее заметен, Иван! А твои глаза, Вероника, в темноте слепят, как прожекторы! — проворчал Даниэль. — Ну, брат, ты даешь! Стоило тебе только русскую девушку доверить…

— Я тебе в следующий раз доверю красивого мальчика. И посмотрю… — подмигнул ему Иван и посмотрел на окна, с которых, несмотря на жалюзи, в подставленные тазики стекала вода. — Черт, плохо, когда ставни протекают. Дани, нам давно пора затеять капитальный ремонт!

— Так что с моим отцом? — настаивала я, усевшись на кухне.

— Ты не поверишь! — начал Даниэль. — Мне кажется, мы его нашли… И он… Нет, расскажу все по порядку. Я сначала обратился в местное отделение CDR. Написал заявление, все, как полагается. Но ответ оттуда, вопреки обыкновению, что-то задерживался. А потом я встретился с Леонардо, мужем нашей матери, и показал ему цепь… Он же бабалао! Дело как раз по его части.

— Цепь? — удивилась я. — Ну, и?

— Он узнал ее!

— А я тебе что говорил?! — сказал Иван радостно. — Такие штуки не бывают случайными, у меня глаз наметан.

— Как это — узнал? — не поняла я.

— Держитесь оба! — Даниэль обвел нас с Иваном торжествующим взглядом. — Кажется, отец Вероники — двоюродный брат нашего Леонардо.

— Что? — в один голос спросили одинаково обалдевшие я и Иван.

— Вообще-то, Леонардо сейчас очень занят. Он делает очередной ритуал, у него в доме живет крестная дочь, немка… Но это неважно. Я показал ему цепь, он даже побелел весь, несколько минут смотрел на нее, не отрываясь. Спрашивает потом так взволнованно: — Откуда? Я ему говорю: — Из России! И рассказал всю историю. Он даже заплакал. Сказал, он узнал цепь. Она принадлежала его двоюродному брату, тоже известному бабалао…

— И где он сейчас? — затаив дыхание, спросила я.

— Он уже умер, к сожалению, — ответил Даниэль. — Но завтра вечером Леонардо и Лючия ждут Веронику у себя. Леонардо очень хотел поговорить! Он просто настаивал на немедленной встрече!

— А может быть, это ошибка? — придя в себя от первого шока, спросила я. — Может, есть цепи похожие, а может, эта цепь вовсе не принадлежала отцу, а кто-то ему ее просто дал на время или подарил… Эрнандо Родригес — очень распространенное имя, ты же сам говорил!

— Такие вещи, как эта цепь, никому не передают просто так! — сказал Иван.

— Поговоришь завтра с Леонардо, он сам тебе все расскажет! — уклончиво ответил Даниэль. — Я понимаю не больше вашего.

В железные ставни бил сильный ветер, откуда-то издали долетал шум моря.

— Вот разыгралась непогода! — обеспокоено сказал Иван, наливая мне кофе и стакан виски. — Надеюсь, нас не выселят на этот раз.

— Не должны! — ответил его брат. — Синоптики обещают, что ночью буря пойдет на убыль.

— Увидим! Сезон штормов только начинается, кто знает, что будет дальше…

У меня на душе бушевал такой же шторм, как и за окнами. Я верила и не верила словам Даниэля. Разве мог мой отец, любимец русских женщин Эрнандо Родригес, получивший высшее образование в СССР, быть колдуном? С другой стороны, погрузившись в местные реалии, я уже готова ожидать, чего угодно… Осознание того, что загадка моего появления на свет скоро может быть разгадана, пробивало меня нервной дрожью. Пламя свечи дрожало неровно, подчиняясь далеким порывам ветра. От этого окружающая реальность казалась искаженной, зыбкой и рваной.

— Даниэль, принеси плед. Она вся дрожит… — тихо сказал Иван.

Меня укрыли пледом и влили в меня еще полстакана виски. Стало теплее, но вряд ли — более спокойно.

— Иван сказал мне, что ты масон… — тихо произнесла я, глядя на Даниэля пристально. — Это правда?

— Да, — кивнул тот с легкой укоризной. — Вот, что значит, что родной брат — не масон. В нашем кругу не принято говорить о ком-то, что он — масон. Только сам человек может это сообщить. Он не имеет права говорить этого о других!

— Извини! — развел руками Иван.

— Ничего страшного. Я не скрываю этого. А почему тебе это интересно? — обратился Даниэль ко мне.

— Я говорила уже Ивану, в России отношение к масонам скорее негативное. Хотя почему — трудно объяснить. Я удивилась, что на острове победившей революции так спокойно действуют масоны!

— Может потому и действуют… На самом деле, я недавно вступил в братство, меньше двух лет назад. Пока знаю немного. Я в самом начале пути, а его длина — вся жизнь, — сказал Даниэль. — Но пока я не разочарован в масонерии!

— А что ты делаешь как масон? — задала я дурацкий вопрос. — Просто я совсем не представляю, что у вас в организации происходит и чем занимаются твои братья-каменщики!

— К сожалению, я не про все смогу тебе рассказать, — нахмурился тот. — Наверно, если коротко, я просто учусь быть свободно мыслящим человеком!

— Но все-таки, объясни, — настаивала я. — Почему масонство не запретили после революции? Ведь по сути это религиозная секта с политическими амбициями, как я это понимаю.

— Да что ты понимаешь! — тут глаза Даниэля стали заговорщицкими. — Есть много версий. По одной из них, разгадка в том, что сам Фидель в молодости принадлежал к одной из лож. То, что он еврей по материнской линии, ты, наверно, знаешь. А про его масонство обычно не говорят — только поговаривают тихим голосом. Доказательств официально представленных нет, но слухами земля полнится! А наши слухи сообщают все точнее и быстрее, чем радио.

— Неужели?

— Если ты не будешь задавать дурацких вопросов про современную политику, завтра могу отвезти тебя в наш Великий Храм! Современные масоны максимально дистанцируются от политики! Зато в храме есть библиотека и большой музей. Доступ не свободный, но я проведу. Леонардо сможет увидеться с тобой только вечером, так что днем мы вполне сможем осуществить задуманное и посетить Великий Храм!

— Вот и хорошо. У меня днем как раз дела ожидаются, — сказал Иван. — Стыдно сказать, я, гаванец, брат — член ложи, а я в этом музее ни разу не был! Все собираюсь…

— Ты просто лентяй! — поддел его Даниэль. — Тебе бы только денег заработать. О душе не заботишься!

— Теперь буду! — ответил его брат, взглянув на меня. — Мне боги сделали большой подарок! Я уже и не чаял…

— На самом деле, на Кубе есть разные масоны, — продолжил Даниэль. — В некоторых известных ложах сегодня царит страшный бардак. В настоящих старинных ложах довольно жесткие правила приема в масонерию. А есть ложи, куда за деньги спокойно вступают даже колдуны-«палочники»» или обычные шарлатаны, только чтобы вокруг себя ореол тайны создать!

— Вот поэтому я не сильно верю в современных российских масонов — по тем же причинам! Вступают все, кому не лень. И хвастаются потом!

— Поздно, однако! Продолжим дискуссию завтра, ладно? — зевнул Даниэль. — Пора на боковую. Вам теперь как, вместе стелить?

— Пожалуй, да! — улыбнулись мы с Иваном, глядя друг на друга.

Я немного отогрелась в объятьях Ивана и заснула через несколько часов под мерный вой ветра и шум дождя. Мое будущее и дальше обещало сплошные сюрпризы!

Утром меня разбудил Даниэль. Раньше со мной такого не бывало — я всегда чувствовала, когда рядом происходит малейшее движение. Видимо, на этот раз от усталости и беспокойства провалилась в полное небытие. Прохлопала даже уход Ивана!

— Привет! — сказал Даниэль, присев на край кровати. — Ты все еще хочешь увидеть настоящих масонов?

— А то!

— Тогда собирайся, нас ждут в Великом Храме! Я уже позвонил и договорился о встрече.

— Иван уже ушел?

— Да, довольно давно. Кажется, шторм пошел на спад… Ну да, вот, и электричество дали! Сварить тебе кофе?

— Спасибо!

Я выскользнула из кровати, приняла прохладный душ и оделась. Как дожить до вечера? Масоны подвернулись очень кстати!

Мы с Даниэлем двинулись пешком через Старую Гавану. Ветер стих, но последствия шторма еще были очень хорошо видны: по улицам стекали потоки воды, некоторые ставни были вывернуты наизнанку, двери — вышиблены. Бери мольберт — и пиши картину «После шторма»! Многие гаванцы шли, сняв обувь и закатав штаны. Я моментально промочила ноги, но это было нестрашно.

Масонский храм произвел на меня впечатление, если не сказать «впечатленьище». Глазам предстало бетонное здание, похожее на высотку на Новом Арбате, с макетом вращающегося земного шара на крыше. Неслабая заявка!

— Ничего себе! — присвистнула я. — И это все вы? Могучие масоны, мировая закулиса?

— Это в прошлом! — грустно сказал Даниэль. — В 1925 году Великий Мастер Креспо бросил клич среди масонов Кубы с целью сбора средств для строительства Великого Храма. До этого масоны арендовали для храма несколько комнат, потом — небольшое строение. В 1955 году, незадолго до революции, это здание было построено. Его открывал сын того самого Великого Мастера, который призвал начать строительство! В масонерии сильна семейственность. Причем, обращаю твое внимание, в этом храме нет ни копейки спонсорских денег или поддержки государства, хотя строительство стоило около двух миллионов песо, это огромная сумма. И это происходило в те времена, когда песо примерно равнялся доллару! Великий Храм полностью построен на деньги масонов!

— И сейчас здание тоже принадлежит только масонам?

— Ничего подобного! — с грустью ответил Даниэль. — Имущество масонов на Кубе тоже было национализировано. Семь из девяти этажей в этом здании занимают различные государственные министерства и ведомства. У нас тут немного места: в здании Храма действуют библиотека, музей и зал для проведения собраний и церемоний. Каждую неделю встречаются несколько лож. Мы с тобой идем в музей! Там нас ждем его хранитель, известный и уважаемый на Кубе масон.

В небольшом вестибюле около входа нас встретил огромный, высеченный из белого мрамора, памятник Хосе Марти. Поэт и философ сидел в глубокой, едва ли не мрачной задумчивости о судьбах цивилизации. Торжественную картину дополнял государственный флаг страны и фрески с картинами из жизни неистового революционера-масона. Охранники на входе изучающе посмотрели на нас, но узнав Даниэля, пропустили без лишних вопросов.

— Снова Хосе Марти! — вздохнула я, рассматривая памятник.

— Это наш учитель и апостол! — сказал Даниэль. — Вместе с другими масонами он боролся за независимость острова! Марти сделал так много для того, чтобы Куба освободилась от испанских колонизаторов!

— Так все-таки, он тоже был масоном? Это точно установлено?

— Конечно! Многие из борцов национально-освободительного движения принадлежали к нашему Братству. А вот и хранитель музея, он сейчас тебе сам все расскажет. Привет, Доди!

— Привет! — разулыбался в ответ седой сухонький старичок.

— Это наша гостья из России, о которой я тебе говорил! Расскажешь ей о кубинском масонстве?

— Обязательно! — бодро ответил тот. — В России сейчас действуют порядка двенадцати лож. Ты интересуешься масонерией?

— Ну, не то, чтобы очень! Так случилось… — растерялась я. — А что, сейчас в России правда есть не шарлатаны, а настоящие масоны? Я кроме Державина, а потом Керенского или Львова из времен Октябрьской революции ни о ком больше и не слышала!

— Я так и понял! — радостно сказал старичок. — А масоны в России есть, они еще дадут о себе знать через некоторое время. Ложи пока работают в подполье — время у вас такое. Я вот давно ничего не скрываю — у меня перстень с особым знаком. Все братья меня сразу опознают. Не беда, что ты не принадлежишь к нашему братству! Тем интереснее тебе будет послушать о его причудливой истории! Если будут вопросы — задавай, не стесняйся! Я буду рад тебе ответить, если смогу, конечно!

— Когда масоны появились на Кубе? — спросила я, с удивлением глядя на огромные лужи на щербатом мраморном полу.

— Плохие окна, ночью натекло, пока убрать не успели, — поймав мой взгляд, сказал старый масон. — Масонские ложи — это не веяние последнего времени, они действуют на острове с XVII века. Первые из них были учреждены французскими беженцами с Гаити. На тот момент на Испаньоле активно действовали европейские масоны. Они принесли на остров идеи свободы и демократии. Потом своей сетью масонские ложи охватили все кубинские провинции. Именно масоны приняли активное участие в разработке первой кубинской конституции!

— А кто становился масонами тогда, и кто становится сейчас?

— Наша аудитория примерно одинаковая, это большей частью интеллигенция. Во второй половине XIX века ложа «Великий Восток» окончательно утвердилась на Кубе. Масонами в прошлые времена становились, в основном, представители элиты: военные, врачи, учителя, деятели культуры. Раньше братья принимали активное участие в политической жизни острова, особенно — в освободительном движении, во всех восстаниях против колонизаторов. После революции ситуация изменилась, сейчас в правительстве нет ни одного масона. Тем не менее, мы стараемся выстраивать отношения с государством! Масоны с ним осознанно не конфликтуют.

Мы вошли в большой просторный зал. Дышалось влажно и тяжело, почти как на улице. Условия для хранения предметов старины — самые неподходящие. И это при том, что кругом столько ценнейших реликвий и ценностей! Рядом с окнами стояли большие ржавые тазы, куда набегала дождевая вода.

— Извините, вынужденная мера, — сказал хранитель, устало поглядывая на них. — У нас немного душно — кондиционеров нет…

— Не беда! — ответила я, оглядываясь по сторонам.

Слева виднелись разные музейные экспонаты, за стеклом преимущественно — масонские знаки отличия и ордена. Между мраморными бюстами была выстелена красная ковровая дорожка.

— Это знаменитые масоны Америки, — сказал хранитель. — Начиная с Джорджа Вашингтона.

Из всех остальных персонажей я узнала только знаменитых генералов Масео и Гомеса, широко растиражированных местных героев. Ну, и Симона Боливара.

Проходя между бюстами, я подошла к очередной монументальной фигуре Хосе Марти. Перед памятником лежали потертые временем и окутанные таинственностью масонские регалии, был выставлен флаг Кубы.

— Значит, Хосе Марти — и правда масон… — задумчиво произнесла я. — Это многое объясняет!

— Да, — подтвердил хранитель, — наш апостол принял масонство в ложе «Армония» в 18-летнем возрасте, во время учебы в Испании. Это достоверно следует из документов, которые хранятся в одной из лож в Сьенфуэгосе. После этого Марти до последнего вздоха активно работал в нашем движении, боролся за идеалы свободы и справедливости. Вот макет дома, где он регулярно выступал на собраниях с пламенными речами! У нас он восстановлен со всей исторической точностью. Власть не афиширует причастности Марти к нашему движению — из разных соображений.

— Зря! — сказала я. — У думающего человека все равно возникает много вопросов, когда он видит фактическое обожествление одного исторического персонажа по всему острову!

— А вы знаете масонскую историю создания кубинского флага?

— О, это очень интересно! — взволнованно зашептал мне на ухо Даниэль.

— Нет, пожалуй… — заколебалась я. — У нас скорее говорят о том, что кубинский государственный символ — плохой слепок с флага США!

— Распространенное, но ошибочное мнение! — покачал головой старик. — История создания флага независимой Кубы очень нестандартна! Как известно, флаг был впервые поднят в городе Карденасе, в 1850 году, когда венесуэльский генерал и известный масон Нарсисо Лопес предпринял первую неудачную попытку освобождения острова от колонизаторов. Но сама идея флага, по словам его современников, пришла генералу в 1848 году как озарение во сне. Друг Лопеса, художник и поэт Мигель Толон воплотил смелый замысел генерала в художественную форму. Одно из первых названий этого флага — «одинокая звезда».

— На флаге нет случайных деталей! — сказал Даниэль. — Все имеют значение!

— И что они символизируют? — удивилась я.

— Три синие полосы, в версии масонов, символизируют три года масонского «ученичества», — ответил старик. — Общее число полос (пять) символизирует пять лет «товарищества». Общее число символов на флаге (семь) означает семь лет «мастерства». Особое значение имеют звезда и треугольник, традиционные символы масонских ценностей, представляющие Великого Архитектора Вселенной и основные человеческие права и свободы. Все вместе они образуют великую гармонию! В 1902 г. Куба стала независимой, и флаг Лопеса был принят как государственный. Кстати, впервые кубинский флаг как символ братства был водружен на могиле нашего апостола Хосе Марти!

— Я как раз нахожусь в стадии ученичества! — прошептал мне на ухо Даниэль.

— Неожиданно! — сказала я. — А какие еще экспонаты есть в музее? Можно взглянуть?

— Конечно! — заторопился старичок Доди. — Ты бывала на кладбище Колон?

— Да, приходилось! — улыбнулась я, глянув на Даниэля.

— Тогда ты, бесспорно, в курсе трагедии восьмерых студентов, расстрелянных за свободомыслие и брошенных за его оградой из-за революционных настроений. По этой причине кладбище потом расширили, чтобы похоронить их по-человечески. Адвокатом студентов был известный кубинский масон, мастер ложи в Ольгине. Он вел их дело, когда студенты содержались в крепости Моро. Вот все его регалии… После того, как было принято несправедливое решение и студенты были расстреляны, он сломал свою шпагу о колено и сделал завещание, чтобы его похоронили рядом с убиенными за свободу Кубы. Так все и случилось.

— А это что за повозка? — с удивлением спросила я, обходя вокруг большого несуразного сооружения, установленного на возвышении у окна.

— Это пожарная повозка, она была изготовлена в далеком 1872 году! Когда в Гаване был страшный пожар в 1890 году, она принимала участие в его тушении. Несколько пожарников-масонов погибли. Потом эта же повозка служила им катафалком и везла их тела до кладбища Колон.

— Неплохо сохранилось это чудо инженерной мысли! — сказала я. — Удивительно!

— Сохранить повозку удалось чудом! Один из масонов, понимавших ее значение для братьев, разобрал ее и спрятал. А Великий Мастер потом сумел разыскать и восстановить этот раритет собственными усилиями. Теперь героическое транспортное средство у нас в музее!

Я шла между застекленными экспонатами музея. Перед глазами мелькали звезды, ордена, старые фото и масонские знаки. Это было более, чем неожиданно! Мой взгляд упал еще на один флаг — на зеленом полотнище вились пчелы.

— А что означает это знамя? — удивилась я.

— Масонский флаг! — с гордостью сказал старик. — Пчела — очень трудолюбивое насекомое, такое же, как масон. Пчелы на нашем флаге символизируют неустанную работу и служение братьев. А зеленый фон — символ надежды!

— А сколько масонов сейчас на Кубе? — не удержалась я от выяснения деталей. — Их правда много?

— У нас были разные периоды, — вздохнул хранитель. — До 1959 года масонов на острове было около сорока тысяч — реальная сила! После революции число масонов по понятным причинам резко уменьшилось. Их осталось не более четырнадцати тысяч человек, самых стойких. Вообще у нас были трудности — с финансированием, с имуществом. В шестидесятые-восьмидесятые годы масонская жизнь на острове практически замерла. Но во время и после «специального периода» нашего полку снова прибыло! Сейчас на острове не менее двадцати восьми тысяч братьев, которые принадлежат к тремстам разным ложам!

— Ничего себе! Масонский остров! — улыбнулась я. — А сосредоточены ложи только в Гаване или в провинции масоны тоже есть, как мне Иван говорил?

— В Гаване, конечно, живет большинство масонов — более девяти тысяч. Это члены ста одиннадцати лож. Но и за пределами столицы их немало! В провинции Вилла Клара действуют двадцать девять лож, в Матансасе — двадцать восемь, в Сантьяго де Куба — девятнадцать! Мы ведем активную работу, общаемся с зарубежными ложами. Каждую неделю члены нескольких масонских лож встречаются за закрытыми дверями в Великом Храме.

— Это впечатляет! — честно призналась я. — А что братья делают, кроме того, что памятники Марти обихаживают?

— Масоны ведут свою традиционную работу, — ответил хранитель музея, — а именно, самоотверженно ежедневно трудятся во имя идеалов свободы, равенства и братства. Французская революция проходила под масонскими лозунгами! Мы учим человека быть свободным, мыслить самостоятельно, выступаем за развитие человека, прогресс, культуру. А вообще-то, мы ведем большую благотворительную работу, помогаем престарелым, обездоленным и больным людям. И, конечно, продолжаем бороться за права человека, свободу вероисповедания, иные человеческие ценности. Участвуем в судьбе братьев, что покинули Кубу по разным причинам. А еще у нас есть прекрасная библиотека!

— Как интересно! — восхитилась я, с благодарностью глядя на Даниэля.

Мы перешли в помещение, заполненное книжными полками. И погрузились в густой запах древности.

— Этой библиотеке, наверное, очень много лет?

— Да, она перевалила столетний юбилей, поскольку была основана в 1893 году, — утвердительно кивнул Доди. — Это наша гордость. В ней около двухсот тысяч книг!

— Это все книги о масонстве?

— Вовсе нет! Конечно, тут есть множество масонских текстов и книг, но есть и совершенно светская литература — книги по истории и маркетингу, например, — усмехнулся старик. — Тут все, что заслуживает чести находиться в главной масонской библиотеке острова! Здесь часто проводятся семинары и конференции.

Я написала в толстенной книге почетных гостей Храма несколько теплых слов о хранителе музея Доди, оставила небольшое пожертвование, и мы с Даниэлем двинулись прогуляться немного по Гаване до встречи с Леонардо.

— Как тебе старина Доди? — спросил он, когда мы сидели в кафе.

— Прелесть, умница, кремень! — чистосердечно выпалила я. — Не выдал ни одной из ваших масонских тайн. И на руке у него очень красивый перстень.

— Знак высокого посвящения! — сообщил Даниэль. — Мне такой пока носить нельзя. И вряд ли позволят в ближайшем будущем…

Вечером Даниэль отвез меня к Леонардо и Лючии. Иван уже ожидал нас у входа, нервно поглядывая по сторонам.

— Похоже, буря снова помиловала благословенную Кубу! — усмехнулся он, поглядывая на спокойно-розовый закат. — Беда миновала. А вас уже все заждались!

На шум голосов из дома вышел высокий седой негр с мудрыми добрыми глазами, похожий на Моргана Фримена. У него на голове была одета мусульманская шапочка. Мне показалось, бабалао очень взволнован. Увидев меня, он прищурился, остановился, замер, а потом раскрыл руки и принял меня в свои объятия.

— А я ведь знал, что ты есть на свете! — огорошил он меня с порога. — Как я рад, что ты нашлась!

— Да что вы на пороге встали! Проходите! — выскочила из дома Лючия. Она волновалась не меньше супруга.

В доме, кроме нас, было еще очень много народу. Некоторые из них были с ног до головы в белом. Все радостно улыбались и приветствовали нас, обнимали, целовали.

— У Леонардо заканчивается ритуал, сейчас вы примете в нем участие, а потом посидим в семейном кругу, поговорим, — сказал Иван. — Тут сегодня собрались известные кубинские народные бабалао! Самый цвет! Где еще такое увидишь? Только у Леонардо!

Дом бабалао оказался вопреки ожиданиям довольно просторным. По крайней мере, в нем была светлая свободная комната, очевидно, претендовавшая на звание гостиной. Немало подивил новый большой телевизор, что нечасто можно встретить в скромных и тесных жилищах кубинцев. Посередине стоял празднично накрытый стол, в центре которого царственно сверкала кукла в золотой короне из фольги. На диване расположились люди с барабанами. Поодаль на стульях сидело несколько музыкантов со скрипками. Явно намечалось большое торжество. И что уж вообще поразило: почти стерильная чистота в доме.

— Вот, мы с тобой сразу с корабля на бал! — удивленно прошептал Даниэль. — Это праздник Очун!

— Что это значит?

— В соседней комнате, где расположен семейный алтарь и происходят ритуалы, находится девушка или женщина, которую посвятили в дочери Очун, — сообщил он. — Она там обязана прожить неделю, каждый день проходя ритуалы. Сегодня завершение! Похоже, там иностранка…

— А иностранцев в сантерию часто посвящают? — удивилась я.

— Да. В последние годы — все больше. У Леонардо есть крестные дети в разных странах мира. Только вот самого бабалао не выпускают с Кубы, хотя его подопечные много раз приглашали!

— А за ритуал посвящения надо платить деньги?

— Обязательно. Это недешевое удовольствие. Надо оплатить усилия бабалао, купить продукты и сладости, накрыть стол для гостей, а также купить животных для всех жертвоприношений. На круг получается прилично, особенно по кубинским меркам!

— Все дни посвященная заперта в комнате?

— Вовсе нет! Ее еще отвозят на реку. Поскольку Очун — покровительница сладких вод, нужно обязательно искупаться обнаженной и принести на берегу жертву орише, а также набрать речной воды для ритуала.

Вокруг все громко галдели на разных языках. Я различила испанский и неизвестный мне язык, видимо, африканский.

— Сегодняшняя посвященная — из Германии! — радостно сообщила нам Лючия, пробегая мимо с подносом. — Ее отправил к Леонардо его крестный сын, который тоже проходил ритуал на Кубе!

— Судя по всему, у нас еще есть минут тридцать, — наблюдая за суетой и приготовлениями, сказал Иван. — Вероника, постоим на свежем воздухе?

— Пойдем! — я почувствовала, что у меня заболевает голова от гвалта и духоты.

Мы вышли из дома и присели на крыльце. Кроме уже знакомых мне машин Даниэля и Ивана, около забора была припаркована старинная американская машина, выглядевшая несколько угрожающе.

— А это что за чудище? — спросила я.

— Можно назвать это авто и катафалком! — усмехнулся Иван. — Только на самом деле он служит для перевозки животных.

— В смысле? — не поняла я.

— Давай подойдем поближе! — сказал мой друг и подвел меня к авто. — Видишь, задних сидений нет, все перегородки сняты. Друг Леонардо перевозит в этой машине животных, нужных ему для ритуалов. Двенадцать-пятнадцать коз сюда вмещаются запросто. Странное зрелище: в одной живой мохнатой куче торчат и шевелятся рога, хвосты, копыта…

— И что с ними потом происходит, с этими животными?

— Делается ритуал. Жертвенному козлу или барану перерезают горло и …

— Ой, не надо дальше! — попросила я, ощутив подкатившую тошноту. — Но сантерия — это же не вуду! Разве ритуалы требуют таких жертв?

— Нет, и ты бы очень расстроила Леонардо, если бы сравнила его с вудуистами!

— А какая разница! Животные-то погибают…

— Это дает возможность общаться с другими мирами, — задумчиво сказал Иван. — Хотя, по правде, мне тоже неуютно от таких ритуалов.

— Сегодня ничего такого не будет? — с надеждой посмотрела я.

— Нет, все рабочие моменты позади. Сегодня — праздник!

— Сейчас выйдет наша посвященная, дочь Очун! Идите в дом! — звонко позвала Лючия.

Мы вернулись в гостиную. Там уже изрядно захмелевшие в ожидании праздника гости и музыканты пили брагу из здоровенных бутылок. На столе стояли фрукты и большие блюда с медом.

Наконец распахнулась дверь в соседнюю комнату, оттуда торжественно вышли несколько женщин и мужчин, которые за руки вели бледнолицую и наголо остриженную европейку в белом одеянии. Она немного смущалась. На шее у немки красовалось ожерелье из разноцветных бусинок, янтаря и коралла, — знак посвящения. Под белым полупрозрачным платком, накинутом на голову посвященной, просматривались то ли рисунки, то ли татуировки. Она немного смахивала на языческого идола, разрисованного широкими разноцветными полосами, выглядела немного осунувшейся, усталой, но, несмотря на испытания, ее глаза сияли радостью.

— Эти двое — ее крестные родители!

— А что, в сантерии разве тоже есть крестные? — удивилась я.

— Обязательно! И для того, чтобы начать обряды, надо обязательно быть крещеным!

Мгновенно вскинулись музыканты. Скрипки и барабаны вместе стали исполнять «Аве, Мария!». Солировала немолодая фигуристая кубинка с очень темным цветом кожи. Старичок еврейского вида подпевал хрипловатым козлетоном.

Я с любопытством заглянула в дверь, откуда вышла процессия. В ритуальной комнате был обустроен своеобразный шалаш, украшенный подсолнухами и розами, пучками душистых трав и желтой тканью. Около него стояли сладости, вода, кокосовые орехи, папайя, свечи, медная проволока и уже знакомые мне горшки. На полу отчетливо виднелись засохшие и свежие капли крови.

— И что теперь, после того, как закончен ритуал, будет с этой женщиной-немкой? — спросила я.

— Еще год она посвящает себя избравшей ее орише! — ответил Иван. — Ей надо ходить в белом и соблюдать особые правила! Кроме того, ей нельзя бриться, краситься, глядеться в зеркало… Запретов и ограничений довольно много, жизнь не будет легкой, но можно быть уверенным, она знает, ради чего она это делает!

После «Аве, Мария!» неожиданно началась румба. Все гости выпили еще алкоголя, и я вместе с ними. Голова немного поплыла и закружилась в свободном полете. Новоявленная дочь Очун взяла в руки блюда с медом и, пританцовывая, начала обходить всех гостей, и те с радостью зачерпывали его горстями. На столе стоял чайник с ромашковым настоем, в который тоже щедро добавляли мед.

— Сейчас к нам явится дух Очун! — провозгласил Леонардо, также ритмично двигавшийся в такт музыке.

— Обычно дух является посвященной! Это великий знак завершения ритуала! — прошептал Иван. — Смотри, немка очень ждет этого!

Я стояла, совершенно расслабленная, и немного отстраненно созерцала происходящее. И вдруг ускоряющиеся барабаны и вторящие им скрипки вызвали у меня в душе неожиданное смутное волнение. Я почувствовала, что сейчас возьму и выйду в центр круга. Легкой рукой я сорвала с себя защищающий от солнца шарф и танцующей походкой прошла мимо собравшихся. Не знаю, что руководило моими поступками. Возможно, я просто выпила лишнего. Или сладковатый дурман, плавающий в воздухе, раскрепостил меня окончательно. Последнее, что я помню точно, — изумленные глаза Леонардо.

— Yeyeo! — торжествующе закричала я.

— Bi Ochun osuo! — грянул в ответ многоголосый хор. — Ochun yeyeo!

Я расхохоталась, взяла огромную тарелку с медом и с размаху вылила себе на грудь. Из других тарелок я зачерпнула тягучую сладость и размазала по рукам. Мне определенно мешала футболка. Я легко сдернула ее, оголяя грудь.

После этого начался Танец! Я никогда не представляла, что способна на такое! Движения вытекали из меня совершенно естественно, подобно густому меду, тягуче обнимая и обволакивая своей сладостью всех тех, кто стоял вокруг. Танцуя, я продолжала безостановочно смеяться.

— Очун! — послышался вокруг восхищенный вздох. — Ориша вселилась в ее тело!

Не знаю, что чувствовали окружающие, я помню только поток радости и счастья, выбросивший меня на середину круга, заставивший трепетать мои руки и ноги, двигаться плавно, все ускоряясь, в такт ритму. Танцуя, я приближалась к каждому из присутствующих. Они слизывали мед с моего тела, а я хватала новую тарелку и выливала на себя новую порцию жидкого янтаря. Скоро на моем теле вообще не осталось одежды — за ненадобностью. Вся в меду с головы до ног, я слышала только бешеный ритм барабанов.

— Очун! Дай мне ребеночка! — приблизилась ко мне немолодая грустная женщина с синяками под глазами.

— Бери! — захохотала я. — У тебя будет не один ребенок — двое, нет, трое! Запомни! Ты забеременеешь в полную луну, которая приходит через неделю!

— Очун! Я холодна и не доставляю удовольствия своему мужу, как ни стараюсь, — приблизилась ко мне негритянка. — Помоги мне снова обрести страсть!

— Твой муж — махровый марикон! — расхохоталась я. — Ему никогда не будет жарко с женщиной, даже если она — сама Очун. В следующем году ты встретишь мужчину, который откроет в тебе огонь! Ты сама станешь огнем и перестанешь мучиться и задавать дурацкие вопросы! Наберись терпения и жди. Оно стоит того!

— Очун! Встречу ли я любовь своей жизни? — припал к моим ногам молодой колдун.

— Встретишь, только открой глаза! Она давно рядом с тобой, просто ты не видишь ее!

— Ты мне подаришь страсть? — поцеловал меня в шею Иван так, что дрожь пробежала у меня до самых пяток.

— Я тебе ее уже подарила! Попробуй удержать!..

— Очун! Очун! — летело со всех сторон.

Я не чувствовала усталости, выливая на себя все новые порции меда и откровенно вращая бедрами между присутствующими.

Когда я ответила на все вопросы, меня, слабеющую, увлек за собой в спальню удивительно спокойный Леонардо. Мне казалось, жизнь вытекает из меня медом. Бабалао положил меня на кровать, а его жена Лючия медленно и осторожно отмыла мое тело от сладкого меда. Она зачем-то смазала мои руки и ноги кокосовым маслом. Я почувствовала, что окончательно теряю контакт с действительностью…

— Это было великолепно! — прошептала Лючия, когда я пришла в сознание.

— Что было? — не поняла я.

— Тебе досталась большая честь — в твое тело вселилась сама Очун!

— Да ладно! Я просто перебрала с ромом и напилась! Ой… Мне так стыдно! Я вела себя совсем плохо?

— Ты была великолепна! — улыбнулась жена бабалао. — Гости давно разошлись. Леонардо хочет поговорить с тобой.

— Я буду рада! — встрепенулась я. — Он же хотел рассказать мне об отце! Как я могла забыть, отвлечься на танцы… Не понимаю!

— Я помогу тебе одеться, тебя ждут за столом! — прошептала Лючия.

Вместе мы вышли в гостиную. Занимался рассвет, в доме было чисто убрано, как будто и не было праздника посвящения накануне. За столом сидел один Леонардо.

— Я долго спала? — с удивлением спросила я, глядя на улицу, где серели рассветные сумерки.

— Все устали и разошлись по домам, — улыбнулся бабалао. — Но нам предстоит долгий разговор.

— Я, пожалуй, пойду, прилягу, — вздохнула Лючия. — Долгий выдался день!

— Конечно, дорогая! — Леонардо поцеловал ее в щеку. — Отдохни! Поспи.

— А где Иван и Даниэль? — оглянулась я обеспокоенно.

— Спят давно! Они промчались сквозь бурную ночь. И мы не станем их будить.

— Ладно! — согласилась я. — Я хочу услышать о моем отце!

— Ты передала это! — бабалао достал и выложил на стол мою цепь. — Я ничуть не сомневался, но стоило перепроверить на всякий случай. Это заняло время.

— И что?

— Ты — моя двоюродная племянница! — торжественно и твердо сообщил Леонардо. — Наследница традиции принцев йоруба. Я говорил с Элегуа, вестником богов, он мне все раскрыл.

— Ничего не понимаю! — я вскинула брови и плеснула в стакан мутной наливки. — Какой еще Элегуа?

— Подожди! У меня есть кое-что получше по этому случаю!

Леонардо принес и разлил темный ром «Гавана-Клаб» семилетней выдержки.

— Элегуа!.. Капризный ориша, ребенок с лицом старика, которому принадлежат первые удары барабанов. Обращения к нему открывают и закрывают любую ритуальную церемонию. Он связывает оришас с людьми. Сначала, когда Даниэль только принес мне цепь, я подумал, Элегуа шутит надо мной. С ним такое бывает. Я проделал специальный ритуал и принес орише в жертву его любимые яства, копченую рыбу, выпивку, сигары. Элегуа открывает и меняет судьбу, ему многое ведомо…

— Однако! — оценила я горьковатый выдержанный напиток, еще не совсем понимая, о чем со мной толкует седой бабалао.

— Так много нужно тебе сказать, что даже не знаю, с чего начать!

— Начни с моего отца. Для меня это самое важное! Кто он? — попросила я.

— Эрнандо Родригес — мой двоюродный брату, немного моложе меня, — Леонардо, сделал паузу, задумчиво закурив. — Ему всегда все удавалось. Это, несмотря на то, что наш дедушка был крупнейшим бабалао, который работал еще на Батисту! Революция пощадила колдунов.

— Мой отец колдун? — с сомнением спросила я. — Да этого быть не может!

— Он был прекрасным бабалао! — с грустью ответил Леонардо. — Люди его очень любили. Он никогда никому не отказывал. Даже если у человека не было денег, но он нуждался в срочной помощи, Эрнандо все равно работал на износ.

— Подожди! — перебила я. Скепсис возрастал по мере моего возвращения в сознание. — Ты, и правда, настаиваешь на том, что мой отец — кубинский колдун?

— Да, причем — великий!

— Давай подумаем, — снова прервала Леонардо я, качая головой. — Быть может, мы с тобой говорим о разных людях? Мой отец учился в университете в России, где и познакомился с моей матерью…

— Да, Эрнандо учился в России, — подтвердил Леонардо, — на этом настаивала семья. Всем казалось, что таким образом он будет максимально защищен от репрессий режима… Наша бабушка Агнес полагала, что, отучившись в России, Эрнандо освободится от традиций рода. Она и меня заставила пойти учиться, о чем я, правда, нисколько не жалею. У меня два высших образования и степень кандидата наук. Но даже Орула не меняет судьбу бабалао! Если ты мужчина из рода бабалао, тебе, скорее всего, будет суждено продолжить традицию!

— Кто такой Орула?

— Ориша колдовства и гадания, мудрости и знаний! К нему всегда обращался Эрнандо, желая получить информацию, ибо был его духовным сыном. Орула открывает информацию о предназначении каждого человека, владеет ключом к силе верховного бога! Он никогда не овладевает человеком. Но у любого, кто ищет мудрости Орулы, есть опасность в виде Элегуа!

— Какая?

— Сложный вопрос. Христианство легко проводит границы между черным и белым, злом и добром. В системе йоруба все сложнее. Мир двойственен, и у любого света есть тень, которая — его часть! Поэтому капризный Элегуа двулик!

— Как римский Янус! — воскликнула я.

— Именно. В мире царит двойственность: добро и зло, мужчина и женщина, — только части единого целого. Энергия постоянно поднимается и опускается, объединяя верх и низ. Мне известны двенадцать видов энергии, которые опускаются, а потом поднимаются назад, насыщенные новым, более плотным опытом. Иногда он позитивный, иногда — негативный, чаще — пополам. Только гении вроде Иисуса, Мухаммеда, Будды находятся выше большинства энергий!

— И что происходит наверху с негативом?

— Он исчезает, поскольку негатив не может существовать среди совершенных, тонких энергий неба. Но потом энергия снова устремляется вниз. Земная жизнь есть только проекция небесной.

— Я слышала о пермских оракулах. Там тоже в основе двоичный цикл: близняшки! А вообще, то, что ты рассказываешь, — почти Платон! Или Плотин! Что наверху, то и внизу — главный принцип мироустройства! — припомнила я.

— Именно! — обрадовался бабалао. — В постижении этой вечной двойственности — сердцевина нашего философского учения. В нем нет ни времени, ни смерти, только постоянное движение и развитие. Проказник-Элегуа обучал Орулу тайнам проникновения в будущее и прошлое. Элегуа изначально двойственен: то он мужчина, то женщина, то ребенок, но в любом случае — проводник между землей и небом, и часть любой жертвы изначально приносится ему. Он — гневный бог, который придумывает жестокие наказания, меняет судьбу согласно своим капризам, но он способен оценить щедрую жертву! Он испытывает людей, карает их, но и вознаграждает по заслугам.

— С оришами все слишком сложно… Я не очень понимаю, что случилось дальше с моим отцом?

— Никого из нас еще не спасло светское образование, даже самое лучшее! — вздохнул бабалао. — Вернувшись, Эрнандо продолжил помогать людям. Но он принадлежал к народным бабалао, не собирался продавать свой дар за временные привилегии, а такие колдуны не в почете у властей…

— А кто в почете?

— Есть целая каста государственных бабалао, близких к сильным мира сего, — ответил Леонардо. — С ними у нас вечный конфликт. Они берут деньги у политиков и государства, способны лицемерить и врать, лишь бы их не трогали. При этом они платят ежегодный налог на право заниматься своей деятельностью. У них есть много привилегий, по сравнению с остальными. Им разрешено выезжать за границу, нам — нет. И это несмотря на то, что у меня десятки посвященных в Европе, которые умоляют приехать! Представитель государственных бабалао сидит депутатом в парламенте. Когда у нас проходят собрания народных колдунов, мы всегда приглашаем государственных бабалао принять в них участие. Конечно, они не пользуются этой возможностью. Но они нас никогда не зовут на свои мероприятия — боятся конкуренции. Фидель очень верит приближенным к нему колдунам!

— То есть, на Кубе существует противостояние разных колдунов? — удивилась я.

— Да, это так. Твой отец был истинно народным бабалао и поплатился за это!

— Почему?

— Он следовал традициям нашей религии йоруба, которая идет из города Ифе, что в Нигерии…

— Подожди! А разве сантерия — не есть йоруба?

— Не совсем. Под сантерией чего только и не имеют в виду! — махнул рукой Леонардо. — Иногда пало под маской вуду тоже проходит, как сантерия! На самом деле — это совсем разные понятия.

— А можно колдуна лишить титула бабалао или это пожизненный статус?

— Лишить бабалао его звания можно только на общем собрании бабалао. И только в двух случаях — если он совершает преступление, которое доказано, или если он замечен в занятиях гомосексуализмом. Хотя для государственных бабалао эти нормы уже давно не имеют значения!

— Ты не сказал, что стало с моим отцом после возвращения на Кубу!

— Эрнандо вернулся на Кубу потому, что настаивали местные власти. Я слышал, он хотел остаться в России, подавал прошение, но ему отказали. У моего брата в России была женщина любимая, Светлана, к которой он рвался. Но ему закрыли въезд…

— Светлана?! — воскликнула я. — Но так же зовут мою мать!

— Наверно, это так и есть. В знак протеста Эрнандо вернулся на путь рода и стал бабалао. У него были все возможности к тому, он был очень сильный и мудрый, видел судьбу наперед… Народ к нему просто в очереди стоял. Он много помогал простым людям, иногда даже не брал денег. А еще его очень уважали за то, что умный и образованный!

— У Эрнандо потом была жена? Дети? — с дрожью в голосе спросила я.

— Нет! — отрицательно покачал головой Леонардо. — У него не было ни жены, ни детей. Он все страдал по Светлане. Моему двоюродному брату не давали даже написать ей объяснительное письмо! Он думал, это конец, а я видел у него ребенка! Я все время видел, что у него — есть дочь! Эрнандо мне не верил: даже самые сильные бабалао не могут ничего предсказать для себя. Так этот факт и оставалось для меня загадкой… До недавнего времени!

— Что случилось с моим отцом? — спросила я, глотая слезы.

— Был несчастный случай. Эрнандо имел очень большой авторитет, возглавлял движение в поддержку приезда на Кубу верховного бабалао из Нигерии… Он погиб трагически, при странных обстоятельствах, много лет назад. Мне жаль тебе это говорить…

— Ничего не изменишь! — собравшись с силами, ответила я. — Как он погиб?

— Вышел в море на лодке. Один, как старик Хэм. Наверно, делал ритуал Ямайе. Лодка вернулась пустая, его не нашли. Наверно, его забрала ориша моря, чтобы недобрые люди не причинили ему вреда…

— Значит, опять Ямайя!.. — эхом повторила я, вспоминая, как мы с Иваном попали в шторм.

— Но в народе говорят и другие вещи, — помолчав, продолжил Леонардо. — У Эрнандо было много завистников среди государственных бабалао. Он никогда не боялся их критиковать и напоминать им о высоком призвании йоруба. Это многим не нравилось. Многие хорошие и сильные люди на Кубе погибают странной смертью.

— А какой он был? Расскажи мне о нем! Я хочу знать!

— Хороший, добрый человек, сильный колдун. Его все уважали и любили. У меня сохранилось много фото. Я отдам тебе, конечно. Как и другие вещи, которые сохранились. Ты можешь гордиться своим отцом и нашим родом!

— Разве мудрый бабалао, который всем помогает, не может изменить свою судьбу и отвести беду от себя самого? — глотая слезы, спросила я.

— Не всегда, — нахмурился на мгновение Леонардо. — Я так рад, что ты нашлась!.. Ты была, как пропавшее звено нашей родовой линии. Но когда Даниэль показал мне подарок твоего отца, а потом в тебя вселилась Очун…

— И все же, причем тут цепь?

— Это не простая цепь! — ответил Леонардо, любовно поглаживая непонятную побрякушку. — Это атрибут бабалао. На ней могут быть орехи кола или раковины. У всех бабалао — особые цепи, сделанные по личному заказу. Твой отец прекрасно понимал, что делает, когда оставлял ее твоей матери. Если привезти эту вещь на Кубу — хозяин отыщется очень быстро.

— Расскажи мне про цепь! — настаивала я.

— Цепь у каждого колдуна — как часть тела! — вздохнул Леонардо, поглаживая ее звенья. — Это инструмент, с помощью которого бабалао проникает в будущее и прошлое. Земная жизнь — лишь проекция небесной, поэтому настоящее гадание, которое делает бабалао, — возможность выхода в высшую, реализованную стадию реальности. Не то, что примитивное гадание с помощью домино, которым часто балуются на Кубе те, кому делать нечего! Цепь — один из самых сложных способов гадания, который позволяет увидеть и понять многое. Беременная женщина приходит выяснить судьбу ребенка в утробе — колдун бросает цепь. Он говорит, что ей можно делать, и что нельзя, чтобы воплощение было благополучным. Бабалао помогает готовиться к обрезанию…

— У адептов йорубы практикуется обрезание? — прервала его я.

— Да, по гигиеническим соображениям. Я продолжу. Мужчина собирается жениться — колдун бросает цепь и говорит, подходит ли ему невеста и каким будет брак. Если прогноз благополучный — играется пышная свадьба. Если нет — такой брак, скорее всего, не состоится. Умирает старик — колдун вновь бросает цепь, только теперь бабалао рассказывает, как правильно готовиться к переходу в другую реальность.

— Что нужно делать, чтобы определить судьбу? — заворожено спросила я, следя за его длинными пальцами, которые гладили раковины.

— Это раковины каури, — напевно протянул слова колдун. — Они могут рассказать человеку всю его судьбу — от прошлых воплощений до будущих! Бабалао захватывает рукой орехи или раковины и чертит полосочку — прерывистую или прямую. Двоичная система, связанная с двенадцатью основными энергиями! У каждой комбинации есть притча и советы, как себя вести в этой ситуации! Хороший бабалао помнит сотни притч!

— Но это же почти китайская система ицзин! — выдохнула я изумленно.

— У всех систем один корень. Они даны свыше. По нашей легенде, ориша Обатала обошел восемь божеств и с каждого взял по раковине. Так образовалась гадательная цепь. Но у легенды есть и другой смысл: в человеческой жизни так или иначе задействованы принципы и энергии этих оришей. И в ДНК, и в судьбе. У нашей системы гадания есть некоторые отличия от китайской, но смысл и глубина предсказаний от этого не меняется. История помнит факты общения мудрецов нашего племени с китайцами. Бабалао до сих пор даже пишут сверху вниз.

— А еще в мире есть случаи подобных совпадений? — с дрожью в голосе, взволнованно спросила я.

— Нет совпадений, есть — общая для многих религий мистическая практика! Израильские первосвященники, кстати, использовали похожую систему общения с богом. У них были два камня — Урим и Тумим, свет и совершенство, Ота и Окита в нашей традиции. Они тоже задавали вопросы, бросали камни и получали от высших сил ответы в зависимости от того, как упали камни. В нашей системе существует двести пятьдесят шесть вариаций гадания. Тебе что-то говорит число 256?

— Попахивает Каббалой? — неуверенно предположила я.

— Не только! — усмехнулся Леонардо. — Это и библейское число. А еще число 256 соответствует числу костей в теле мужчины, у женщин — на четыре меньше.

— Разве йоруба принимает реинкарнацию? — изумилась я. — Мне подумалось, это примитивная религия!

— Йоруба имеет знание о перевоплощениях, мы считаем, что энергия спускается в живот беременной женщины, избранной оришами, как будто вниз проецируется высший план. В каждом человеке есть часть высшей божественной силы, вопрос только в том, как человек обращается с ней, — внимательно посмотрел на меня Леонардо.

— А что происходит после смерти?

— Тело сбрасывается, божественная энергия вновь движется наверх. Ты слышала про католическое «чистилище»? Это верх для души, которая имеет карму. А дальше энергия снова устремляется вниз, в новое тело для исправления накопленных ошибок. И всегда есть выбор, какой дорогой пойти…

— А какие есть варианты?

— Человек может пойти по правильной дороге или по кривой. Кривая дорога уводит его от понимания мудрости мира, приводит в систему пало.

— Да, мне приходилось встречаться с «палочниками»! Неприятные, даже страшные впечатления!

— Одним своим появлением ты могла нарушить им всю работу! — усмехнулся колдун. — Палеро работает всегда с отрицательной энергией! Это может быть сила земли или металла, костей, черепов. Именно среди палочников в свое время процветало людоедство в самых жестоких и агрессивных формах, эти колдуны поклонялись железу. В настоящее время на Кубе в системе пало все смешалось: колдуны одновременно работают с землей, костями и железом. Даже если они снимают с человека зло, они не уничтожают его, а передают другому человеку.

— Поэтому кубинцы побаиваются дерева сейба, под которым всегда полно такого «добра», от палерос… — вслух рассудила я.

— В работе с негативной энергией отличие пало от системы йоруба, поэтому неправильно смешивать эти два понятия и называть их «сантерией»! — взволнованно воскликнул Леонардо. — Мы, бабалао, никогда не трогаем отрицательную энергию, не приносим в мир зло и не умножаем его. Но мы хорошо знаем, что зло существует, и умеем ему противостоять.

— А может ли душа очиститься от кармы полностью, как это бывает в других религиях, например, в буддизме?

— Для этого нужно много жизней и много усилий… — словно что-то мысленно взвесив, ответил бабалао. — Но в этом — конечная задача устремленной энергии. Когда душа очищается от кармы, она минует «чистилище» и устремляется прямо в божественную реальность, на небо. И никто не знает, какова высшая божественная реальность! Даже, бросая цепь, я вижу события, которые — уровнем ниже…

— И что ты видишь обо мне? — немного волнуясь, спросила я.

— Обращаясь к оришам, — бабалао закрыл глаза и прошептал что-то на непонятном языке, — я бросаю цепь и вижу, что в прошлом ты была… бабалао йоруба и древнеегипетской жрицей! Что, впрочем, не удивительно для меня! Ведь религия йоруба не является чисто африканской. Она пришла к нам из Древнего Египта!

— Оттуда же вышла Тора, — вставила я свои пять копеек. — И сколько лет этой религиозной традиции?

— Гораздо более трех тысяч, она старше Торы и многих других учений, которые тоже вышли из Египта. Многие знания человечества — родом оттуда, ты только пифагорейцев вспомни! К нам в племя когда-то в седой древности пришли гонцы веры, мы приняли их, и они посвятили нас в свои знания. Нам заповедали беречь и охранять обретенную мудрость и ее преемственность много столетий! Огун считается нашим первым правителем. Он же теперь — могущественный ориша!

— Бог-кузнец? — спросила я. — Я уже слышала про него!

— Да, он. От него — весь род йоруба, ибо Огун был и первым жрецом, и верховным вождем! По собственному желанию, несправедливо покарав людей, он исчез под землей, в ее недрах. Говорят, именно он своим топором расчистил дорогу новым оришам и потомкам йоруба! К нему обращаются как к великому уважаемому предку! Когда на суде приносят присягу, в знак клятвы верные последователи йоруба целуют кусок железа, являющегося его символом.

Я вспомнила кусок рельса в алтаре у сантеры из Сантьяго. Мозаика понемногу начинала складываться.

— А как потомки йоруба появились на Кубе?

— Как и многие другие — через работорговлю! Чернокожие властители в целях наживы торговали своими собратьями из других племен. Принцы йоруба, которым доверено было сохранить нашу культуру и религию, приняли добровольное рабство и переселились на Кубу. Они боялись, что племя йоруба будет поглощено «палочниками», город Ифе окажется разрушенным и порабощенным, а наша культура погибнет.

— А что сейчас происходит в Ифе?

— Наша религия сохранилась, и по-прежнему верховные вожди получают согласие жрецов на свои действия! Полномочия племенных вождей также подтверждаются религиозно.

— А почему на тебе мусульманская шапочка?

— Давняя история… Когда я был ребенком, и духи только начинали работать со мной, я уже знал, что один из знакомых мне духов — мусульманин. Позднее мне объяснили, что у племени йоруба были давние контакты с евреями, христианами и мусульманами. Есть вообще легенда, что мы одной крови с царем Нимродом, сильным вождем и удачным охотником, потомком Ноя, при котором строилась Вавилонская башня. По легенде, его женой была сама Семирамида! Он правил на земле Сеннар в Вавилонии. Имя Нимрода означает восстание — он был вечным противником Авраама, пытался утвердить языческие культы. Я радостно принял это противоречивое знание! Считается, что в крови йоруба есть и мусульманская кровь посланцев арабов к нам. Общение происходило и до, и после Мухаммеда. Кстати, камень Кааба открыли мусульманам именно наши жрецы!

— Тихо ты! — невольно огляделась я. — Услышат нынешние последователи Мухаммеда — неизвестно, что будет! А почему именно Ифе считается вашим религиозным центром?

— Опасаться мне нечего! — хмыкнул Леонардо, — все кому надо — и так знают! Ифе считается главным городом, поскольку, согласно нашей религии, именно там произошло таинство творения. И возник первый человек! С тех пор именно там — главный источник силы. Хотя другие источники — повсюду, в лице каждого жреца, на каждом алтаре! Фактически, человеку не нужен посредник для общения с богом!

— Подожди! — остановила его я. — То есть, согласно йорубе, первый человек на земле был черным?

— Именно! Это подтверждается данными ученых, да и сам кое-что читал на этот счет. В Нигерии сохранились остатки древней могучей цивилизации. Когда-то йоруба были великим народом с процветающей торговлей и ремеслами. Они владели в совершенстве строительством, в государстве были развиты искусства. До сих пор в Нигерии находят остатки древних прекрасных бронзовых статуй! А керамика, найденная в Ифе, сходна с древнеегипетской. Но люди воют друг с другом, уничтожают друг друга. Постепенно цивилизация йоруба пришла в упадок, встал вопрос о необходимости сохранения и передачи древних знаний, которые хранили наши жрецы…

— Ты полагаешь, что до человечества в нашем понимании существовали другие цивилизации? Например, Атлантида?

— Не берусь судить. Но народ йоруба ведет свое начало непосредственно от богов! Знаю только, что даже скептически настроенные генетики несколько лет назад заявили на основании своих исследований, что первый человек нашей цивилизации — родом из Африки!

— Да, и я тоже что-то слышала об этом… По-твоему, получается, все люди вышли из Ифе?

— Именно! Любой бабалао, у которого есть истинный Дар, имеет свои корни в этом городе. Наш древний род происходит от принцев йоруба. А они — потомки богов!

— А кто такие бабалао? Что нужно, чтобы стать бабалао? Или это титул, передаваемый по праву рождения?

— Малышка моя, я бы сказал тебе, что ты — наша девочка, но ты все равно не поверишь… У бабалао есть система посвящения женщин. Она не принимается государственными колдунами. Мы с ними давно воюем по этому вопросу. Тем не менее, мы посвятили уже несколько десятков женщин в жрицы.

— Но все же… Чтобы принять посвящение, нужно учиться или это право рождения?

— В идеале — и то, и другое. Сила колдовская переходит по роду. Ты можешь ничего не делать, но она в тебе уже есть, и настигнет тебя в свое время. Просто нужно понимать, как обуздать и развивать ее. Есть некоторые ученики, как сегодняшняя девушка Ханна, посвященная в Очун, которые старательно учатся, и постигают знания через мозг. У нее никогда не будет стихийной силы, но будет внятное понимание того, что происходит. Если бы ты училась у меня, я передал бы тебе всю силу нашего рода! Я знаю, у тебя получится!

— Я пока не готова… — прошептала я.

— Я не тороплю. У каждого свой путь и свое время. Может быть, ты хочешь спросить меня о чем-то еще?

— Расскажи мне о том, что наверху и что внизу! — попросила я, заворожено глядя, как лучи солнца ласкают мою одежду яркими языками.

— Наверху наш главный бог, Олорун, властитель неба. Он занимает высшее пространство и не имеет образа.

— То есть, он вроде Творца, главной космической силы? — уточнила я.

— Да, ты все правильно поняла. Весь мир сотворен изначальным богом. Все сотворенное пространство пронизано Олофи, который одухотворяет все сотворенное!

— Он, получается, вроде Святого Духа в христианстве?

— Можно и так сказать. Это изначальная энергия творения! Есть еще Олодумаре — сотворенная вселенная со всеми многочисленными элементами!

— Тут я уже начинаю путаться… — потерла я виски. — Похоже на христианскую Святую Троицу?

— Не совсем. Не стоит навешивать на все привычные ярлыки и пытаться ограничивать Бога: у него может быть много ипостасей и имен! По сути, все, что я тебе только что рассказал, — об одной высшей духовной субстанции, в которой несколько проявлений, миров. Человеку очень трудно приблизиться к Творцу. Поэтому на небе, только этажами ниже, находятся оришас, наши божества, которые гораздо ближе людям. А Обатала, хотя и высокий ориша, уже более конкретен и понятен: по одной нашей легенде, именно он сотворил из глины первых мужчину и женщину. Или, по другой легенде, доставил с неба первых людей. Он владеет судьбой младенца в утробе матери. Если ребенок рождается умственно или физически неполноценным, его считают посвященным Обатале.

— А у Обаталы есть пара, или он бесполый? — спросила я.

— Нет, он выраженный мужской ориша! И у него есть пара — Одудуа. Она не просто женщина, это ориша-андрогин. Она помогала Олоруну в творении Вселенной, соединяясь в разных обличьях то с землей, то с небом! Вокруг Ододуа много мифов: в одних из них она выступает как мужчина, в других — как женщина. Люди йоруба часто называют себя «детьми Ододуа». Мы помним, что человек — существо материальное, но имеющее духовное начало! Приходя в мир, он забывает о прошлых жизнях и предстоящих в воплощении задачах. Чаще всего он является реинкарнацией одного из предков по роду.

— Это я уже знаю. Странное чувство: слушаю тебя, как будто Каббалу в кратком пересказе Лайтмана читаю…

— Ничего удивительного! Не знаю, кто такой Лайтман, но Каббала пошла оттуда же, откуда йоруба! Вся мудрость мира имеет общие корни!

— У жрецов твое традиции есть тайные книги?

— Книг нет, нам запрещено в письменном виде передавать знания, ибо люди могут использовать их во зло! Вся мудрость йоруба передается изустно.

— А как ты знаешь, кому надо передать знания?

— Есть знаки, которые не обманывают. Человек, который способен воспринять мудрость и стать жрецом, несет на своем тонком теле особую отметину, вроде маячка. Любой бабалао видит и понимает, что этот человек, при наличии определенных усилий, может стать знающим. У тебя есть такой маячок! Когда я только увидел тебя, еще до того, как в тебя вселился дух Очун, я уже знал, что мы — близки по роду и по духу. Тебя избрали оришас. Ты находишься под высоким покровительством!

Я не знала, как относиться к тому, что говорил мне этот немолодой колдун. По коже у меня бежали мурашки.

— А как божества выбирают человека? У него что, должны быть какие-то заслуги? В прошлой или нынешней жизнях?

— У него должна быть связь с нашим родом и багаж прошлых воплощений. Раньше или позже человек начинает их осознавать. Иногда духи сами подталкивают человека к такому осознанию, помогают ему определиться. У тебя в жизни никогда не происходило странностей?

— Странностей? — нахмурилась я. — Да нет, вроде. Обычная жизнь. Самое странное приключение моей жизни — поездка сюда и все, что произошло потом, — я кратко пересказала Леонардо историю с Виталием.

— Неважно с кем и при каких обстоятельствах, ты просто должна была сейчас приехать сюда, — уверенно сказал бабалао, поглаживая цепь. — В прошлых жизнях твой дух был в теле одного из принцев йоруба. Раковина говорит мне об этом…

— Принц йоруба? — рассмеялась было я нервно и вдруг умолкла. — Подожди! Ты говоришь, принц… У меня был сон, он преследует меня с детства. Знаешь, такой повторяющийся ночной кошмар. Мне даже врачи снотворное выписывали, я с психологами занималась… Ничего не помогло!

— Ну-ка, расскажи! — стал серьезным и Леонардо.

Я подробно пересказала свой сон. Он настолько врезался мне в память, что я и наяву была способна различить даже мельчайшие детали! Бабалао слушал меня, не проронив ни слова.

— Ну, что ты думаешь об этом? — наконец не выдержала я.

— Это только начало пути, — тихо сказал он и поцеловал мне руку. — Оришас были с тобой еще до рождения!

— А сколько всего оришас существует?

— Более четырехсот известны мне! — торжественно сказал Леонардо. — В каждом городе и месте — культ своего божества. Вторая часть космоса — земля, мир людей, Ойе. Души спускаются вниз, чтобы потом подниматься. Но пока они сами не могут этого сделать, они отправляют на небо посланцев. Для этого нужны жертвы. Животных мы убиваем, чтобы не убивать людей. Дух ритуального животного обладает особой силой и получает особый статус — через него мы можем получать информацию от высших сил!

— Ты часто убиваешь животных? — спросила я. — Я видела этот страшный звериный катафалк у входа…

— Я стараюсь приносить жертвы как можно реже. Когда получается — прошу у людей фрукты и хлеб. Не всегда оправданно убивать живых существ в условиях нового времени, — сказал бабалао. — Но иногда мне приходится это делать — просто выхода нет!

— А людей ты убивал когда-нибудь? — я набралась храбрости задать очень волновавший вопрос.

— Нет, что ты! — закрылся от меня руками бабалао. — Это для меня исключено!

— Ты был в армии?

— Был. Но мне удалось устроить все так, что я не брал в руки оружие. Нечто вроде альтернативной службы, у нас такое разрешают иногда.

— А как бабалао может изменить судьбу человека?

— Иногда одного разговора достаточно, даже делать ничего больше не надо, — помедлив, ответил Леонардо. — Иногда можно повлиять, помолившись или заглянув в его будущее и прошлое. Если он готов к восприятию информации, предупреждаю человека об опасностях и искушениях текущего воплощения, стараюсь защитить его. Но я не могу прожить за него его же собственную жизнь, сделать за него кармически важный выбор.

— Ты ничего не скажешь обо мне? О моей жизни?

— На самом деле, ты все знаешь сама. Только знание лежит глубоко в тебе. Придет время — и ты все откроешь для себя. Я тебе не нужен! Твоя цепь однажды заговорит с тобой. А теперь попробуй уснуть!

Он опустил большую прохладную руку на мой пылающий лоб, и все вопросы, которые уже были готовы сорваться с губ, растворились и остались незаданными. Я крепко уснула. Вместо страшного кошмара с неграми-невольниками мне приснилась прекрасная мулатка Очун, которая самозабвенно и свободно танцевала на широком песчаном берегу океана в развевающемся огенно-желтом платье.

Меня вернул к реальности, уже ближе к вечеру, Иван, бережно поцеловав в лоб.

— Эй, Очун! Просыпайся, солнце уже заходит!

— Где я? — спросила я, открывая глаза.

— Все там же, в доме у Леонардо, — усмехнулся он. — Я не представлял себе, что ты такая соня!

— Это все вправду было?

— Что? — недоуменно посмотрел он на меня.

— Мой танец… и потом разговор с бабалао…

— Танец был, насчет всего остального не знаю. Наверно, было! — ответил Иван. — Но зато я точно знаю, что тебе пора подкрепиться! Сейчас отвезу тебя в одно интересное место!

— А где Леонардо и Лючия?

— Они на ритуале, в пригороде Гаваны, уехали еще утром, велели тебя поцеловать и сопроводить домой.

— Я уже встаю…

У меня в теле была удивительная легкость и слабость. Голова кружилась, меня немного покачивало. Казалось еще немного — и полечу. После умывания холодной водой заметно полегчало. Тело все еще хранило горьковатый запах кокосового масла… Вспомнились руки Лючии, растиравшие ночью мое тело. Нет, не приснилось!

Я оделась, и мы не спеша поехали по Гаване.

— Для перемены обстановки отвезу тебя в один ирландский паб! — объявил Иван, улыбаясь. Но я заметила, что улыбаются только губы, а глаза очень внимательно наблюдают за мной. — Ты в порядке?

— Перестань общаться со мной как с больной! — вспылила я. — И вообще, я хочу сесть за руль! Возможно, это придаст мне сил и выведет из ступора.

— Но, дорогая, это Гавана!

— Ничего страшного! Меня всегда приводила в себя машина.

Мы поменялись местами. Я села за руль и пристегнула ремень.

— Давай, малышка! — сказала я машине мечты и вдавила газ.

— Эй, полегче! Тут полно полицейских, видишь, коньки и тут, и там!

— Коньки? — не поняла я.

— Да. Мы зовем так полицейских на мотоциклах! — пояснил Иван. — Черт! Ты же должна была тут притормозить, висел знак…

— Я не заметила…

— Все, имеем большие неприятности! — сказал Иван печально. — Ужин откладывается. Сейчас тебя остановят. Водительские права-то хоть есть при себе?

— Нет… — пробормотала я, — они в квартире остались.

— Замечательно!

— Извини. Я еще не в себе…

Повинуясь экспрессивным знакам полицейского, я остановила машину. Не дожидаясь, пока молодой парень в форме к нам подойдет, Иван выскочил из машины, и началось весьма эмоциональное препирательство. Я видела, как мой друг сует ему свои права, а конек отрицательно машет головой и порывается что-то записать в протокол. До меня долетали отдельные фразы диалога.

— Но я же простой деревенский парень! — ерепенился полицейский. — Я очень дорожу службой в гаванской полиции.

— А это наша гостья из России! Ты же не хочешь, чтобы она пожаловалась в полицию на неуважительное отношение к себе?

— Но тут кругом мои товарищи на мотоциклах. Они могут заметить…

— Нет, я не понял. Тебе что, лишние куки помешают?

Этот цирк продолжался минут двадцать. Я уже тысячу раз отругала себя за то, что села за руль. Мне было неудобно перед Иваном: кто знает, что ему теперь грозит?

Наконец стороны пришли к договоренности. Иван подошел к моей двери и прошептал, глядя в небо:

— Бери бумажку в десять куков, оберни в газету. Когда отъедем за поворот — выбросим в окно.

— Так-то у вас взятки дают… — ухмыльнулась я.

— Протокол стоил бы тебе в четыре раза дороже! Так что молчи и рули спокойно!

На повороте я выбросила в окно газетку с деньгами.

— Пусть пробежится, конек! Ему не повредит! Одни палестинцы кругом! — кипятился Иван. — Давай меняться местами.

Я без возражений забралась на пассажирское место. Комичный эпизод несколько растворил мой возвышенно-печальный настрой. Мне стало смешно.

— Значит, у вас тут тоже полицию не сильно жалуют, как и в Москве!

— А ты знаешь места, где их любят? — со скепсисом спросил Иван. — У нас в Гаване вообще ситуация особая. Сюда, как и в Варадеро, запрещена иммиграция из других районов Кубы. Пожалуй, единственный легитимный способ остаться — пойти служить в полицию. Вот поэтому вся полиция Гаваны такая, очень чернокожая, немного туповатая, но очень жадная! Непросто договариваться.

— Ты будешь смеяться, но в Москве примерно то же: все больше черных лиц на дороге. В смысле, выходцев с Кавказа и из Средней Азии! — опомнилась я, совершенно забыв, кто я сама и с кем еду вот уже не первый день по чужой территории.

— Ладно, проехали досадный эпизод! Мы у цели: ирландский паб!

— Почему ирландский? Я не вижу ничего ирландского в этой гаванской улочке!

— Для начала, она называется О'Райли.

Я пригляделась. Около заведения на стандартном обшарпанном гаванском доме весело трепыхался на ветру ирландский флаг.

— Но объясни мне, причем тут Куба и Ирландия? — по-прежнему не понимала я.

— Два островных народа, две борьбы, — это цитата. Кроме того, у нашего Острова Свободы с Ирландией давние связи — духовные и исторические! Вон на том барельефе про это подробно написано, в море борьбы мы едины. И дело не только в колониальности. Ты знаешь, что предки Че Гевары — настоящие ирландцы? Нет? Его родовая фамилия по отцовской линии — Линч!

Внутри паба было накурено и шумно. Сидели в основном европейцы, некоторые громко говорили по-английски и по-ирландски.

— Тут можно попробовать настоящие ирландские напитки: пиво, виски, эль!

— Мне, наверно, не нужно ничего крепкого сейчас! — потерла я рукой лоб, который болел точно посередине. — Давай-ка кофе по-ирландски. Для бодрости!

— Согласен!

Из чудовищной языковой мешанины шумных соседей я поняла, что они настоящие ирландцы, приехавшие на какую-то конференцию. Один из них, рыжеголовый Патрик, подсел к нам за столик с бутылкой виски.

— Куба — чумовая страна! — сказал он.

— Что ты в Гаване делаешь-то брат? — спросил его Иван на ломаном английском.

— Правильно, мы — братья! — подтвердил Патрик. — У нас как раз проходит конференция о дружбе между нашими народами. Это клево! Мы выступаем за свободу нашего народа. Давайте выпьем за это! Вива революция! Вива Че Гевара! За солидарность!

— А кто твои спутники? — спросила я, показывая на подвыпившую компанию.

— О! Еще в колониальные времена на Кубе было много ирландцев! Двоюродный прадед Шона О'Фаррила в колониальные времена держал в Гаване отель!

— Это правда, — подтвердил шепотом Иван. — Отель существует до сих пор!

— Республиканец О'Райли, в честь которого названа эта улица, был когда-то губернатором Гаваны, а корни его идут из Кавана, и похоронен он на земле предков! Клево, правда?

— Неожиданно! — то ли согласилась, то ли поспорила я.

— И вот теперь наш Шон впервые на родине предков! И мы на конференции вместе с ним! У ирландцев давние связи с Латинской Америкой, многие отдали жизнь за свои идеалы в Чили, Мексике, Аргентине, Колумбии. И у многих ирландцев на Кубе трудная судьба. Наши ирландские друзья подвергались обструкции только за их браки на кубинках!

— А вы были около кубинского мемориала ирландцам под предводительством Бобби Сэндса, что в районе Ведадо? Там же стоят и другие монументы — например, матери Хосе Марти, которая родом из масонской семьи… — поинтересовался Иван.

— Конечно, были! А вы знаете, что Фидель получил от нашей делегации приглашение в Белфаст? Джерри Адамс, когда был на Кубе, возложил венки к монументу Марти! И открыл памятник погибшим в голодовке 1981 года бойцам ИРА! На нем высечены все их имена.

— Так получилось, что Куба оказывала дружественную помощь не только ИРА, но и ЭТА, террористической группировке басков, — тихо сказал мне Иван. — Ходят слухи, что несколько бойцов ЭТА получили на острове политическое убежище.

— Баски — это националисты, которые пытаются отделиться от испанского королевства?

— Именно! В командах кораблей Колумба, в его первом походе, были моряки-баски! И предки Симона Боливара, известного борца за свободу Латинской Америки, тоже баски из городка Боливар. А еще интересная деталь: береты со звездой, которые туристы охотно покупают на Кубе в память о Че Геваре, большей частью шьются в стране басков, в приморском городке Ондаррибия, где в настоящее время осталось только две швейные фабрики из шестидесяти, работавших в прошлом. Да и с этими-то двумя неизвестно, что будет…

— Странно и непредсказуемо увидеть в Гаване ирландцев, ищущих тут братьев по оружию и свои корни! — вслух удивилась я, когда мы выходили из паба.

— Ничего удивительного! Если хочешь, я отвезу тебя поужинать в Чайна-таун. Там еще не такого насмотришься!

— Тут еще и Чайна-таун есть! — вздохнула я.

— Китайцев в Гаване довольно много — несколько тысяч. И ресторанчики есть настоящие, китайские, с фирменной кухней, некоторые были основаны еще в позапрошлом веке!

— Поехали лучше домой! — устало зевнула я. Хоть и проспала большую часть дня, все равно чувствовала себя усталой.

Пока не пришел Даниэль, мы с Иваном валялись на диване и занимались любовью. Потом втроем уселись за стол ужинать — на этот раз Даниэль принес много еды.

— Сегодня с друзьями играл в «Гавана либре»! — похвастался он и пристально посмотрел на меня. — Ну, ты как после вчерашнего?

— Да ничего вроде, — пожала я плечами.

— Хорошо с Леонардо поговорили?

Я кивнула. Впечатления прошедшей ночи еще не улеглись в моем сознании. Я задумалась.

— Какое сегодня число? — наморщила я cвой красивый мулатский лоб.

Иван ответил.

— Не может быть! Мне же домой пора! — от такой новости и быстротечности календаря мне оставалось только схватиться за голову.

— Но мы еще столького не видели! — всполошился Иван. — Я тебе еще не показал водопады и ущелья моего любимого Пинар дель Рио! Там такие табачные плантации! И на Хувентуд мы не сплавали, и на плайя Эсмеральда не побывали! А Кайо Коко!..

— Мне на самом деле пора возвращаться! К сожалению… В Москве, наверно, меня уже потеряли, и дела заждались, — сказала я. — Мне тоже не хочется уезжать!

— Оставайся!.. Поживешь у нас. Какие проблемы? — развел руками Даниэль.

— Нет, мне пора. Есть же еще и работа, обязательства! На самом деле, словно счет времени потеряла. У меня в жизни такого не было!

— Как скажешь, — расстроился Иван. — Если ты так настроена, то завтра поедем покупать билет. Как раз есть вечерний прямой рейс на Москву.

Мы улеглись, но мне не спалось. Мозг вдруг перещелкнуло на московский режим, как это со мной всегда случается перед возвращением издалека. У меня волосы на голове шевелились от ужаса. Во-первых, пробыла на острове я на целую неделю дольше, чем предполагала. Моя мама были в курсе, что со мной все в порядке. Представляя, как она беспокоится, я ей многократно звонила. А вот в офис я не позвонила ни разу. Бобровский… Он, наверно, беспокоится. И бесится из-за того, что я надолго бросила бизнес. Хотя… Я вспомнила сцену у бассейна. Возможно, ему просто пофиг. Перспектива выяснения отношений с ним пугала. Было понятно, что продолжения любви уже не получится. Но есть бизнес, за счет которого я довольно неплохо жила последние годы. Разрыв личных отношений автоматом приведет к разрыву рабочих… А как разрулить весь этот клубок, я и предположить не могла.

— Не спишь? — спросил Иван тихо.

— Нет, — прошептала я, обнимая его.

— Я буду очень скучать по тебе. Я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Я не представляю, как буду распутывать в Москве свои дела. Там такой змеиный клубок образовался за это время! Мне страшно.

— Не волнуйся, — вдруг уверенно сказал мой друг. — Я думаю, все будет хорошо. Мне почему-то кажется, что у тебя изменится жизнь. И Леонардо так считает…

— Ты говорил с ним?

— Конечно. Пока ты спала, мы говорили только о тебе. Он уверен, что ты встаешь на хорошую широкую дорогу, которая приведет тебя к успеху!

— Не знаю! Пока будущее для меня — темный лес. Но — улыбнулась я, повернув лицо к нему, — зато теперь я понимаю, почему говорят, что кубинские мужчины лучшие любовники на свете!..

Утром мы благополучно купили билет на самолет, подарки для родных и друзей, а вечером мои новые друзья большой компанией в составе Ивана, Даниэля, Леа с будущим мужем Эухенио и Лючии с Леонардо провожали меня в аэропорту. Причем Леонардо был в традиционном наряде бабалао — при встрече с ним некоторые кубинцы раскланивались уважительно.

В аэропорту бабалао надел мне на шею цветное ожерелье, какие я видела на посвященных в святые.

— Но я же не проходила ритуал! — удивилась я.

— Считай, что прошла! — хмыкнул он. — И вот это тебе на память!

Он вложил мне в ладонь небольшой серый камешек с желтыми вкраплениями меди.

— Подарок Очун? — улыбнулась я.

— Именно!

В этот момент аэропорт огласился пьяными криками. Я обернулась — мне почудилось, что я узнаю этот голос. Коленки у меня подогнулись. Прямо на нас шел в хлам пьяный Виталий. Выглядел он чудовищно. Из штанов торчала мятая рубашка, он был небритый, опухший и измученный. Строго блюдущего свою репутацию депутата сопровождала живописная стайка чернокожих красоток, тоже не первой свежести и молодости, которые наперебой дергали его и тащили, каждая в свою сторону. В свите депутата был и хрупкий темнокожий юноша, который довольно смело приобнимал моего бывшего друга за талию.

— Папочка! Купи мне шоколадку!

— А мне колу!

— Берите деньги, мучачи, покупайте, что хотите, только отстаньте от меня! — Виталий раздраженно хлопнул одну из негритянок по толстой заднице, та засмеялась.

— А я хочу рома! И сигару, — томно сказал юноша.

Я невольно ухмыльнулась, наблюдая новый образ моего бывшего возлюбленного. В этот момент наши взгляды встретились. Виталий вздрогнул и на мгновение застыл на месте истуканом.

— Опаньки! Какая неожиданная встреча! — сказал он, изумленно обводя взглядом моих друзей. — А ты, похоже, тоже зря времени не теряла! А с виду такая скромница. Да я тебя… Шлюха!

— Кто это? — спросил Иван сквозь зубы и напрягся.

— Мой бывший! — вздохнула я. — Видимо, он тоже проболтался тут на неделю дольше. Развлекался, фестивалил и зажигал! И как раз с ним мне в Москве еще предстоит разбираться по бизнесу! Не было печали — так еще и в одном самолете полетим!

— Хочешь, я ему врежу? — Иван двинулся навстречу моему потасканному бывшему, сжав кулаки, но его остановил Леонардо.

— Не надо! — сказал он, сосредоточенно глядя на Виталия.

Я даже не успела понять, что произошло, но через мгновение мой поверженный герой корчился на полу, настигнутый внезапным ударом таинственной силы.

— Помогите! — вопил он. — Я встать не могу!

Вокруг него сразу засуетились мучачи и сотрудники аэропорта.

— Что это с ним? — изумленно глядя на бабалао, только и смогла я выдавить из себя.

— Ничего особенного, не беспокойся! — ухмыльнулся он. — С ним ничего не случится. Просто он захотел отправиться другим самолетом. Чтобы тебе не мешать. И подарить тебе несколько дней для спокойного завершения всех с ним дел, принятия всех решений. А сейчас пора прощаться…

Меня по очереди поцеловали все мои новые родственники — именно так я стала воспринимать их к концу поездки. Даниэль стоял и откровенно хлюпал носом, у Ивана на глазах тоже выступили слезы. Чтобы не затягивать прощание, я быстро прошла в зону таможенного досмотра. Но не выдержала — обернулась. Вся пестрая компания смотрела мне вслед и дружно махала мне руками. Бесчувственного Виталия куда-то поспешно уносили врачи аэропорта…

Ровно через два года, примерно в то же время я сидела на открытой площадке кубинского кафе, которое, несмотря на все трудности и бюрократические препоны, мне удалось открыть в Москве. Любуясь пестрыми разновозрастными парами, танцующими сальсу, я думала о том, как быстро пролетело время. Виталий вернулся с Кубы через несколько дней после меня и был, как в воду опущенный. Куда девалось его хамство и самоуверенность?

К его приезду я уже все для себя решила на изумление быстро и легко. Я сообщила Виталию о том, что мы перестаем встречаться. А также, что я ухожу из совместных проектов. Он не стал чинить мне преград и отпустил без лишних разбирательств, выплатив при этом даже нормальные отступные за мои доли в бизнесе.

Окрыленная успехом, также неожиданно успешно я открыла небольшое кафе в тихом центре Москвы, которое вечерами превращалось в неформальный клуб любителей сальсы. В отличие от остальных подобных мест, искусство танца у меня преподавали только кубинцы. Периодически мы стали устраивать вечера румбы, на которые собирались и русские, и кубинцы, и все, кто любят латину. Я танцевала сама, приглашала достойных музыкантов, танцоров и чувствовала себя замечательно!

Однажды вечером я заметила за столиком кафе пожилого седовласого мужчину лет шестидесяти пяти, который никогда не приходил раньше. Он одиноко сидел, прихлебывая ром. Я подошла к нему и полюбопытствовала, почему он решил заглянуть в кубинское кафе.

— Да грех есть на моей совести! — сказал он и чуть не расплакался. — Вот не знаю, как его искупить.

— Что случилось?

— У меня сын на Кубе, он уже совсем взрослый, у меня, наверно, уже внуки есть. Только я его никак найти не могу. Не знаю даже, жив ли.

— Давайте, я вам помогу! — предложила я сразу. — Вы напишите его данные, мне мои родственники его быстро разыщут!

— Да в том-то и дело! — старик вонзил в седую шевелюру нервные пальцы. — Я даже не знаю его фамилии! И имени не знаю. Встречался с кубинкой, когда служил на Кубе. Как ее зовут — тоже не помню! Я ее шоколадкой называл…

— Да. Непростая история, — вздохнула я. — А служили-то где?

— В Лурдесе. В конце шестидесятых. Наезжал в Гавану по выходным, там меня и ждала моя кубинская красавица. Встречались мы полгода, наверно. Я ее любил, мою шоколадку, это не просто баловство было. А потом все разбилось. Забеременела кубинка. Жена все прознала, а я человек подневольный, военный. Член КПСС, естественно. Назревал показательный скандал со всеми возможными взысканиями и партийными исключениями, офицерскими судами чести. Особисты налетели, как вороны. Пришлось спешно оформлять должностной перевод в Союз. Только и узнал потом от сослуживцев, что сын у меня родился… Там моя жизнь и дала трещину. Через некоторое время разбилась в аварии моя дочь, потом жена заболела и умерла. Я вот дослужился до больших званий, а что толку? Цена карьеры оказалась немалой. Так вот и остался один, как перст. Голову приклонить не к кому. Теперь вот думаю, может, оттого все мои беды, что я кубинку ту с ребенком бросил… Пробовал искать, только все смеются надо мной: как найдешь-то без имени, без фамилии. Не знаю, жива ли она еще и как ребенка подняла.

— Я знаю похожую историю, — грустно ответила я, подливая старику рома. — У моего кубинского друга Ивана отец русский. Он тоже в Лурдесе служил, специалист по радиоэлектронике был.

— Правда? — вскинулся старик. — Иван его разыскал?

— Нет, он отца никогда в жизни не видел. Хотя и учился в России. Очень страдает, но виду не показывает — сильный парень, с характером! Все, что знает об отце, что его Владимир Иванович звали. Поэтому и имя Иван — в честь деда! Искать — отказывается!

— Владимир Иванович? Радиоэлектронщик? — разволновался вдруг старик. — А ты не знаешь случайно, как звали его мать?

— Лючия.

— Лючия?! — нахмурился старик, потом по его лицу пробежала целая гамма эмоций, и он моментально осушил бокал с ромом. — Точно, и моя была Лючия! Как я мог забыть-то такое? Лучик — Лючия. А не жила ли она случайно в старой Гаване со своим отцом? Мировой старикан был, хоть и еврей, все по пятницам и субботам на наше счастье в синагогу таскался… Дом был такой старый, квартира на втором этаже с высоченными потолками! И мебель старинная, и посуда. Я продукты моей шоколадке привозил с базы, так она ее на таких красивых и тонких старинных тарелочках подавала, как в лучших домах! Была благодарная, всему радовалась — и платочку, и заколке…

Тут уже пришел мой черед онеметь от неожиданности. Несколько секунд я, не мигая, смотрела на старика.

— Этого не может быть! В каком году у вас был роман?

— В шестьдесят восьмом! — без запинки ответил старик. — А мальчонка в шестьдесят девятом родился.

Еще не веря своим ушам, я схватилась за мобильный телефон.

— Иван, у меня, кажется, есть для тебя новости…

Еще через несколько месяцев Иван уже был в Москве. У его отца оказалась просторная квартира на Осеннем бульваре и большая старая дача. Иван принял решение остаться в Москве. Благо и работу с его знанием русского найти было несложно…

Но еще больше подивила меня моя мама. Сначала она восприняла мои рассказы с изрядной долей скептицизма. Потом приняла решение поехать в Гавану и на месте разобраться в ситуации. В итоге так подружилась с Леонардо и Лючией, что уже трижды побывала на острове. Она очень изменилась: вдруг заинтересовалась одеждой, прическами, косметикой. Но это все ладно, у нее глаза — загорелись, плечи распрямились, помолодела мама, как будто она тяжелый груз с плеч скинула. Как мне по секрету сказала Лючия, влюбилась она в одного известного бабалао, друга Леонардо, вдовца. А с чего бы еще моей маме вдруг начинать срочно учить испанский?..

А еще накануне мне приснился странный сон. Ко мне пришел маленький меднокожий мальчик и настойчиво потребовал у меня цепь. Я ему ее бережно передала… К чему бы это?

— Эй, красавица, о чем задумалась? — окликнул меня Иван, приобняв сзади за плечи и поправив мое ожерелье. — Пошли танцевать!

Я улыбнулась, стряхивая воспоминания. Всякий раз, когда я оказывалась в его объятьях, во мне просыпался огонь, я чувствовала себя немного Очун. Многие мои подруги специально приходили посмотреть, как мы танцуем. Вот и на этот раз меня словно пронзило током, и под всеобщие аплодисменты, мы выдали несколько зажигательных па! Я смеялась, Иван обнимал меня за талию, и в этот момент я вдруг увидела Бобровского, который стоял неподалеку от входа за колонной и издали смотрел на нас. Мне показалось, он сильно изменился не в лучшую сторону, похудел и постарел, я слышала, у него были какие-то серьезные проблемы в бизнесе… Но это было так далеко! Не знаю, какие мысли и чувства бушевали в этот момент в его голове и сердце, но мне уже не было до них никакого дела. Я отвернулась к Ивану, и в ту же секунду снова забыла о Виталии, таком чужом и бывшем. Прошлое окончательно растворилось, улетело в небытие.

С высокой колонны, специально установленной рядом с площадкой, на меня смотрела большими голубыми глазами красивая кукла в золотой короне и желтом платье. Я привычно подмигнула Очун, как старой подруге, и снова закружилась в зажигательном танце, прижавшись к плечу моего самого дорогого на свете человека…