Сеня встал, как всегда, в половине восьмого. Он всегда вставал в это время, даже если ему удавалось спать от силы часа три. На кухне вонь и застарелая грязь, пустые бутылки, вонючие окурки везде, на столе – остатки вчерашнего пиршества матери с двумя собутыльниками: засохший хлеб и огрызки вареной колбасы, под столом чья-то блевотина… Хорошо, собутыльники под утро убрались к себе домой, а то повзрослевший мальчик надавал бы им от души. Мальчик поставил чайник и заглянул в комнату, где спала мать. В последнее время он боялся, что мать умрет вот так вот, не приходя в себя от пьянства. В его душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны – любовь к самому родному человеку, ведь она не всегда была такой, Сеня помнил ее молодой, здоровой, любящей, а с другой – ненависть и презрение к этому опустившемуся существу, которое трудно назвать женщиной. Вот она что-то промычала во сне, скрипнула зубами, и от нее пахнуло мерзким запахом недельного перегара и давно немытого тела… И еще застарелой мочи от обоссанного сто раз старого матраса. У матери болели почки, и она часто писала в постель. Подросток брезгливо поморщился и обнюхал свою одежду: в последнее время ему кажется, что этот мерзкий запах въелся в его одежду навсегда. И в классе как будто его избегают, никто добровольно не хочет сидеть с ним за одной партой. Иногда учителя во время контрольных работ пересаживают к нему какого-нибудь отличника или хорошиста в надежде, что он спишет у соседа. Конечно, не от великой любви к нему, а чтобы улучшить свои показатели и поскорей избавиться от неудобного ученика.

А ведь когда-то и он учился хорошо, приносил домой пятерки и четверки. Сейчас об этом помнит только старенькая Нина Иннокентьевна, учительница начальных классов. Тогда у него была счастливая семья: мама, папа, младшая сестренка. Потом отец уехал на заработки на Север и остался там, нашел себе другую женщину и других детей. В первое время присылал деньги и продукты: оленину, рыбу, потом перестал, там у него родились еще дети. Как-то, года два тому назад, приезжал, привез мешок кюндевки (ряпушки), кое-какие деньги, но Сеня не пустил его дальше порога, мешок выкинул вслед. Мать его шпыняла потом: мол, в доме нечего есть, а ты… «Ну иди работай, чего сидишь дома!» – крикнул он ей в лицо. «Не берут никуда, ты же знаешь», – услышал в ответ. Конечно, не берут, как посмотрят на ее опухшее одутловатое лицо, сразу машут рукой: мол, иди отсюда куда подальше! Даже разговаривать с ней не хотят. Кому нужна какая-то алкоголичка, когда во дворе девяностые, в стране кризис, безработица?

И приходит она после очередного отказа, причем непременно с бутылкой, на это откуда-то находит деньги, и пьет по-черному, позабыв о детях, то есть о сыне. Дочку Валечку забрала опека и отправила к отцу в северный улус. Может, это и правильно было, но мальчик долго тосковал, да и до сих пор тоскует по своей маленькой сестренке – единственному человечку, который любил его по-настоящему. После того как женщины в форме забрали Валечку (как она, бедная, не хотела уходить, как цеплялась за брата ручонками, как плакала и говорила, что мама обязательно исправится и больше не будет пить!), мать пустилась во все тяжкие: беспробудно пила и стала водить домой мужиков. Теперь у нее была «уважительная причина» – отобрали ребенка. «Ну хоть сына оставили», – утешали собутыльники. «Сын у меня уже взрослый, не сегодня-завтра сам женится (в 15 лет?) или пойдет в армию», – заливалась пьяными слезами женщина.

Любила ли его мать? Наверное, любила, все-таки сын от любимого мужчины. На стареньком серванте до сих пор стоит фотография, в которой счастливые молодые родители обнимают своего маленького нарядного первенца. Он, Сеня, не ошибка молодости, неизвестно от кого нагулянный, его ждали, ему радовались, все самое вкусное, лучшее доставалось ему, пока не родилась сестренка. Кто знал, что пройдет всего несколько лет, и вся их жизнь полетит в тартарары?

Первым уроком у них русский язык, потом литература. Целых два урока ему придется терпеть присутствие русачки – самой противной и вредной учительницы в школе. Кажется, у них взаимная ненависть друг к другу. А вот за что, он сам толком не понимал. Симпатичная, молодая, модно, с иголочки, одетая, разве она может понять, что значит жить с пьющей матерью? Ложиться спать голодным или варить на ужин одни макароны? Это хорошо, что он вырос и может сейчас спустить с лестницы пьяных гостей, а раньше приходилось терпеть, зажимая уши, пьяные разговоры и драки. Однажды она вызвала его к доске и долго пялилась на его одежду, видимо, хотела пристыдить: мол, как не стыдно в таком виде приходить в школу, но почему-то ничего не сказала, гадина такая… Другие учителя тоже не сахар, конечно, но по крайне мере попроще, не строят из себя каких-то цац. Правда, уроки литературы ведет интересно, девочки ей в рот смотрят, нашли тоже идеал…

Марина Ивановна, та самая противная училка, влетела в учительскую за три минуты до звонка. Уффф, успела! Вроде и живет совсем рядом, в двух шагах от школы, и встает вовремя, но прибегает аккурат ко звонку. Девятые классы самые непредсказуемые – нет чтобы тихонько сидеть и заниматься своими делами, прибегут в учительскую и будут требовать учителя, а то они, бедные, заждались его… Правда, лет пять-шесть тому назад, когда она впервые перешагнула порог этой старенькой деревянной школы, Марина для себя решила: я тут временно, пока дочь не подрастет. Не успела оглянуться, как пролетело время, а она, к своему удивлению, до сих пор здесь. И ей вроде нравится, как сказал классик, «сеять разумное, доброе, вечное»; ученики ее уважают, может, даже любят, не все, конечно, но большинство. На уроках железная дисциплина, а это дорогого стоит в их окраинной школе, где учатся дети не самых лучших родителей. Вчера после уроков ее вызвали к директору (смешно, но, несмотря на то, что сама учитель, у нее екает сердце, когда вызывают, так сказать, на ковер) и предложили занять только что открывшуюся вакансию социального педагога. Работы непочатый край, теперь за всех детей из неблагополучных семей, за всех хулиганов, прогульщиков и прочих несет ответственность социальный педагог, а доплата мизерная, даже смехотворная. Видимо, потому никто особо и не рвался занять эту вакансию, ибо по субботам обязательно нужно будет дежурить на дискотеках, куда обычно рвется вся рабочая молодежь околотка (тогда, в 90-х, о развлечениях в виде ночных клубов, ресторанов и танцполов можно было только мечтать) или проводить так называемые рейды по домам трудных подростков, чтобы застать родителей (чаще всего распивающих спиртное) на лоне семьи, а потом еще и уйма бумажной волокиты.

Сначала Марина хотела отказаться: как говорится, овчина не стоит выделки, за такие копейки чапать по криминогенному району к неадекватным родителям-алкоголикам и читать им нравоучительные нотации – это в конце концов даже опасно. Шефы будут предоставлять транспорт, обещала директриса, видя нежелание брать на себя такую неблагодарную работу, и добавила: «Ну кто, кроме тебя, справится с этим?! Да и кабинет свой будет! Родителей можно вызывать в школу, не всегда же самой ходить, пусть классные руководители сами вызывают их!»

Сегодня должна прийти мать хулигана Куличкина Сени из 9 «б». Позавчера он довел до слез учительницу физику, а она в интересном положении. На той неделе он сорвал урок математики, принес из дома изделие № 2 (презерватив. – Авт.), наполнил водой и весь урок развлекался тем, что кидал им в девочек, те визжали, в общем, урок пошел коту под хвост. Да Марина прекрасно знает его, сама учит. Неприятный такой мальчик, вроде не дурак, довольно начитанный, но ведет себя так, как будто все ему должны. Классная руководительница вроде говорила, что семья неблагополучная, мать нигде на работает, злоупотребляет спиртным, отца нет, да это видно и невооруженным взглядом. Причем не только по внешнему виду и общей неухоженности, но и по взгляду: он у него какой-то слишком взрослый, как будто мальчик каким-то образом успел устать от жизни. Дверь, скрипнув, отворилась, и в дверь бочком протиснулась маленькая женщина в детских резиновых сапожках. Села молча на краешек стула. Иссохшая от многолетнего пьянства, уже даже не женщина, а скорей старушка, бедно одетая, полуседая, с виноватым взглядом куда-то в сторону окна. И что ей говорить? Взывать к ее совести? Перед Мариной сидела больная опустившаяся женщина, давно махнувшая на себя и на сына рукой. Такую лечить-то уже поздно, не выдержит сердце, да и кто будет возиться с ней? Муж оставил семью, дочку отняла опека, сын окончит 9 классов и пойдет работать. Вы как-нибудь помогите ему, просит она. Ну, конечно, поможем, куда мы денемся, думает Марина. Женщина давно ушла, оставив после себя запах не то мочи, не то еще чего-то очень неприятного. Так, наверное, пахнет несчастье, горе. Так пахнет в домах, где женщина забыла о своем предназначении и предала своих детей и превратилось в бесполое существо, лживое, агрессивное или, как в данном случае, жалкое и безвольное.

И это была только первая история, за которой, как клубок, пойдет целая галерея из лиц, ситуаций и судеб. Детских судеб и трагедий, в которых виноваты пьющие родители. Особенно пьющая мать, потому что так сложилось, что она несет большую ответственность за атмосферу в семье, за воспитание и будущее своих детей. Недаром говорят: когда пьет отец – беда, но когда употребляет мать – это трагедия.

Что касается героя, то он ушел из школы после девятого класса, ему помогли поступить в техникум в другом городе, чтобы мальчик мог жить в общежитии. Кроме того, нашли отца, который поддерживал его во время учебы. Говорят, потом Семен приходил в школу (старые учителя его вспомнили), искал Марину Ивановну, говорил, что привез ей из Олекмы мешок кедровых орехов, но никто не знал, где ее искать.

Алина

Помнится, во времена правления нашего «дорогого Леонида Ильича», вернее в последние годы, в народе ходило множество анекдотов и баек про него. Впрочем, все они были беззлобные, один такой анекдот касался его невнятной дикции. Рассказчик интригующе вопрошал: «А вы знаете, что такое «сиски-матиски»? Народ заранее начинал гоготать в предвкушении пикантного продолжения. Ответ же звучал так: «Это Брежнев читает очередной доклад на съезде, «сиски-матиски» – его вариант слова «систематически». Хотя простой народ употребляет сей вульгаризм (просторечное слово. – Авт.), имея в виду женскую грудь.

Не секрет, что в наше время благодаря пластической хирургии любая особа женского пола может стать обладательницей какого хочешь размера, какой хочешь формы, было бы желание. И, конечно же, деньги, ибо это довольно дорогое удовольствие. Тем, у кого таких денег нет, к сожалению, приходится «донашивать» то, что досталось от матушки-природы. И завидовать, завидовать черной завистью, листая страницы аккаунтов инстаграмных див или, как еще говорят, инста-самок. О, сколько у них подписчиков, сколько лайков и просмотров! Какая у них «бохатая» жизнь – квартиры, машины, поездки, шмотки, какая внешность! А я чем хуже? Ведь невооруженным взглядом видно, что переделано все, что можно переделать, а ресницы, брови, ногти – результат работы дорогих специалистов. И такие куры нигде не работают, а только ходят по салонам красоты, дорогим бутикам и катаются по модным курортам. Зачем горбатиться, если на это есть богатенький папа Карло? И неважно, законная жена она или любовница.

Примерно так думала Алина, ученица 11 класса одной из школ нашего города. Новенький айфон, с трудом выпрошенный у мамы на Новый год, давно стал как бы продолжением руки, без него она не ходила даже в туалет. Мать согласилась купить его взамен на обещание хорошо учиться, не отлынивать от занятий с репетиторами, поступить в институт. Однако о своем обещании Алиночка-тростиночка уже давно забыла. Ей совсем не хотелось грызть гранит науки, а потом еще учиться целых пять лет – так и состариться можно. И вообще, кому в наше время нужен этот диплом? Вот мамина сестра Лана окончила институт математики, а работает в салоне красоты, ногти делает. И сама как с картиночки выглядит, не то что ее математичка в школе. Кстати говоря, работает не абы где, а в собственном салоне. Муженек дал деньги. Богатый Буратино, которого ушлая Ланка увела от семьи и детей. Правда, там дети уже сами старые, по крайней мере старше Ланы, лет за тридцать, наверное.

Муж бедолага не надышится на свою молодую и красивую женушку, наивный дурачок, кажется, уверен, что и она его любит пламенной любовью. Хе, а за что его любить, разве только за деньги и статус. Первый муж тетки был красавчиком, но был гол как сокол, пришел на все готовенькое, сел ей на шею и свесил ноги 44 размера. Но Лана недолго его терпела, и правильно сделала, зачем ей нищеброд? Кстати говоря, нищебродами Алина считала почти всех: своих учителей, врачей в поликлинике, одноклассников, у которых не было айфонов последней модели, просто людей, которые стояли на автобусной остановке, ходили по улицам пешком.

Ее мать работала в госструктуре и хорошо зарабатывала, но в последнее время тоже стала экономить, все время говорит, что кризис, и до ужаса боится, что ее сократят. Алина терпеть не может такое нытье – если так боится, давно нужно было открыть какой-нибудь прибыльный бизнес. Взяла бы пример у сестры. Хотя, конечно, ей далеко до Ланы, та ушлая, хваткая, надо будет, пойдет по трупам. И хорошо, что у тетки нет детей, в случае чего поддержит ее, единственную племянницу. Мать рассказывала, что, когда их родители умерли в один год с разницей в полгода, она как старшая сестра помогла Ланочке встать на ноги: закончить школу, потом институт, справила свадьбу, помогла с первым взносом на ипотеку. Если мать останется без работы, то Алина переедет к тете и скажет: «Долг платежом красен!»

Ну а пока она хочет попросить у тети денег на грудь, не прямо сейчас, а как подарок к окончанию школы. Ведь в Корее так и делают, дарят детям не какие-нибудь шмотки, а сертификат на косметическую операцию, поэтому молодежь там вся красивая, не то что у нас. В нашем городе вообще большинство жителей – уроды, поэтому она и не хочет жить тут. Сколько раз просила маму: давай уедем отсюда! Нормальные люди все давно переехали, кто в Москву, кто в Питер, а кто свалил за границу. И живут в красивых, чистых городах, ходят гулять в парки, загорают на песчаных пляжах, а тут вечная мерзлота, холод и, самое главное, некрасивые люди с озлобленными лицами… Тут даже отдохнуть цивильно негде – если тебе не испортит настроение какой-нибудь посетитель, то обязательно попадется медлительный, нерасторопный официант. Короче, дурдом, а не город. К тому же мать уже не дает много денег, как раньше. Но Алина умеет выкручиваться, с такой жадной матерью научилась. Репетитору по русскому языку сказала, что заболела и не хочет ее заражать, а мать-то об этом не знает и по-прежнему выдает денежки на консультации. Зато можно, не мелочась, ходить по ТЦ, обедать в кафешках, сделать себе наконец-то пудровое напыление бровей, зато теперь на человека похожа. Следующий раз англичанку можно надуть, пусть немного отдохнет старушка.

Так-то Алина довольна своей внешностью, спасибо отцу за то, что наградил хрупким телосложением, а то, не дай бог, пошла бы в коренастую мать с широкой костью. К тому же у них в роду склонность к полноте, вон Лана боится растолстеть, отказалась от пирожных и торта, регулярно ходит в зал. Алина же ленивая от природы, наверное, тоже в отца. Тот тоже был большим любителем поваляться на диване, потом мать его выгнала, но, в отличие от сестры, другого – хорошего и работящего – не нашла.

Лана

На первый взгляд Лана – успешная бизнес-вуман, вся из себя в шоколаде, и все у нее схвачено: богатый муж, шикарная квартира, дорогой автомобиль, поездки на курорты и так далее и тому подобное… Но это снаружи, а внутри пустота. В последнее время думает: может, собачку какую-нибудь завести? Чтоб была какая-нибудь родная душа.

С мужем давно спят в разных комнатах из-за его храпа. Да и разговаривать с ним особенно не о чем, к тому же в этом году, естественно, никуда не ездили из-за пандемии. У мужа куча хронических болячек, плюс гипертония, развивающаяся глаукома, так что вечерами у них вместо секса процедуры: в глаз покапать обязательно, проследить, чтобы не забыл выпить таблетки, сделать массаж, если разыграется хондроз. Помнится, про нее за глаза говорили: нашла, мол, папика. На деле неизвестно еще, кто кому папик или мамка. Она, конечно, благодарна ему за то, что дал деньги на бизнес, поддерживал в первое время, может, даже любил. Да и внешне он был тогда еще ого-го-го! Ну а с ее стороны, это был брак по расчету. Детей они так и не завели. Видимо, по ее вине, так как у бывшего, первого мужа, уже трое детей. Лана иногда заходит на его страницу, вернее, на страницу его жены. Невооруженным взглядом видно, что эти двое нашли друг друга и вполне счастливы, дом частный отгрохали. Ну что ж, она рада за него. А вот Афанасий, муж сестры, как-то быстро спился и ошивался возле автовокзала с такими же маргинальными личностями. Лане было жалко его, она давала ему деньги, одежду, а потом он пропал… А ведь он, когда в одночасье погибли родители и сестра взяла ее в свою семью, относился к ней как к старшей дочери. Жаль его, хороший был человек, но слабый.

Она благодарна и сестре и балует ее и племянницу Алину подарками. Сестра всегда ругает ее за это, а вот племяшка радуется. Даа, Алина… С ней в последнее время что-то происходит. Учиться не хочет, с будущей профессией до сих пор не определилась, книги вообще никакие не читает, целыми днями сидит в своем телефоне. Подписана на всех модных блогеров – вот кто для нее гуру и идеал. С презрением отзывается о тех, кто, с ее точки зрения, не преуспел в жизни. Одни деньги на уме. Вчера звонила постоянная клиентка, репетитор по английскому, чтобы записаться на шеллак, и сказала, что больше не будет заниматься с Алиной. Оказалось, что девочка постоянно отменяет занятия, говорит, что заболела, а сама как ни в чем не бывало гуляет с подружками по торговому центру. Лучше отдать это время другим желающим. Лана сразу же позвонила сестре, а та, как всегда, ни сном ни духом, говорит, что деньги всегда оставляла. Ну, теперь уж не то что дорогих, вообще никаких подарков девчонка не получит. Силиконовую грудь, видите ли, захотела! Когда же они упустили девочку? Вроде не сказать, что как сыр в масле катается, чтоб презирать всех и вся. Кто виноват? И что делать? Два извечных вопроса, на которые нет ответа.

Лана вспоминает себя в ее годы. Она, только что осиротевшая девочка, живет в семье сестры. И сестра, и зять ее любят, жалеют, но она по ночам плачет в подушку, тоскуя о маме с папой и о родной школе, подружках. Ее оторвали от привычной жизни, непритязательного деревенского быта и привезли в город, где все чужое. И тут она уже не отличница, не гордость класса, по-русски говорит с акцентом… и не с кем поговорить на эту тему, поплакаться: сестра-трудоголик приходит домой поздно, зять Коля чуть раньше, но тоже всегда занят: готовка, уборка, в детский сад за дочкой – все на нем. Как ей тогда хотелось побыстрее стать похожей на городских одноклассниц – так же, как они, модно одеваться, непринужденно, не стесняясь, вести себя везде, перестать быть «деребаской». И это ей почти удалось, она вообще способная.

В классе одиннадцатом на нее обратил внимание Славка из параллельного – высокий, симпатичный парень. Это был ее маленький триумф. После второго курса они поженились, сестра продала родительский дом в деревне, часть добавила мать Славы, и им подарили квартиру в малосемейке. Для начала сойдет, потом как-нибудь сами, сказали. Но они застряли в ней на целых семь лет. Слава без конца учился – интернатура, докторантура, а ей уже обрыдло жить в тесноте, да и соседи достали своими пьянками. Пошли скандалы, ей надоело содержать мужа – вечного студента… Однажды он собрал свои вещи в спортивную сумку и ушел. Теперь зарплата у него высокая, и его быстро охомутали – такие мужчины на дороге не валяются. Подожди, говорил он, скоро заживем лучше других. А ей надо было побыстрее… Жалеет ли она о разводе со Славой? Если честно, то очень… Жить с любимым мужем, воспитывать троих детей – вот все, чего бы она хотела. Но как признаться в этом?

У Миши плохое зрение и килограммов десять лишнего веса, а это много для его возраста. Это уже ожирение, как говорит подростковый врач. И советует Мишиной маме отказаться от фаст-фуда, включать в рацион как можно больше овощей, фруктов и другой натуральной пищи. Ей хорошо говорить, но заставить пятнадцатилетнего парня, уже подсевшего на суши-пиццы-дошираки-колу, перейти на супы, каши и салаты – непосильная задача. Поздно читать мораль и лекцию о здоровом питании, когда вкусовые пристрастия определились и вошли в привычку. Когда с утра до вечера идет реклама этих продуктов по телевизору и интернету, а на каждом углу висят билборды с их изображением. Конечно, их рекламируют не толстяки с ожирением, а симпатичные стройные люди с белозубой улыбкой. Мальчик слушает мамино нытье, особо не вникая в ее слова, и по-прежнему игнорирует мамины супы и каши.

Но самое страшное даже не это, а то, что Миша все свое свободное время сидит перед компьютером. Оттого и лишний вес, мальчик совсем перестал двигаться. Как придет со школы, даже не раздеваясь, включает компьютер. Обедает, ужинает также перед ним. Друзей нет ни одного, в классе вообще ни с кем не общается, там его не любят и обзывают жиробасом, жиртрестом, задротом. Классный руководитель посоветовала обратиться за помощью к школьному психологу. Анна Николаевна отпросилась с работы и сходила в школу. Психолог оказалась молодой девушкой, очень серьезной и подкованной, она так и сыпала непонятными терминами, не объясняя их значения. Бедная женщина запомнила только несколько из них: синдром Аспергера, шизоидное расстройство и совсем страшное слово «хикимори». Хикимори, по словам психолога, живут в Японии на иждивении родителей и не работают. Услышанное повергло в шок – получается, ей придется содержать сына всю жизнь. А она все надеется, что сын закончит школу, поступит учиться на компьютерщика – эта работа как раз по нему, и будет ей помогать.

Почти все сказанное, к ее ужасу, действительно совпадало с поведением сына. Не выходит из комнаты – да, перестал общаться – да (на вопрос, как прошел день, буркнет что-то невразумительное, и все), стал хуже учиться – да, перестал интересоваться всем – да, да, да! У него даже выражение лица такое, словно он пребывает в другой реальности. От того смешливого маленького мальчика, который бежал ей навстречу, когда она приходила за ним в детский сад, не осталось ничего. Весь его вид говорит «отстаньте от меня! Все! Отстаньте!»

К отцу – бывшему мужу – обращаться бесполезно. Ему всегда некогда – дом новый в деревне строит, дети от новой жены еще маленькие. Скажет: «Сама виновата! Избаловала, не надо было покупать дорогой игровой компьютер». Да, конечно, виновата, всегда любила сына больше всех, шла ему навстречу; вот и технику ему купила, взяв кредит, который только недавно закрыла. Зарплата у нее небольшая, на вторую работу не хватает времени и здоровья. Все деньги, которые остаются после покупки продуктов и коммуналки, плюс алименты, тратит на сына, чтоб выглядел в школе не хуже других, чтоб не дразнили. Но, как оказалось, все равно дразнят. «Дело не в том, что он из деревни приехал, таких детей у нас много, а в том, что Миша сам не хочет участвовать в жизни класса, – сказала классная руководительница. – А в последнее время стал проявлять злобу по отношению к одноклассникам». Это она и сама заметила. Попробуй повысить на него голос, сделать замечание – может закрыться в своей комнате от нее на сутки и не разговаривать с ней долгое время, заставляя мать унижаться.

Придя домой, Анна Николаевна полезла в интернет и прогуглила слово «хикимори». Узнала, что психолог не преувеличила – действительно, такая проблема очень остро стоит в Японии; число нечастных, сползших в окончательную изоляцию от общества и годами не выходящих из дома, превышает более 850 тысяч. Причем первое поколение хикимори – люди старше 40 лет, их еще называют «унесенные призраками». И даже стоит проблема под кодовым названием «8050». Это когда восьмидесятилетние родители вынуждены содержать пятидесятилетних детей, не приспособленных к жизни. Вот что ее ожидает, и не только ее, наверное. Люди боятся выносить такую проблему на всеобщее обсуждение, боятся осуждения. Даже в такой развитой стране, как Япония, такое считается позором – ведь получается, что родители не смогли воспитать своих детей, значит, виноваты сами. Так, одна отчаявшаяся мать убила своего великовозрастного сына-тунеядца.

С этого дня женщина целенаправленно стала искать статьи на эту тему. Информации было предостаточно, но ни один психолог или психиатр не давал дельного совета. И только в той же Японии такую молодежь отправляют в специальные учреждения закрытого типа, где они проходят лечение и реабилитацию, естественно, без всяких телефонов и компьютеров.

А тут что делать, к кому бежать? У нас ведь не Япония, здесь родители (если они не богачи) не в состоянии содержать великовозрастных детей бесконечно, и она не сможет. Начнутся скандалы, ругань, ненависть друг к другу… Наверное, ей не надо было переезжать в город. Муж был категорически против. Ему, заядлому охотнику и рыбаку, в каменной квартире всегда было душно, не хватало воздуха и простора. Прожив всего год в городе, он вернулся в родное село, а через год они тихо развелись. Теперь он женат, у него двое мальчишек-погодков, которых он с самого раннего детства приучает к труду. Они и лед с отцом заготавливают, и двор от снега расчищают, и за скотиной ходят, и в огороде главные помощники. Ездят на рыбалку, а подрастут, отец будет брать их и на охоту. И не болеют, не простужаются постоянно, как городские дети; худенькие, но крепкие, никакого лишнего веса. И школа в селе совершенно новая, недавно построили, дети все учатся в одну смену, а после уроков – кружки, секции, консультации. И все бесплатно. Петя и Вася занимаются в секции вольной борьбы, бегают на лыжах, увлекаются фотографией. Интернет тоже есть, куда ж без него? Но отец не разрешает сидеть допоздна, все в меру. Петя и Вася занимаются в секции вольной борьбы, бегают на лыжах, увлекаются фотографией. Интернет тоже есть, куда ж без него? Но отец не разрешает сидеть допоздна, все в меру.

Как пишут умные люди, причины такого ухода от жизни в изоляцию, сначала частичную, потом и полную – разные. Кто-то поссорился с девушкой, кого-то дразнят в школе, как ее Мишу, кому-то не дается учеба и он конфликтует с учителями, кто-то недоволен своей внешностью. Так постепенно копится злоба, весь мир кажется враждебным, ему хочется отомстить. В новостях часто рассказывают об ужасных событиях, которые происходят в школе или в другом учебном заведении.

Анна вспоминает свое детство. Родители оба работали, дети, а их было четверо, росли сами по себе. Никто им не читал нотаций, они сами, без принуждения, делали уроки, бегали в библиотеку за книжками или в кино, убирались в доме и во дворе, у каждого были свои обязанности. И ничего – все выросли, выучились, работают. А ведь жили бедновато, Аня всегда донашивала вещи старших сестер, первые свои унты купила, уже будучи студенткой заработав в стройотряде. А про шубу и говорить нечего. Свою первую хорошую шубу она получила в подарок от мужа. Помнит, как радовалась, зарываясь лицом в пушистый мех, как берегла ее.

Сыночек же в последнее время вообще ничему не радуется, стал каким-то эмоционально обедненным. А она-то думала: вот переедем в город, поближе к культуре, цивилизации. И учителя в городе лучше, и магазинов много… Магазинов, конечно, много, одни торговые центры везде. А сколько раз они были в музее? А в библиотеке или в театре? Правда, в первое время ходили в кино, вместе или по отдельности. Посещали и кафе – вот и вся культурная жизнь. Теперь сидят дома, вернее в комнате, каждый в своей, даже не разговаривают. «Да – нет, да – нет» – вот и все общение. У одной коллеги сын бросил учебу в Москве и тоже сидит дома, работать не хочет, продолжать учебу здесь также не спешит. Семью такие люди, как правило, не заводят – кто будет терпеть такого мужа? И таких много: сын, дочь, племянник… Современные Обломовы. И нет никакой программы помощи таким людям, потому что многие родители молчат, им стыдно признаться, что вырастили такое никчемное чадо. Или боятся, что чадо наложит на себя руки (и такое случалось, и не раз).

Настало время признать, что и у нас существует проблема якутских хикимори – несчастных созданий, унесенных призраками виртуальной реальности. Помогите им, помогите их родителям, пусть все знают, что такая проблема может коснуться каждой семьи. Это обратная сторона цивилизации.

В те далекие времена судьба занесла меня в поселок городского типа со смешным названием Кзыл-шорик в Казахстане. Тогда пятнадцать союзных республик еще не разбрелись по национальным квартирам и были единой страной, большой и дружной. Это был большой винодельческий совхоз с огромными виноградными садами, здесь производили полуфабрикат шампанского и отвозили в Алма-Ату. Моего соседа звали Шамиль, он работал водителем в совхозе. Перед тем, как отправиться в рейс, он заезжал домой, сливал немного вина в ведро и доливал воды. К вечеру к его дому с трехлитровыми банками тащились любители натурального сухого вина. Все в поселке знали, что Шамиль (как и все водители) крал вино, разбавляя водой прямо в канистре, но никому до этого дела не было. Так было принято. Кто работал в пекарне, тащил домой сахар, муку, дрожжи; кто в винограднике, естественно, виноград. Хотя после основного сбора, в котором участвовали все от мала до велика, и которая для школьников была обязательной практикой, виноградники открывали для всех и разрешали собирать остатки.

В поселке в основном проживали уйгуры, но было полно других национальностей – всех не пересчитать. Казахи, русские, украинцы, крымские татары, дунгане, греки, ассирийцы и весь Кавказ в разнообразии: азербайджанцы, армяне, осетины, дагестанцы, лакцы, чеченцы. Последние, наряду с крымскими татарами, были высланы из родины во время Великой Отечественной войны. Все жили дружно, никаких этнических конфликтов не было и в помине. Хотя все дети, кроме уйгуров и казахов, вынужденно учились в русских классах, все знали родной язык и дома разговаривали только на нем. Школа носила имя казахского классика Мухтара Ауэзова и была большой, просторной, с большим пришкольным садом, в котором по весне благоухала сирень.

Так получилось, что в школу эту я приехала в феврале (вообще, почему-то именно в этом месяце мной овладевает охота к перемене мест или работы, и это уже стало закономерностью). Мне дали шестые и седьмые классы, но на самом деле я вела уроки почти во всех классах – постоянно кто-то или заболевал, или уходил в учебный отпуск. Классы были русскоязычные, хотя собственно русских было один, два, и обчелся. В национальных классах часов русского было очень мало, он изучался как иностранный. Встретили меня очень хорошо, я была единственной якуткой не только в поселке, но и по всему району, потому внимание к моей персоне было преогромным. В то время по телевизору шел какой-то сериал по роману чукотского писателя Юрия Рытхэу с северной экзотикой. Большинство предполагало, что Якутия и Чукотка – одно и то же, все спрашивали, ездила ли я на оленях и каково это – спать в яранге, разве не холодно? И говорили: знаем-знаем ваших народных артистов, это Маргарита Суворова, которая поет «Якутяночку», и Кола Бельды с песней «Увезу тебя я в тундру». Под конец, устав отрицать или объяснять, что это вовсе не наши артисты, я со всеми соглашалась, лишь бы отстали.

Сирень там пахнет бесподобно. Окна нараспашку, так как никаких комаров там нет, и можно спать, не боясь, что кто-то залезет. Конечно, не все было радужно, с продуктами была напряженка. Очередь за сливочным маслом в Алма-Ате напоминала очередь в Мавзолей к Ленину, мясо продавалось только на рынке. Зато было вдоволь овощей, фруктов – урюк, например, скармливали животным.

В пятом классе был у меня ученик с ангельской внешностью, двоечник и хулиган Джейхун Кямалов, азербайджанец по национальности. Как-то в классе был контрольный диктант, который он ухитрился написать, делая ошибку в каждом слове, за что получил огромный кол. Слово «сирень» он писал по-разному – то «серень», то «серен», то вообще «церень», и ни разу правильно. Не говоря уже о более трудных словах. А на следующий день в школу пришла его мать – женщина неопределенного возраста, одетая в длинный фланелевый халат, из-под которого выглядывали теплые джурабы с галошами. Галоши были там самой популярной обувью, их носили везде – и в магазин, и в баню, как говорится, «во саду ли в огороде»; а джурабы, если кто не знает – это традиционные кавказские носки толстой вязки. Женщина держала в руках тетрадь с злосчастной единицей, а рядом, потупив очи долу, стоял сын. Завидев меня, женщина глубоко вздохнула, дернула мальчишку за ухо – и полился страстный, полный гнева и боли, монолог матери-страдалицы, где в ход пошло все: слезы, сморкания в платок, трагическая мимика, темпераментная жестикуляция. Мне не удавалось вставить ни слова, ни полслова. Мальчик уже хитро поблескивал глазами и пытался вырваться из цепких рук матери, но не тут-то было! Мать, дергая его то за ухо, то за руки, грозила ему каким-то дядей Фатихом, который, как я поняла, где-то в отъезде, но, как только приедет, оторвет ему не только ухо, но и всю бестолковую голову. «Ты держись, – сказала мне завуч Тамара Хабибуллаевна, – то ли еще будет перед экзаменами, и вообще не бери в голову, тут у нас принято устраивать спектакли перед новыми учителями».

Так я начала заниматься с Джейхуном вне уроков. Каждый день, пока не приходили уборщицы и не выгоняли нас из школы. Коллеги, заглядывая в класс, говорили: что, мол, на него тратить время, кетменем махать пойдет – там грамотность не нужна, или сядет за баранку. Учение и вправду шло туго. Мальчик, от природы живой и подвижный, не хотел заниматься дополнительно и вздыхал, поглядывая в окно, через которые врывался чудесный, ни с чем не сравнимый запах сирени. И тут неожиданно для себя я начала рассказывать ему о себе, о Якутии, о Севере… Мальчик сразу встрепенулся, перестал смотреть в окно и вздыхать. Он тоже много чего рассказал о себе: отец пропал без вести год назад, дядя Фатих – это его брат, который помогает им, довольно суровый человек; мама тоже чуть что хватается за ремень, но он всегда успевает выскочить в окно… Так, разговаривая на посторонние темы, мы потихоньку-полегоньку усваивали азы русского языка. Начинать надо было чуть ли не с первого класса, он не различал звонкий согласный от глухого, гласный от согласного…

Однажды, придя в класс, я увидела цветы – целую охапку прекрасных темно-бордовых роз, которые стояли в обыкновенной стеклянной банке. Оказалось, их принес Джейхун. Я, конечно, поблагодарила его. Через два дня на столе красовался уже другой букет. И это тоже Джейхун, сказали дети. Ну, думаю, завтра скажу, чтоб больше не приносил. Однако назавтра Джейхун не пришел в школу. Полная смутного беспокойства, я потопала к нему домой. У ворот увидела его мать в том же халате, в тех же джурабах. Оказалось, что мальчика покусала соседская собака, причем сильно, наложили два шва и сказали, чтобы пока полежал в больнице. «А как же сосед? Зачем натравил на ребенка собаку?» – возмутилась я, но женщина устало махнула рукой: «Да сам виноват, воровал в его саду розы, а сосед выращивает их для продажи. Хорошо хоть самые дорогие сорта у него растут в глубине сада, а то бы заставил заплатить». Так вон оно что. «Оой, это он мне же приносил! – призналась я, – я и не знала, что он ворует». Неожиданно женщина улыбнулась, ее усталое лицо со скорбными складками сразу помолодело, и стало видно, что на самом деле она еще совсем молода. «Да вам-то я только благодарна! Мальчик впервые в жизни сам, без палки, стал делать домашние задания».

Через неделю мой неугомонный ученик, хромая, пришел в школу. И снова принес мне букет, на этот раз просто сирени, зато из собственного сада. Мама разрешила, сказал он.

С тех пор утекло много лет. Я забыла многое и многих, иногда удивляюсь, когда со мной здороваются незнакомые люди – как потом оказывается, мои бывшие ученики; но Джейхуна Кямалова я отлично помню, он мне запомнился восседающим на заборе – так мы возвращались из школы: я по улице, он на заборе.

Настоящая дружба – одна из самых важных составляющих нашей жизни. Без нее жизнь становится неинтересной и скучной. Любому человеку важно, чтобы рядом был тот, который бы верил в тебя, всегда поддерживал, искренне радовался твоим успехам, приходил на помощь в трудную минуту. Настоящая дружба всегда бескорыстна. Счастливы люди, которые дружат с самого раннего детства и сохранили свою дружбу на всю жизнь.

К сожалению, это не всем удается, сейчас мы чаще всего дружим с теми, с которыми ежедневно сталкиваемся на работе или живем рядом. И как только жизнь разводит нас в разные стороны, наступает охлаждение. И мы понимаем, что это была не дружба, а просто хорошие знакомые, приятели или товарищи. Настоящая дружба, как и любовь, встречается, к сожалению, реже. Обычно – в детстве, когда ребенок, выйдя из младенческого возраста, начинает общаться со сверстниками.

У меня была такая подруга в детстве, мы даже жили в одном доме, так что дружить было очень удобно. Наша семья только что переехала в этот заполярный поселок из другого северного района – Абыйского. Поселку Дружине – районному центру – угрожало подтопление, и было решено перенести центр на другое место. И нашего отца перевели редактором районной газеты в другой северный поселок. Квартиру дали в только что отстроенной деревянной двухэтажке, в которой еще лежали на полу деревянные стружки и приятно пахло деревом. Наутро мы со старшей сестрой стали устраиваться, наводить порядок в нашей комнате, и вдруг в окне нарисовалась чья-то физиономия (наша квартира была на первом этаже) и начала корчить рожи. Братья тут же выскочили на улицу, чтобы проучить дерзкую девчонку. Во дворе никого не было, только одна женщина-якутка колола дрова. Увидев наших братьев, девочка, на вид совершенно русская, издала вопль: «Мамааа! Мамочкааа!» Женщина, к нашему удивлению, оказалась ее мамой. Так произошло наше знакомство с Катей, моей первой настоящей и самой любимой подружкой детства.

В Кате текли, соревнуясь друг с другом, две крови: эвенкская (материнская) и русская от отца, коренного москвича. Что странно, родители оба были спокойными, немногословными людьми, а Катька была настоящим «электровеником», той еще оторвой, с шилом в одном месте. Зато с ней было всегда интересно, в ее голове постоянно зрели какие-то идеи, замыслы. Даже зимой мы ходили в лес и строили там снежную крепость, не говоря о других временах года. Вообще, нам очень повезло, что мы выросли на селе, где совсем рядом были лес и река, и мы в любую погоду проводили время на улице. Помню: сначала в подъезде слышался оглушительный грохот (это Катя спускалась по лестнице), потом стукоток в нашу дверь: выходите, мол, навстречу новым приключениям. И мы с сестрой с радостью выбегали во двор. Сейчас я поняла, что было главным в моей подружке детства: в ней был особенный талант, который особенно ценится в дружбе – она умела зажигать, увлечь, пусть это была пока только игра.

Потом произошло одно событие. Новость прозвучала, как гром среди ясного неба – Катя уезжает из нашего поселка. Насовсем. Катиной матери предложили хорошую работу в поселке близ Якутска. Как это? Почему? А как же мы? С кем мы будем играть в прятки, городки, ножички? С кем будем ходить в лес, на речку, кататься на санках с горы? Кто будет темными вечерами рассказывать «страшные случаи» в летней кухне, когда так уютно трещат дрова в печурке, а за окном надоедливый осенний дождь? Кто будет каждый день стучать в нашу дверь и звать на улицу? Ведь только с ней, с Катей, любая игра становилась интереснее и превращалась в приключение, и серый ненастный день казался солнечным. Но разве нас, детей, кто-нибудь спрашивал? Ее родители быстро собрались, сели на пароход «Механик Кулибин» и увезли нашу Катю в город. Мы с сестрой Розой долго, пока могли различать Катю на палубе, махали ей рукой. «Кулибин» развернулся, дал прощальный гудок и вскоре скрылся за поворотом реки. Мы остались сиротливо стоять на берегу.

Прекрасный летний день уже не радовал, не хотелось ни на речку, вообще никуда. Во дворе раскачивались никому не нужные пустые качели, куда обычно выстраивалась целая очередь. Никогда уже мы не будем качаться, взлетая высоко-высоко и распевая во весь голос модные тогда песенки. Без Кати все стало сразу как будто пусто. Опустел двор без ее звонкого голоса. Опустел дом; в ее окнах скоро будут мелькать другие чужие лица. Это была моя первая большая потеря. Кто придумал слова, что, дескать, незаменимых нет – это неправда, есть незаменимые! Катю мне так никто и не смог заменить. Я очень долго скучала по ней. И она тоже, в первые же свои зимние каникулы Катя прилетела и, забросив вещи к родственникам, прибежала к нам. Мы с сестрой и братом как раз наряжали елку при свете свечки, свет часто уходил в то время. Тихонько скрипнула дверь, и кто-то вошел, но мы не сразу заметили это, поскольку каждый хотел повесить лучшую игрушку в виде сказочной избушки или прикрепить на макушку елки звезду, и стоял шум. Наконец кто-то, выйдя в коридор, обнаружил в темноте Катю. Мы не кинулись друг другу в объятия, не поцеловались, как это делают наши дети, по-современному раскрепощенные и свободные, мы просто стояли и смотрели друг друга. Это потом, перебивая друг друга, будем делиться своими новостями.

Она приезжала несколько раз, мы писали друг другу. Катя как-то очень быстро взрослела, хотя была младше меня на год, рано начала интересоваться мальчиками. Кроме того, выросла настоящей красавицей, зеленоглазая, белокожая, она совсем не была похожа ни на родителей, ни на старшую белобрысую сестру. Конечно же, ей не давали проходу мальчики и бегали за ней целыми толпами. Чем она очень гордилась, все ее письма были об этом.

И каким талантливым учителем стала бы она, если бы не ушла так рано. Судьба приготовила ей до обидного мало – всего 19 лет. Как бы предчувствуя это, она торопилась жить, чувствовать, пробовать… Она в тот год проучилась на подготовительных курсах в пединституте Комсомольска-на-Амуре, там познакомилась с молодым военным из Армении и вышла за него замуж. И приехала к родителям на каникулы…

В тот злополучный год ее родители вернулись в родное село. И Катя приехала к ним из Комсомольска-на-Амуре, муж должен был приехать позже, чтобы познакомиться с ее родителями. А потом они должны были поехать к его маме в Армению. Какая интересная жизнь ждала бы их – молодых, красивых, влюбленных друг в друга! Но этому не суждено было сбыться. Помню: я собирала чемодан, готовясь к отъезду в Якутск, мои каникулы кончились. Тут пришла Катя и позвала в кафе. Я не соглашалась, мотивируя тем, что рано вставать, она долго уговаривала, но так и не уговорила. Это была наша последняя встреча. В тот вечер Катя домой не вернулась. И, что самое страшное, ее так и не нашли. До сих пор. Пропала в маленьком поселке, где почти все друг друга знали, как будто канула в Лето, притом вместе с другой девушкой. Их видели в кафе, а как ушли и, главное, с кем, никто не заметил. Их искали, конечно, приходили и к нам, но безрезультатно. И это в середине 70-х, когда таких преступлений практически не было, тем более на селе! Катин молодой муж не поверил, что так можно взять и пропасть в селе, и приехал, тоже искал… Так и уехал, бедный. От моей любимой подружки не осталось даже могилы. Катя не успела родить и не оставила после себя свою кровинку. Не осталось ничего, кроме редких черно-белых фотографий.

Если бы можно было повернуть время вспять, я бы пошла с ней в то злополучное кафе и не позволила бы ей, замужней, пойти с кем-то неведомо куда. Ведь кто-то их все-таки увел из кафе и убил! Возможно, это были речники, которые часто ездили по Лене в летнее время, или какие-то другие проезжающие. Но говорят же, что человек полностью не умирает, пока о нем помнит хотя бы один человек. В поселок моего детства я не езжу, сейчас проезд туда самолетом почти как до Москвы, а раньше стоил 23 рубля. Говорят, там все изменилось до неузнаваемости, лес теперь далеко, речка обмелела… Снесли нашу деревянную школу. Сельский клуб, куда мы бегали на танцы в десятом классе (нас выгоняли, но мы все равно каким-то образом пролезали), тоже снесли. Не знаю, жива ли наша старенькая деревяшка по улице Ойунского. Но иногда мне снится двор моего детства, где все осталось по-прежнему, во сне я знаю: возле летней кухни меня ждет меня моя маленькая верная подружка…

Кто из нас в детстве не боялся темноты? Или привидений? Говорят, что страх темноты унаследован нами от далеких предков – как сохраняющий жизнь код поведения, который предупреждает человека о возможной опасности, сигнал «Будь осторожен!» Детские страхи – это естественное явление, через них проходит каждый человек. Я, к примеру, до сих пор боюсь темноты, а в детстве это была какая-то фобия.

Но тут, конечно, стоит сказать, что и ребенком я была необычным. Наши предки саха про таких говорят – «аһаҕас эттээх», что в буквальном переводе означает: с открытой плотью (кожей). Это люди с тонкой душевной организацией, которые могут видеть и слышать непознанное, в том числе привидения – абаасы. Впервые родители узнали об этом, когда мне исполнилось четыре года. Тогда мы только что приехали в одну деревушку Хангаласского улуса, он в те времена назывался Орджоникидзевским. Отец наш был председателем колхоза и поднимал сельское хозяйство. Мы почему-то постоянно переезжали с одной деревни в другую: Едяй, Синск, Чкалов, ТитАрыы… Случай произошел в Синске. Сразу по приезде, отца вызвали к коневодам, а нам дали какой-то дом. Я его совсем не помню, но, по словам мамы, это был добротный с виду почти новый дом с большой усадьбой, хотоном и другими постройками.

Мама со старшими детьми и со своим братом, нашим дядей Вовой, немного прибрались и готовили ужин в летней кухне. Лето было уже на исходе, начало быстро смеркаться. В те годы в деревнях не было электричества, то ли отключали к вечеру, так что была зажжена керосиновая лампа. Мама уложила нас спать, а сама осталась сидеть на кухне с братом. Кажется, у него были какие-то семейные проблемы. Они разговаривали, как вдруг раздался громкий детский плач. Это плакала я, буквально захлебывалась в рыданиях. Сначала никто ничего не понял. Что случилось? Заболел животик? Кто-то из братьев обидел? Меня, бьющуюся в истерике, дядя вынес на руках на кухню, и только тогда я смогла сказать причину плача: в той комнате абаасы, не ходите туда, она хочет нас съесть! Вслед за нами, напуганные моим громким плачем, выскочили и остальные дети. Дядя с мамой, взяв свечу, обошли весь дом, но никого не увидели. И все же, никто не хотел идти спать в страшную комнату, тем более что я, показывая пальцем в темные углы, не переставала кричать и плакать. Так и просидели до утра на кухне при свете керосиновой лампы. Впоследствии мама говорила, что, если бы тогда с нами не было дяди Вовы, она бы точно сошла с ума. Мы только что переехали в эту деревню, в которой никого не знали, куда идти с пятью детьми на руках? Только под утро, когда начало светать и закукарекали первые петухи, утомленные бессонной ночью домочадцы улеглись спать. Мама вышла на улицу и увидела странную картину. К нашей ограде вплотную подошли две дородные женщины, видимо, соседки, и, вытягивая шеи, совершенно не скрывая острого любопытства, пялились в окна дома. Увидев маму, начали отступать и скрылись в своем доме.

Через какое-то время приехал отец. Мама рассказала ему о беспокойной ночи, моей истерике и поведении соседок. Куда, мол, ты нас привез и оставил одних? «Мы не останемся тут ни дня!» – заявила она. Они с папой пошли в сельсовет и стали требовать другое жилье, причем там почему-то никто не удивился, никто не спросил, почему они не хотят жить в том доме, а молча дали другое жилье. Устроившись на новом месте, стали с тревогой следить за моей реакцией, но я вместе со своими сестрами беспрекословно улеглась в постель и крепко заснула. Только потом родители узнали историю того дома. Несколько лет тому назад в этот только что отстроенный дом заселилась молодая семья из «пашенных» синских русских. Но по какой-то причине – возможно, дом был построен на плохом месте, или же не был соблюден ритуал при его строительстве – все пошло не так. Хозяйка, молодая женщина, стала чего-то бояться, плохо спала, потеряла интерес ко всему, мужу такое поведение жены не понравилось, и он по совету родственников взял и побил ее: мол, нечего отлынивать от работы и так далее. И однажды, придя с работы, обнаружил жену висящей в хотоне. Жить после случившегося там мужчина просто не смог (рассказывал, что ему не дает житья призрак жены с веревкой на шее), бросил все и уехал восвояси. Некоторое время дом пустовал, затем сельсовет поселил туда другую семью, и, к ужасу селян, история повторилась: вторая женщина тоже без каких бы то ни было видимых причин взяла и повесилась в том же хотоне. Ее муж также не стал жить в плохом доме, но дом недолго пустовал – заселили семью, приехавшую из другой деревни. И что вы думаете? И эту несчастную женщину постигла такая же участь. По идее, дом этот нужно было или сжечь, или снести, но туда по– прежнему не переставали селить приезжих, сделав чем-то вроде временной гостиницы. Но никто там, конечно, долго не жил. По рассказам селян, теперь уже три женщины по очереди или даже все вместе приходили к ночующим и заставляли последовать их примеру.

Каждый раз, когда в семье вспоминали эту историю, мама говорила, что мой дар, возможно, спас нашу семью от нежелательных последствий или даже смерти одного из нас. Так я оказалась на особом положении: со мной не спорили и потакали, что не самым лучшим образом сказалось на моем характере. Затем наша семья переехала в Покровск, отца назначили заведующим отделом культуры (видимо, на этот раз нужно было поднимать культуру). Помнится, мы жили в двухквартирном доме по улице Орджоникидзе, которая сейчас называется улицей Братьев Ксенофонтовых. О моем даре почти никто не вспоминал, я ничего не видела и не слышала, но странным образом появилась фобия: я, как черт ладана, боялась фотографироваться. Поэтому у меня почти нет детских фотографий, на редких семейных вид у меня надутый, недовольный, как будто вот-вот расплачусь, и видно, что кто-то из взрослых держит меня сзади. Одно время я даже думала: уж не взяли ли меня на воспитание? Я, наверное, об этой фобии забыла бы давным-давно, если бы не мой старший брат Толя, который почему-то постоянно об этом напоминал, третировал, доводил до слез. И это обстоятельство также стало чем-то вроде семейного анекдота. Мол, нашла чего бояться. Сейчас, анализируя те свои детские страхи, вспоминаю, что на самом деле это был страх смерти. Нацеленный объектив фотоаппарата воспринимался как источник опасности, а каждый кадр, каждая фотография, по моему мнению, отнимала у человека месяцы или даже годы жизни. Кто мог мне такое внушить или где я могла слышать такое, об этом история умалчивает.

Смешно признаться: я и до сих пор не люблю фотографироваться, никогда никому не дарила и не дарю свое фото на память, не выставляю на своей странице в истаграме. Однажды даже был такой смешной случай во время моей работы в школе. Пришел известный в городе фотограф, чтобы запечатлеть выпускников девятых и одиннадцатых классов. Когда подошла очередь моего 9 «б», я построила их, как положено, а сама взяла и ушла домой. Не дождавшись меня, на место учителя в серединке посадили самого высокого мальчика. А потом, когда фотографии были получены и розданы, краем уха услышала разговор: чей-то брат, увидев снимок, выдал: «Ну, у вас учитель какой-то дебил». – «Так это не учитель, а такой же ученик!» – «А почему учитель не сфотографировался с вами?» И действительно, почему? Я не могу объяснить, почему я убежала, ведь не страшилка какая-то, молодая тогда была, симпатичная, модно одетая.

Кроме того, я верю в непознанное, вижу вещие сны. Последнее обстоятельство не сильно радует меня, вернее, я предпочла бы их не видеть совсем. Чаще всего это не очень хорошие сны, предупреждающие о чем-то плохом. Так, мне приснился мой старший брат за неделю до своей гибели в новом черном костюме, в котором мы его похоронили. Он неожиданно вылез из угла моей комнаты и стоял там, очень печальный, махнул рукой и исчез, оставив на полу большое пятно крови. Встав поутру, я заикнулась было сестрам, что сон странный приснился, но на меня замахали руками: надоела, мол, со своими снами, вечно тебе что-то снится! В жизни он редко носил костюмы, если не сказать вообще не носил, и погиб страшной смертью, получив двадцать ударов ножом от сайсарского отморозка по прозвищу Шакал.

Мои детские страхи остались со мной, но, как ни странно, они не мешают и никогда не мешали мне жить, не стали причиной каких-то комплексов. Наверное, страхи страхам рознь, бывает, что внутренние демоны мешают человеку развиваться и расти, но это уже другая история.

Мама готовилась к юбилею, закупала продукты, вернее, заказывала родственникам и знакомым – чтобы все было натуральное, вкусное, свежее. Чтобы никто потом не говорил: было мало еды или что еда была невкусная, заранее приготовленная, морс и то разбавленный и так далее. Заранее заказала банкетный зал, договорилась с популярным тамадой, вместе с ним утверждала список приглашенных артистов. Заказала пригласительные, обзванивала заранее, чтобы узнать, кто придет, кто нет. Потратила все накопленное или почти все. От волнения и хлопот стала плохо спать.

Кристина, как могла, помогала маме, отец вообще абстрагировался, он был против всей этой суеты. Сначала мать обижалась, ругала его, но потом махнула рукой. В глубине души Кристина была на стороне отца: она тоже не любила помпезные мероприятия. Тоже говорила маме: «Давай отметим в семейном кругу, зато летом вы с папой съездите отдохнуть, куда хотите». Но мать ни в какую не соглашалась, заказала себе вечернее платье в ателье, хотела блистать в нем. Смешно, но в списке гостей в первых рядах фигурировали дальние родственники, некоторых из которых Кристина и в глаза не видела, зато они все занимали какой-то пост или вели бизнес. Ну а самые близкие, например, родная сестра матери, простая селянка, была внизу списка. Ее дети вообще не удостоились приглашения. Девушка была как-то на таком одном сборище и знала, как все на самом деле будет. Сначала будут возносить поток восхвалений и дифирамбов юбилярше, потом накинутся на еду и выпивку, тамада будет беспрерывно тараторить в микрофон, мешая общаться, начнется концерт звезд эстрады (каждая песня за конскую цену), затем – игры, конкурсы, шутки, отдающие пошлятиной. Самые первые почетные гости уйдут после первого стола, если вообще придут. Мать самолично отправится их провожать и будет долго и нудно благодарить их (спрашивается, за что?). А бедный папа, интроверт по натуре, не любящий привлекать внимание к своей скромной персоне, будет весь вечер чувствовать себя не в своей тарелке. И ведь не встанешь и уйдешь, не гость все-таки.

Многие гости, насытившись, уткнутся в свои телефоны, и каждый, игнорируя тамаду с его играми и песнями, займется своим делом. Вот и вся комедия.

Кристина до сих пор не может забыть свой день рождения. Ей исполнилось тринадцать, и она попросила родителей дать ей деньги на кафе, где она хочет посидеть с подружками. Ну, а дома можно только торт заказать вечером. Она тогда тоже волновалась, суетилась, переживала. Придут, не придут? Что подарят? Позвала Полину, Леру и Айту, самых крутых девчонок из их класса. Она всегда хотела дружить с ними. Приготовила даже каждой небольшие милые сувенирчики. Они пришли, конечно, но с опозданием на сорок минут, сказали, ходили в кино. Потом, проголодавшись, вспомнили, что их пригласили на день рождения. Подарок никто не принес. «Извини, Крис, забыли, но подарок за нами!» – сказала Полина, которую она тогда обожала. Но, конечно, никто потом и не вспомнил… Почему она тогда не порвала с ними? И пошла на день рождения Айты, с букетом цветов, с подарком в красивой коробочке.

И даже когда узнала, что ее за глаза в классе называют «Хвостя» за то, что всегда бегает хвостиком за этими тремя девочками, она не ушла от них. Может, потому, что они ее сами не отпускали. То Айта, то Лера, иногда Полина звали ее погулять. Она всегда с радостью откликалась и бежала то на каток, то в кино, то еще куда. С ними, если они были только вдвоем, было весело, а вот стоило им собраться всей компанией, ее место было всегда сзади всех. А в девятом классе подруги ее предали. Подставили так, что с ней случился нервный срыв и она не захотела жить. Спас ее отец, который вернулся домой раньше времени. Ее откачали и хотели положить в психушку, но мать забегала, подключила все свои связи, и ее выписали на долечивание домой. Родители перевели ее в другую школу, где дети были попроще и человечней. В ее новом классе приоритеты были совсем другие, ценились знания и личностные качества, но совсем не дорогие шмотки и обеспеченность родителей. И классный руководитель оказалась замечательным психологом. Как говорится, нет худа без добра. Кристина считает, что эти два года были лучшими годами в ее жизни. Она поняла, что прежде была всего-навсего «запасным аэродромом», ее звали только тогда, когда кто-то не мог или не хотел, ею бессовестно пользовались, а потом и вовсе опустили ниже плинтуса. За ее счет самоутверждались. И, самое главное, в этом есть и ее вина. Почему, как собачка, бегала за этими девочками и мирилась с пренебрежительным отношением? Разве ей было комфортно с ними – самовлюбленными, эгоистичными и наглыми? Конечно же, нет. Как так получилось, что она – далеко не дурочка, не уродина, единственный, любимый ребенок в семье – добровольно стала, так сказать, запасным человеком? Какой морок напал на нее?

Сейчас Кристина, сама дипломированный психолог, работает с детьми и подростками. Часто в проблемах подростков видит родительскую вину. И, как ни странно, больше вины матерей, чем отцов: это гиперопека, или перекладывание на детей, особенно на девочек, своих нереализованных амбиций, или родительский диктат. Такие супермамочки не понимают, что ребенок – не их собственность, а отдельная личность со своими предпочтениями. Тут, как Тарас Бульба, нельзя рубить сплеча: мол, я его (ее) породил и сделаю с ним, что хочу. Она старается выпроводить таких мамаш, чтобы без посторонних побеседовать с подростками. Вчера, например, приводили девочку-восьмиклассницу с депрессией, и причина крылась в том, что мать записала ее на танцы. Дочь безропотно ходила несколько лет, а в этом году наотрез отказалась. «Столько денег коту под хвост! Костюмы за свой счет, поездки тоже, а сколько нервов, времени потрачено! – кричала мать. – Я в свое время мечтала о сцене, завидовала тем, кто хорошо танцует! Это же ей нужно, не мне!» Дочь же призналась потом, что хореограф не обращала на нее внимания, ставила всегда сзади всех, и не потому, что не любила ее, просто у нее нет никаких данных, нет гибкости, артистичности. Девочка это поняла давно, но мать и слышать не хочет, вбила себе в голову, что это пригодится ей в жизни. А она не хочет связывать свою жизнь с танцами, она хочет стать ландшафтным дизайнером, любит рисовать. И таких историй великое множество… И как трудно убедить родителей отказаться от своих амбиций и позволить детям дать возможность самим выбирать кружки по интересам; общаться не свысока, а на равных; всегда знать, чем живет, чем дышит твой ребенок.

А ее собственная мать? Она тоже знать не знала, что у дочери на уме, ей было достаточно того, что двоек нет, троек мало, по вечерам дома… Кристина неоднократно слышала от нее, что та всего в жизни добилась сама. Как иногда, приехав на учебу после каникул, вынужденно ночевала в аэропорту, так как общежития сразу не давали, как всегда завидовала городским однокурсникам… И так далее и тому подобное. Да, мать всегда завидовала всем – это Кристина запомнила хорошо. Завидует до сих пор, хотя вроде бы все у нее есть: хорошая работа, квартира, дача, машина. Но, к сожалению, не как у других – тех, у кого коттедж, квартиры в Москве или в Питере. Ее муж не министр, даже не замминистра и никогда никаким начальником не будет. Да и дочь подкачала, простой психолог, тоже не министр, и даже не замужем до сих пор, у других вот уже куча внуков, одни разговоры о них… Мать, конечно, не хочет никакую кучу, да и вообще маленькие дети ее раздражают, но вот если бы дочь удачно вышла замуж за сына какого-нибудь местного олигарха или министра, то ей было бы чем гордиться перед приятельницами. «Только не приведи в дом какого-нибудь нищеброда из деревни!» – часто говорит она. Кристина откладывает деньги на первоначальный взнос и скоро сможет приобрести свое жилье через ипотеку, и в свою квартиру приведет того, кого полюбит, у матери не спросит. Ну, а пока, у нее нет молодого человека. С кем попало встречаться, чтоб, не дай бог, не сказали, что «вот позор, никому не нужна», не собирается. Она давно уже не зависит от чужого мнения.

Когда я училась в девятом классе, забеременела одна одноклассница, девочка из неблагополучной семьи. В тот год в школе было очень холодно, и нам разрешали сидеть в пальто, поэтому об этом узнали только тогда, когда ей предстояло вот-вот родить. В те времена это было из ряда вон выходящее событие, просто ужасный кошмар. Девочку выгнали из школы, ребенка отдали дальним родственникам. Мы, конечно, быстро бы забыли об этом инциденте, если бы не наши учителя. Да-да, именно они не давали нам забыть этот случай.

К примеру, кто-то из учителей, если класс не был готов к уроку или кто-нибудь из мальчишек бывал уличен в курении, любил выговаривать: «Вместо того чтобы учить уроки, можете только беременеть!» Мы пристыженно молчали, хотя какая в том была наша вина, до сих пор непонятно. Но в то время спорить с учителями было не принято. Это были небожители. К весне учительница биологии и по совместительству завуч по воспитательной работе собрала старшеклассниц после уроков на беседу о нравственности. Тогда я впервые услышала из ее уст слово «проститутка»; до этого считала, что оно матерщинное и его нельзя вслух произносить. Завуч долго нам читала нотацию о вреде ранней половой жизни, о венерических заболеваниях, потом сказала, что «если мы будем раньше времени бегать за мужиками, то будем, как Люся К., которая с пятого класса бегала на танцы, не слушалась учителей, и кончилось это все ранней беременностью». И вообще, добавила она, таких женщин называют проститутками.

Надо сказать, что ее имя было на слуху в нашем небольшом поселке, и я потом несколько раз видела эту женщину, вернее, девушку; знала и ребенка, которого она родила от женатого мужчины, который работал – на минуточку! – педиатром в районной больнице. Время от времени эту Люську выгоняли из поселка на 24 часа. Обычно такое случалось, когда в милицию прибегала очередная обманутая жена, поймавшая мужа на адюльтере, часто соперницей таких жен была Люся. Впрочем, этих мужчин можно было понять: с первого взгляда эта девушка поражала всех, не только мужчин, но и женщин, яркой, экзотической красотой. Она была смешанной крови – эвенкской и… впрочем, точно про вторую половину ее крови не могла сказать даже ее мать, уборщица совхозной конторы. Мать ее, кстати, тоже поражала с первого взгляда, но далеко не красотой: сильно косоглазая, смуглая до черноты, всегда неряшливо одетая. У нее был целый выводок детей-погодков, которые все, как один, были похожи на мать. Наверное, был и муж, Люськин отчим.

А на Люську можно было только любоваться – ее иссиня-черными густыми волосами, несеверным оттенком кожи, миндалевидными раскосыми глазами и словно выточенной из слоновой кости фигуркой, стройными ножками. И это еще не все: во всех ее движениях присутствовала какая-то неуловимая дикая грация, которую никакой тренировкой и танцами не приобретешь – она есть от природы либо нет. Даже одежда – простое застиранное платьице или короткая видавшая виды мини-юбка, скромное пальтишко – сидели на ней не так, как на других женщинах. А ее шикарные волосы, подхваченные простой аптечной резинкой, смотрелись лучше изысканных причесок, которые делали поселковые модницы в парикмахерской. В общем, не каждый мужчина мог устоять против роковой Люськиной красоты. Взрослые девушки с завистью рассказывали, что она может прийти в сельский клуб в разгаре танцев, просто постоять в уголочке и в результате увести за собой самого видного парня. Правда, желающих жениться на ней как бы тоже не было. Хотя по характеру она была тихой и скромной, никогда не отвечала ни на какие оскорбления в свой адрес, хотя ее не только оскорбляли, но несколько раз били обманутые женщины.

Она непременно возвращалась обратно, к своей матери-клуше. Если мне не изменяет память, нигде не работала, жила себе потихоньку, изредка наведывалась в клуб на танцы. Потом по поселку разносилась весть, что ей снова дали 24 часа. Сейчас мне кажется, что Люся родилась слишком рано. Родись такая красавица лет так на тридцать позже, наверняка стала бы известной фотомоделью (на мисс ей бы не хватило роста, тогда вообще народ был невысокого роста), имела бы кучу поклонников, денег. Может, по-прежнему уводила бы чужих мужей, но никто бы ее за это не бил. Очень жаль, что такая красота осталась без признания и в конце концов где-то сгинула. Никто из моих бывших земляков не знает, где она, что с ней, некоторые и вовсе не помнят ее. Куда-то подевалась и ее дочь, которой, к сожалению, не досталось ничего от мамы – девчонка, белобрысая и белесая, была как две капли воды похожа на детского доктора. Хочется думать, что красавица Люська не пропала, а вышла замуж, забрала с собой дочку и живет себе припеваючи где-то у теплого моря. Почему непременно у моря? Ну, наверное, потому, что именно, там, у какого-нибудь моря, была бы к месту ее экзотическая восточная красота.

Когда начались бесконечные конкурсы красоты, в первое время я интересовалась и все выискивала похожий типаж. Но, увы, ни одна победительница, ни одна просто конкурсантка не была даже близко похожа на инфернальную Люську. Всем не хватало ее оригинальной, пронзительной красоты, хотя среди них было немало по-настоящему красивых девушек. И жестокое слово – проститутка – совсем не подходило к ней. Она просто родилась не в то время, не в том месте, не в той семье.

Ритка

Еще одна такая девочка училась в моем классе в 90-х. Звали ее Ритка (имя изменено. – Авт.). Она ничем не отличалась от одноклассниц, училась на твердые четверки, правда, характер был у нее очень вспыльчивый. Семья на первый взгляд была вполне благополучной, но, как оказалось, только на первый взгляд, там тоже были свои погремушки. Когда девочка перешла в девятый, родители с большим скандалом развелись. Кто-то кого-то уличил в измене – поймал прямо с поличным, или что-то в этом роде. Я тогда жила в том же микрорайоне, что и школа, и там всегда было, как в деревне – все обо всем знали. Отец ушел, дети – Рита и ее младший брат – остались с матерью. И без того сложный характер девочки стал еще хуже, она стала хуже учиться, грубила учителям, прогуливала. Кое-как дотянули до конца года. Рита сдала экзамены благодаря сердобольным учителям и забрала документы, поступила в училище. Училась вроде нормально, иногда по старой памяти заглядывала в родную школу, заходила в мой кабинет. Рассказывала, что мать неожиданно выскочила замуж за мужчину намного моложе себя и перестала к ней придираться, предоставила полную свободу. А ведь ей было всего пятнадцать тогда. Видимо, тогда и начались первые загулы, потому что через год она бросила учебу и как бы вышла замуж, как говорят, по залету. Брак продлился от силы год, не более. Рита, подкинув ребенка матери, стала отрываться по полной: нигде толком не училась и не работала, жила гражданским браком с разными мужчинами (причем разных национальностей), родила еще двоих. Хорошо, мать с молодым мужем каждый раз брали внуков на воспитание.

Не раз ее фамилия всплывала в криминальной хронике. Ее неоднократно видели пьяной, ловили на воровстве, ее постоянно искала милиция. Мне было жаль ее. Мне не хотелось воспринимать ее как алкоголичку с криминальными наклонностями, перед глазами сразу всплывала другая картина: шестой класс, где я работаю классным руководителем. Стоят лютые холода, я же, живущая совсем рядом со школой, хожу на работу в сапожках. Остальные учителя ходят в унтах, на плечи накинуты неизменные пуховые шали, которые придают всем без исключения старушечий вид. Я же хочу хорошо, модно выглядеть – подаю, так сказать, пример своим ученицам. Ну, это я так думаю, а дети, и особенно Рита, добрая душа, думали, что у меня нет унтов, и мерзнут ноги. Как-то, сижу после уроков в классе и еще что-то дописываю, заполняю классный журнал, и краем глаза вижу: девочки что-то мнутся, не уходят, шепчутся, чем-то шуршат. И тут мне торжественно преподносят огромный сверток. Подарок. С изумлением раскрываю и вижу большие женские унты с небольшими залысинами, на два размера больше моих, зато с красивой бисерной вышивкой. «Родители нам разрешили, а Риткин отец их заново подшил», – радостно объявляют девочки. От неожиданности я сначала рассмеялась, потом растрогалась, под конец вернула их обратно. К великому их огорчению. Мои маленькие смешные и добрые дети! Этот случай я помню, как будто это было вчера: нашу деревянную старенькую школу, на месте которой давно выросли коттеджи, маленькую девочку с бантиками в черных волосах, протягивающую мне газетный сверток, ее чистый, по-детски доверчивый взгляд.

Ну а напоследок скажу: недавно я нашла Ритку в истаграме, сейчас у нее все хорошо. Благодаря поддержке родных, которые от нее не отказались, жизнь у нее наладилась (правда, ей пришлось отсидеть). Дети с ней и, судя по всему, любят ее. Дай-то Бог.

Мальчик Алеша вырос в простой семье и всегда мечтал стать министром. Вот так вот – сразу министром. Ему, деревенскому мальчишке, тогда казалось, что жизнь министров – сплошное удовольствие, почет и богатство. Во дворе стояли семидесятые годы прошлого века. Отец мальчика утонул прошлым летом, мать работала библиотекарем в школе. Зарплата – копейки, а детей трое, всех надо одеть, обуть, накормить. И в те годы селяне, не особо уповая на помощь государства, кормились от своего хозяйства, охотились, рыбачили, собирали дары леса. Алешины родители хозяйственниками были никакими. Отец, правда, рыбачил, но и только. Был большой любитель выпить. Двор у них был самый запущенный в селе. Единственную корову забили на похороны отца. Мать была такая же: принесет из библиотеки книг и лежит-читает, а в хозяйстве и конь не валялся.

Старший брат рос хулиганом, сестра очень рано стала интересоваться парнями и выскочила замуж, даже не окончив школу. И только младший, Алеша, рос на радость маме. Учился не то что хорошо, но был очень старательным, всегда сидел за первой партой, вечный староста, любимец учителей. Хотя, конечно, не всех – некоторые учителя относились к нему с опасением. Мальчики его тоже не любили, поэтому он в основном тусовался с девочками, он им нравился. Вежливый, аккуратно одетый, он их никогда не обижал. В старших классах, когда изучали комедию «Горе от ума», помнится, учительница литературы Агафья Павловна задала написать сочинение, где одной из тем было: «Молчалины блаженствуют на свете!». И тут, все во главе с учителем как будто прозрели: да вот же он, Мочалин в нашем классе! и учительница, проверяя дома сочинения, изумлялась про себя: а он, этот вечно прилизанный мальчик, далеко пойдет!

И ведь, действительно, пошел: сначала – освобожденный комсомольский секретарь совхоза (специально, с дальним прицелом, пошел работать в совхоз по направлению), потом студенчество, где он был в профкоме университета с первого курса. Активист и комсомольский вожак, командир стройотряда, как говорится, наш пострел везде поспел. И женился он также по расчету. Городские девочки с курса – нет, спасибо – избалованные фифы не станут ему надежным тылом; красавица и гордость курса Светлана на него не смотрит, к тому же сама та еще карьеристка, не пойдет. Он долго приглядывался, выбирал и не прогадал. Скромная и по характеру, и по внешности Тамара стала ему хорошей женой. Отец – шишка районного масштаба и, самое главное, весьма пробивная теща, которая должна, просто обязана помогать зятю, ведь от этого зависит благополучие собственных внуков. Вообще, Алексей, как и пресловутый Мочалин, любил женщин, особенно пожилых, всегда старался понравиться, угодить именно им, так, на всякий случай. И он им тоже нравился. Еще бы! Теща его любила, продвигала, как могла, у нее была многочисленная родня, хорошие знакомые в самых верхах. Как говорится, «ну как не порадеть родному человечку… при мне служащие чужие редки, все больше сестрины, свояченицы детки».

И вот наконец мечта Алеши, сына библиотекарши из богом забытого маленького села, даже не районного центра, сбылась или почти сбылась. Он возглавил департамент, а вот какой – не важно, департамент – это же почти министерство. Между тем мать, по-прежнему проживающая в деревне, потихоньку сходила с ума. Она вышла на пенсию и по-прежнему почитывала морально устаревшие книжки, забывая топить печь. Односельчане стали возмущаться. Ее забрала к себе сестра, живущая в соседнем селе, но потребовала от преуспевающего брата денег. Алексей сначала не хотел давать (богатые – самые жадные, это всем известно), подумал и – что делать?! – дал. Иначе сестра грозилась отправить сбрендившую мать в город. А она тут, сами понимаете, была совсем не к месту. Придут, к примеру, в гости родственники со стороны жены или коллеги – и тут здрасьте, я ваша тетя, любите меня и жалуйте! Стыда не оберешься, мать же ни сесть, ни встать культурно не может, ляпнет еще что-нибудь невпопад… Или выйдет без спросу на улицу и пойдет восвояси, может попасть под машину, ну мало ли что с этим Альцгеймером. И в дом престарелых ее не сдашь: узнают недоброжелатели, разнесут по всему городу – найдутся моралисты – и прощай карьера, выстроенная таким трудом! Он сам прошел такую школу лицемерия и лжи, без которой ну никак не сделаешь хорошую карьеру.

В 2019 году вышла в прокат картина «Нет бога, кроме меня», которую снял сельский учитель из Амги (Якутия) Дмитрий Давыдов. Очень сильный фильм, заставляющий зрителя задуматься о вечных ценностях, о милосердии, о сложных отношениях взрослых детей и стареющих родителей, о добре и зле. Сорокалетний Руслан оставляет в городе жену и детей и едет в деревню, чтобы жить с матерью, которая больна Альцгеймером. Никто его не понимает, все советуют сдать мать в какой-нибудь частный пансионат для престарелых. В конце фильма он так и делает, потом понимает, что должен взять ее обратно, иначе он просто не сможет жить. Ведь в минуты просветления мать, понимая, что с ней что-то не так, говорила ему: «Сыночек, ты только держи меня за руки, иначе я потеряюсь», а он предал, получается. Он прибегает в середине ночи в пансионат, но матери там уже нет…

И еще вспоминается чеховский герой, лакей Яшка из пьесы «Вишневый сад». Такой малозначительный персонаж, что его никто не помнит, к тому же Яшка очень противный сам по себе. Вот читайте:

Аня: У мамы лакей Яша. Мы привезли его сюда.

Варя: Видела подлеца.

Варя: Твоя мать приехала из деревни, второй день стоит в людской, хочет повидаться.

Яшка: Бог с ней!

Яшка (Фирсу): Надоел ты, дед… Хоть бы ты скорее подох!

Яшка (Раневской): Любовь Андреевна! Если опять поедете в Париж, возьмите меня с собой… Здесь мне оставаться положительно невозможно… Страна необразованная, народ безнравственный.

Это отрывок из пьесы, взятый писательницей Галиной Щербаковой в книге «Яшкины дети», в которой она ведет откровенный диалог с классиком, наполняя чеховские рассказы новым смыслом и содержанием, и проводит параллель с современностью. Посмотрите, как омерзителен и в то же время современен лакей Яшка со своей угодливостью к богатым и презрением к собственной матери. И какая-то патологическая, с душком предательства, ненависть к родине и подобострастие к загранице. Щербакова пишет, что лакейская дорожка – самый короткий путь карьериста в люди, она короче любых других путей для достижения успеха, власти, богатства. Не это ли мы наблюдаем в нашей жизни? И в интернете, и по телевизору, когда доморощенные нувориши из кожи вон лезут, демонстрируя лакейскую преданность к власть имущим и барское высокомерие и заносчивость перед простыми людьми – «плебсом». Обычно перед простым народом разыгрывается спектакль под названием «Хождение в народ» перед какими-либо выборами. Тогда можно с барского плеча подкинуть толику щедрот в виде подарков инвалидам или ветеранам ВОВ, которых и осталось-то раз-два – и обчелся. И благополучно забыть до следующих выборов, как Яшка родную мать.

Что касается нашего героя, то он по-прежнему большой начальник, как говорится, цветет и пахнет, чего и вам желает. А чего ему не цвести-то? Жизнь удалась, все схвачено, все под контролем. Дети выучены, пристроены на хорошие работы, удачно женились и вышли замуж под руководством ушлой тещи, образовался целый клан родственников, свояков, и свои люди уже не только в Якутии, но и по всему миру. Он теперь непотопляемый. Только вот самые близкие родственники не фонтан, подкачали. Старший брат, алкаш, пропал из виду (слава тебе, господи), сестра так и живет в деревне. В люди не выбилась, конечно, со своим мужем работягой. Зато детей наплодили, только это и умеют. Мать пока жива; говорят, все так же почитывает книжки, иногда держа их вверх тормашками. Он отправляет сестре энную сумму, на эти деньги они и живут. Никаких родственных чувств этот почти министр не испытывает ни к своей матери, ни к своим бедным родственникам. Он давно не был в родной деревне и не знает, что в здании администрации висит его портрет под вывеской «Наши известные земляки», а может, «Мы ими гордимся!» Там подросли уже другие холуи, так сказать, Яшкины дети.

Кажется, совсем недавно, лет десять тому назад в четырехкомнатной квартире в добротном «сталинском» доме с толстыми стенами кипела жизнь. Этот дом стоял в нашем дворе. Главой семьи была мама, энергичная, шумная, можно даже сказать, горластая; именно благодаря ей в доме был достаток. В советское время мать работала в торговле; была хваткой, предприимчивой, так что, когда времена поменялись, быстро сообразила и открыла свой магазин – один тут, в городе, и два в своем родном улусе. Отец – полная противоположность: немногословный, интеллигентный, сдержанный. И еще: он обладал очень редкой для мужчин своего возраста утонченной красотой и с возрастом становился даже лучше. Со стороны дедушки – а он был из сосланных во время Отечественной войны из Ленинградской области финнов – в нем текла древняя скандинавская кровь. Неудивительно, что мать, с ее простой (как говорится, такую можно найти в каждом балагане) внешностью очень любила красавца мужа и всегда сильно ревновала его. Кажется, что по этой причине из своих двоих детей она любила только сына, который внешне был похож на отца, к дочери же была всегда удивительно холодна и строга.

Дочь Валя, когда была маленькой, сильно обижалась на родителей, иногда в голову закрадывалась мысль: уж не удочерили ли они ее? Хотя внешне была похожа на свою бабушку по материнской линии. И очень завидовала другим детям, когда видела, как тепло и любовно относятся к ним родители: обнимают, целуют, гладят по головке, дают разные милые домашние прозвища. Например, ее близкую подругу домашние называли Көмүс (Солнышко. – Авт.) или Сыллыый (Кровинушка. – Авт.). Ее же всегда называли полным именем, не Валечка, Валюшка, а только Валентина. Ей казалось, что, если в один прекрасный день ее не станет, никто из родителей не проронит и слезинки. Когда подросла и стала более-менее разбираться в отношениях между людьми, поняла, что главным в жизни матери был муж – только он был смыслом ее жизни, светом в ее окошке. А ее родные дети всегда были на втором плане. Отец же, человек по натуре холодный, любил только свое спокойствие, лишь бы его не трогали, не мешали, не нервировали… При этом он любил вкусно покушать, хорошо одеваться, ну и чтоб в доме было чисто, уютно, пахло вкусной едой… Он никогда не сюсюкал с детьми, у них даже нет ни одной фотографии, где бы он держал детей на руках.

Тем не менее со стороны семья казалась почти идеальной: непьющий отец, хлопотунья-мать, послушные дети… Гостей отец особо не жаловал, поэтому у этой семьи в доме никогда не бывало деревенской родни, как, к примеру, у соседей; никто не приезжал из родины матери, хотя тогда была жива ее мать.

Но однажды все изменилось. Мать спешно собралась и уехала в деревню. Ее не было целую неделю или больше того. Как потом оказалось, умерла бабушка. Странно, что отец не поехал с ней. В город мать вернулась не одна, с ней была девочка лет пятнадцати. К безмерному удивлению детей, девочка оказалась их сводной сестрой – старшей дочерью мамы, которая до поры до времени жила у бабушки. В комнате девочек поставили еще одну кровать, и девочки приобрели сестер. Поначалу они чурались друг друга, тем более что сестра росла в деревне, говорила только по-якутски, потом потихоньку сблизились, все-таки в них текла одна кровь, родила одна женщина. Ее появление внесло в жизнь домашних новую волну; жизнь, до этого скучная и серая, заиграла новыми красками. Аля стала для Вали самым родным человеком – подругой, с которой можно было поговорить обо всем, у нее был свой свежий взгляд на жизнь.

Осенью Аля пошла в одиннадцатый класс в школу и вскоре стала там настоящей звездой. Не прошло и трех месяцев, как почти все мальчики параллельных классов бегали за ней. Сестра была похожа на мать, но в то же время совсем другая, очень жизнерадостная и женственная, без той угловатости, присущей девочкам подросткам. У нее была уже оформившаяся, ладненькая фигурка, длинные густые волосы и симпатичное лицо с милыми ямочками на щеках. Но дело было не только в ее внешности – от Али шел какой-то свет, который притягивал к ней людей. Сестра и завидовала ее успеху, и гордилась ею. Между тем и атмосфера в доме изменилась к лучшему, отец все чаще стал выходить из своей комнаты, интересоваться делами детей и даже иногда шутить.

Тот год пролетел как-то очень быстро. На выпускной бал отец вдруг расщедрился, дав денег на роскошное белое платье, оно было почти как свадебное. Аля была прелестна и напоминала собой только что распустившийся цветок сарданы. Все радовались за нее. Все, кроме мамы, в которой как будто начисто отсутствовало материнское начало. Окончив школу, Аля поступила в колледж. На вопрос сестры, почему туда, а не в какой-то институт, сказала, что хочет поскорее стать на ноги и уйти из дома. Сейчас, когда Валя вспоминает о том разговоре, запоздало понимает, что в словах сестры была несвойственная ей горечь. Тогда же она не обратила внимания на это, как и на то, что сестра сильно изменилась, стала какой-то рассеянной. Прежде живая, веселая, стала вдруг раздражительной, замкнулась в себе. Валя тогда как раз влюбилась в одного соседского мальчика и часто торчала во дворе, чтобы лишний раз увидеть его. Наивная детская влюбленность, от которой вскоре не осталось и следа. Ее кумир, как оказалось, был далек от того образа, который она себе вообразила в мыслях – ругался матом, курил и даже попивал.

А через несколько месяцев у Али стал явственно выпирать живот. Мать, вне себя от ярости, так и эдак выпытывала, кто заделал ей ребенка, чтобы бежать жаловаться, но сестра упорно молчала. Она целыми днями лежала на кровати, отвернувшись к стене, забросила учебу и совсем перестала улыбаться, а по ночам рыдала в подушку. В доме застыла тревожная тишина. Мать разговаривала с детьми сквозь зубы, а они недоумевали – «господи, мы-то в чем виноваты?» Отец снова перестал выходить из своего кабинета, по крайней мере видели его дети очень редко. Потом случилась беда: бедную сестру увезли на скорой… Говорили, она что-то выпила, случился выкидыш. Еще несколько месяцев она провела в психушке из-за попытки суицида. Из-за несчастной любви, сказали врачи…

– Ты меня никогда не поймешь и, возможно осудишь, – как-то обронила она, когда ненадолго вернулась домой. Валя же, наивная школьница, по-прежнему ничего не понимала. Думала: полюбила какого-то парня, а он ее бросил. Жалела сестру, и они, обнявшись, плакали. Потом случилось страшное. В тот день, как назло, дома никого не было, и она смогла завершить задуманное. После ее смерти какой-то злой рок начал преследовать семью. Через год не стало отца – обширный инфаркт. Затем тяжело заболела мать, потерявшая смысл жизни. Она просто перестала сопротивляться болезни, и через какое-то время не стало и ее. Валя, еще студентка, осталась одна с братом школьником на руках. Пришлось срочно переводиться на заочный, чтобы сводить концы с концами.

Пазл сложился позже. Открыл глаза братишка, который, видимо, что-то подсмотрел, что-то услышал, слышал разговоры родителей, тогда как сестра, обрадованная тем, что ей ничего не запрещают, жила своей жизнью, приходила домой поздно вечером и заваливалась спать. Потом и у нее открылись глаза на прошлое. Взгляд отца, брошенный на Алю, когда та прихорашивалась перед зеркалом – далеко не отеческий, чисто мужской – так смотрят на любимую женщину, но не на дочь. Нервозность матери и ее глухая ненависть к старшей дочери, так сказать, сопернице. Что это было? Преступная страсть или роковая любовь, которая, как поется в песне, нечаянно нагрянула и «снесла крышу»? Причем у них у обоих. Зная Алю, ее независимый, сильный характер, Валя была уверена, что жертвой она не была, не могла быть. Это была любовь, когда все сошлось в такой тугой узел, что выход, казалось, был только один…

Может, Вале просто не хочется думать, что это был инцест. Ее родные ушли, и она, несмотря ни на что, их любит. Каждого по-разному, но любит. Но больше всех она скучает по своей дорогой сестре, по Але, Алечке. Прости нас, если можешь.

Этот барак – одноэтажное деревянное общежитие постройки 50-х годов прошлого века, вросшее в землю по самые окна – чудом уцелел среди элитных новостроек. Гадкий утенок среди прекрасных лебедей, которые свысока взирали на него затененными евроокнами. И не только здания, но и жильцы нового высотного дома с презрением смотрели (так сказать, гребовали) на тех, кто доживал или, вернее, выживал в этом бараке. Наиболее активные даже писали во все инстанции, чтобы барак убрали с глаз долой, ибо он портит ландшафтный дизайн, но городским властям он, видимо, не мешал, так как стоял на задворках и с улицы его не было видно.

Жильцы барака были под стать своему жилью – пьющие, опустившиеся люди или одинокие старики. Правда, не все. Одна семья, мать и дочь-подросток, не относились ни к тем, ни к другим. Мать работала в какой-то организации то ли архивариусом, то ли еще кем. Дочь Лиза по состоянию здоровья училась дома. Семья была очень бедной, и это бросалось в глаза. Почти половина мизерной зарплаты Ираиды Аркадьевны уходила на дорогие лекарства и другие процедуры, от которых польза была – как от козла молоко. Просить женщина не умела, да и не хотела.

Девочка с возрастом становилась все худее и была похожа на дистрофичных ленинградских детей, вывезенных в блокаду через Ладогу во время войны. Под глазами черные круги, губы синие, а кожа бледная, сухая, как у старушки. Сказывалось плохое питание: макаронные изделия да картошка, изредка – в день зарплаты – яблоки или бананы. На другое денег катастрофически не хватало. К тому же ей не хватало свежего воздуха, она редко выходила на улицу, а в доме все пропахло сыростью и тем отвратительным запахом гниения, который присущ всем старым зданиям.

В последнее время девочка и вовсе боялась выходить даже в коридор, так как его облюбовали для своих тусовок подростки из нового дома напротив. В их доме везде были домофоны, стояли видеокамеры, да и жильцы первых этажей выгоняли их оттуда и грозили полицией. А тут, в этой хибарке, можно было безнаказанно пить пиво, курить не только сигареты, но и что покрепче. Жильцы барака в расчет, естественно не принимались: кто они вообще – отбросы и биомусор. Была бы их воля, они бы вообще взорвали эту халупу вместе с ее никчемными обитателями. Ведь она просто портит вид! Эти сытые подростки понятия не имели о милосердии и о доброте, их объединяло одно – крайняя жестокость по отношению к слабым, забитым и бедным, плюс абсолютная бездуховность и безнравственность. С такими же мыслями они готовы были поддержать, особо не вникая в смысл, любые протестные настроения, ходили на все митинги, если платили деньги, можно и бесплатно, лишь бы были «драйв» и «движуха». Зачем-то ненавидели полицию, хотя по большому счету особо и не сталкивались с ней. Так, на всякий случай.

Когда им становилось скучно, то они (по понятиям своей дворовой культуры, по законам стаи) находили так называемого козла отпущения, чтобы было над кем издеваться. Так, предыдущего такого «козла» они довели до того, что тот сначала попал с нервным срывом в больницу, а потом и вовсе пропал, говорили, что перешел в другую школу. Задрот, как они его называли, толстый и противный. Как же они его мучили. Жаль, что ушел из их школы. Их долго таскали к завучу по воспитательной работе, социальному педагогу. Но вмешался Витькин папаша, большой начальник из мэрии, и их оставили в покое.

И тут им на глаза попалась эта бледная поганка, которая выползла из своей вонючей норки, чтобы, видите ли, погреться на солнышке на завалинке барака. Мать-то они заметили давно, та тоже идеально подходила для травли: худосочное создание со странной подпрыгивающей походкой, нелепо одетое по моде столетней давности, в очках с толстыми линзами. У них в школе была похожая училка когда-то, но ее давно выперли на пенсию. Но все-таки она взрослая женщина, может нажаловаться в полицию, а вот над ее дочкой сам бог велел стебаться. «Ну пачиму ты страшная такая? Ну пачиму?» – таким дурацким вопросом, сопровождаемым улюлюканием и оглушительным хохотом, встретили они бедную девочку, которая, не подозревая, что, согласно их плану, с этого дня она выбрана в качестве очередной жертвы, вышла посидеть на своей завалинке. Лиза, не привыкшая к какому-либо сопротивлению, хотела юркнуть обратно, но ей отрезали путь. Противные подростки, гнусно ухмыляясь, окружили дрожащую от страха девочку, продолжая издевательства. Особенно старался юркий мальчишка невысокого роста: он вбирал воздух, как будто обнюхивая Лизу, и делал вид, что ему дурно от ее запаха, закатывал глаза и орал дурным голосом: «Она обгадилась, люди! Фуу, как от нее несет!» Остальные угорали, давились от смеха и валились прямо на грязный, заплеванный пол барака (ими же, кстати, заплеванный) в своих модных шмотках, так им было смешно и весело!

Наконец кто-то из жильцов соизволил выглянуть и, увидев происходящее, вызвал полицию. Или сделал вид, потому что никакая полиция так и не приехала. Подростки нехотя разошлись. Назавтра стая стервятников снова приперлась в барак в надежде продолжить свой мерзкий спектакль. Однако девочка не выходила, они даже постучались в дверь. На шум и ор выглянула старушка-соседка и матом заорала на них, сзади нее с топором в руках стоял ее старик.

Из старушечьего крика поняли одно: Лизу вчера увезли в больницу, а по ним плачет тюрьма или детская колония. Компания на время затаилась и перестала тусоваться в бараке. К тому же учителя в школе совсем озверели и пугали ОГЭ, ГИА, ЕГЭ и прочей дурацкой аббревиатурой. Родители тоже запретили бездельничать и собираться где не надо. Впрочем, не угрозы подействовали на них, просто без козла отпущения, которая то ли куда-то уехала, то ли и вовсе отбросила коньки, было неинтересно, да на улице стало тепло – можно проводить время на Оржанке или площади Ленина. Сдался им этот вонючий барак!

Однажды они увидели знакомую фигуру с подпрыгивающей походкой. От фигуры, одетой во все черное, веяло каким-то безысходным горем. Увидев их, женщина остановилась и вдруг закричала страшным голосом. Это был крик без слов, не крик даже, а вой – так воет волчица, потерявшая детенышей. Женщина уже не боялась своих мучителей, она уже вообще ничего не боялась.

И даже циничные, безмозглые подростки это почувствовали и поспешили ретироваться. Фигура в черном еще долго кричала им вслед проклятья… Через год барак снесли, жильцов куда-то переселили. А через какое-то время на месте бывшего барака появился очередной магазин.

Психологи уверены, что школьная травля оставляет след на всю жизнь. Часть самооценки человека, даже если он преуспел в жизни, навсегда остается там, в 7-м или 8-м классе. Где вслед неслись смешки и издевательства. Поэтому ни в коем случае нельзя игнорировать факт травли, или, как принято говорить, буллинга. Нужно почаще разговаривать с детьми, в том числе и о том, что такое буллинг. Почему некоторые дети становятся изгоями? Почему над ними издеваются? Почему некоторых игнорируют, как будто их нет (это тоже относится к буллингу)? Если ребенок доверяет родителям, он обязательно расскажет, кого в классе травят. И пусть это не ваш ребенок, все же нужно об этом рассказать или классному руководителю, или написать в ватсап-группе родителей. Ведь зачастую жертвы не говорят дома о своих проблемах, держат все в себе.

Помнится, был такой случай в одной из школ города, в который мне пришлось вмешаться. Это случилось в 5-м классе. Так оказалось, что в одном классе лидером оказался мальчик с хулиганскими задатками, который стал самоутверждаться за счет самых маленьких и тихих мальчиков. Он со своей свитой окружал их, всячески издевался и заставлял говорить на камеру гнусности – например, «скажи, придурок, признайся, что ты голубой». И это в 5-м классе! Классный руководитель преподавала географию, приходила в класс раз в неделю, так как была занята профсоюзной работой в школе – слова директора, и вообще, была матерью-одиночкой – слова завуча. Только при чем тут это, мы так и не поняли. Ведь зарплату за классное руководство она не забывала получать. Тем более это были дети, которые только что окончили начальную школу и перешли от одного учителя к разным, к тому же классы по каким-то соображениям взяли и перемешали. Переход в среднее звено – это тоже стресс для детей, и им, особенно в первые две четверти, требуется особое внимание. Так вот эти мальчики, ставшие жертвами хулигана, тоже ничего не рассказывали дома. Только одна из мам потом сказала, что мальчик стал нервным, плохо спал, очень похудел, часто был в подавленном состоянии. А потом ей позвонила бабушка одноклассницы и рассказала обо всем, что творится в классе. Мол, внучка каждый день рассказывает ей, что сегодня было в классе, и ей очень жаль этих мальчиков, над которыми издеваются. Какая нормальная мать, услышав такое, не побежит в школу? Конечно же, она созвонилась со второй родительницей, пригласила в качестве группы поддержки меня, социального педагога и родственницу, и мы пошли в школу. В ближайшую субботу был созван малый педсовет с приглашением всех заинтересованных (классного руководителя, учителя начальных классов, психолога, завуча по воспитательной работе, всех родителей и детей). Состоялся непростой разговор, временами на повышенных тонах, но в конце концов обе стороны пришли к единому мнению, что такое поведение нужно пресекать в самом начале. Буллеры (агрессивные мальчики) попросили прощения у наших мальчиков, причем они плакали, так что это было сделано не ради проформы – они на самом деле раскаивались, что бывает редко. И их родители согласились, что поведение их сыновей недопустимо. Не было понятно только поведение завуча по учебной работе, которая своим противным пронзительным голосом утверждала, что такое бывает, и прочие глупости вроде того, что классный руководитель одна воспитывает детей (!!), и, мол, родители сделали из мухи слона.

Нет, это как раз тот случай, когда родителям обязательно нужно вовремя вмешаться и встать на защиту своих детей. Говорю это как социальный педагог со стажем работы. После этого педсовета те мальчики оставили в покое наших мальчиков, даже близко не подходили. Учитель начальных классов обещала, что будет курировать атмосферу в классе и поможет классному руководителю наладить отношения между детьми. И это нужно не только жертвам, но и тем, кто занимается травлей, потому что безнаказанность порождает беззаконие, и такое поведение подростков рано или поздно приводит в колонию для несовершеннолетних, а затем и в места не столь отдаленные.

Нам, детям, росшим в советское время, очень повезло. Пусть кто-то, постоянно зависающий в Интернете, играющий в «стрелялки», уже с самого раннего детства склонный к ожирению, пожиратель фаст-фуда, недоверчиво ухмыльнется: мол, не надо бла-бла-бла… Типа как можно было жить без интернета, ходить в туалет на улицу, не есть всякие суши, пиццы и прочую вкусную еду? Может быть, современная еда и вкусная, но полезная ли она? Например, в нашем классе, да и во всей школе почти не было толстых детей, все были худенькие, живые и быстрые. Ели только натуральное свежее мясо и дичь, вкусную и полезную рыбу, собирали ягоды, орехи, грибы, которых в близлежащем лесу было полным-полно. В короткое заполярное лето успевали купаться и загореть до почернения на чистых песчаных пляжах красавицы Лены. Речка моего детства – Стрекаловка – в середине лета мелела, так что можно было переходить вброд, а на том берегу – целые плантации якутского винограда, иссиня-фиолетовой крупной голубики (а не та водянистая безвкусная года, которую продают на Крестьянском рынке за бешеные деньги!). Бруснику по осени собирали бочками. Плоды кедрового стланика, или сибирской сосны, долго варили в ведрах, чтобы ушли горечь и смола, потом всю зиму лакомились этими полезными орешками.

Сейчас, к сожалению, в поселке моего детства давно нет такого природного изобилия. Вокруг села разросся густой камыш, так что за ягодами нужно ездить в чертовскую даль, да и растет она уже плохо. Рыбы тоже стало намного меньше, а в те времена наш отец, заядлый охотник и рыболов, привозил ряпушку (ее называли кондевкой) с подледной рыбалки целыми мешками, а братья на удочку ловили осетров. Тогда я не очень любила рыбу. Помнится, недовольно морщилась, увидев пирог с ряпушкой, испеченный в печке, или жареную рыбку. Из пирога вся рыба вываливалась на стол, и поедалась только хлебная корочка. Конечно, мы, как и все дети, мечтали о другой еде, которая была редкостью на Севере – о помидорах, о фруктах, молочных продуктах, колбасе. Яблоки и мандарины привозили на самолете только к Новому году, но обязательно привозили, хватало на всех; до сих пор помню тот непередаваемый свежий запах тех яблок, выращенных без всякой химии. Надкусишь, бывало, такое яблоко, и сок брызжет в стороны. Колбасу прекрасно можно было заменить консервами с названием «Колбасный фарш», как вскроешь баночку – ммм, запах обалденный! Сметану и колбасу продавали с парохода «Механик Кулибин» во время остановки рейса, так что мы с сестрой Розой иногда караулили этот пароход на берегу, чтобы успеть купить вожделенную докторскую. Потом продажу запретили: оказалось, что ушлая буфетчица ухитрялась надуть наивных северян на энную сумму, так что мошенников и в то время хватало.

Наши родители, родом из Орджоникидзевского района (сейчас Хангаласский), скучали по суорату и күөрчэх (якутские молочные блюда типа кефира и взбитых сливок. – Авт.) и посылали нас за молоком. В селе неподалеку имелась маленькая ферма. Молока было мало, и нужно было занимать очередь заранее. Обычно просто ставили свой бидон на прилавок молочного ларька, а сами в это время играли в лапту, догонялки и другие игры.

Мы постоянно играли на свежем воздухе, находились в движении, а не сидели по домам. Даже зимой мы ходили в лес и строили там снежную избушку, катались на санках с крутого берега Лены, потом вваливались домой замерзшие и усталые, с красными от ветра щеками; помню, как наши валенки стучали по полу. И никто нас не ругал за это. Все свое свободное время гоняли во дворе или на берегу реки, могли и заночевать в каменных пещерах-гротах, разведя костер на берегу, в котором варили вкусную похлебку с тушенкой. И никакой дождь, никакой снег или пурга не были нам помехой. Хотя одежда наша не была столь приспособленной к изменениям погоды, как у нынешней детворы.

Ну не только хлебом единым сыт ребенок, душа его всегда требует зрелищ. И главным удовольствием для нас тогда было кино. С утра, едва продравши глаза, бегали смотреть афишу клуба и целый день ждали вожделенного сеанса. Ходили на все подряд, но особый восторг вызывали индийские фильмы или вроде «Неуловимых мстителей», а после «Вия» я боялась по вечерам выходить на улицу. Кто-нибудь скажет просто «Вий», и вся дрожишь от страха. Но это не мешало нам оставаться после уроков в школе и пугать друг друга страшными историями, причем эти истории были по-настоящему страшные, а не типа извечных детских баек про черные-черные перчатки или красные шторы. В поселке было полно домов с пугающей историей, старая часть была, по слухам, построена на месте старого кладбища. А когда, кажется в 1968 году, произошел крупный лесной пожар, который стал неминуемо приближаться к пороховому складу, который почему-то находился близ сельского кладбища, кое-кто (а кто именно, история умалчивает) видел, как покойники, выйдя из могил, встали на защиту своего пристанища. И что удивительно: огонь аккуратно обошел старое деревянное кладбище стороной, и пороховой склад не взорвался, ведь в противном случае поселок мог сильно пострадать. Это было очень тревожное лето, небо было черно-красным, как в фильмах ужасов; стояла, как назло, сухая, жаркая погода. Жители, от мала до велика, вышли на борьбу с пожаром, потом прилетели солдаты из Тикси и начали сбрасывать что-то, и пожар наконец-то потух. В это время мы жили только с отцом, мама была на курорте и оттуда прислала нам посылку. Кроме конфет и других сладостей, в посылке был модный плащ оранжевого цвета с синими цветочками, такого ни у кого в школе не было. Я представляла, как буду форсить в нем 1-го сентября перед подружками, и каждое утро, с тревогой наблюдая черное небо, мечтала, чтоб пожар скорей потушили: так жалко было бы, если бы сгорел мой прекрасный новый плащ!

Каждую осень в поселок приезжали молодые учителя, в основном выпускники центральных вузов. Несмотря на то, что зимой в школе было холодно или очень холодно (однажды кочегар, напившись, чуть не заморозил всю школу, так что наш директор-историк уходил с урока, чтобы найти кочегара и наказать его), наши учительницы ходили в мини-юбочках и капроновых чулочках и цокали на высоких каблучках. Они были законодательницам моды и, самое главное, преподавали с огоньком. Даже я, истинный гуманитарий, полюбила геометрию, спасибо Вам, Елена Лейбовна! А наши школьные вечера в спортивном зале под бдительным взором наших учителей, новогодняя елка и остальные праздники с обязательным концертом, походы в лес… Первая робкая влюбленность в мальчика из параллельного класса, а он не смотрит на тебя, потому что ты еще маленькая, худенькая по сравнению с другими девочками, у которых уже вовсю играют гормоны. Ну а ты еще собираешь коллекцию открыток с советскими киноартистами и переживаешь, что Любка из 7-го «б» не хочет менять Джину Лоллобриджиду на Бриджит Бардо. Но все равно приходишь на каждый школьный вечер, чтобы подпирать стенку во время медленного танца, как говорится, «стоят девчонки в сторонке, платочки в руках теребят»… Никакие платочки, конечно, не теребили, помню свой первый танец с кавалером, это был местный хулиган с длинными сальными волосами под Битлзов по прозвищу «Псина». Ему тоже спасибо за то, что заметил. Затем включат быструю музыку, и тут уже весь народ ринется в середину зала, отбивая каблуками бешеную чечетку: шейк-шейк, ойеппапару-парурааа…

И еще одна радость – библиотека. До сих пор люблю специфический запах старых книг. На хорошую книгу нужно было занимать очередь; мне повезло, потому что у моей подруги мама работала библиотекарем, и она могла доставать новинки. Нужно было быстро ее прочитать, потому что и тут была очередь. Приходилось читать прямо в классе, положив книгу в ящик стола. Помню, как учитель географии отобрал у меня «Анжелику» Анн и Сержа Голон, сказав, что мне еще рано читать такие произведения. Между тем одна одноклассница была беременной, а так как из-за холода все ходили прямо в пальто, узнали об этом только к концу года.

Жизнь была разной, и жили мы тогда с надеждой, что дальше будет еще лучше, в коммунизм никто уже не верил, нами тогда правил наш бровастый генсек – «дорогой Леонид Ильич». Впереди нас ждали учебные заведения, кого институт, кого пресловутое ПТУ, веселая студенческая жизнь, стройотряды, «картошка», вечера на Сергеляхе… Но детство наше было счастливым, потому что мы были все тогда равны…